Grahame Kenneth

Ветер в ивах

I. Берег реки

Крот усердно работал все утро. После долгой зимы он наводил в своем маленьком жилище первый весенний лоск. Вначале трудился с метлами, потом вытирал тряпками пыль, потом взбирался на лесенки, порожки, стулья со щеткой и ведром известки – и так до тех пор, пока глаза и горло не забились трухой, не стала болеть поясница и руки, а брызги известки не заляпали его черную шкурку. Весна тем временем наседала на пятки. Она прокралась даже в его глубокую нору, с досадой осмотрелась и распространила вокруг себя свое божественное недовольство. Крот на минуту остановился, затем швырнул щетку на пол и со словами: «Черт побери!», «Вот связался!» «Да провались-ка эта уборка!», поспешно выскочил из дома, не потрудившись даже надеть пальто. Его настойчиво манило наверх, и в замешательстве он взялся рыть крутой тоннель. Итак, он драл, скреб, скоблил, протискивался, снова скреб и скоблил, приговаривая под нос «Мы идем вверх! Мы идем вверх!», пока, наконец, ах! – рыльце его не выглянуло на солнечный свет, и он не оказался на теплой траве большого луга.

– Как это здорово! – сказал он сам себе. – Это гораздо интересней, чем моя побелка!

Яркие лучи запрыгали по его шерстке, нежный ветерок обласкал разгоряченное чело, а после уединенного подвального житья веселые птичьи голоса воспринялись им как неистовые крики. Вскочив на все четыре лапы, радуясь жизни и весне, простой, как она есть, без обязательной уборки, Крот решил продолжить свой путь через луг, но довольно скоро недоуменно застыл, упершись в высокую ограду.

– Стойте! – предупредил немолодой кролик, выглядывавший из бреши. – Шесть пенсов за право путешествовать по частной дороге!

Однако тут же был сбит с толку небрежной манерой Крота, который рысью помчал вдоль изгороди и, подзадоривая тех, кто в предчувствии скандала высунулся из норок, намекнул на известную приправу к крольчатине:

– Луковый соус! Луковый соус!

И скрылся из виду, не дождавшись достойного ответа. И, конечно же, едва он исчез, кролики разом стали упрекать друг друга: «Какой же ты, однако, недогадливый! Ну, почему ты промолчал?» «Почему бы не напомнить ему…» и далее, и далее, и как это всегда бывает в случаях с немалой задержкой…

Все вокруг было сверх меры для правды! Минуя заборы, он шагал по лугам, отыскивал шумливые птичьи дома и бутоны цветов с молодыми клейкими листьями. А вместо уколов совести, шептавшей: «побелка!», Крот испытывал бесконечное счастье, каким в толпе очень занятых горожан наделяется лишь бродячая собака. Поскольку счастье повалять дурака где близко от тех, кто погряз в работе.

Полагая, что достиг верха блаженства, Крот бесцельно свернул в сторону и замер на берегу многоводной речки. Он никогда не видел реку. Это лоснящееся пышнотелое существо, заражающее своим весельем и желанием в него броситься, а после дрожать от его свежести. Все вокруг него тряслось и трепетало: блики, вспышки, искры, плески, журчанье, пузыри и шорохи. Крот мгновенно был пленен и очарован. Забыв о том, что взрослые черпают удовольствие лишь в возбуждающих историях, он уселся на покатый склон и принялся слушать вереницу лучших в мире преданий, которые вышли из самых глубин земли и не достигли пока ненасытного далекого моря.

Взгляд его рассеянно скользнул по берегу напротив и случайно обнаружил темную дыру как раз на уровне водной кромки. Он вгляделся и стал размышлять о том, каким уютным могло бы стать это жилище даже при небольших стараниях. И тут в глубине норки что-то сверкнуло. Погасло и снова вспыхнуло. Звезда в таком неподходящем месте не допускалась. Но и для светляка мигалка была совсем не маленькой. Крот запутался было в догадках, когда блестящая точка в упор уставилась на него, мигнула и этим сразу же себя выдала. Это был глаз. Постепенно, будто рама у картины, обрисовалось и лицо.

Смуглое маленькое лицо с усами.

Круглое очень серьезное лицо с той самой искрой в глазах, которая и привлекла внимание.

Острые изящные уши, густые шелковистые волосы.

Водяной Крыс!

Насторожившиеся животные внимательно оглядывали друг друга.

– Добрый день, Крот! – сказал Водяной Крыс. /

– Добрый день, Крыс! – ответил ему Крот.

– Вам не хочется перебраться на мой берег? – гостеприимно предложил хозяин.

– Легко сказать, – раздраженно пробубнил Крот.

Он, как известно, был новичком на реке и абсолютно не знал прибрежной жизни.

Крыс нагнулся, отвязал веревку, потянул за нее, и не сказав ни слова, легко ступил в маленькую лодку, которую Крот поначалу не заметил. Лодочка снаружи была голубая. Внутри выкрашенная в белый цвет, она была пригодна как раз для двоих. Сердце у Крота от счастья екнуло.

А Крыс пересек реку. Затем протянул переднюю лапу, и Крот, ухватившись за нее, чрезвычайно осторожно шагнул через борт.

– Не бойтесь! – поддержал его Крыс. – Будьте спокойнее!

И вскоре, к своему удивлению и восторгу, Крот обнаружил себя сидящим на корме настоящей лодки.

– Что за чудесный день сегодня! – сказал он в то время, как Крыс оттолкнулся от берега и снова взялся за весла. – Знаете, а я никогда в своей жизни не плавал на лодке.

– Что-о? – от удивления Крыс позабыл закрыть рот. – Никогда в… вы никогда… бывает же такое! …чем же. позвольте вас спросить, чем вы вообще тогда в своей жизни занимались?

– А разве это так уж хорошо, что ничто другое не стоит внимания? – застенчиво поинтересовался Крот, хотя с тех самых пор, как он устроился на мягком сидении и с интересом обозревал подушки, весла, уключины и всякое другое оборудование, в душе он в этом не сомневался.

– Хорошо?! Да это единственное, что стоит жизни, – делая взмах и наклоняясь вперед, торжественно произнес Крыс. – Если вы хотите знать мое мнение, то по меньшей мере половина всех наших занятий, мой молодой друг, это – сущий пустяк по сравнению с простым катанием в лодке… простым катанием, – мечтательно продолжал он, – бесцельным болтанием…

– Смотрите вперед! – предупредил Крот.

Но было уже слишком поздно. Со всей скоростью лодка врезалась в берег. Мечтатель и заядлый гребец оказался на дне, его каблуки взметнулись кверху.

– …в лодке или с лодкой, – спокойно поднимаясь, с приятной улыбкой продолжал Крыс. – Внутри нее или за нею, это большого значения не имеет. В таком деле вообще ничто не имеет значения. Тут как раз и кроется вся прелесть. Допустим, вы вывалились из нее или не вывалились, пусть прибыли к месту своего назначения или еще куда, может статься вы и вообще никуда не прибыли – однако вы при деле, хотя особо ничем и не заняты. И когда вы достигли того, о чем я сказал, у вас всегда есть что-нибудь впереди, что еще надо бы сделать, и вы можете сделать это, если вам хочется, но еще лучше ничего не делать. Послушайте! Если вы и действительно сегодня свободны, можно ли допустить такую мысль, что мы вместе на лодке спустимся вниз по реке и весь день хорошенько погуляем?

В знак явного удовольствия Крот покачал носком туфли и, блаженно вздохнув, откинулся на подушки:

– Ну, что за день! Сейчас же!

– Тогда подержитесь здесь с минуту, – сказал Крыс.

Он привязал фалинь к кольцу на пристани, вскарабкался в свою нору и очень скоро появился, шатаясь под тяжестью плетеной ивовой корзины.

– Суньте это себе под ноги, – предложил он, передав ее в лодку. Затем, опять отвязал фалинь и сел за весла.

– А что там внутри? – пробираясь к своему месту, полюбопытствовал Крот.

– Холодный цыпленок, – кратко ответил Крыс, – холодныйязыкхолоднаяляжкахолоднаятушкаподмаринадом, салатизкорнишоновкресссалатвгоршочкефранцузскиебулочкисэндвичи, мясоприправленноеимбиремпиволимонадисодоваявода…

– О, стоп, стоп, – в восторге закричал Крот, это очень много!

– Вы действительно так думаете? – серьезно спросил Крыс. – Это только то, что я обычно беру в такие недолгие прогулки, а другие животные при этом говорят мне, что я просто скаредная скотина.

Крот предпочел не слышать некоторых слов. Втянутый в новую жизнь, опьяненную солнечным светом, тихим журчанием и запахами, он старался постичь все, но пока что не мог. Он задумчиво волочил свою лапу в воде и наяву грезил. Водяной Крыс, как всякое воспитанное существо, каким он и был, бессменно греб, стараясь его не беспокоить.

– Мне ужасно нравится ваша одежда, старина, – заметил он после того, как минуло около получаса. – Я собираюсь приобрести себе бархатную черную смокинговую пару… когда-нибудь… когда я буду в состоянии себе это позволить…

– А мне следует извиниться, – с трудом выходя из оцепенения проговорил Крот. – Вы, должно быть, думаете, что я совсем не отесан, но все это так ново для меня. Все… это… река!

– Эта Река! – поправил его Крыс.

– А вы действительно живете только рекой? Что за прелестная жизнь!

– И ей, и с ней, и на ней, и в ней, – сказал Крыс. – для меня это и брат, и сестра, и тетушка, и товарищ, и пища, и питье, и, естественно, мытье. Она, это – мой мир, и я не хочу другого. Кто не имеет ее, тот не имеет ничего, и кто ее не знает, тот ничего не /знает. Господи! Да мы на минуту не расстаемся! Зимой ли, летом ли, весной или осенью – она всегда дарит мне забавы и развлечения. И в феврале, когда на ней случаются паводки, и коричневая вода бежит мимо окна моей лучшей спальни, и мои погреба и подвалы переполняются питьем… что, правда, не очень здорово. И опять же, когда она пересыхает до капли и покрывается маленькими желобками, заторами сорной травы и лоскутами размокшего ила, который попахивает подобно сливовому торту. Я могу тогда совершенно запросто по ней бродить, и даже не замочив ноги, добывать себе свежую пищу и еще кое-какие безделицы, которые небрежные люди роняют из лодок.

– Но это не надоедает иногда? – осмелился спросить Крот. /

Только вы и река, даже словом обмолвиться не с кем/

– Обмолвиться не с кем… нет… конечно же… я не должен быть слишком суровым по отношению к вам. Ведь вы совсем недавно попали на реку и, вполне понятно, очень многого не знаете. В наши времена берег так заселен, что многие даже покидают его, не выдерживают шума. Это вовсе не то, что было когда-то. Выдры, пегие зимородки, малые поганки – все они в любое время развлекут вас, если, конечно, у парней нет собственных занятий.

– А что это вон там, сверху? – спросил Крот, указывая лапой в направлении леса, который обрамлял луг по одну из сторон реки.

– Что? А, это, должно быть, Дикий Лес, – не очень охотно пояснил Крыс. – Мы не должны углубляться в него…мы, прибрежные жители…

– А разве там… разве там не очень хороший народ? – немного озаботившись, спросил Крот.

– Да как вам…, – ответил Крыс, – дайте припомнить…белки там совсем неплохие. И кролики… некоторые из них… так-то кролики разными бывают…и потом, конечно, еще Барсук… он живет в самой гуще леса, он не может жить где-нибудь в другом месте…даже, если вы ему за это хорошенько заплатите. Старый милый Барсук! Никто не вмешивается в его дела. Вообще-то им лучше в них и не вмешиваться…

– А кто может вмешиваться в его дела? – спросил Крот.

– Да… разные там, – слегка замявшись, пояснил Крыс, – ласки… и горностаи… и лисы… и другие… Все они хороши на расстоянии. Я с ними, конечно, дружу, радуюсь, когда встречаемся и все такое… но время от времени на них словно что-то находит…этого нельзя отрицать, и с этим надо считаться.

Крот уже понял, что грубейшим образом нарушит этикет, если задаст еще один вопрос и будет настаивать на подробностях. Он поторопился сменить тему:

– А там, за ним… еще один дикий Лес? – спросил он. – Там, где все какое-то голубое и пыльное, и некоторые из предметов кажутся холмами… или, может быть, это дым, или облака?

– За Диким Лесом начинается Дикий Мир, – пояснил Крыс. И это нечто такое, что слишком далеко и от вас, и от меня. Я никогда там не бывал и туда не собираюсь. Впрочем, и вы, наверное, тоже, если имеете об этом понятие. Пожалуйста, не упоминайте больше о нем. А вот, кстати, и наша поляна. Здесь мы и позавтракаем.

Сойдя с главного фарватера, они проплыли сейчас в то, что, на первый взгляд, выглядело огороженным со всех сторон озером. Склоны его были покрыты зеленым дерном, коричневые витиеватые корни деревьев проглядывали сквозь чистую воду. Прямо перед ними – пенистый серебряный беспорядок запруды, приведенный в движение вращающимся мельничным колесом, которое наполняло мир глухим и ленивым бормотанием. Рядом с колесом – островерхий серенький домик мельника, откуда временами слышались веселые голоса, звучавшие на фоне этой густой тишины довольно отчетливо. Все это было так тихо и так прекрасно, что Крот смог только прижать обе лапы к груди и восхищенно вздохнуть: «Надо же!»

Крыс подвел лодку к берегу, пришвартовался, помог еще не освоившемуся Кроту благополучно выйти на берег, а потом уже вынес корзину с завтраком. Крот как об одолжении спросил о возможности распаковать ее самостоятельно. И Крыс рад был ему потворствовать. Он растянулся во весь рост на траве и отдыхал в то время, как его взволнованный друг, встряхнув скатерть, вытаскивал один за другим загадочные пакеты и при каждом новом открытии так же восхищенно шептал: «Надо же!»

– Ну, а теперь, старина, энергично беритесь за дело! – предложил ему Крыс. И Крот с удовольствием повиновался, потому что в это утро он рано встал. А из-за уборки, как это, бывает, не проглотил ни крошки.

– Куда это вы все смотрите? – удивился Крыс, когда, наконец, первый голод притупился, и глаза его друга были в состоянии оторваться от скатерти.

– Я смотрю, – сказал Крот, – вон на ту полоску пузырей, которая так смешно болтается на воде, а сейчас направилась к берегу.

– Пузырей? 0! – проговорил Крыс и затрещал языком в приглашающем тоне.

Из воды тут же показалась широкая блестящая морда, и вскоре, отряхивая капли с пальто, вытащил себя на берег Выдр.

– Ну и обжоры! – осматривая провизию, проговорил он. – Что ж ты меня не пригласил, Крысик?

– Мы не собирались, все вышло само собой, – пояснил Крыс. – Между прочим, познакомься, мой друг – мистер Крот.

– Я очень рад, – сказал Выдр, и, обменявшись взглядами, оба животных тут же стали друзьями.

– Что творится! – продолжал Выдр. – Весь свет сегодня вылез из речки! Я ведь сюда прибыл в надежде хоть как-то уединиться и тут же наткнулся на вас, ребята… простите… я вовсе не хотел обидеть вас… ведь вы поймете меня правильно?

Позади него внезапно послышался шелест. Из-за изгороди, густо облепленной жухлыми прошлогодними листьями, выглянула полосатая голова, за которой, выпирали лопатки.

– Выходи, выходи, старый Барсук! – закричал ему Крыс.

Барсук сделал шаг, другой, затем, проворчав: «хм, компания…», повернулся и скрылся из виду.

– Вот так всегда, – разочарованно протянул Крыс. – Прямо-таки ненавистник всяких компаний. Сегодня ни за что не покажется на глаза. Ну, ладно, рассказывай, кто там еще из реки вылез?

– Жаб, например, – ответил Выдр, – в своей новенькой с иголочки гоночной двойке. Весь, конечно, в новой одежде – все новенькое!

Оба животных понимающе взглянули друг на друга и расхохотались.

– Когда-то он не мыслил жизни без парусов, – сказал Крыс, – потом быстро ими пресытился и перешел к плоскодонкам. Ничто не доставляло ему такого удовольствия, как целыми днями плавать на плоскодонке, пока он не попал из-за них в хорошенькую переделку. В прошлом году он привязался к плавучему дому. Все мы должны были перебывать в этой приспособленной под жилье барке* и притвориться, что и нам это нравится. Он собирался провести в этом доме весь остаток своей жизни. Вот так всегда и во всем, за что бы ни принимался. Он очень быстро устает и переключается на что-нибудь новое.

– Такой хороший парень, – задумавшись, подтвердил Выдр. – Но никакого постоянства… особенно в лодках.

С места, где расположились они, через маленький островок, создававший запруду, хорошо обозревалось основное течение. Какая-то лодка попалась им на глаза. Низкорослый и тучный лодочник сосредоточенно греб, и, делая частые повороты, невероятно брызгался. Крыс встал и, вглядевшись, окликнул его, но Жаб, (а это был именно он), слегка тряхнув головой, неумолимо возвратился к прерванному занятию.

– Если он будет так разворачиваться, то в любую минуту может оказаться в воде, – усаживаясь, промолвил Крыс.

– Конечно, может, – согласился Выдр. – А я еще не рассказывал ту любопытную историю про Жаба и про сторожа у шлюза? Тогда послушайте. Вот как это случилось. Жаб…

Какая-то блуждающая майская муха под действием взыгравшей молодой крови, или под действием еще чего, резко изменила траекторию полета… вихрь воды и… «шлеп»!

Не стало ни мухи, ни Выдра.

Крот огляделся. Голос Выдра все еще звучал в его ушах, но дерн, на котором тот сидел, развалясь, был абсолютно пустым. Нигде… смотри хоть до самого горизонта, Выдра не было.

Только внизу, на поверхности воды, снова обозначилась полоска пузырей.

Заметив ее, Крыс отвернулся и тихонька стал напевать… А Крот еще раз за сегодня вспомнил об этикете. Этикет запрещал всевозможные комментарии по поводу внезапного исчезновения любого из членов компании.

– Ну, что ж, мой друг, – сказал Крыс. – Я полагаю, и нам пора отправляться. Осталось только уточнить, кому из нас захочется упаковать корзинку с остатками завтрака.

– О, пожалуйста, позвольте мне, – предложил Крот.

Упаковка корзины была не настолько приятным занятием, как распаковка. По своей приятности эти процедуры решительно расходились. Но Крота в тот день умиляло все. И, хотя в момент, когда на корзине затягивались ремни, в траве обнаружилась забытая тарелка, а после переупаковки, Крыс указал на еще одну вилку, и, в довершение всего, последним был найден горшочек с горчицей, на котором сидели… ничто по-настоящему не могло раздосадовать Крота. И работа была окончена без больших потерь в настроении.

Полуденное солнце уже садилось, когда Крыс, не глядя на Крота и мечтательно нашептывая какие-то поэтические безделицы, направил свою лодку к дому. Между тем Крот начинал испытывать щемящее беспокойство за свою никчемность. Убедившись, что приблизились к месту, он внезапно предложил:

– Крысик! Позвольте мне немного погрести.

Крыс отрицательно помотал головой, лицо его расплылось в улыбке.

– Нет, мой молодой друг, – сказал он, – в этом деле вам еще следует получить несколько уроков. Не так это просто, как поначалу кажется.

Крот успокоился на минуту-другую. Но постепенно на смену чувству досады пришел дух соперничества. Крыс греб очень уверенно и лодкой управлял почти небрежно. Что-то стало подсказывать Кроту, будто в мастерстве этом нет ничего сложного, и сам он мог бы грести не хуже. Не выдержав внутренней борьбы, он вскочил с сиденья и силой овладел веслами. Это произошло так внезапно, что задумчиво смотревший на воду Крыс потерял равновесие и, задрав ноги, рухнул со скамьи. Торжествуя в душе победу, Крот мгновенно поспешил занять его место и покрепче вцепился в весла.

– Оставь их, глупый ты осел! – закричал Крыс со дна лодки. – Ты не сможешь! Ты перевернешь нас!

Долго сдерживавший себя Крот, даже не оглянулся на него, откинул весла назад и глубоко вонзил их в воду. Затем он сделал мощное запомнившееся ему движение, но при этом легко рассек поверхность воды и, не удержавшись, очутился лежащим поверх распростертого Крыса. В крайней тревоге схватился он за борт лодки… и… Плюх!

Он прошел чуточку выше борта, а в следующий момент боролся уже с рекой.

До чего холодной была эта вода… и… до чего же мокрой! До чего противно запела она в его ушах, когда он стал опускаться ниже и ниже…! До чего ярким и приветливым казалось солнце, когда он поднимался к поверхности, всплывал и отплевывался! До чего же черным было его отчаяние, когда он чувствовал, что опять идет в воду! Внезапно чья-то сильная лапа ухватила его за холку. Это был Крыс, и он… смеялся… Крот даже почувствовал, как этот смех опускается сверху от крысова плеча, переходит в лапу, а потом в его, Крота, шею.

Поймав весло, Крыс протолкнул его под руку приятеля, потом сделал то же самое с другой стороны и, плывя сзади, как комок несчастья, погнал перед собой это жалкое обмякшее и беспомощное тельце.

Затем он вытер его досуха и, хорошенько отжав мокрую одежду, спокойно сказал:

– Теперь, дружище, побегайте по бечевнику так быстро, как сможете, пока окончательно не обсохнете и не согреетесь. А тем временем я нырну за корзиной.

Мрачный Крот, снаружи мокрый, а внутри пристыженный, не переча, послушался и добросовестно стал носиться вверх и вниз. Крыс между тем погрузился в воду, отыскал лодку, навел в ней порядок, пригнал к берегу и, наконец, благополучно нырнув за корзиной, вернулся на землю.

Когда все было улажено, и готовились тронуться дальше, поникший и удрученный Крот, заняв свое место на корме, тихим надтреснутым голосом произнес:

– Крысик, добрый вы мой друг! Я очень раскаиваюсь в своем неблагодарном, глупом поступке. Мое сердце до сих пор колотится при мысли о том, что мы могли бы потерять эту чудесную корзину. Я и в самом деле был полнейшим ослом. Не могли бы вы навсегда забыть о моем поступке и простить меня, чтобы все у нас было так, как прежде?

– Ничего не случилось, мой друг! – ободряюще отвечал Крыс. – Что для Водяного Крыса чуточку помокнуть? Я и так гораздо чаще, чем на суше, бываю в воде. Хватит думать об этом. Знаете, мне кажется, вам не мешало бы побывать у меня в гостях, пожить в моем доме. Конечно, дом у меня ничем не примечателен, совсем не похож на дом Жаба. Но вы это нисколечко не ощутите, я полагаю, что могу устроить вас в нем довольно сносно. Я научу вас плавать, и грести, и очень скоро вы станете таким же ловким на воде, как любой из наших жителей.

Крот был так тронут его сердечностью, что, лишившись голоса, даже не смог его поблагодарить. Опасливо покосившись на Крыса, он незаметно вытер слезу тыльной стороной лапы. Однако Крыс с мягким и доброжелательным выражением смотрел куда-то в сторону. И очень скоро присутствие духа снова вернулось к Кроту, и он даже почувствовал необходимость ответить должным образом парочке куропаток, которые хихикали над его небрежным внешним видом.

Когда они попали домой, Крыс в гостиной развел яркий огонь, усадил Крота в кресло напротив камина, принес ему теплый халат и комнатные туфли. А потом, вплоть до самого ужина, занимал его различными речными историями. Это были очень волнующие истории, происходившие, как правило, с животными, неприспособленными к воде, вроде Крота. Он рассказывал о плотинах, о неожиданных наводнениях, о прыгающей щуке и о пароходах, которые бросаются тяжелыми бутылками (по крайней мере бутылки бросались с них). Рассказывал о цаплях, и о том, как разборчивы были те в выборе собеседников… и так далее… вплоть до приключений у канализационных труб, ночном рыболовстве Выдра и об экскурсиях с Барсуком далеко в поле.

Ужин прошел довольно весело и оживленно, а вскоре после него засыпающего на ходу Крота любезный хозяин проводил в лучшую из своих спален, где тот спокойно положил голову на подушку, слушая, как вновь обретенный друг, Река, ласково плещется у подоконника.

Этот день был одним из многих похожих друг на друга счастливых дней, и каждый из них становился длиннее и интересней, потому что на смену весне уже шло лето. Крот познал много радостей, которые дарит бегущая вода, он научился и плавать, и грести, и с нежным трепетом ловил теперь шелест речного тростника, когда, добродушно шурша, в нем терялся упругий ветер.

II. Открытая дорога

– Крысик, – как-то солнечным летним утром неожиданно сказал Крот, – если это можно, то мне хотелось бы, попросить вас об одном одолжении.

Крыс сидел на берегу реки, напевая какие-то куплеты. Он был полностью ими поглощен, поскольку только что их сочинил и, вполне естественно, ему было не до Крота, ни до кого другого. Он успел поплавать в реке среди своих друзей-уток. И когда утки внезапно вставали на головы, как могут одни только утки, Крыс нырял и принимался щекотать им шеи как раз под подбородком, если у уток вообще есть подбородки. Он принуждал их всплывать на поверхность, брызгаться и шипеть, поскольку чувства в этих случаях словами не передаются. Растеряв терпение, утки стали умолять его отцепится от них и заняться собственными делами. И Крыс не стал им перечить. Он уселся на солнышке у реки и принялся сочинять о них песню, которую так и назвал:

ПЕСЕНКА про УТОК

В тихой спокойной заводи,

Наугад огибая кусты,

Серые утки плавают,

Задрав свои хвосты.

Вот селезня хвост, вот уточки,

Желтые лапы торчат.

А желтые где их клювики? —

В воде оживленно стучат.

Там, где зеленая слякоть,

Там, где плотва живет,

Холодно там и тускло.

Что их туда влечет?

Каждому то, что нравится,

Не следует им мешать

Головой вниз, хвостом наверх

На воде лежать!

В синем высоком небе

Стрижи оголтело кричат,

А утки, пусть и хвостом наверх,

Плавают и молчат!

– Я не знаю почему, но я все время думаю о вашей песенке, Крыс, – осторожно заметил Крот.

Сам по себе он не был поэтом и нисколечко этого не скрывал, поскольку был чистосердечной натурой.

– Дело здесь даже не в утках, – резко ответил ему Крыс. – Утки как бы только спрашивают, почему, мол, парням не позволительно делать то, к чему у них лежит душа, и тогда, когда она лежит у них именно к этому. Разве лучше, глазеть на них часами, просиживая, как некоторые, на берегу, делать им всякие замечания и даже сочинять о них стихи? Бессмыслица все это! Вот что говорят утки!

– Да, это так, так, – горячо поддержал его Крот.

– Нет это не так! – вскричал Крыс.

– Ну, значит, не так, – миролюбиво согласился Крот. – Я только хотел узнать у вас, не возьмете ли вы меня с собой, когда соберетесь навестить мистера Жаба? Я очень много о нем слышал и хотел бы с ним познакомиться.

– Почему бы нет? – отмахнувшись от поэтических дум, сразу успокоился Крыс. – Вытаскивайте лодку, и мы поплывем к нему прямо сейчас. Для того, чтобы навестить Жаба, не существует неподходящего времени. Утром ли, вечером ли – Жаб всегда одинаков. Всегда в хорошем настроении, всегда рад вас видеть, всегда сожалеет, когда уходите!

– Он, должно быть, очень воспитанное животное, – прыгнув в лодку и, берясь за весла, заметил Крот.

– Действительно, лучший из всех животных, – с удобством устраиваясь на корме, отвечал Крыс. – Простой, добродушный, любящий. Возможно, не такой уж и умный… все мы не гении. Может, слегка хвастлив и тщеславен. Но у него есть немало хороших качеств, у Жаба.

Пройдя излучиной реки, они увидели величественный старинный дом из темно-красного кирпича. Аккуратно подстриженные газоны спускались к самой воде.

– Вот это и есть Жаб Холл, – пояснил Крыс. – А тот ручей слева, где висит объявление «Частная собственность. Не швартоваться», ведет к его лодочной станции, где мы и оставим свою лодку. Справа – конюшни. Там, куда вы смотрите – банкетный зал, он очень старый. Жаб довольно богат, вы это уже знаете, и его дом – поистине самый красивый дом в этих местах. Хотя мы, конечно, и не говорим ему об этом.

Они плавно вошли в ручей, и Крот ловко поместил весла вдоль борта. Как только оказались в тени огромного сарая, перед ними предстало множество превосходных шлюпок. Все они теснились в эллинге, и все – в разобранном виде. Ни одной на воде, и в надлежащем порядке.

Крыс огляделся.

– Я понял, – проговорил он. – В лодки Жаб уже отыгрался. Он устал от них, и с ними покончил. Хотел бы я знать, что за пристрастие у него теперь. Ну, да ладно, давайте пойдем к нему. Скоро он сам обо всем расскажет.

Они вышли на берег и пересекли цветущую лужайку. Жаб сидел в плетеном садовом кресле. Лицо его было сосредоточенным, на коленях разостлана большая карта.

– Ура! – закричал он при их появлении. – Как это чудесно!

Даже не ожидая, пока ему представят Крота, с теплотой потряс их лапы, пританцовывая, обошел вокруг них:

– Как это здорово! Я как раз собирался послать за вами лодку, Крысик! Я бы строго приказал немедленно доставить вас сюда, чем бы вы ни были заняты, и где бы ни находились. Страшно рад видеть вас обоих! Ну, что же мы стоим? Немедленно пойдемте в дом и хорошо это отметим! Вы даже не представляете, какое счастье, что вы явились именно сейчас!

– Позвольте нам немного посидеть, Жаб! – опускаясь в кресло, сказал Крыс, в то время как Крот, заняв другое кресло, поспешил сделать несколько вежливых замечаний относительно «восхитительной резиденции» Жаба.

– Самый красивый дом на реке! – бурно подхватил Жаб. – Да и не только на реке, а вообще.

Крыс слегка подтолкнул Крота локтем. Незадачливый Жаб заметил это движение и мигом стал пунцовым. Прошла минута тягостного молчания.

– Ладно, Крысик, – заговорил Жаб. – Вы уже знаете мои слабости. Хотя это и в самом деле не такой уж плохой дом, правда? Ведь он и вам самому нравится? Ладно, оставим ненужные разговоры и перейдем прямо к делу. Вы как раз те животные, которые мне так необходимы. Вы должны мне помочь. И сделать это нужно прямо теперь!

– Речь пойдет о вашей гребле, я так полагаю, – напуская наивное выражение, спросил Крыс. – В этом деле вы добились довольно больших успехов, хотя все-таки еще сильно брызгаетесь. Но при известной доле терпения и при хорошей тренировке вы могли бы…

– Тьфу ты! Гребля! – с явным неудовольствием перебил его Жаб. – Глупое занятие для молокососов! Я уже давно ее забросил. Бесполезная трата времени – вот, что это такое. Мне искренне жаль вас, ребята, вы столь нелепым образом растрачиваете энергию. Нет, я открыл для себя единственное стоящее в этой жизни дело. Я посвящу ему остаток всех своих сил и могу только сожалеть о попусту растраченных годах… так тривиально промотанных… Пойдемте со мной, дорогой Крысик! И ваш любезный друг тоже, если он будет так добр …пойдемте к загону для беговых лошадей, и вы увидите… что вы там увидите!

С самым загадочным видом он потащил их мимо каретника, вывел на открытое место… И тут они увидели выкрашенный в канареечно-желтый цвет с красными и зелеными полосами, сверкающий новизной цыганский фургон.

– Вот! – расставив ноги и выпятив грудь, закричал Жаб. – Вот это и есть та самая впечатляющая жизнь! Открытая дорога, пыльный большак, здоровье, пустыри, ночевки на свежем воздухе! Деревни, столицы, просто города! Сегодня здесь, завтра – еще где-то. Перемены, впечатления! Весь свет открыт перед вами! Новые и новые горизонты! И обратите внимание! Это – лучшая из всех телег. Лучше всех без исключения! В ней продумано все не кем-то, а мной самим!

В крайней заинтересованности и в волнении Крот последовал за Жабом по ступенькам, а Крыс, фырча и засунув руки поглубже в карманы, остался на месте.

Все и вправду было устроено с комфортом. Маленькие коечки, маленький, откидывающийся от стены стол, кухонная печь, шкафчики, книжные полки, птичья клетка с птичкой внутри, котелки, сковородки, кувшины и чайники всех размеров и всех фасонов.

– Абсолютно все, – ликуя, провозгласил Жаб и отворил дверцу шкафа. – Смотрите: бисквиты, консервированные омары, сардины – все, что заблагорассудится… содовая вода здесь… табачок там… Почтовая бумага, бекон, джем, карты и домино! Вы увидите, – проговорил он, спускаясь, – вы сами увидите, что здесь не забыто ничего… когда мы вместе отправимся в путь… сегодня же после полудня…

– Простите, – покусывая соломинку, медленно заговорил Крыс, – но мне показалось, я услышал что-то насчет «мы», «отправимся» и еще «после полудня».

– Дорогой вы наш старый Крыс! – умоляюще воскликнул Жаб. – Пожалуйста, не надо в таком тоне, потому что вы хорошо знаете, что тоже поедете с нами. Я не смогу там управиться без вас, и потому считаем этот вопрос решенным, и не надо спорить. Это единственное, на чем я настаиваю. Вы и действительно уже не сознаете, что приклеились к этой затхлой реке и знаете лишь свою нору, берег и лодку. А я хочу открыть вам весь мир! Я намерен сделать из вас настоящее животное, мой мальчик!

– Мне безразлично, что вы намерены из меня сделать, – упрямо стоял на своем Крыс. – Я никуда не собираюсь ехать, и это категорически. Напротив, я намерен опять приклеиться к своей реке, норе, лодке и жить так, как жил до сих пор. Мало того, я уверен, что и Крот приклеится ко мне и будет делать то же, что и я. Вы согласны со мной, Крот?

– Да, конечно, – отвечал верный Крот. – Я всегда буду вместе с вами, и как вы скажете, так все и будет… так и должно быть… или, лучше сказать, так может быть… это звучит более мягко, что ли…

Бедный Крот! Приключенческая жизнь его так и манила. Вторично представший перед ним новый образ так искушал! С первого взгляда он полюбил и канареечный фургон, и всю его очень уютную обстановку.

Крыс смекнул, что происходит в душе друга и обеспокоился. Он терпеть не мог разочарованный народ, а, кроме того, успел к Кроту привязаться и был готов для него почти на все.

Жаб внимательно наблюдал за обоими.

– А теперь завтракать, – дипломатично предложил он. – Там и продолжим разговор. Никогда и ничего не следует решать в спешке. Конечно, я не собираюсь брать вас под свою опеку. Ребята, я ведь только хотел доставить вам удовольствие. «Жить для других!» – мой девиз.

Во время завтрака (который был исключительным, потому что в Жаб Холле всегда имелось все, что пожелаешь, и в любом количестве) Жаб позволил себе пойти дальше. Не обращая внимания на Крыса, он играл на неопытности Крота, словно на арфе. /Как и всякое многоречивое животное, всегда находящееся в плену своих же фантазий, он рисовал картины путешествия и радости привольной жизни в таких ярчайших пламенных красках, что Крот едва мог усидеть на стуле. Непроизвольно вышло так, что все уже втроем, начали считать путешествие решеным. А Крыс, внутри еще колеблясь, решил-таки довериться доброй своей душе и пренебречь сомнениями. Ему не представлялось возможным огорчить двух своих друзей, которые углубившись в проекты и предвкушая прелести будущего, расписывали занятия для каждого дня на много недель вперед.

Когда принятое решение устоялось, торжествующий Жаб повел приятелей на выгон и поручил им поймать старого серого жеребца, который к великой досаде и без всяких с ним консультаций был приговорен Жабом к самой грязной работе в этой пыльной экспедиции. Конь совершенно искренне предпочитал выгон и потому без боя сдаваться не собирался. Жаб тем временем усиленно паковал шкафы. Он развесил торбу для лошади, сетки с луком, пучки сена и разные корзинки, валявшиеся на дне телеги. Конь, наконец, был пойман, впряжен, и ничего не оставалось, как трогаться. Кто-то отправился пешком рядом с телегой, кто-то уселся на оглоблю – кому как заблагорассудится.

Стоял золотой полдень. Запах пыли был терпким и пряным. По обе стороны дороги благоухали сады. Птицы их окликали и одобрительно посвистывали. Некоторые путники, встречаясь, говорили «добрый день», а другие останавливались, чтобы перекинуться несколькими словами об их прекрасной телеге. И даже кролики, сидевшие у калиток, восхищенно указывали на них передними лапами.

Поздним вечером за несколько миль от дома усталые, но счастливые, они устроились на уединенном участке, отпустили коня свободно попастись, и, сидя прямо на траве у фургона, съели свой незатейливый ужин. Жаб при этом очень много говорил о том, что намечается на следующий день, а высыпавшие на небо звезды и неизвестно откуда взявшаяся желтая луна внимательно его слушали. Наконец, они отправилась по своим койкам, и Жаб, сонно сбросив туфли, произнес:

– Ну, спокойной ночи, ребята! Это и есть настоящая жизнь для джентльмена! Стоит ли после этого говорить о вашей реке?!

– А я и не стану говорить о моей реке, – не сдержался терпеливый Крыс. – Вы это знаете, Жаб. Я о ней только думаю, – прибавил он с чувством, – Я все время… о ней… думаю!

Высунувшись из-под одеяла, Крот, в темноте отыскал лапу Крыса.

– Я сделаю все, что вы захотите, Крысик. – зашептал он. – Давайте завтра же утром отсюда уйдем… рано утром… очень рано… и вернемся в нашу дорогую старую нору у реки.

– Нет, нет, мы все доведем до конца, – так же шепотом ответил ему Крыс. – Благодарю вас сердечно, но я обязан присмотреть за Жабом, пока все не кончится. Его небезопасно оставлять одного. Тем более, что наше путешествие на долго не затянется. Прихоти его довольно капризны. Спокойной ночи!

И конец действительно, настал очень скоро. Даже скорее, чем предвидел сам Крыс.

После предшествующего возбуждения и огромной дозы свежего воздуха Жаб спал очень крепко. Наутро у двух товарищей не хватило сил, чтобы его добудиться. И тогда Крот и Крыс спокойно и мужественно взялись за дело сами. Крыс приглядел за лошадью, разжег огонь, вымыл вчерашние чашки и тарелки, приготовил все для завтрака. Крот успел сходить в довольно неблизкую деревню за молоком, яйцами и еще кое-какими продуктами, которые все же оказались забытыми. Когда тяжелая работа была сделана, и оба животных уселись передохнуть, появился Жаб. Вид его был свежим и бодрым. Он весело на них взглянул и с удовольствием отметил вслух, какую легкую и беззаботную жизнь они здесь ведут, и это после всех домашних хлопот.

В тот день прогулка их была не менее приятной. они пересекали пологие холмы, ехали по балочкам. Между ними остановились и на ночь, как в предыдущий раз, в уединении. Только теперь, в отличие от прошлого, двое приглашенных сами выбирали время с учетом того, чтобы Жаб совершенно честно мог выполнить свою долю работы. И на следующее утро он не был уже так восторженно настроен, поскольку как ни пытался продолжить свой утренний сон, был решительно стянут с постели.

Как и до сих пор, путь их лежал через сельскую местность. Дороги были кривыми и узкими. И потому они чрезвычайно обрадовались, когда к полудню, наконец, выехали на настоящую большую дорогу. Первую большую дорогу! Обрушившую на них столь непредвиденное, столь значительное несчастье и совершенно поглотившую своим эффектом беднягу Жаба.

Они легко катили по наезженному пути. Крот шел у головы коня и радушно с ним беседовал. Конь жаловался, что насильно втянут в это предприятие и что никто не обращает на него внимания, и с ним не считаются. Жаб и Водяной Крыс шли позади телеги, разговаривая между собой. Вообще-то говорил один Жаб. Крыс в промежутках вставлял: «Вот именно. А что ж вы ему сказали?» Думал он совсем о другом. Но тут далеко позади послышался настырный звук, напомнивший собой жужжание пчелы. Они оглянулись и заметили маленькое облако с темной точкой в середине. Облако с невероятной скоростью на них надвигалось, и, взвывая, словно потревоженное болью животное, временами издавало: «пип-пип». Плохо соображая, что это значит, оба приятеля вернулись к прерванному разговору. Однако мирная сцена в один момент была нарушена – шквал ветра заставил их разом спрыгнуть в кювет. «Пип-пип» – снова с наглым упорством прозвучало в ушах! Они едва успели бросить взгляд на то, что с блеском промелькнуло мимо них… на дорогой сафьян, на обнимавшего штурвал лоцмана, способного, казалось, в долю секунды овладевать землей и небом. Потом они опять нырнули в столь же темное облако, которое еще раз прожужжав, превратило себя в далекую точку.

Грезя о спокойном выгоне, старый конь между тем лениво брел вдоль дороги. Оказавшись в столь необычной для него ситуации, он получил, наконец, моральное право дать волю природной своей горячности. Встав на дыбы, и бросаясь вперед, он сумел-таки, несмотря на все усилия Крота, развернуть телегу к ближайшей канаве. Повозка заколебалась… раздался душераздирающий треск… и их канареечно окрашенный фургон… их гордость, их краса, рухнул в канаву, превратив себя в неисправимую развалину.

Крыс в отчаянии так и запрыгал по дороге. Он не мог прийти в себя от досады. Потрясая обоим кулаками, он кричал: «Негодяи! Разбойники! Лихачи проклятые! Подождите, я найду на вас управу! Я сообщу куда следует! Я вас по судам затаскаю!». Грусть его по родному дому мигом улетучилась. Он мгновенно превратился в шкипера канареечно-желтого судна, посаженного на мель беспечными жокеями-матросами. Он пытался припомнить все самые яркие, самые цветистые выражения, какие употреблялись им в свое время по адресу владельцев моторных лодок, проходивших слишком близко от берега и заливавших ковер в его кабинете.

Жаб уселся прямо в пыли. Вытянув перед собой ноги, он безотрывно смотрел в ту сторону, где исчезла злонравная точка. Он часто дышал, на лице его было разлито безмятежное выражение, временам из уст доносилось слабое «пип-пип».

Крот пытался успокоить коня, и спустя какое-то время это ему удалось. Потом он отправился взглянуть на телегу. Вид у нее был плачевным: окна выбиты, оси безнадежно погнуты, одно колесо отвалилось… всюду разбросаны банки с сардинами, в клетке жалобно рыдает и просится на волю птичка.

Крыс приблизился к своему другу, но их объединенных усилий явно не хватало.

– Эй, Жаб! – закричали они. – Иди на помощь!

Не сказав ни слова в ответ, Жаб даже с места не сдвинулся. И тогда им захотелось посмотреть на него в упор и поинтересоваться, что же с ним случилось. Они нашли его в глубочайшем трансе, счастливая улыбка плавала по его безмолвным губам, глаза по-прежнему смотрели на пыльный след, принесший им разруху и горе. Временами он все еще бормотал: «Пип-пип».

Крыс потряс его за плечо.

– Вы помогать нам думаете?

– Сколько великолепия, – прошептал тот, не делая и попытки шевельнуться. – Это поэзия движения! Вот он настоящий способ путешествовать! И он единственный! Сегодня здесь… для других неделя… а ты завтра… мелькают деревни, города, проносятся столицы – всегда впереди что-то новенькое! О, какое блаженство! О, пип-пип!

– Не будьте ослом, Жаб! – гневно взвыл Крыс.

– И подумать только, о нем я не знал! – в беспамятстве продолжал Жаб. – Не знал все эти заполненные пустотой, оставшиеся позади долгие годы. И не догадывался, и не подозревал! Но теперь… теперь-то я все по-настоящему понимаю! О, какое блестящее тут будущее! О, какие облака пыли понесутся за мной… когда помчусь куда-нибудь со всей его безрассудной скоростью! Сколько фургонов на своем пути я смогу опрокинуть! Жалких и маленьких пошлых телег… канареечно-желтых!

– Что с ним будем делать? – спросил Крот у Водяного Крыса.

– Решительно ничего, – твердо ответил Крыс. – Потому что здесь уже решительно ничто не поможет. Видите ли, я знаю его очень давно. Сейчас он одержим. У него мания. Она полностью им овладела, и он находится в своей обычной первой стадии. Теперь на несколько дней он абсолютно конченное животное. Не обращайте больше на него внимания. Давайте лучше пойдем и посмотрим, что можно сделать с телегой.

Тщательный осмотр показал им, что при всем старании путешествие на этом виде транспорта все-таки невозможно. Оси были в удручающем состоянии, отвалившееся колесо раскололось на части. Тогда Крыс связал вожжи и, держась за них, направил коня вперед. В другую руку он взял клетку с ее истеричной владелицей.

– Пойдемте! – мрачно сказал он Кроту. – До ближайшего города миль пять-шесть. Чем скорее выйдем, тем лучше.

– А как же с Жабом? – с тревогой спросил Крот. – Не можем же мы оставить его одного в таком расстроенном состоянии. Это опасно. Что если здесь опять проедет какая-нибудь штука?

– Черт с ним, с Жабом, – сурово проговорил Крыс. – Я с ним тоже покончил!

Не успели они как следует отойти, как позади раздался дробный топот. Это бежал Жаб. Он догнал их и, растолкав локтями, протиснулся между ними. Дыхание его по-прежнему было тяжелым, глаза выпучены.

– Послушайте, Жаб, – решительно сказал Крыс, – как только мы попадем в город, вы немедленно должны пойти в полицейский участок, узнать, не известно ли им что-нибудь об автомобиле, о том, кому он принадлежит, и, не откладывая, подать на владельца жалобу. А потом вам следует обратиться к кузнецу или к колесному мастеру и договориться, чтобы телега была исправлена, приведена в порядок и отлажена. Все это, конечно, будет стоить времени, однако дело, я думаю, поправимо. Ну, а мы с Кротом найдем гостиницу, подыщем в ней удобные комнаты, где мы и поживем, пока не будет исправлен ваш фургон, и не восстановятся ваши нервы.

– Полицейский участок! Жалобу! – глядя куда-то в пустоту, бормотал Жаб. – Жаловаться на это чудо, на это неземное видение! Чинить телегу? Но я покончил с телегами раз и навсегда! Я больше не хочу ни говорить о телегах, ни о них слышать! О, Крысик! Вы даже не представляете себе, как я обязан вам за ваше согласие принять участие в этой поездке! Я ни за что не отправился бы без вас, и тогда я не наткнулся бы на эту прелесть, на этот солнечный луч, на эту молнию! Я бы никогда не узнал этого восхитительного звука! Я бы не вдохнул его чарующего колдовского запаха! Всем этим я обязан вам, друзья мои!

Крыс брезгливо от него отвернулся.

– Видите, что с ним творится? – сказал он, обращаясь к Кроту и глядя на него поверх головы Жаба. – Он безнадежен. Оставим это. Когда мы попадем в город, надо будет отыскать железнодорожную станцию и, если повезет, сесть на поезд, который сегодня же вечером снова доставит нас к берегу реки. И пусть меня, хоть разок еще спровоцирует это животное! – вздохнув, заключил он, и в течение остатка их утомительного пути разговаривал уже только с Кротом.

В городе они довольно скоро нашли станцию, устроили Жаба во второразрядный зал ожидания и, заплатив два пенса портье, наказали ему не спускать с него глаз. Затем определили лошадь в конюшню при гостинице и, как могли, позаботились о судьбе телеги с ее содержимым. А когда неторопливый поезд доставил их поздно вечером к станции недалеко от Жаб Холла, они проводили засыпавшего на ходу изменника до самых ворот, сдали его на попечение экономке, поручив ей хорошенько его накормить, раздеть и уложить спать, забрали свою лодку и, к великому удовольствию Крыса, в очень поздний час уселись ужинать в собственной уютной и скромной столовой.

На следующий вечер Крот, который встал очень поздно и занимался весь день только самыми простыми делами, сидел на берегу реки и удил рыбу. Крыс, ходивший навестить друзей, чтобы обменяться новостями, возвращаясь, остановился рядом.

– Слышали новость? – спросил он. – Все только и говорят об этом, весь берег. Сегодня утром Жаб выехал в город первым же поездом. И уже успел распорядиться относительно большого и очень дорогого автомобиля.

III. Дикий лес

Крот давно хотел познакомиться с Барсуком. По всем признакам Барсук представлялся ему выдающейся личностью. И хотя тот чрезвычайно редко показывался, незримое влияние его ощущалось повсюду. Однако каждый раз, как Крот упоминал о своем желании Водяному Крысу, его друг неизменно находил способ отговориться. «Ладно, – мог сказать, например, Крыс. – Барсук объявится на днях… он всегда объявляется внезапно… и тогда я ему вас представлю. Он отличный парень. Только его надо принимать таким, каков он есть… каким бы он вам ни показался.»

– А не могли бы вы пригласить его сюда… на обед или на что-нибудь такое? – спрашивал Крот.

– Он не придет, – просто отвечал ему Крыс. – Барсук ненавидит общество, приглашения, обеды и другие подобные вещи.

– А что, если… что, если мы сами пойдем и его навестим, – предлагал Крот.

– О, я уверен, это ему вовсе не понравится, – очень напряженно говорил Крыс. – Он такой застенчивый. Думаю, он обидится. Я никогда не отваживался его навещать, хотя и знаком с ним довольно близко. Да и потом мы не сможем. Это совсем не подходит для нас – ведь он живет в самой глуби Дикого Леса.

– Ну, пусть он такой, – возражал Крот. – Но ведь вы мне рассказывали, что Дикий Лес очень хороший, вы помните?

– Да, да, я помню, все это верно, – уклончиво отвечал Крыс. – Но я так думаю… не пойдем же мы туда прямо сейчас? Да и потом когда-нибудь вряд ли. Это длинный путь. И Барсука в это время года может не оказаться дома. Когда-то он выйдет сюда сам. Лучше спокойно подождите.

Крот, конечно, должен был этим удовлетвориться. И, хотя Барсук все еще не появлялся, каждый день приносил им что-нибудь новое. И так было до тех пор, пока лето не кончилось, холод, мороз и вымокшие дороги не заставили их засесть дома, а разбухшая от ливней река не потекла мимо их окон со скоростью, которая потешалась над такими занятиями, как катание в лодке. И именно тогда мысли Крота с еще бо́льшим упорством повернули к одинокому серому Барсуку, живущему в самой гуще Дикого Леса.

В зимнее время Крыс очень много спал: ложился рано, вставал поздно, в течение короткого дня иногда второпях сочинял стихи или делал какую-нибудь другую мелкую работу по дому. И, конечно же, очень часто к нему заходили поболтать разные животные, и, следовательно, здесь было немало рассказов и воспоминаний о минувшем лете и о его прелестях.

Что за богатые главы это были! Стоило только оглянуться! С какими иллюстрациям, с какими красками! Пышность речного берега неизменно проявляла себя в ярких картинах, которые величавой процессией следовали одна за другой. Раньше других прибывала обычно белоснежная ветреница. Тряся своими буйными кудрями, она подолгу останавливалась у зеркала, откуда улыбалось ей ее отображение. Иван-чай, нежный и задумчивый, как розовое облачко на закате, немедля, следовал за ней. Окопник пурпурный рука об руку с заболонью торопился занять в их ряду свое место. И, наконец, одним утром виноватая и опоздавшая через порог деликатно шагала роза, и тогда всем казалось, что вместе с нею прибыл сам Июнь, и звучавшая здесь струнная музыка сливалась в старинном гавоте. Ожидали еще одного члена компании – мальчика-пастушка, рыцаря, которого дамы высматривают в окошко. Принца, который должен поцеловать спящее лето и вернуть его к жизни. Но когда появлялся грациозный благоухающий лабазник в своем душистом янтарном кафтане, то игра начиналась.

Ну, и игра была это! Сонные животные удобно устраивались в своих норах, в то время как в двери их барабанили дождь и ветер. Вспоминали ранние утра, часы перед восходом солнца, когда белый туман еще цепко держится за поверхность воды. Вспоминались потрясения от первого нырка, бег по берегу, лучистые изменения и земли, и воздуха, и реки, когда солнышко уже выглянуло, и то, что до этого было безжизненно серым, начинало казаться сначала золотым, чтобы заново родиться в красках. Вспоминали утомительную полуденную жару, когда все они прятались в глубинке зеленых подлесков. Вспоминали катание на лодке, купания, прогулки по пыльным и длинным тропинкам уже на закате. Вспоминались и долгие прохладные вечера, когда, наконец, обходили друзей, чтобы осмыслить прожитое и спланировать что-нибудь на завтра.

Очень много велось разговоров этими короткими зимними днями. И все-таки у Крота оставалось еще немало свободного времени. Крыс у огня в своем кресле попеременно то дремал, то пробовал рифмы, которые почему-то не давались. И, наверное, от незанятости у Крота и созрело желание самостоятельно обследовать Дикий Лес и свести знакомство с тревожившим воображение мистером Барсуком.

Он выскользнул из теплой гостиной, и его встретил холодный неприветливый полдень. Деревья были обнажены. И он невольно подумал, что никогда еще не проникал в подобную глубь вещей, потому как Природа, готовясь к привычной зимней спячке, успела сбросить все свои наряды. Рощицы, лощинки, покрытые листвой, разоблачили себя и свои сокровенные тайны. Они, казалось, молили его отвести глаза, не разглядывать оборванную их нищету. А подождать до тех пор, пока они опять не предстанут в летнем маскараде и снова не обведут его своими уловками. Да, да, Природа была не в лучшем состоянии, и все-таки она бодрила… веселила. Он полюбил ее и без прикрас, и декораций. Он разглядел ее всю, вплоть до скелета, и она показалась ему здоровой и сильной. Ему не хотелось здесь видеть ни теплого клевера, ни шелеста трав, ни зеленых живых изгородей. Буки и вязы без вздымавшейся драпировки выглядели куда привлекательней. И в приподнятом настроении он поспешил вперед по направлению к Дикому Лесу, который раскинулся посреди знакомых мест, будто огромный черный риф в ласковом южном море.

Вначале все было спокойно. Прутья трещали под ногами, чурбаны, шутя, подставляли подножки, а грибные наросты на пнях поражали его своим удивительным сходством с некоторыми знакомыми и походили на их карикатуры. Все это смешило, возбуждало, завлекало все дальше и дальше, а вскоре он попал туда, где света стало мало, а стволы сплелись между собой очень тесно.

Как и всюду, здесь была тишина. Между тем надвинулись сумерки, а свет стал утекать куда-то, будто вода из шлюза.

И тут начались лица.

Одно всплыло у него за плечами. Было оно неясным и размытым. Показалось, что маленькое заостренное книзу лицо, выглядывает из норки. Он повернулся, чтобы смело с ним встретиться, но оно исчезло.

Он ускорил шаги, убеждая себя не воображать глупостей: всем известно, что в густом лесу можно вообразить многое. Он миновал еще одну нору, еще одну, еще одну, и снова… да?! … нет?!.. да! – маленькое лицо, сверкнуло на миг жесткими своими глазами и поспешило скрыться. Он заколебался… Продолжая путь, с трудом взял себя в руки… А затем обнаружил вдруг, что в каждой дыре, а вокруг их сотни… мелькает все то же клинообразное лицо, и смотрится оно весьма недружелюбно.

Если уйти от дыр – пришло ему в голову – лиц не станет. Он свернул с тропы и направился в бурелом.

И тогда начались свисты.

Вначале это возникло где-то далеко позади, но это насторожило и заставило ринуться вперед. Затем, непонятный и пронзительный, свист прозвучал впереди и вынудил заколебаться. Остановился… а тот прозвучал сразу с обеих сторон, а после был подхвачен и продолжен повсюду. Как ни возьми, но свист тревожил! А он… он был один… безоружен, беспомощен, к тому же спускается темень.

Потом начался топот…

Крот подумал, что это шуршит листва – таким слабым и тихим был звук. Но звук усилился, приобрел ритмичность, и Крот догадался, что было это не что иное, как «топ-топ-топ»! Впереди оно или сзади? Вначале почудилось впереди, потом – сзади, потом – и то, и другое вместе. Это слышно со всех сторон. Крот замер, ему пришла мысль, что все оборвется как раз на нем. Внезапно, хрипло дыша, мимо него промчал кролик. Крот подождал, полагая, что все может как-нибудь ослабеть или куда-нибудь отклониться. Но вместо того какое-то мрачное животное с немигающим взглядом почти отбросило его в сторону и ринулось дальше. «Убирайся отсюда, дурак, убирайся!» – услышал он, едва оббежав подвернувшийся пень и сунувшись в какую-то норку.

Топот усилился. Теперь он напоминал зачастивший по лиственному ковру неизвестно откуда взявшийся град. Казалось, бежал весь лес, бежал тяжело, в погоню за чем-то или… за кем-то? В панике Крот тоже рванул, рванул, даже не зная куда, бесцельно. Поднимаясь, цеплялся за что-то, обо что-то спотыкаясь, падал, пробегал мимо чего-то и сквозь что-то, от чего-то увертывался. Наконец, ему повезло, он наткнулся на старое дерево с глубоким дуплом, которое обещало укрытие и… возможно, даже безопасность? Во всяком случае он слишком устал. Бежать дальше он все равно бы не смог. В надежде на спасение ему оставалось только прикорнуть там на сухих наметенных ветром листьях. Подрагивая, слушая свисты и шорохи снаружи, он только теперь начинал понимать весь ужас, какой ожидает в лесу маленьких обитателей полей и кустарников. Он познавал все темные моменты, от которых так безуспешно, так старательно уберегал его Крыс – Страх перед Диким Лесом!

Между тем Крыс в тепле и уюте дремал у огня. Листок, наполовину исписанный стихами, скользнул с его колен на пол, голова откинулась назад, рот приоткрылся. Ему грезились зеленые солнечные берега сказочных рек. Красный уголек в камине неожиданно раскололся, вспыхнул, бросив вверх струйку пламени, а Крыс вздрогнул и проснулся. Припомнив, чем был занят до сих пор, он рассеянно наклонился. С минутку сосредоточенно изучал свой листок, затем оглянулся в поисках Крота, чтобы поинтересоваться, не знает ли тот хорошей рифмы.

Крота не было…

Он прислушался. В доме словно вымерло. Он позвал несколько раз: «Крот! Крот!» и, не получив ответа, встал и пошел в переднюю.

Шапки Крота на вешалке не оказалось. Галоши его, которые всегда стояли рядом с подставкой для зонтиков, тоже исчезли.

Крыс вышел на крыльцо и принялся тщательно отыскивать следы. Они, действительно, отпечатались на земле и довольно четко. Галоши были новыми, только что купленными к зиме, пупырышки на подошвах еще не успели стереться. Это они, именно эти отпечатки вели прямиком к Дикому Лесу.

Крыс моментально сделался очень серьезным, на миг, на другой впал в задумчивость. Затем снова вошел в дом, одел кожаный пояс, сунул /за него пару пистолетов, взял в руки крепкую дубинку, которая всегда стояла в углу их прихожей, и скорым шагом отправился выручать друга.

Когда была достигнута опушка леса, сумерки окончательно сгустились. В поисках хоть какого знака пребывания беглеца Крыс сосредоточенно оглядывался по сторонам. Маленькие неприятные лица назойливо появлялись со всех сторон, но при виде доблестного животного, пистолетов и дубинки мгновенно исчезали. Топот и свист, которые начались, едва он вошел в чащу, постепенно затихли где-то вдали и прекратились. Крыс решительно обошел все тропки, затем оставил их и с трудом стал продираться в заросли. Где бы он ни был, повсюду бодро выкрикивал: «Крот, Крот, Крот! Где вы? Это я… это старый Крыс!»

Он терпеливо искал его еще час или два и, уже отчаявшись, к радости своей, неожиданно услышал ответный слабый крик. Ориентируясь по звуку, направился через сгустившуюся тьму к основанию букового дерева с дуплом, откуда послышался дрожащий голос: ”Крысик! Это и правда вы?“

Крыс пробрался в дупло и обнаружил здесь своего друга, очень измученного и все еще трясущегося.

– О, Крыс, – заплакал тот, – я так напугался, вы не можете себе представить!

– Я все понимаю, – успокоил его Крыс. – Вы не должны были этого делать, Крот. Я предпринимал все, чтобы уберечь вас от этого. Мы, речные жители, очень редко ходим сюда поодиночке. Если уж необходимо сюда пойти, то, по крайней мере, ходим парами. Тогда, как правило, все нормально. Но, помимо этого, существуют еще сотни вещей, о которых знаем мы, и о которых вы даже не подозреваете. Я имею в виду пароли, знаки, слова, растения, которые обладают силой и которые вы носите в своих карманах, стихи, наконец, которые вы повторяете… увертки и трюки, которыми владеете. Все это довольно несложно, когда это усвоишь, и все это вы просто обязаны знать если вы маленький. Иначе – беда. Конечно, если бы вы были Барсуком или Выдром, тогда – другое дело.

– Наверное, и храбрый мистер Жаб тоже без опаски здесь гуляет, так ведь? – спросил Крот.

– Старый Жаб?! – удивленно взглянул на него Крыс и от души рассмеялся. – Жаб и носа сюда не сунет. Заплати ему хоть целую паршивую золотую гинею, он не посмеет этого сделать.

Смех товарища ободрил Крота. Так же успокоительно подействовали блестящие пистолеты и палка. Крот перестал трястись, сделался немного смелее и больше походил на себя прежнего.

– Ну, а теперь, – проговорил Крыс, – теперь мы должны отсюда вылезти и пойти домой, пока еще хоть что-то видно. Никогда не следует оставаться в лесу на ночь, запомните. И, прежде всего, потому что здесь холодно.

– Дорогой Крысик, – едва промолвил Крот. – Я страшно сожалею, но я смертельно устал, и с этим ничего не поделаешь. Вы должны мне позволить, хоть немножечко отдохнуть… чтобы ко мне вернулись силы… чтобы я смог добраться до дома.

– Ладно, – покладисто кивнул Крыс. – Отдыхайте. Все равно скоро окончательно стемнеет, и нам нужно ждать, пока выйдет луна.

Крот зарылся в сухие листья, вытянулся и вскоре забылся беспокойным сном. В это время Крыс укутался потеплее и, сжимая пистолет в лапе, стал терпеливо ждать. Когда, наконец, отдохнувший Крот пробудился, Крыс сказал:

– Ну, пора. Я только выгляну и проверю, все ли в порядке.

Он пробрался к выходу, высунул голову наружу, и Крот услышал, как тот проговорил себе под нос:

– Вес-с-селенькие дела!

– Что там происходит, Крысик?

– Снег тут происходит, – кратко отвечал Крыс. – Вернее не происходит, а уже произошел.

Крот, согнувшись, посмотрел из-под плеча друга. Лес, который прежде так его напугал, предстал теперь перед ним совершенно в другом виде. Норы, дупла, и впадины – все неизвестно куда пропало. А внезапно появившийся волшебный ковер выглядел так славно и так нежно, что его неловко было бы топтать ногами. Летающая в воздухе искрящаяся пудра ласкала щеки, а черные стволы, дивно выделявшиеся на фоне этой ослепительной белизны, казались снизу подсвеченными.

– Ну, что ж, делать нечего, – после минутного раздумья сказал Крыс. – Надо отправляться и использовать все шансы. Хуже всего, что я не могу сказать точно, где мы находимся. Этот снег сделал все неузнаваемым.

Все и вправду было именно так. Крот никак не мог поверить, что это все тот же лес. Однако, уже не мешкая, они вылезли из дупла и храбро взяли то направление, которое показалось им наиболее подходящим. Они блуждали по лесу и с непобедимой веселостью старались уверить себя в том, что узнают старого знакомого в каждом молча приветствовавшем их дереве, в каждой прогалинке или ямке. Но упорно белое однообразное пространство все-таки отказывалось им подчиняться.

Час или два спустя (они совсем потеряли счет времени) удрученные, усталые и растерянные они уселись на сваленное дерево, чтобы попытаться хоть немножко восстановить силы и решить, что предпринимать дальше. Тела их ныли от усталости, неприятно болели синяки – они не раз падали в занесенные снегом ямы и насквозь промокли. К тому же и сугробы стали глубокими, с трудом они вытаскивали из них свои маленькие закоченевшие ноги. Деревья, как назло, походили друг на друга и, как назло, росли очень густо. Похоже, у этого леса не было ни начала, ни конца, и, что особенно беспокоило их, не было из него выхода.

– Мы не должны слишком долго сидеть, – сказал Крыс. – Нужно восстановить дыхание и что-нибудь предпринять: то или другое. Сидеть нельзя – холод усиливается, и сугробы становятся выше.

Он внимательно всмотрелся куда-то вдаль и что-то прикинул.

– Послушайте, – продолжал он. – Я придумал. Вон там внизу перед нами – лесная лощинка, вся в бугорках и в холмиках. Давайте туда пойдем и попытаемся отыскать какое-нибудь убежище: пещеру или нору, где был бы сухой пол, и куда не залетал бы снег, и не задувал ветер. Прежде, чем двинуться дальше, нам следует хорошенько передохнуть, мы оба полумертвые. А за это время и метель может уняться, или еще что-нибудь переменится.

Они опять встали и, отводя сухие ветви, начали продираться в лощину. Исследуя один участок за другим, приблизились к какому-то бугру. И здесь Крот неожиданно обо что-то споткнулся и рухнул лицом вниз.

– О, моя нога! – закричал он. – О, моя голень!

Он уселся на снег и обеими лапами сжал ногу.

– Бедный старый Крот! – ласково сказал Крыс. – Вам не очень-то сегодня везет, правда? Позвольте мне взглянуть на вашу рану.

– Да-а, – продолжил он, опустившись на корточки. – Вы порезали голень. Позвольте, я доберусь сейчас до платка и перевяжу ее вам.

– Я, должно быть, споткнулся о припорошенную ветку или о корень, – проговорил удрученный Крот. – Ой-ой-ой!

– Это – слишком глубокий порез, – внимательно осмотрев рану, сказал Крыс. – Он выглядит так, будто сделан чем-то острым, металлическим. Странно! – размышляя, он исследовал взглядом все горбы и откосы.

– Ну, какое значение имеет то, чем сделан этот порез? – не помня себя от боли, ворчал Крот. – Он заставляет меня страдать независимо от того, чем он сделан.

Крыс перевязал рану платком и, не обращая внимания на больного, начал копаться в снегу как раз там, где тот споткнулся. Он скреб, сгребал снег и снова скреб. Нетерпеливо поглядывая по сторонам, Крот недовольно хныкал: «О, хватит уже, Крыс. Пойдемте дальше!»

Внезапно подпрыгнув от радости, Крыс закричал: «Ура!» – и потом: «Ур-ау-ау-ау-ау!» – и принялся отплясывать на снегу огненную джигу.

Потирая больное место, Крот вяло поинтересовался:

– Что вы там нашли, Крысик?

– Идите и сами полюбуйтесь! – в восторге предложил Крыс, продолжив свой дикий танец.

Крот с трудом проковылял к другу и внимательно взглянул на раскопки.

– Ну, – сказал он неторопливо, – я все вижу, и вижу довольно ясно. В этом нет ничего необыкновенного. Это обычный скребок для чистки обуви. Чему так радоваться? Отчего вы, как сумасшедший, около него пляшете?

– Но разве вы не понимаете, что все это значит, вы… вы… тупоумное животное? – нетерпеливо воскликнул Крыс.

– Ну, конечно же, я знаю, что это значит, – ответил Крот. – Это – обыкновенная скоба, которая ставится перед дверью. Какой-то небрежный вахлак бросил ее здесь, в гуще Дикого Леса, чтобы кто-то о нее споткнулся. Очень бездумно с его стороны, вот как я все это вижу. Когда вернусь домой, непременно пожалуюсь, и посмотрим, как это ему простится!

– О, дорогой, дорогой, – в отчаянии от бестолковости запричитал Крыс. – Хватит разговоров, идите и ройте!

И он опять приступил к работе, да так рьяно, что снег полетел от него во все стороны. Вскоре его усилия были вознаграждены: он откопал потертый коврик.

– Ну, что я вам говорил?! – победно провозгласил Крыс.

– А что, собственно говоря, тут случилось? – искренне удивился Крот. – Ну, я вижу, – продолжал он, – вы, кажется, нашли еще один изношенный и кинутый предмет домашнего обихода. Как погляжу, вы очень счастливы. Так пойдите и отпляшите свою джигу, если вы считаете, что со всеми трудностями покончено. А уже потом мы продолжим свой путь и, надеюсь, впредь не будем терять времени у каждой груды хлама. Или, может быть, этот скребок съедобен? Может, мы еще поспим на этом коврике? Или усядемся на него и полетим домой… а, раздражительный вы грызун?

– Думайте о том, что мелете, – закричал возбужденный Крыс. – Этот скребок вам ни о чем не говорит?

– В самом деле, – выходя из себя не на шутку, заорал Крот. – Прекратите ли вы, наконец, валять дурака?! Кто и когда слышал, чтобы скребок мог говорить? Он просто этого не делает. Это не тот сорт вещей, понимаете? Дверные скребки знают свое место!

– Тогда послушайте вы… вы, пустоголовая скотина! – по-настоящему осердившись, заорал Крыс. – Довольно рассуждать! Не говорите сейчас ни единого слова, кроме «копать». «Копать» и «смотреть». Особенно в сторону холмиков. Если хотим сегодня спать в сухом и теплом месте, это – для нас единственная возможность.

Крыс атаковал сугроб рядом с найденными предметами. С пылом он зондировал снег своей дубинкой, а затем со злостью скреб обеими лапами. Крот тоже взялся копаться в снегу, но скорее по настоянию Крыса, чем по собственному желанию. Как ни печально, но он был убежден, что его друг утратил свой светлый разум.

Около десяти минут упорной работы, и тяжелый посох Крыса стукнулся обо что-то полое. Раскачивая его во все стороны, Крыс трудился до тех пор, пока не смог просунуть в дырку лапу. Что-то нащупав, он позвал на помощь Крота и снова налег на работу. Прямо на глазах удивленного и недоверчивого Крота вскоре цель их деятельности начала проясняться.

Рядом с тем, что, казалось, было снежным сугробом, выросла /прочная на вид маленькая дверь, старательно выкрашенная темно – зеленой краской. Длинный шнурок от колокольчика раскаивался сбоку. На маленькой пластинке из желтой меди превосходным шрифтом выгравированы буквы. При свете луны они различили:

Мистер БАРСУК.

В крайнем потрясении и восторге Крот откинулся на спину в снег.

– Крыс! – с раскаянием в голосе закричал он. – Вы чудесник! Настоящий маг, вот кто вы! Я только теперь это понял! Вы меня убедили в том, что у вас поистине мудрая голова! В тот момент, как я упал и порезал себе ногу, вы едва взглянули на мой порез, а совершенный разум уже подсказывал вам: «Дверная скоба!» И вы повернули назад и уверились в том, что она действительно там существует. И что же, вы на этом остановились? Нет! Некоторые этим вполне бы удовлетворились. Но только не вы! Ваш интеллект продолжал работать. «Дайте мне найти дверную рогожку, – сказали вы самому себе, – и моя теория подтвердится!» И, конечно же, вы нашли ее. Для вас это все так просто. Я полагаю, вы могли бы найти все, чего только пожелаете. «Теперь, – окончательно заключили вы, – та дверь существует так же верно, как если бы я ее видел. И сейчас ничего не остается, как найти ее!»

Я уже читал о подобных вещах в книгах, но я никогда не сталкивался с этим в реальной жизни. Вам нужно бы родиться среди тех, кто в состоянии оценить вас по достоинству. Вы растрачиваете себя здесь, среди наших парней. Если б только у меня была ваша голова, Крысик!

– Но так как у вас ее нет, – довольно жестко перебил его Крыс, – вы всю ночь будете сидеть здесь на снегу и болтать. Вставайте и сейчас же звоните в колокольчик. А я в это время буду стучать.

Итак, пока Крыс бил в дверь дубинкой, Крот подпрыгнул, вцепился в шнурок и принялся раскачиваться на нем. Спустя какое-то время, они оба услышали где-то в глубине мелодично пропевший серебристый отзвук…

IV. Мистер Барсук

Стоя в снегу и усердно топоча ногами, чтобы хоть как-то защитить себя от холода, они прождали, как им показалось, довольно долго. Наконец, за дверью послышался звук шаркающих неторопливых шагов. И Крот заметил Крысу, который являлся для него образцом сообразительности (а это именно так и было), что кто-то носит большие, не по ноге, ковровые тапочки со стоптанными задниками.

Раздался шум отодвигаемого засова, дверь открылась ровно настолько, чтобы показать длинную морду и пару сонных мигающих глаз.

– Сейчас, сейчас вы у меня достукаетесь, – проговорил грубоватый и подозрительный голос. – Вам удалось уже вывести меня из терпения. Кто в такое время года беспокоит народ, да еще ночью? Отвечайте громко и отчетливо!

– О, Барсук, – воскликнул Крыс, – пожалуйста, позвольте нам войти. Это я, Крыс, и мой друг, Крот, мы сбились с дороги.

– Что я слышу, Крысик, дорогой малыш! – совсем другим тоном воскликнул Барсук. – Входите оба сейчас же. Разве можно допустить, чтобы вы погибли?! Затеряться в снегу! В Диком Лесу и ночью! Ну, что же вы замешкались, проходите!

Оба животных в смятении протолкнулись вовнутрь и облегченно услышали позади себя звяканье затвора.

Барсук был одет в длинный халат, комнатные туфли его и вправду прилично стоптались, в лапе он сжимал подсвечник и, по всей вероятности, когда прозвучали их призывы, уже намеревался лечь в постель. Он мягко опустил на них глаза и потрепал обоих по загривкам.

– Это не та ночь, чтобы маленькие животные выходили из домов, – по-отечески сказал он. – Боюсь, что виною всему опять ваши проделки, Крысик. Но вы не стойте, идите. Идите в кухню. Там самый яркий огонь, ужин и все такое.

Освещая дорогу свечой, он зашаркал теперь впереди них, а они последовали за ним, нетерпеливо подталкивая друг друга на протяжении всего очень длинного и, надо заметить, довольно запущенного коридора, который привел их в некоторое подобие центральной прихожей, откуда им удалось очень смутно рассмотреть еще многие ветвящиеся туннелеобразные таинственные переходы, на вид казавшиеся бесконечными. Однако в прихожей, кроме того, обнаружилось немало добротных дубовых дверей. Одну из таких Барсук рывком потянул на себя, и все они окунулись в жар огромной кухонной печи.

Пол на кухне был выложен выщербленным красным кирпичом, в широкой каменной плите полыхали чурбачки. Рядом, в нишах, чтобы предохранить от всякого рода сквозняков, глубоко вдавились в стену два очень привлекательных места. Пара сидений с высокими спинками, поставленные друг против друга у огня, располагали к приятной беседе. Посередине комнаты – длинный стол из струганых досок, взятый на козлы. По обеим сторонам – скамейки. На одном из концов, где отброшено кресло, раскиданы остатки барсукового простого, но обильного ужина. Ряд безупречно чистых тарелок поблескивают в дальнем конце комнаты на полках кухонного шкафа. С балок над головой свесились окорока, пучки засушенных трав, сетки с луком и корзины с яйцами. Все это очень напоминало пристанище, где какие-нибудь герои могли отлично отпраздновать свою победу или, где измаявшиеся и утомленные жнецы, балагуря, шутя и, делая время от времени зарубки на столе, неплохо поужинали бы в честь Праздника Урожая. А еще, если существуют на свете очень простые по натуре два-три друга, то они спокойно могли бы здесь пообедать, покурить и поболтать в удобстве и в удовольствии. Кирпичный пол очень недурно гармонировал с прокопченным потолком, дубовые скамьи, блестевшие от долгого служения, весело переглядывались друг с другом, фарфоровые блюда скалили зубы над глиняными горшками, а задорный свет пламени ошалело мерцал на всем без исключения.

Добрый Барсук подтолкнул их к скамейке у очага, предложил снять мокрые пальто и ботинки. Затем он принес им халаты и тапочки, собственноручно промыл теплой водой голень Крота и залепил его ногу клейким пластырем настолько удачно, что штука эта стала такой же красивой, как и раньше, если даже не лучше. Сидя в тепле и уюте, обсохшие и согревшиеся друзья устроили повыше свои утомленные ступни и с удовольствием слушали перезвон выставляемых тарелок. Животным, только что пережившим бурю, казалось, что они на безопасной якорной стоянке, а холодный нехоженый Дикий Лес остался где-то далеко-далеко на мили и мили. Все, что пришлось им перестрадать, сдвинулось в даль и казалось забытым.

Когда они окончательно согрелись и успокоились, Барсук приветливо позвал их за стол, где уже успел приготовить трапезу. Приятели, и без того испытывавшие сильный голод, при виде ужина, который услужливо развернулся перед ними, теперь задались только одним вопросом: за что бы приняться вначале? Все очень привлекательно, и все ждет, когда на него обратят внимание. Разговор довольно длинное время был невозможен, а когда очень нехотя восстановился, это был полный раскаяния разговор, потому что он велся с полными ртами. Барсук не придавал значения подобным вещам, точно так же как не замечал того, что на стол ставят локти или все начинают говорить одновременно. Поскольку сам он в Обществе никогда не бывал, то откуда-то получил представление, что такие мелочи принадлежат к категории вещей, которые вовсе не заслуживают внимания. (Вы, конечно, понимаете, что он заблуждался, так как все это полно очень большого смысла, хотя для того, чтобы объяснить почему, потребовалось бы немало времени). Он сидел во главе стола в своем кресле, внимательно слушал животных, которые рассказывали о своих приключениях, а в промежутках степенно кивал. Он не выглядел ни удивленным, ни шокированным. Он ни разу не произнес: «Я же предупреждал вас» или «Ну, а я что всегда говорил?». Ни разу он не заметил им, что они должны были сделать то-то и то-то и не должны были делать того-то и того-то. Крот начинал испытывать к нему все более и более дружеские чувства.

Когда ужин, наконец, был окончен, и каждое животное почувствовало, что, под шкуркой, как в приличном погребке, сделалось тесно и, пожалуй, уже не найдется ни единого местечка, чтобы еще что-нибудь там пристроить, они собрались вокруг краснеющих головешек у лесного огня, чтобы подумать о том, как это приятно посидеть здесь так поздно, в такой безопасности и, будучи такими сытыми. И когда поболтали о разных разностях, Барсук очень сердечно поинтересовался:

– Ну, а теперь расскажите, что новенького в ваших краях. Как там поживает старина Жаб?

– О-о, все хуже и хуже, – озабоченно проговорил Крыс, в то время как Крот, задрав ноги выше головы и млея от жара, пытался придать своему лицу подобающее скорбное выражение. – Вторая авария только за последнюю неделю и, надо сказать, тяжелая. Видите ли, он считает, что управлять машиной должен сам, а в этих делах он полный неудачник. Если бы нанял приличное, уравновешенное, натренированное животное, положил бы ему хорошее жалование и взвалил все заботы на него, возможно, дело и наладилось бы. Так нет! Он попросту убежден, что ему на роду написано самому водить машины. И никто, представьте, не может его переубедить, никто из наших.

– И сколько их у него было? – мрачно спросил Барсук.

– Чего, аварий или машин? – решил уточнить Крыс. – Впрочем, у Жаба это одно и то же. Это – седьмая. А что до других… вы помните его каретный сарай? Ну, вот он загроможден… буквально загроможден до самой крыши обломками автомобилей, и каждый из обломков не больше, чем ваша шляпа. Это и есть объяснение для тех шести… если только это может служить объяснением…

– Он уже три раза лежал в больнице, – вставил Крот, – а о штрафах, которые вынужден был уплатить, просто страшно подумать…

– Да, но и это еще не вся беда, – продолжал Крыс. – Как мы знаем, Жаб, конечно, богат, но не миллионер. Он безнадежно гадкий водитель и не питает никакого уважения ни к закону, ни к порядку. Рано или поздно случится одно из двух: он либо убьется, либо разорится. Барсук! Мы ведь его друзья… и кому, как не нам, надо что-то с этим делать?

Барсук погрузился в тяжелые раздумья.

– Послушайте, – объявил он, наконец. – Конечно, вы понимаете, что я ничего не могу сделать сейчас?

Оба друга мгновенно приняли его точку зрения. Соответственно правилам животного этикета, в зимний период ни от одного существа нельзя было требовать поступков, связанных хоть с каким-нибудь напряжением. В это время все были сонными… некоторые, и по-настоящему, спали. Более или менее, все были под действием непогоды. Все отдыхали после трудных дней и ночей, в течение которых испытывался каждый их мускул, и была растрачена вся их сила.

– Ну, хорошо, – продолжал Барсук. – Вот когда ночи укоротятся, а дни станут длиннее…вот когда каждый из нас, почувствовав нервное возбуждение проснется и захочет быть на ногах еще до восхода солнца, если не раньше… ну, вы меня понимаете?..

Оба животных утвердительно закивали. Они все поняли.

– Вот тогда, мы – протянул Барсук, – то есть вы, Крыс, я и наш друг, Крот… мы все серьезно возьмемся за Жаба. Мы запретим ему все эти вольности. Мы возвратим его к здравому смыслу и, если понадобится, даже силой. Мы сделаем из него рассудительного Жаба. Послушайте, Крыс… вы спите!

– Нет, нет – встряхиваясь, проговорил Крыс.

– Вы засыпали после ужина уже два или три раза, – смеясь сказал Крот. Сам он чувствовал себя необычайно бодрым и радостным, хотя и не догадывался отчего. Причина, конечно, была в том, что по природе, рождению и воспитанию он был подземным животным, а расположение жилища его нового друга очень напоминало родной дом. Крыс же, проводивший все ночи в спальне, окна которой выходят на реку, очень страдал от недостатка свежего воздуха и испытывал угнетение.

– Ну, а сейчас пора по постелям! – сказал Барсук, поднимаясь и берясь за подсвечник. – Пойдемте оба за мной, я покажу вам вашу комнату. И располагайте своим временем завтра, как захотите… завтрак – когда пожелаете!

Он привел двух животных в длинное помещение, смотревшееся наполовину спальней, наполовину – чердаком. Барсуковы запасы, без которых нигде не обходилось, и здесь занимали собой немало площади – груды яблок, репы, картошки, корзины, наполненные орехами, банки с медом. Однако две маленькие кровати на остатке пола выглядели мягкими и привлекательными. Льняные простыни на них, хотя и грубой выделки, были чистыми и пахли лавандой. Крот и Крыс мгновенно скинули с себя всю одежду и с великим удовольствием нырнули под одеяла.

Следуя добрым наставлениям Барсука, двое усталых товарищей спустились к завтраку на следующее утро довольно поздно. В кухне уже вовсю полыхал яркий огонь. Парочка юных ежат сидела на скамейке за столом и ела из деревянных чашек овсяную кашу. При виде вошедших, они оставили свои ложки, встали и почтительно склонили головы.

– Сидите, сидите, – любезно сказал Крыс, – ешьте свою кашу. Откуда вы появились, молодые люди? В снегу заплутали, я так думаю?

– Да, сэр, – с уважением отозвался старший из ежей. – Я и маленький Билли, вот он… мы пытались отыскать дорогу в школу… мама хотела, чтобы мы туда пошли, а погода такая…, и мы заблудились, сэр…, и Билли напугался и как заплачет, потому что он маленький и трусливый. И вот мы, наконец, отыскали дверь мистера Барсука и позволили себе к нему постучать, ведь мистер Барсук – очень добрый джентльмен, все об этом знают…

– Понятно, понятно, – проговорил Крыс, отрезая себе ломтик бекона, тогда как Крот опустил в кастрюлю несколько яиц. – Ну, и что за погода на улице? Не надо меня называть «сэр», – подумав, прибавил он, – это для меня уж слишком.

– О, ужасно плохая, сэр, ужасно глубокий снег, – продолжал еж. Таким джентльменам, как вы, лучше не выходить туда сегодня.

– А где же мистер Барсук? – вмешался Крот, ставя кофейник на огонь.

– Хозяин занят своим делами, сэр, – ответил еж. – Он сказал, что собирается сегодня утром хорошенько поработать, и чтоб его ни в коем случае не беспокоили.

Это объяснение было тут же принято. Всем известно, что, когда вы живете активной жизнью всего лишь шесть месяцев в году, а остальные шесть – либо спите, либо находитесь в относительной спячке, ваши отговорки от всяких беспокойств воспринимаются болезненно и выглядят однообразно. Животные хорошо знали, что Барсук, обильно позавтракав, уединился в кресле нога за ногу, накрыл лицо красным хлопчатым платком и ушел в обычную для этого сезона «работу».

Неожиданно у парадной двери резко зазвонил колокольчик, и Крыс, перепачканный маслом от гренок, послал младшего ежика Билли взглянуть, кто бы это мог быть. Вскоре в прихожей затопали, и в комнату возвратился Билли, вслед за которым спешил Выдр. Не дав Крысу опомниться, тот с нежными радостными приветствиями бросился ему на шею.

– Отпустите меня! – не успев дожевать, забрызгал слюной /Крыс.

– Я чувствовал, что найду тебя здесь, – счастливо сказал Выдр. – Утром я наведывался на Берег Реки – там все в ужасной тревоге. «Крыса не было дома всю ночь… и Крота тоже… случилось что-то страшное», – сказали они мне. А тут еще и ваши следы замело. Но я знаю, что, если кто-то попадет в затруднительное положение, то в большинстве случаев обращаются к Барсуку, или Барсук как-то узнает об этом. Поэтому я направился прямо сюда через Дикий Лес и снега! 0, это было прекрасно идти по снегу и смотреть, как восходит и проглядывает через белые стволы красное солнце! Тишина… и вдруг с какой-нибудь ветки упадет пушистый клок – шлеп! – ты вздрогнешь, подпрыгнешь и бежишь прятаться! Чего там только не встретишь: и снежные замки, и дворцы, и мосты, и пещеры, и насыпи, – и все это выросло за одну только ночь! Так бы остановился и возился бы там… часами! А ветки у елей совсем обвисли, будто на них набросили покрывала. Наглые малиновки усаживаются сверху и делают вид, что те гнутся под их тяжестью! Над головой, в сером небе, веревка диких гусей! Несколько грачей кружит над деревьями, недовольно высматривая дорогу к дому, и хлобыщет крыльями! Однако я счел неразумным расспрашивать их о новостях. Примерно на полпути к вам я случайно набрел на кролика, который сидел на пне и умывал рыльце. Он оказался довольно пугливым животным. Когда я подкрался сзади и положил ему на плечо свою тяжелую лапу… мне пришлось немало потрудиться около него, я вынужден был два или три раза ударить его по лицу, чтобы хоть чего-нибудь от него добиться. Наконец, он рассказал мне, что один из его родственников видел ночью Крота в Диком Лесу, и в норах прошел слух, что Крот, ближайший друг мистера Крыса, заблудился и попал в какую-то переделку. Что “Они” вылезли из своих домов, выследили его и страшно его гоняли. «А почему же никто из вас ничего не сделал?» – спросил я тогда. – Ну, я понимаю, умом вы не блещете, но вас тут сотни и сотни здоровенных парней, жирных, как само масло. И потом ваши норы – где их только не встретишь. Вы бы могли его приютить и спасти или, по крайней мере, хоть попытаться это сделать.» «Что – мы? – только и сказал он мне, – что мы можем, кролики?» Ничего не оставалось. Я только стукнул его еще разок и отпустил. «В любом случае, – подумал я, – что-нибудь еще услышу, а, может быть, мне повезет, и я встречу кого-то из “Них”. Из “Них” я обязательно что-нибудь вытрясу, или они меня узнают.»

– И вы вообще не… ер… не нервничали? – спросил Крот, при упоминании Дикого Леса к нему опять вернулось немного вчерашнего ужаса.

– Нервничал?! – Выдр осветился улыбкой сильных зубов. – Я бы показал им, что значит нервничать, если б они связались со мной… Послушай, Крот, будь добрым малым, поджарь и мне несколько кусочков ветчины. Я страшно проголодался, а мне хочется чуточку поболтать с Крысиком. Я с ним век не виделся.

Покладистый Крот отрезал несколько ломтей ветчины, послал ежей, чтобы они их поджарили, а сам вернулся к своему прерванному завтраку. Крыс и Выдр, приблизив головы друг к другу, нетерпеливо заговорили о разных речных делах. И этих дел была вереница… и обсуждение их напоминало журчание реки, долгое и монотонное.

Когда в дверях появился Барсук, тарелка с подрумяненной ветчиной уже опустела и была отослана за добавкой. Зевая и потирая глаза, хозяин в своей обычной манере поприветствовал всех, не забыв обратиться с вопросом к каждому.

– Сейчас, должно быть, время второго завтрака, – заметил он Выдру. – Лучше остановитесь и продолжите его с нами. Вы, конечно же, очень проголодались в такое холодное утро.

– Еще бы! – ответил Выдр, подмигивая Кроту. – Вид этих прожорливых ежей, пихающих в себя жареную ветчину, заставил меня испытать настоящие муки.

Ежи, которым снова захотелось поесть после тяжелой работы на кухне, робко взглянули на мистера Барсука, но не осмелились возразить.

– Ну, а вам, юноши, пора домой, к маме, – ласково произнес Барсук. – Я пошлю кого-нибудь, чтобы вам показали дорогу. Вы ведь не захотите остаться на обед, я так думаю?

Он дал им по серебряной монетке на каждого, потрепал по головам, и они вышли, уважительно помахав кепками и пригладив челки.

Вскоре все уселись за стол. Кроту досталось место рядом с мистером Барсуком. Двое других все еще были погружены в речные пересуды, от которых, казалось, ничто не могло отвлечь. И Крот решил воспользоваться случаем, чтобы сказать Барсуку, как уютно и как по-домашнему чувствует он себя здесь.

– До чего же хорошо под землей, – проговорил он. – Вы это отлично знаете, потому что живете здесь. Ничто не может случиться с тобой, и никто тебя не достанет. Ты сам себе полный хозяин, и тебе не надо ни с кем советоваться и думать о том, что они о тебе скажут. Где-то наверху жизнь идет своим чередом, а ты нисколько об этом не заботишься. Захочешь – поднимешься, а здесь ничто не поменяется, все будет ждать тебя, пока вернешься.

Барсук прямо-таки просиял от этих слов.

– Все именно так, как говорите вы, – ответил он. – Нигде не найти безопасности, мира и спокойствия, кроме как под землей. И потом, допустим, к вам пришла широта мышления – так в чем дело? – поройте немного, поскребите – и вот оно! Если вдруг вы обнаружите, что ваш дом слишком просторен и неуютен – заткните углубление-другое – и радуйтесь! Никаких тебе строителей, никакой торговли, никаких замечаний от парней, подглядывающих через забор, и, что главное, никакой погоды. Взгляните-ка на Крыса. Поднимись вода в его реке на пару футов, и ему надо искать съемную квартиру. А все они, как правило, страшно неудобны, расположены в плохих районах и безумно дороги. Возьмите Жаба. Я ничего не имею против Жаб Холла, это действительно лучший дом в наших краях… как здание, конечно. Но представьте теперь, что вспыхнет пожар, что тогда будет с Жабом? Допустим, сдует черепицу, или осядут стены, или в фундаменте обнаружится трещина, что с Жабом? Ну, а если разобьются окна, и в комнатах разыграются сквозняки, что с Жабом? Нет, можно подняться, побродить поверху, посетить кого-либо из друзей, но вернуться в конце концов под землю – лично у меня такое представление о доме.

Крот сердечно поддержал Барсука, и тот к нему почувствовал еще большее расположение.

– Когда окончится завтрак, – шепнул он ему, – я повсюду вас повожу, я продемонстрирую вам свои небольшие владения. Мне интересно, как вы оцените их. Сдается мне, вы знаете толк в домашней архитектуре.

После завтрака, согласно их договору, когда Крыс и Выдр уселись по углам камина и взялись распалять дискуссию по вопросу об угрях, Барсук зажег фонарь и предложил Кроту следовать за ним. Они пересекли зал и спустились в один из главных туннелей. Дрожащий свет фонаря отблесками заиграл по стенам больших и малых комнат. В глаза бросились простые буфеты, некоторые из которых такие же широкие и внушительные, как у Жаба в столовой. Они свернули вправо, попали в узкий коридор, а потом все повторилось сначала. Крот был потрясен размерами увиденного, протяженностью, разветвленностью и шириной тусклых туннелей; крепостью сводов над головой, заполненностью складов. Повсюду кирпичная кладка, колонны, арки, пол, выложенный мозаикой.

– Как на земле, Барсук, – проговорил он, наконец. – И как вы только нашли время и силы, чтобы сделать все это? Просто удивительно!

– Это и в самом деле было бы удивительно, если бы сделал все это я. Но дело-то в том, что я ничего из этого не делал. Я только расчистил проходы и комнаты ровно настолько, чтобы мне хватало. Этого добра здесь намного больше, чем вам открылось. Вы, конечно, не понимаете меня, и мне необходимо вам пояснить. Так слушайте! Много лет тому назад, на том месте, где сейчас бушует Дикий Лес, гораздо раньше, чем он сам себя запланировал и вырос до теперешних размеров, на том месте был город… Город людей, вам ясно?! Вот здесь, где мы с вами сейчас стоим, они-то и жили: гуляли, беседовали, спали и занимались своим бизнесом. Здесь они устраивали своих лошадей, пировали, отсюда отправлялись на сражения или в разные торговые поездки. Это были могущественные, богатые люди и отличные строители. Строили они добротно, потому что думали, город их будет стоять здесь на века.

– Но что ж тогда случилось с ними со всеми?

– Кто может об этом сказать? – ответил Барсук. – Люди сюда пришли… какое-то время были здесь, строили, процветали и… сгинули. Обычная их манера. А вот мы остались. Мне рассказывали, что барсуки жили и здесь, и повсюду еще задолго до того, как был построен этот город. И теперь здесь опять барсуки. Мы терпеливый народец. Мы можем на какое-то время съехать, переждать. Но мы настойчивы, мы возвращаемся. И так всегда будет.

– Ну, а потом, когда ушли эти люди? – сказал Крот.

– Когда они ушли, – снова принялся объяснять Барсук, – за дело принялись упорные дожди и сильные ветры. Действовали они твердо, год за годом. Возможно, и мы, барсуки, помогли здесь немного… кто знает? Но только город этот все опускался, опускался и, наконец, сравнялся с землей. А потом опять стал подниматься наверх, потому что из семян, разбросанных людьми, прорастали молодые деревья, они высились, развивались и превращались в могучих лесных великанов. Ежевика и прочие вьюнки переплетались /вокруг их стволов и их крепили. Опавшие листья горами поднимались, потом перегнивали. Ручьи при весенних разливах наносили ил и песок, создавали плотины… Со временем так и готовился наш дом. И мы объявились. И наверху, и над нами, произошло то же самое. Пришли животные, которые полюбили эти места, здесь осели. И тоже процветают. Они не задумываются над прошлым… они никогда ничего подобного не делают. На это у них просто времени не хватает. Места были заполнены бугорками и холмиками, естественно, в них была уйма дыр, и это пришлось им по вкусу. Они и о будущем совсем не задумываются. Возможно, скоро сюда опять нагрянут люди… Дикий Лес в наше время так популярен. он и сейчас до краев заполнен. Кого только здесь нет: и хороших, и плохих, и разных… я думаю, не стоит перечислять их имен. Я полагаю, вы и без меня уже получили об этом представление.

– Да, уж, конечно, – подтвердил Крот и слегка содрогнулся.

– Ну, ну, – похлопав товарища по плечу, заулыбался Барсук, – Для вас это было лишь первым опытом. На самом деле они не так и плохи, как хотят казаться. Все мы должны жить и не мешать другим. Я замолвлю о вас словечко завтра поутру, и, надеюсь, что больше у вас не возникнет никаких беспокойств. Любой из моих друзей может гулять здесь, где только вздумается и в любое время суток, а не то за дело берусь я!

Когда они вернулись, Крыс уже вышагивал по кухне взад и вперед. Атмосфера подземелья очень давила его и действовала ему на нервы. А, кроме того, он казался по-настоящему обеспокоенным тем, что его река может куда-нибудь убежать, если он не окажется рядом. Он уже успел накинуть свое пальто и заткнуть за пояс пистолеты.

– Пойдемте, Крот, – едва увидев их, озабоченно сказал он. – Мы должны выйти, пока светло. Я не хотел бы провести еще одну ночь в Диком Лесу.

– Все будет в порядке, дорогой мой дружище, – сказал Выдр. – Мы отправляемся втроем. Ведь я могу отыскать любую тропинку даже с закрытыми глазами. И если найдется та голова, которая нуждается в том, чтоб ее проломили, можете уверенно положиться на меня, я и с этим справлюсь.

– Вам действительно не нужно беспокоиться, Крысик, – безмятежно поддержал Барсук. – Мои коридоры тянутся куда дальше, чем вы думаете. Я имею выходы во все концы леса. Хотя не очень-то и забочусь, чтобы об этом знали. Когда вы в самом деле соберетесь уходить, я проведу вас одним из своих тайных ходов. А сейчас перестаньте нервничать и присядьте.

Однако Крыс уже не мог угомониться, он настойчиво стремился уйти, и Барсуку ничего не оставалось, как снова взяться за фонарь и свести их в сырой и очень душный подвал. Туннель, которым они воспользовались на сей раз, частью прогибался под нависающей скалой, частью бы прорублен в крепкой каменистой породе. Животным не хватало воздуха, они задыхались, им уже казалось, что они слишком далеко продвинулись, когда, наконец, сквозь нависающую поросль откуда-то сверху смущенно забрезжил дневной свет. Барсук, поспешно пожелав им всего хорошего, вытолкал их, старательно расправил над собой ветки кустарника, чтобы они смотрелись естественно и, не задерживаясь, удалился.

Они обнаружили себя у самой опушки Дикого Леса. Крепкие валуны, переплетения корней с ежевикой – все это осталось позади. Прямо перед ними – огромные пространства тихих полей. Далеко впереди поблескивает знакомая старая река. Зимнее лениво полыхающее солнце спускается над горизонтом. Выдр, известный знаток всех тропинок, поспешил взять заботу о группе в свои руки и уверенно направился к проходу в живой изгороди. Здесь компания на минуту остановилась и глянула назад. Дикий Лес в снежном просторе по-прежнему маячил угрюмым пятном. Не сговариваясь, они одновременно поспешили домой, к родному свету и теплу, к привычным вещам, которые так сладко манили, к голосу, приветливо журчавшему у их окна; к реке, которой они доверяли и которую любили во всех ее настроениях.

И в то время, как каждый из них предвкушал момент, когда, наконец, окажется дома, Крот вдруг со всей ясностью осознал, что здесь он чужак. Что его жизнь, это – возделанные пашни и огороды. Что по душе ему вспаханная борозда и пахучие садовые участки. Что все другое для него – только разлад с самой Природой. Что ему следует быть мудрым и придерживаться тех мест, где заложены его корни. И что следовало бы покончить с приключениями, предоставить всем идти своей дорогой, а самому найти свое место.

V. Сладость дома

За оградой, фырча и грациозно вскидывая передние ноги, носились овцы. В морозном воздухе над ними клубилось облако влажного пара. Двое друзей с разговорами и шутками брели вдоль загона. Они возвращались после долгого дня, проведенного в обществе Выдра.

Они спешили, но это не мешало им заодно исследовать обширное нагорье, дарящее жизнь немногочисленным ручейкам, которые питали их Реку. Декабрьские сумерки давно подкрадывались к ним, а путь их, между тем, даже не думал сокращаться. Вот тогда-то, решив пробиться наобум через заснеженную пашню, они уловили вдали блеяние овец, и взяв его за ориентир, наткнулись, в конце концов, на какую-то проселочную дорогу. Это внесло в путешествие определенность и подсказало им: «Да, это – путь к дому!»

– Похоже, мы вышли к деревне, – опасливо замедлив шаги, сказал Крот, поскольку вившаяся от проселка тропинка незаметно переросла в узкую колею, а затем в первоклассно укатанное шоссе.

Настоящие животные, как известно, не ведут никаких дел с деревнями, имеют свои собственные суждения о церквях, большаках, кабаках, почтовых отделениях и придерживаются на этот счет своих независимых взглядов.

– О, ерунда, – заверил Крыс. – В это время года, да еще в такой час… все они прячутся в своих домах, греются у огня, как миленькие… и мужчины, и женщины, и дети, и собаки, и кошки. Мы спокойно их минуем и даже подсмотрим за ними в оконную щелочку, если вам захочется.

Тьма совсем загустела над селением, и они, осторожно шагая по первому снегу, в направлении завораживающих оранжево-красных квадратиков, бесшумно подкрались к домам.

Большинство окон даже не было закрыто ставнями, заглянуть вовнутрь и увидеть всю собравшуюся за вечерним чаем семью, труда не представляло. Все они там жестикулировали, балагурили, некоторые сосредоточенно склонились над пяльцами… И никакому самому искусному актеру не удалось бы достичь их непринужденности. А этим она была подарена просто так, одним только чувством бесконтрольной свободы. Переходя наугад от сценки к сценке, оба зрителя, такие далекие от собственного дома, не замечали, что глаза их подергиваются грустью, когда они следят за тем, как гладят кошку, несут в кроватку сонного ребенка или как усталый большой мужчина потягивается и выколачивает чубук о край дымящегося полена.

Но самое главное произошло у завешенного светлой шторой окна – неписанного листка, надежно отгородившего своих обитателей от тревог внешнего мира. Сквозь белую занавеску отчетливо вырисовывалась птичья клетка. Проглядывала каждая ее мелочь: каждая проволочка, каждая жердочка, вплоть до обточенного по краям кубика сахара, приготовленного на завтрак. В центре насеста помещался сам взъерошенный хозяин, голова которого уютно пряталась в перьях. На светлом фоне видны были даже их встопорщенные острия. Почуяв неладное, парень встрепенулся, задрал головку, зевнул, с трудом разлепив глаза, огляделся и с явным удовольствием снова воткнул клюв в спину. Вздыбленные перышки опали одно за другим.

Жесткий порыв ветра внезапно ударил по наблюдателям, злобный снежок куснул за воротником. И словно пробудившись, они ощутили, как болезненно ноют икры, насколько сильно окоченели пальцы и как все еще далеко их собственное жилище.

Чуть поодаль от шоссе, где заметно поредели коттеджи, они по запахам определили близость своих полей и настроились на последний решительный бросок. Кто не знает, что он всегда завершается финишем, где нас ждет отодвигаемый с грохотом засов, ослепительно теплый свет камина и долгожданные уютные вещицы, которые приветствуют нас, как запропавших странников?

Монотонно, упорно они тащились бок о бок, каждый думая о своем. Крот, например, мечтал об ужине, поскольку во всем остальном целиком положился на Крыса, взявшего над ним чуть ли не родительскую опеку.

Что до Крыса, то Крыс шел немного впереди, это стало для него привычным. Плечи его были ссутулены, глаза сосредоточенно устремлены на узкую черную тропу. И вполне естественно, он не придал должного значения окрику Крота, который был наподобие электрического разряда.

Мы с Вами, кто давно уже забыл об органах чувств, даже понятия не имеем о мало-мальски подходящих терминах, которые определяют тонкости общения животных с окружающей средой, живой или мертвой. Для толкования целого ряда деликатных причин нервной дрожи мы изобрели лишь одно слово – «обоняние». Обоняние, как мы полагаем, сидит у животного в носу и без умолку днем и ночью подстрекает предостерегает, внушает…

Непонятный таинственный зов выловил Крота из пустоты. Этот зов побудил затрепетать с головы до пяток. Крот замер, нос его принялся туда-сюда шарить, силясь отыскать волшебную нить телеграфной связи, которая только что поманила. В какой-то момент ему удалось ее поймать, и вместе с этим в его моментально заигравшую кровь хлынуло воспоминание.

Дом! Вот все, что это значит! Эти ласковые просьбы, эти нежные шорохи! Эти невидимые руки, которые тормошат, не давая отсрочки. Но ведь думал он совсем о другом! Не о старом доме, который второпях покинул, и о котором совершенно не вспоминал с того самого дня, как открыл для себя Реку! А сейчас этот дом разослал всех послов и разведчиков, только бы любой ценой добиться его возвращения.

Как случилось, что с того яркого весеннего утра он ни разу о нем не вспомнил? О маленьком, обшарпанном, небогато обставленном, но о своем доме? Доме, который он сам себе выстроил, и куда так любил возвращаться после трудовых будней. Доме, который был счастлив его возвращениям. Не горько, не озлобленно он и теперь зашептал ему, как жаждет увидеться. Горячность его была так оправдана, мольба так понятна!

– Крысик! – в радостном предвкушении позвал Крот. – Стойте! Ну! Вернемся назад! Вы мне нужны очень!

– О, не дурите, Крот, не дурите! – нисколько не задерживаясь, призвал к порядку Крыс.

– Пожалуйста, остановитесь, Крысик! – отчаянно вопил бедный Крот. – Вы, может быть, не все поняли. Это мой дом! Я угадал его по запаху! Он действительно где-то здесь, совсем близко… И я обязан его найти, обязан, обязан! 0, идите сюда, Крысик! Прощу вас, пожалуйста, возвратитесь!

Крыс к этому времени был довольно далеко… слишком далеко, чтобы как следует разобрать просьбу Крота и заметить в голосе друга болезненные интонации. К тому же он был поглощен наблюдениями за погодой. Он не в состоянии был ловить какие-то запахи, кроме, разве что, запаха близкого снегопада.

– Крот! Нам нельзя медлить, черт подери! – прокричал он, не оборачиваясь. – Мы возвратимся сюда завтра. Что бы вы там ни нашли, я не могу позволить себе остановиться. Уже поздно, скоро пойдет снег и ко всему прочему я толком не знаю дороги! Вы лучше помогите мне со своим нюхом здесь, Крот! Скорее идите сюда, будьте умницей!

И Крыс заторопился вперед, даже не позаботившись об ответе.

Несчастный Крот стоял один посреди поля. Сердце его рвалось пополам. Рыдания накатывали, накатывали и были готовы вот-вот вырваться из плена. Но даже в такой серьезной проверке, как эта, верность другу все же взяла верх. Ни на минуту не допустил он мысли о расставании. Ветры дома продолжали слать ему заклинания, и нужна была отвага, чтобы не поддаться силе их магического действия. Резко оборвав эту нить, Крот наклонил голову вниз и, несмотря на жалобные упреки, все еще щекотавшие в носу, смиренно последовал за товарищем.

С большими усилиями ему удалось догнать ничего не подозревающего Крыса, который принялся беспечно болтать о том, какой веселый огонь из чурбачков они разведут в гостиной и какой ужин себе придумают. Наконец, когда было уже пройдено немало, и они поравнялись с пеньками у кромки подлеска, Крыс озадаченно поинтересовался:

– Послушайте, Крот, старина, вы выглядите смертельно усталым, ничего не говорите и так тяжело волочите ноги, будто они у вас свинцовые. Присядьте на минуту, Крот. Снег все еще далеко, а основная часть нашего путешествия уже проделана.

Крот удрученно опустился на пень и постарался взять себя в руки, так как уже чувствовал, что это вот-вот начнется. Рыдания, которые он так долго подавлял, отказывали слушаться. Они подкатывали выше и выше… упругие и очень нахальные, они рвались наружу… один комок… другой и так до тех пор, пока бедняга Крот не сдался и с доверительным бессилием не расплакался. Теперь он точно знал, что все, что так удачно им найдено, потеряно и не вернется.

Удивленный и напуганный Крыс некоторое время не осмеливался вымолвить ни слова. Наконец, проникнутый состраданием, он решился:

– Что случилось, старик? В чем дело? Расскажи о своем горе и позволь мне подумать о том, что я могу для тебя сделать.

Растерянный Крот давился спазмами, которые следовали один за другим и задерживали речь едва она начиналась.

– Я знаю… он облупленный, маленький, невзрачный, – судорожно вырвалось у него, – он не похож на ваши… из благоустроенных кварталов… на великолепный Жаб Холл, на огромный дом Барсука… Но это был мой…мой собственный дом… и… и… я любил его… и я ушел, я совсем о нем позабыл… а потом вдруг почувствовал его запах… на дороге, когда я позвал вас… а вы даже не захотели слушать, Крыс… и все это вспомнилось мне. а он стал таким родным! А еще вы не захотели вернуться, Крысик… и я вынужден был уйти с того места… хотя все время чувствовал там его дыхание… я думал, что мое сердце разорвется на части… Мы ведь могли подойти к нему, Крыс… и, хотя бы разок взглянуть на него… только разок… ведь он был рядом… а вы отказались, Крысик!

Воспоминания принесли новые волны скорби, и слезы опять лишили его речи.

Изумленный Крыс лишь молча похлопывал Крота меж лопаток.

Спустя какое-то время, он мрачно произнес:

– Я все понял сейчас! Какой же свиньей я был! Свинья – вот кто я! Настоящая свинья… свинья, и ничего больше!

Он подождал, пока рыдания Крота стали менее бурными и более ритмичными, пока сопения стали более частыми, а всхлипы – только в перерывах. Затем он поднялся и, как бы невзначай, заметил:

– Ну, а теперь довольно рассусоливать, малыш!

Он вернулся на дорогу, на тот самый путь, который дался им с таким трудом.

– Куда это… ик… вы… ик… собрались, Крыс? – все еще содрогаясь, вздохнул Крот.

– Мы идем искать тот дом, который принадлежит вам, старина, – мило отвечал Крыс. – Поэтому скорее приведите в порядок свой нос, он нам очень пригодится.

– О, не надо, Крысик, не надо! – закричал Крот, бросаясь вдогонку. – Это – не дело, послушайте! Сейчас там темно и так поздно, и место глухое, и снег надвигается! И… и я вовсе не имел намерения вас баламутить. Все это могло быть чистой случайностью или ошибкой. Подумайте лучше о Береге Реки и о вашем ужине!

К черту Берег Реки и ужин туда же! – энергично возразил Крыс. – Я клянусь вам, что буду искать это место, даже если придется пожертвовать всей ночью. А потому взбодритесь, старина! Вот вам моя рука, и очень скоро мы снова будем там, откуда это начиналось.

Все еще гнусавя, Крот мало-помалу уступил твердости компаньона, который с помощью смешных историй и анекдотов стремился снять тяжесть с его души и заодно облегчить нелегкую дорогу. Когда же Крысу показалось, что они достаточно приблизились к тому участку пути, где Крот «задержался», он произнес:

– А теперь хватит банальностей! За дело! Немедленно включайте свой нос и направьте мозги на поиск!

Замолкнув, они прошли еще чуть-чуть, и тут Крыс, державший под руку Крота, почувствовал, как по телу друга пробежало нечто вроде электрического тока. Крыс срочно высвободился, шагнул в сторону, предоставив событиям развиваться своим чередом.

Сигналы прибывали!

Крот затаился, сосредоточившись, в то время как его задранный кверху нос слабо трепетал, вбирая в себя воздух. Спустя секунду – быстренькая пробежка вперед… не то… остановка… чуточку назад… потом мягко, вкрадчиво – снова в наступление.

Крыс, будучи в порывистом восторге, старался унять нервы. А весьма похожий на лунатика Крот пересекал сухие канавки и в тусклом свете призрачного серпа, тщательно обнюхивая свой путь, с трудом продирался сквозь живую изгородь.

Вдруг, без предупреждения, он куда-то юркнул. Бдительный Крыс проворно последовал за ним в какой-то туннель, тесный и очень душный.

Здесь сильно пахло землей, и Крысу показалось, что миновала целая вечность, прежде чем туннель кончился, и он смог, наконец, выпрямиться во весь рост и отряхнуться. Крот чиркнул спичкой.

В свете ее Крыс увидел, что они находятся на просторной, чисто обработанной и посыпанной гравием площадке. Прямо перед ними – маленькая дверь, где рядом со шнурком от колокольчика. готическим шрифтом обозначено: «Тупик Крота».

Сняв фонарь, Крот зажег его, а Крыс огляделся и понял, что это своего рода внутренний дворик. По одну сторону двери – садовая скамейка, по другую – машинка для стрижки газонов. Крот, судя по всему, был опрятным животным и терпеть не мог пыли и глиняных обвалов. На стенах – проволочные корзины с папоротником внутри. Они чередуются с кронштейнами, на которых стоят гипсовые статуэтки Гарибальди, младенца Самуила, королевы Виктории и других героев современной Италии. Внутри дворика – кегельбан, вдоль него скамейки и маленький столик с явно обозначенными расплывчатыми кругами, навевающими мысль о пивных кружках. В центре – крошечный, забранный в бордюр из раковин, овальный бассейн с золотыми рыбками. Посреди бассейна – крытое светящимся стеклянным колпаком причудливое сооружение из более крупных ракушек. Все это бросает по стенам эффектные блики и создает очень милое впечатление.

При виде таких бесконечно приятных вещей лицо Крота засияло. Он поспешил проводить Крыса к дверям, зажечь лампу в прихожей и оглядеться. Потом заметил пыль, лежащую окрест толстым слоем. Увидел, насколько пустынным и заброшенным является дом. Его тесноту, скудность замыслов, изношенность его обстановки… и рухнул на стул, зарыв в лапы нос.

– О, Крысик! – зарыдал он униженно. – И зачем только я все это затеял? Для чего я тащил вас сюда в эту убогую холодную дыру, да еще на ночь глядя? Вы бы могли сейчас оказаться на Берегу Реки, среди роскошной мебели, грели бы ноги у пылающего камина!

Крыс, однако, не придал никакого значения столь меланхолическому бреду. Подолгу простаивая у каждой мелочи, он с интересом обшаривал все уголки, открывал двери, исследовал комнаты, буфеты, горящие лампы, свечи.

– Какой основательный маленький дом! – время от времени весело вскрикивал он. – Подумать только, какая компактность! Как исключительно спланирован! Здесь имеется все, и все на своем месте! Сколько удовольствия тут переночевать! Перво-наперво мы разведем огонь. Я мог бы взять это на себя, я всегда хорошо ориентируюсь в новой обстановке. Ах, это спальный уголок? Ну и красота! Скажите, а это ваша идея – откидные коечки? Очень капитально! Сейчас я схожу за дровами и за углем, а вы, Крот, позаботьтесь о какой-нибудь тряпице. В кухонном столе тряпка, наверняка, найдется. Протрите вещи самую малость. Давайте, старина, не тяните!

Крот встал, послушно бросился стирать пыль и наводить глянец на полировку. Крыс, тем временем, так и мелькал с охапками топлива. Скоро он развел желанное пламя, заревевшее в дымоходе, окликнул Крота и пригласил погреться. Но у того начался новый приступ хандры. Сидя на кушетке и закрыв лицо тряпкой, Крот опять стонал в безысходном отчаянии.

– Крыс, как быть с вашим ужином? Вы – усталое, промерзшее, голодное животное, а ведь мне нечего предложить вам… нечего… ни крошечки…

– Ну и паникер! – с упреком покачал головой Крыс. Почему вы так говорите, если прямо сейчас я собственными глазами заметил в вашем кухонном ящике ключ для открывания сардинок! Напрягитесь, Крот! Что означает наличие такого предмета на кухне? Возьмите лучше меня в компанию, пойдем и потрясем полки!

Вдвоем они отправились исследовать буфеты и выдвигать ящики. Результат был не так уж и плох, хотя, конечно, мог быть и лучше: баночка сардин, почти полная коробка сухого печенья и копченые германские колбаски, упакованные в фольгу.

– О, да это уже банкет! – обронил Крыс, накрывая на стол. – Я знаю массу животных, которые почли бы за честь поприсутствовать на таком ужине!

– Нет хлеба! – безразлично вздохнул Крот. – Нет масла, нет…

– Нет рâté de foie gras, (паштет из гусиной печенки /фр./), нет шампанского, – поддержал Крыс, скаля зубы. – Позвольте, а что это за маленькая дверца в конце коридора? Ваш погребок, как я полагаю? Честное слово, в этом доме все продумано, как в номере люкс. Одну минутку!

– Хорош нищий! – проворчал он с усмешкой. – Так себя принижать. Да это, если хотите знать, самое веселое местечко, которое я когда-либо посещал. Хотелось бы еще выведать, кто вам помогал подбирать эстампы? Они делают ваше жилище особенно уютным! Не удивительно Крот, что вы его так сильно любите. Ну-ка раскройте мне свою тайну: как вам удалось достичь здесь такой гармонии?

Пока Крыс расставлял тарелки, раскладывал ножи, вилки, а в рюмке для яйца разводил горчицу, Крот, у которого грудь все еще ходила ходуном, начал свой рассказ, поначалу довольно застенчиво. А потом естественнее и естественнее, поскольку тема эта постепенно его согревала. Он рассказывал о том, как поначалу вынашивался план, как продумывал все до деталей, и как нашел нечто подходящее у одной тетушки… и это была замечательная находка… и удачные торги… и он, пока еще в сыром виде, был выкуплен, в основном, за текущие трудовые доходы…и чуточку за счет экономии. Чувство неуверенности у Крота, наконец, притупилось, для него стало необходимым взять под защиту свои владения… а потом… потом взять и лампу, чтобы пускать пыль в глаза, указывая гостю на каждую мелочь, …и полностью позабыть об ужине.

Крыс, будучи до отчаяния голодным, всячески боролся с собой: кивал, серьезно морщил брови, в интервалах вставлял: “удивительно” или “просто замечательно“. Наконец, гостю удалось привлечь внимание к столу, и они сосредоточенно приступили к открыванию сардинок. И тут из внешнего двора послышались вдруг звуки неясного происхождения. Что-то вроде дробного стука маленьких ножек о гравий и смущенного тонкоголосого бормотания.

– А теперь все стали в линейку… Подними-ка повыше фонарь, Томми… Прочистить всем горло… Не сметь кашлять после того, как я просчитаю: раз, два, три. А где слоняется малыш Билл?.. Сюда, сюда, мы тебя заждались…

Крыс нехотя оторвался от дела:

– Что там происходит?

– Я думаю, это полевые мыши, – не без гордости пояснил Крот. – Каждую зиму они расхаживают, где вздумается и распевают свои рождественские песни. В наших краях такой обычай. Они ни за что не пропустят меня… Тупик Крота завершает наши строения, и они попадают сюда в самую последнюю очередь… И я, как правило, даю им что-нибудь согревающее и угощаю ужином, когда в доме бывает что-то…

– Тогда давайте их впустим! – подбежал к двери Крыс.

У порога стояло очень симпатичное создание. Во дворе, освещенные слабыми лучами рогового фонарика, полукругом выстроились восемь-десять полевых мышат. Шеи высоко окутаны красными шерстяными кашне, Ноги постукивают друг о дружку. Яркие бусинки пугливых глаз так и стреляют по сторонам. Лапы то прячутся в рукавах пальто, то глубоко в карманах.

Едва открылась дверь, один из старших, которому был поручен фонарь, скомандовал: «раз, два, три!» И тотчас тоненькие проникновенные голоса запели очень старую рождественскую песню. Эту песню, в метели сидя у каминов, сочиняли их предки. А после они передали ее потомству, чтобы пелась она в Святки, когда на улицах бушует непогода, и чтобы пелась она прямо перед залитыми светом окнами.

РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ПЕСНЯ

Селянка, селянин, откройте дверь,

Холод и вьюга хрипит, как зверь,

Ветры дуют, иглы летят,

Гости под ласковый кров хотят —

И радость придет к вам утром!

Дышим на пальцы, топочем в снегу,

Вы, друг, в уюте, на берегу,

Долог наш путь приветствовать вас.

Порукой добра – благонравия глас —

Радость призвать к вам утром!

Сыплет блаженство небесный свод —

Звездных огней благородный род.

Один огонек привел нас к вам

Сквозь хаос сердца и чувств бедлам —

Радость доставить вам утром!

Добрый Иосиф, он с нами, он здесь,

Звезда его там, освещает весь,

Мария недужит, ржаная крыша,

Солома – постель, радушие свыше —

Радость ждет ее утром!

И все услыхали, как ангел пел:

«Кто раньше всех Рождество узрел?»

Животные, вот кто, и наяву!

Кто же тогда еще-то был в хлеву?! —

Радость будет им утром!

Голоса оборвались, певцы, застенчивые, но счастливые, обменялись косыми взглядами, и воцарилась тишина, но ненадолго. Затем откуда-то свысока и издалека, из самых глубин туннеля, по которому так недавно они путешествовали, донесся отдаленный перезвон колоколов.

– Хорошо поете, мальчики! – с чувством воскликнул Крыс. – А теперь войдите по одному, разденьтесь и выпейте чего-нибудь согревающего.

– Да, да, полевки, входите! – пылко согласился Крот. – Все как в добрые старые времена! Закройте за собой дверь! Садитесь на скамейку у огня. Подождите, минуточку, пока я… О, Крысик! – в отчаянии он осекся и плюхнулся на стул в преддверии истерики. – Что же нам делать? Нам нечем их угостить!

– Предоставьте все это мне, – шепнул изобретательный Крыс. Ну-ка, дружок, ты, с фонариком! Давай ненадолго оставим их, нам надо побеседовать. Хорошенько подумай, есть ли тут какие-нибудь магазины, которые работают так поздно?

– Конечно, сэр, – почтительно ответил мышонок. – Наши магазины в эти дни работают круглосуточно.

– Тогда вот что, – сказал Крыс. – Ты сейчас, прихватив фонарик, незаметно отсюда улизнешь, а потом…

Дальше последовали неясные отрывки, вроде как:

– Смотри в оба… нет, нет, только за фунт… нет, только у Виггинса, больше нигде не надо… нет, конечно, если там не будет, поищи где-нибудь еще… никаких мясных консервов… да, все правильно, только домашнего приготовления. Уж ты постарайся!

Наконец, послышался звон монет, передаваемых из лапы в лапу. Полевой мышонок был снабжен обширной корзиной и проворно выпровожен вместе со своим фонариком.

Остальные мыши сидели в ряд на скамье, болтали ногами, наслаждались теплом, грели ступни, пока те начинало пощипывать. Крот не очень успешно пытался развлечь их беседой. Копаясь в семейных корнях каждого, он заставлял перечислять имена многочисленных братишек, которые были слишком юны, чтобы быть допущены на встречу Рождества в этом году, но забегая вперед, можно с уверенностью сказать, что они добьются-таки родительской уступки.

Крыс рассматривал на свет этикетку на одной из бутылок эля.

– Ооо, Старый Бертон! – заметил он одобрительно. – Браво, Крот! Стоящая штука! Сейчас мы подмешаем в него чуть-чуть пряностей. Пока я откупорю бутылки, Крот, принесите все, что требуется.

Приготовить смесь и затолкать жестяный ковшик в красное пламя не составило большого труда. Скоро каждый мышонок уже глотал, захлебывался и давился. На какое-то время горячий эль заставляет сделать так много: и вытереть глаза, и рассмеяться, забыв о том, например, что ты, хоть раз в жизни, мерзнул.

– Они еще пьесы ставят, эти парни, – пояснял Крот Крысу. – Дайте им отойти, и вы посмотрите – они мастерски это делают! В прошлом году им удалось сыграть превосходную вещь об одном полевом мыше, который был захвачен берберийским пиратским судном и долгое время вынужден был грести на галере… а когда он бежал из плена и снова попал домой, то узнал, что дама его сердца ушла в монастырь… Да вот этот! Ты ведь играл его. Я хорошо помню. Встань и прочти, хоть кусочек!

Маленький мышонок вскочил на ноги, стыдливо улыбнулся, огляделся по сторонам и замер в полном косноязычии. Поощряя актера, товарищи зааплодировали, Крот принялся уговаривать, а Крыс зашел так далеко, что обнял его за плечи и встряхнул хорошенько. Но славный малый будто уперся. Все наперебой напоминали ему, как гребец апеллирует к Королевскому Гуманитарному Обществу… И тут вдруг щеколда вздрогнула, дверь отворилась, и на пороге, качаясь под тяжестью ноши, появился мышонок с фонариком.

Беседа о знаменитом акте пьесы как-то незаметно иссякла, внимание невольно переключилось на корзину, которую с трудом удалось закинуть на стол. Под руководством Крыса закипела живая работа. Скоро ужин был готов. И Крот, чисто машинально севший во главе стола, увидел, как еще недавно голые его доски покрылись отменными яствами. Он увидел просветленным и лучистым узкое лицо своего друга. А так как между ними было полное взаимопонимание, то позволил себе сбросить с плеч бремя забот. Из-за чего, в самом деле, морить себя голодом? Во время еды, как водится, вспоминалось былое. Полевые мыши подробно освещали все местные новости и на сотни вопросов отвечали с такой обстоятельностью и всесторонностью, какая присуща только полевым мышам. Крыс говорил мало или почти не говорил, он только послеживал за тем, чтобы каждый получал сполна, и чтобы Крот из-за какой-нибудь мелочи опять не впал в отчаяние.

Наконец, тема была исчерпана, очень благодарные гости принялись набивать карманы подарками для ожидавших их возвращения малышей. Когда, в конце концов, за ними закрылась дверь, и жужжание фонариков удалилось, Крот и Крыс подбросили в огонь пару полешек, придвинули поближе свои стулья, разогрели еще по стаканчику эля на ночь и взялись заново перебирать события долгого дня, пока Крыс, перекосившись от зевка, не проговорил:

– Крот, старина, я готов! Сон, это не такое уж отвлеченное понятие. Коечка на той стороне ваша? Очень хорошо, тогда я займу эту. До чего превосходный маленький дом, все так близко…

Он вскарабкался на свою койку, подоткнул под себя шерстяные одеяла и отдался во власть сна так безоглядно, так доверчиво, как западает в рукав жнейки ячменный колос.

Утомленный Крот тоже не смог медлить. В предвкушении счастья он уложил голову на подушку, но перед тем, как совсем закрыть глаза позволил им еще чуточку поблуждать по старой комнате, где в мягком свете огня на дорогих его сердцу вещах отплясывали тени. Только сейчас ему пришло в голову, насколько много поработал тактичный Крыс, чтобы эти вещи снова стали неразрывной частью его самого, чтобы он сумел открыть для себя особую значимость того якоря, который существует в каждом. Нет, он знал, что не откажется от новой жизни со всеми ее истинами. Он ни за что теперь не отвернется от простора и солнца. Мир наверху настолько велик! Но как же хороша была мысль о том, что всякий раз надо спешить назад к месту, которое станет личным его приютом. И несравнимое ни с чем блаженство доставит ему родное приветствие: «Добро пожаловать!»

VI. Мистер Жаб

Стояло ясное утро. Лето едва-едва занялось, но река уже успела принять свои обычные скорость и очертания, а ласковое солнце сделало все вокруг пушистым, вздернутым, и тугим, как струнка. В эти дни Крот и Водяной Крыс приступали к работе с самого рассвета. Они были поглощены делами, тесно связанными с лодками и открытием лодочного сезона: покраской, лакировкой, чинкой весел, ремонтом подушек, поисками багров и так далее.

В маленькой гостиной, чередуясь с пылкими обсуждениями планов на день, шел завтрак. Он близился к концу, когда входная дверь загремела от ударов.

– Черт! – проговорил Крыс, весь перепачканный в яйце. – Если вам не трудно, взгляните, кто там.

Крот направился выполнять порочение, и очень скоро Крыс услышал его громкий удивленный возглас. Затем дверь в гостиную отворилась, и последовало многозначительное представление:

– Мистер Барсук!

Штука была в самом деле невероятная. Чтобы Барсук наносил чисто формальные визиты к ним или к кому-либо другому?! Сквозь дебри Леса, да еще в столь ранний час, его могли погнать лишь чрезвычайно веские обстоятельства.

Гость тяжело ступил в комнату и на обоих уставил взгляд, полный нешуточной озабоченности. Крыс, так и не успев закрыть рта, уронил ложечку на скатерть.

– Час пробил! – изрек, наконец, Барсук.

Крыс обеспокоенно скосил глаза на каминные часы:

– Какой час?

– Лучше бы вам спросить чей час, – ответил Барсук. – Час Жаба! Жаба час! Я же говорил, что намерен приняться за него, как только зима полностью кончится. И я намерен приняться прямо сегодня!

– Да, да, час Жаба! Конечно! – одобрил Крот. – Теперь я вспомнил! Мы его научим уму, Жаба!

– Прямо сегодня, – грохоча креслом, продолжил Барсук, – потому что этой ночью из источника, заслуживающего доверия стало известно, что в Жаб Холл прибывает на испытания еще один новый и очень мощный автомобиль. Возможно, именно сейчас Жаб облачается в те невероятные, несуразные доспехи, которые стали так ему дороги! Которые превращают его из относительно привлекательного животного в субъекта, какой привидится разве что в страшном сне! Мы должны вмешаться прежде, чем что-нибудь произойдет. Вы оба немедленно проводите меня в Жаб Холл, и мы возьмем на себя все предупредительно-спасательные работы.

– Правильно! – подпрыгнул на месте Крыс. – Мы выручим несчастное животное! Мы превратим его в того, кем он был раньше! Когда с ним можно было иметь дело!

С такими милосердными и добрыми мыслями они и вышли к дороге. Надлежащим образом, между прочим. Друг за дружкой. Чтобы шеренгой не перегородить улицу и в случае опасности не пострадать всем сразу.

Вскоре им удалось отыскать подъездную аллею Жаб Холла. Как и предсказывал Барсук, прямо у парадной они обнаружили блестящий огромный автомобиль, выкрашенный в ярко красный цвет /любимый цвет Жаба/. Едва они приблизились, главная дверь распахнулась. Мистер Жаб, одетый по всей форме: в защитные очки, кепи, гетры и огромный реглан, по пути натягивая перчатки, чванно шагнул на парадное крыльцо.

– Салют, парни! – заметив их, игриво поприветствовал он. – Вам повезло. Мы едем проветриться, покутим, повеселимся… Я… Я…

И тут его неукротимый пыл несколько умерился, а затем и вовсе испарился, поскольку он заметил суровое и непреклонное выражение лиц молчавших товарищей.

Барсук решительно ступил на лестницу.

– Ведите его вовнутрь, – твердо скомандовал он.

Затем, отметив, что в завязавшейся борьбе противники ввалились-таки в дом, повернулся к ответственному механику:

– Боюсь, вы не понадобитесь сегодня. Свои намерения мистер Жаб изменил. Ему не потребуется автомобиль. Не утруждайте себя ожиданием.

И последовал за остальными, плотно закрыв за собой дверь.

– Теперь вот что! – объявил он Жабу, когда вся четверка собралась в холле. – Прежде всего избавьтесь от ненужных вам клоунских реквизитов.

– Ни за что! – чрезвычайно запальчиво воспротивился Жаб. – Как я должен понимать столь грубое надругательство? Я требую немедленных объяснений!

– Приведите его в надлежащий вид, вы, двое, – кратко проинструктировал Барсук.

Пинаясь и обзывая друг друга всякими именами, Жаба повалили на пол. Находчивый Крыс взгромоздился сверху, а Крот вещь за вещью начал стаскивать с него всю автомобильную дребедень. Потом Жаба снова подняли на ноги. Значительная доля его бунтарского духа, надо заметить, исчезла вместе с устраненным боевым снаряжением. Теперь, осознав, что он всего лишь жаб, а не Террорист с Большой Дороги, он хихикнул, перевел взгляд с одного на другого, всем обликом выказывая полное понимание ситуации.

– Вы знали, что рано или поздно это должно было случиться, Жаб, – сурово заговорил Барсук. – Вы пренебрегали всеми нашими предупреждениями! Вы проматывали доставшиеся вам от отца деньги! Вы окружили всех животных такой дурной славой! И все благодаря звероподобному обращению с автомобилем! А ваши дрязги с полицией? Нет, как хотите, независимость, конечно, прекрасная вещь, но мы, животные, никогда не позволяем нашим друзьям зарываться выше определенного уровня и творить глупости. А вы этого предела достигли! Сейчас вы во всех отношениях вполне приличный парень, и я не хочу быть несправедливо строгим с вами сейчас. Мало того, я сделаю еще одно усилие, чтобы окончательно привести вас в чувство. Вы пойдете со мной в курительную комнату. Там вы услышите немного правды о себе. И посмотрим, действительно ли вы покинете ее тем самым Жабом, каким туда вошли.

Твердой рукой он взял его под локоть, и они удалились.

– Ничего хорошего я от этого не ожидаю, – презрительно фыркнув, заметил Крыс. – Разговорами тут не проймешь, Жаб найдет, что ему ответить.

Удобно устроившись в креслах, друзья запаслись терпением. Сквозь закрытую дверь до них долетало беспрерывное ворчание Барсука, то бархатное, то басистое, как того требовала риторика. Постепенно ими было замечено, что назидания стали прерываться длительными паузами, а в паузы вкрались всхлипы. Эти всхлипы исходили, очевидно, от Жаба, который был, конечно же, мягкосердечной и отходчивой натурой, очень непостоянной в своих поступках.

Минут через сорок пять дверь отворилась. Появился Барсук, важно ведущий за лапу безвольного Жаба. Ноги того дрожали, щеки, в частых бороздках от слез, мешковато обвисли.

– Сядьте здесь, Жаб, – порекомендовал Барсук, указав на стул. – Друзья мои! – продолжал он. – Я с удовольствием сообщаю вам, что Жаб, наконец, признал все свои ошибки. Он искренне сожалеет о своем дурном поведении в прошлом, а также обязуется полностью и навсегда отказаться от автомобилей. По этому случаю он дал мне торжественное обещание.

– Очень хорошие новости, – авторитетно сказал Крот.

– В самом деле, неплохие, – не слишком убежденно поддакнул Крыс, – Если только… если только… – он попытался уловить что-то похожее на блеск во всё еще грустных глазах поникшего животного.

– Осталось одно, – с удовольствием продолжил Барсук. – Жаб, я хочу, чтобы вы повторили перед своими товарищами то, что вы мне обещали в курительной комнате. Прежде всего, раскаиваетесь ли вы в своих действиях и считаете ли вы их безрассудными?

Последовала долгая пауза. Подавленный Жаб безнадежно молчал, другие, боясь ему помешать, тоже не издавали ни звука. Наконец, он заговорил.

– Нет! – произнес он немного мрачно, но зато отчаянно. – Я не раскаиваюсь! И это не безрассудство! Все было так славно!

– Что?! – заорал до глубины души оскорбленный Барсук. – Вы, трепливое животное, не вы ли рассказывали мне вон там сейчас…

– О, да, да, там, – издевательски перебил его Жаб. – Если я вообще произнес что-нибудь там. Вы, дорогой Барсук, напротив, были так красноречивы, так подвижны и так убедительны. Вы с такой легкостью расставили все точки над «и». Вы могли бы добиться от меня там всего, что вам вздумается. И вы это хорошо понимаете. Но с тех пор я кое во что вник и перебрал в уме все свои поступки, я не нахожу ничего такого, в чем должен раскаиваться. Учтите, это мое обдуманное решение, ясно?!

– Значит, вы уже не обещаете, – медленно проговорил Барсук, – вы не обещаете нам никогда не касаться автомобиля?

– Конечно нет! – волнуясь, ответил Жаб. – Напротив! Клянусь, что как только мне подвернется первый автомобиль, я тут же в него запрыгну!

– Что я говорил? – ухмыльнулся Крыс.

– Прекрасно, – вставая, подытожил Барсук. – Там, где не помогают убеждения, применяют силу. Я опасался, что мы придем к такому выводу. Мне помнится, Жаб, как вы частенько приглашали нас троих погостить в вашем красивом доме? Что ж, сегодня мы примем это предложение. Как только придем к взаимопониманию, не станем злоупотреблять вашим гостеприимством. Но не прежде! Отведите его наверх, заприте в спальне, а сами возвращайтесь на совещание.

– Это для вашего блага, Жаб, – заверил упершегося друга Крыс. – Подумайте, как весело нам тут будет, едва мы чуточку пообживемся… когда мы малость попривыкнем друг к другу… когда и вы преодолеете эту… эту вашу слабость!

– Мы будем самым лучшим образом о вас заботиться, Жаб! Пока все это не пройдет, – поддержал Крот. – И мы добьемся, чтобы ваши деньги не летели прахом, как это бывало раньше.

– И никаких прискорбных инцидентов с полицией, – продолжал Крыс, подталкивая к спальне.

– И никаких проблем из-за сиделок на больничной койке, – заключил Крот, поворачивая ключ в замочной скважине.

Несмотря на страшные оскорбления, сыпавшиеся за дверью, они спокойно миновали лестницу и приступили к обсуждению.

– Похоже, у нас впереди незавидное будущее, – вздохнул Барсук. – Я никогда не замечал в Жабе такой решимости. Именно поэтому сейчас он должен быть под постоянным надзором. Его нельзя ни на минуту предоставлять самому себе. Мы устроим круговую оборону, пока не вытравим из него весь этот яд до последней капельки.

Они установили круглосуточное дежурство, справедливо поделив между собой дни и ночи. Вначале Жаб очень нуждался в охране, поскольку время от времени им овладевали бурные припадки. Тогда он громоздил из стульев подобие автомобиля, усаживался впереди, сильно напрягался, издавая ужасные шумы… И так до тех пор, пока не достигал полной кульминации. Затем он делал прямо противоположное – падал, распростершись на полу среди руин своего сооружения, и ненадолго счастливо затихал. Но текло время, и болезненные приступы постепенно пошли на убыль. Друзья всеми способами старались направить его помыслы в любое более свежее русло. Однако интерес к другим материям не просыпался. Жаб сделался вялым и совершенно потерянным.

В одно прекрасное утро Крыс, поднявшись наверх, застал Барсука явно взбудораженным. Тот пожаловался на переутомление, а потому собрался встряхнуться, отправившись после ночного дежурства на длительную прогулку в Лес к своей земле и своим норам.

– Жаб все еще в постели, – сказал он Крысу в дверях. – Я ничего не могу от него добиться, кроме просьб оставить его в покое, он, мол, ничего не хочет. Возможно, скоро ему станет лучше и, быть может, через какое-то время все наладится. Ох, право же, не стоит столько беспокоиться… однако, будьте настороже, Крыс! Когда Жаб покорен, смирен и изображает из себя мальчика из Воскресной школы, это не более, как его гениальная уловка. Будьте уверены, что-нибудь в конце концов произойдет. Уж я-то его изучил. Ну, а теперь прощайте!..

– Что с вами сегодня, старина? – заботливо поинтересовался Крыс, подходя постели Жаба.

Несколько минут он ждал ответа, затем дрожащий голос возвестил:

– Благодарю вас, дорогой Крысик! Как это мило, что я вам небезразличен! Но прежде скажите мне, как чувствуете себя вы и замечательный Крот?

– О, с нами все в порядке, – ответил Крыс. – Крот… – прибавил он доверительно, – Крот собирается пройтись вместе с Барсуком. Они пробудут там до второго завтрака. Так что вы и я вместе проведем приятное утро. Я с удовольствием вас развлеку. А теперь вскакивайте! К такой дивной погоде не может остаться бесчувственным ни один лежебока!

– Дорогой мой великодушный Крыс, – пробормотал Жаб, – как слабо понимаете вы, однако, мое нынешнее состояние. И как я далек сейчас от вашего «вскакивайте»! Но вы не очень расстраивайтесь. Я не хотел бы сделаться… сделаться предметом огорчения для своих друзей. Конечно, я не уверен, что в скором времени избавлю вас от хлопот о себе. В самом деле, я уже потерял всякую надежду.

– Да, и я тоже почти уже потерял, – сердечно посетовал Крыс. – Вы порядком обременили нас всех. И я рад, что вы это сознаете. Это очень несвоевременно, знаете. Ведь начинается сезон шлюпок! Жаб, вы скверно себя вели. Это не упрек. Но вы должны понимать, какого блаженства вы нас лишили.

– Боюсь, что это все-таки упрек, – томно возразил Жаб. – Я в состоянии понять вас. Это вполне естественно. Вы устали от хлопот со мной. Я не должен больше вас ни о чем просить. Я вам в тягость, я знаю!

– Это правда, – сказал Крыс. – Но я не раз говорил вам, что для друга я готов на все. Если только друг не переступит грани благоразумия.

– В таком случае, если б я был уверен, Крысик, – прохныкал Жаб, – что вы чувствуете себя более-менее сносно… я бы попросил вас… разумеется, эта просьба последняя… сбегать в деревню так быстро, как только сможете… если только еще не все потеряно… и привести доктора. Хотя мне не хочется надоедать вам. Это очень затруднительно… и, может, лучше ввериться судьбе?

– Что случилось? Для чего вам доктор? – спросил Крыс, подходя вплотную.

Неподвижный Жаб действительно выглядел безжизненным. Голос его сильно ослабел, да и в манерах что-то переменилось.

– Наверное, вы заметили, что в последнее время… – пролепетал Жаб. – Хотя, нет… с какой стати вы должны что-то замечать? Все эти наблюдения – такая утомительная процедура. Завтра, возможно, вы самому себе скажете: «Эх, если б я это заметил раньше! Я наверняка, еще успел бы что-то для него сделать…» Но все эти подглядки, заметки – все это так ужасно! Забудьте, пожалуйста. Я ничего вам не говорил. И ничему не придавайте большого значения.

– Послушайте, старик, – не на шутку всполошился Крыс. – Конечно же, я сбегаю за врачом, если вы считаете, что он вам нужен. Хотя я сомневаюсь, что дело обстоит настолько скверно. Может быть, лучше нам переменить тему?

– Боюсь, дорогой мой друг, – печально улыбаясь, сказал Жаб, – что такими методами в делах подобного рода многого не достигнуть. Как предугадаешь, какая капля последняя? Кстати, раз уж беретесь помочь мне… я ненавижу давать кому-либо поручения… но мне случайно пришло в голову… что вы будете мимо проходить… не затруднит ли вас попросить подняться ко мне адвоката? Это для меня будет большой услугой… в жизни каждого бывают такие моменты… я хочу сказать, один такой момент… когда следует без страха взять на себя пренеприятные обязанности…

«О, адвокат! О, он действительно, должно быть, плох» – испуганно думал Крыс, выбегая из комнаты, не забыв, однако, запереть за собой двери.

Оказавшись на крыльце, он в раздумье остановился. Оба товарища были далеко, советоваться не с кем.

– Лучше принять его всерьез, – машинально бормотал Крыс, ни к кому не обращаясь, – все знают, насколько Жаб умеет распалить фантазиями в том числе и себя… но я никогда не слыхал прежде, чтобы он просил об адвокате! В конце концов, если ничего серьезного, то доктор просто обзовет его старым ослом, приободрит и при этом еще кое-что заработает. Нет, надо послушаться и пойти. Тем более, и дорога-то не очень долгая.

С такими мыслями Крыс заторопился к деревне.

Едва только ключ повернулся в замке, как Жаб выпрыгнул из кровати и стал с нетерпением ожидать у окошка, пока тот не скроется с подъездной дороги. Затем, насмеявшись от души, оделся в самый элегантный костюм, какой подвернулся под руку, и заполнил карманы наличными деньгами из выдвижного ящика трельяжа. Потом стащил с кровати простыни, связал их и обмотал один конец этой импровизированной веревки вокруг центральной перекладины манерного средневекового окна своей спальни. На карачках, пятясь задом, он выполз наружу, легко соскользнул на землю, взял направление, противоположное Крысу, и с легким сердцем отправился в путь, насвистывая веселую мелодию.

Отнюдь не радостной была та встреча за столом, когда Крысу пришлось предстать перед друзьями со своей не слишком убедительной историей. Язвительность Барсука не знала границ. Легко вообразить все высказанные им замечания. Но более всего задела Крыса черствость Крота. Этот настолько близкий товарищ, что и представить себе трудно, даже не попытался его поддержать, сказав пусть самое незамысловатое: «Вы просто малость сглупили, Крысик! Но Жаб-то хорош, скотина!»

– Все выглядело так натурально, – упав духом, подытожил Крыс.

– Это для вас все выглядело натурально, – обрезал Барсук. – Впрочем, разговорами здесь не поможешь. Жаб удрал тут же, оно и дураку понятно. И что хуже всего в этом деле, прощелыга мнит-поди, будто в состоянии любого провести. Одно хорошо, что мы все трое теперь свободны и больше не станем тратить сутки напролет на караулы. Надо заметить, сейчас самое время немного соснуть. Жаб может прибыть в любой момент… на носилках или под руку с парочкой полисменов.

Говоря так, Барсук, конечно, не знал, в какую сторону повернет колесо истории, какой запутанный характер может принять она, и сколько воды утечет, прежде чем Жаб сможет спокойно усесться в своем наследственном Жаб Холле.

Между тем Жаб счастливо и бездумно шагал по большой дороге в нескольких милях от дома. Вначале он двигался тропинками, пересек много полей, время от времени круто меняя курс на случай погони. Но теперь, почувствовав, что опасность уже не грозит, солнце, глядя на него, улыбается, а Природа, вроде его сердца, полна самодовольства, он стал еще и пританцовывать.

– Лихо сработано! – посмеиваясь, заметил он сам себе. – Мозг против грубой животной силы… пик восхитительной изощренности… как требует того дело. Бедняга старый Крысик! Чего уж там! Схлопочет он от Барсука на орехи! А, в сущности, неплохой парень этот Крыс, очень неплохой. Хотя немного перебирает с интеллигентностью и, пожалуй, излишне наивен. Надо будет как-нибудь заняться его воспитанием.

Увлеченный подобными умственными построениями, он вышагивал крупным шагом, и голову его обвевал вольный ветер. И так до тех пор, пока не достиг маленького городка, где на главной улице, как раз в центре, раскачивалась металлическая вывеска «Красный Лев». Это напомнило ему, что он в то утро еще не завтракал и потому ужасно голоден. Он вошел на постоялый двор, заказал лучшее, что сумел отметить после беглого просмотра меню, и сел в баре.

Трапеза едва началась, когда до боли знакомый звук ворвался с улицы, заставил его вздрогнуть, а потом затрястись с головы до пяток. «Пип-Пип!» По сигналу угадывалось, что автомобиль должен был свернуть как раз к постоялому двору и где-то здесь остановиться. Пытаясь скрыть свои чувства, Жаб вцепился в ножки стула. Скоро в зал ввалилась голодная болтливая и веселая копания. Она многоречиво перемывала все события утра и достоинства колесницы, которая сюда ее примчала. Жаб слушал жадно, во все уши. Осознав, что не может больше этого выносить, он тайком выскользнул из бара, уплатил по счету и вышел на воздух. «Ничего страшного, – сказал он себе, – я только взгляну на него разочек!»

Вызывающе безнадзорный автомобиль стоял посреди двора. Работники конюшен, как, впрочем, и другие работники, все до единого были на обеде. Жаб стал медленно описывать круги около машины, изучая ее, критикуя и глубоко размышляя над сделанными наблюдениям.

– Я удивлюсь, – пробубнил он вскоре, – я удивлюсь, если машина этой марки легко стартует.

В следующий миг, с трудом понимая, как это произошло, он уже держал в руках руль и его ощупывал. Как только родной звук рванул наружу, былая страсть охватила и тело, и душу Жаба. Он ощущал себя точь-в-точь как во сне, невероятным образом попав на водительское сиденье. Будто в бреду, дернул рычаг, прогнал машину по двору, дальше – под арку. Смысл правды или неправды, страхи очевидных последствий – все куда-то отодвинувшись, исчезло. Он увеличил скорость – машина послушно сожрала улицу, еще вперед, выпрыгнула на горку, полетела по открытой местности. Он с удовольствием осознал, что он опять Жаб, непревзойденный террорист Жаб, сокрушитель, Лорд одиночной колеи. Отныне все должно было уступить ему дорогу или быть смятым в лепешку. Он загорланил песню, и автомобиль подхватил ее своим густым гудением. Под ним проносились мили, и ему дела нет, куда они деваются. Он дождался своего часа, и теперь все равно, что за этим часом последует.

* * *

– По моему глубокому убеждению, – твердо заметил Председатель Суда Магистратов, – в этом вполне очевидном деле существует единственная неопределенность: сумеем ли мы в должной мере дать прочувствовать неисправимому плуту и отъявленному хулигану, которого вы видите на скамье подсудимых, всю тяжесть содеянного. Позвольте напомнить о предъявленных ему обвинениях. Во-первых, кража дорогого автомобиля. Во-вторых, опасное его вождение. В-третьих, оскорбительно грубое обращение с местной полицией. Мистер Секретарь, внесите, пожалуйста, ясность, каким самым суровым наказанием карается каждое из этих правонарушений. Разумеется, без тени какого-либо снисхождения к обвиняемому. О смягчающих обстоятельствах здесь не может быть и речи.

Секретарь почесал пером нос.

Некоторые полагают, – начал он, – что кража автомобиля это – тягчайшее преступление. Такое заключение, конечно, имеет все основания. Но оскорбить полицию?! Это значит, преступить закон сверх всякой меры! И с этим надлежит считаться. Предлагаю подвести итог следующим образом: двенадцать месяцев за угон автомобиля, три года за опасное вождение и пятнадцать лет за дерзость полиции. Согласно представленным суду свидетельским показаниям, эта дерзость была в высшей степени нахальной. Таким образом, если принять во внимание хотя бы одну десятую из того, что показала свидетельская ложа /а лично я во внимание больше и не принял/, то все три срока при тщательном сложении дадут итог в девятнадцать лет…

– Высший класс! – одобрил Председатель.

– Однако, будет лучше, если округлить до двадцати, так вернее, – сделал вывод Секретарь.

– Исключительно разумное предложение, – поддержал Председатель. – Заключенный! Возьмите себя в руки, попытайтесь встать прямо. Вы осуждены на двадцать лет. И смотрите, если вы снова предстанете перед нами, то будете осуждены еще строже!

После этих слов неумолимые служители закона промаршировали к беспомощному Жабу, сковали его цепями и, несмотря на пронзительные протестующие вопли, выволокли из здания суда. Его тащили через базарную площадь, где праздная толпа, такая солидарная с разыскиваемым преступником и такая беспощадная к уже пойманным, закидала его своими морковками и насмешками. Потом его освистывали школьники. И невинные личики их светились от удовольствия, поскольку они всегда поступают по-джентльменски со всяким, кто попадает в трудное положение. Его гнали через тоскливо скрипящий подъемный мост под остроконечные решетки опустившихся за ним ворот, под хмурую арку зловещего старого замка, чьи средневековые башни парят высоко в небе. Потом – через караульные помещения с гогочущими солдатами. Потом – мимо часовых, которые покашливали с леденящим душу сарказмом. Потому как, чем же еще часовой, стоящий на посту, может выразить свое презрение к преступнику?! Потом погнали наверх по изношенным от времени крутым ступеням мимо человека с мушкетом; в шлеме и в латах из стали. Тоже, между прочим, бросившего явно угрожающий взгляд через свое забрало. Затем миновали множество дворов, где сбившиеся в своры собаки молотили воздух лапами, пытаясь к нему прорваться. Шли мимо старых служак, чьи алебарды были прислонены к стене, а сами они дремали после кружки коричневого пива и порции паштета. Все дальше и дальше – мимо раздевалки и мимо комнаты пыток… мимо прогала, который вел к эшафоту… и так прямо к двери закоптелой темницы в самом центре громадной крепости. Наконец, они остановились рядом с тюремщиком, который сидел и вращал на пальце связку могучих ключей.

– Эй, ты! – проговорил сержант полиции, снимая шлем и обтирая потный лоб. – Очнись, старая гагара, и прими от нас этого гнусного Жаба, криминального проныру и непревзойденного наглеца. Следи за ним и опекай его со всем мастерством, на какое способен. Продемонстрируй всю свою сноровку, седая твоя борода. Будь начеку, иначе своей безмозглой башкой за него ответишь!

Тюремщик мрачно кивнул, положил вялую руку на плечо несчастного Жаба, и ржавый ключ скрипнул в замочной скважине. Тяжелая дверь лязгнула, отгородив их. Жаб оказался в глухой подземной темнице, самой крепкой и самой надежной во всей Благословенной Англии.

VII. Свирель на рассвете

Прячась в тёмной каёмке прибрежных ив, крапивник насвистывал свою нежную песенку. Вечер уже перевалил за десять часов, но небо всё ещё цепляло и удерживало шлейф уходящего светила, а смягчённый послеполуденный зной нехотя рассеивался как от прикосновения прохладных пальцев короткой летней ночи.

Крот, блаженно вытянувшись, лежал на берегу, всё ещё изнемогая от напряжения неистово жгучего безоблачного дня, и ждал возвращения друга. В обществе нескольких приятелей он провёл немало времени на реке, предоставив возможность Водяному Крысу посетить Выдра. И он уже разок забега́л домой, но застал дом пустым и тёмным, без каких-либо следов хозяина, который явно засиделся. Жарко было даже подумать о том, чтобы оставаться внутри, поэтому Крот улёгся на холодные листья щавеля и стал перебирать в уме недавние события, размышляя о том, насколько славными они были.

Внезапно сквозь шелест высушенных трав до него донеслась чья-то лёгкая поступь.

– О, благословенная прохлада! – проговорил Крыс (а это был он), и он уселся на берегу чем-то явно поглощённый и озабоченный.

– Вы, конечно, оставались на ужин? – выждав минутку, поинтересовался Крот.

– Естественно, – не отрывая взгляда от реки, сказал Крыс. – Они и слушать не хотели, о том, чтобы позволить уйти раньше. Вы ведь знаете, насколько они всегда любезны. Они делали всё от них зависящее, чтобы мне было весело вплоть до самого ухода. Но я чувствовал себя последней скотиной, поскольку совершенно точно сознавал, что, хоть и пытаются они это скрыть, но они глубоко несчастны. Крот, я боюсь, что у них горе. Снова пропал маленький Портли. А вы, наверное, помните, как много думает о нём отец, даже если и словом об этом не обмолвится.

– Неужели опять этот взбалмошный ребёнок…? – ничуть не опечалившись, переспросил Крот. – Насколько мне известно, что-то подобное с ним уже бывало. К чему устраивать все эти трагедии? Не первый раз он сбивается с дороги, а потом объявится, как ни в чём не бывало, мальчишка он смышленый. И кто его обидит? В округе все его знают и любят, как и самого́ старого Выдра. Можно быть уверенным, что любое животное, которое ему встретится, подскажет самое верное направление. Если помните, то и мы как-то обнаружили его далеко от дома, причём самообладанию этого сорванца можно позавидовать.

– Да, но на сей раз всё обстоит куда серьёзней, – степенно возразил Крыс. – Он отсутствует уже несколько дней. Выдры разыскивали его повсюду: и на холмах, и в оврагах – всё безрезультатно. На мили вокруг они опросили всех жителей, но пока что никто о нем ничего не слышал. Само собой, Выдр взволнован куда больше, чем показывает. Мне удалось из него вытянуть, что юный Портли только-только выучился плавать, и я подозреваю, что ему запала мысль о плотине. Водохранилище сейчас заполнено, а вода манит ребёнка. И ещё там повсюду натыканы эти… западни и прочие штучки… вы знаете. Выдр не переживал бы так ни за одного из сыновей, случись это дело несколько раньше. А сейчас у него с нервами явный непорядок. Когда я уходил, он пошёл вместе со мной, сказал, что хочет глотнуть воздуха, и рассуждал только о пользе кислорода. Хотя нельзя это было не заметить, что ему плевать на кислород. Поэтому я терпеливо за ним тащился и выуживал из него по капельке. Пока, наконец, не узнал всё. Он собирается провести ночь у брода. Вы помните старый брод, которым пользовались до того, как они построили мост?

– Конечно, и очень хорошо, – сказал Крот. – Но почему он выбрал именно это место?

– Да, вроде бы, как раз там он и давал Портли первые уроки плавания, – объяснил Крыс. – На том мелководье, на песчаной косе около берега. И как раз там он обучал его искусству рыбной ловли. Маленький Портли поймал свою первую рыбу, которой очень гордился. Ребёнок обожал спорт… и Выдр полагает, что если он сейчас где-нибудь и болтается… если он вообще сейчас где-нибудь есть, бедный малый… то, скорее всего, он выберет именно брод, который ему всегда так нравился. Или, что тоже не исключено, чисто случайно мог проходить мимо и заиграться. Потому-то Выдр и караулит там каждую ночь и наблюдает, так… на всякий случай, как вы понимаете… мало ли…

Они помолчали, задумавшись об одном и том же… об одинокой скорбящей душе, притулившейся у брода, ожидающей и ожидающей долгие ночи напролёт… мало ли…

– Что ж, – наконец сказал Крыс, – наверное, пора подумать и об отдыхе, – но при этом не сделал ни малейшей попытки сдвинуться с места.

– Крыс, – мужественно возразил Крот, – я просто не в состоянии сейчас пойти домой, лечь спать, и ничего не делать, даже в том случае, если делать, кажется, и нечего, Мы возьмём лодку и поплывём вверх по течению. Через час или около того поднимется луна, и тогда мы хорошенько поищем… как-никак это лучше, чем блаженствовать и ничего не делать…

– Именно так и я думаю, – согласился Крыс, – В любом случае это не та ночь… которую следует проводить в постели… да и рассвет не столь уж далёк… мы можем хотя бы поспрашивать тех, кто встает очень рано.

Они молча столкнули на воду лодку. Крыс взялся за вёсла и стал осторожно выгребать ближе к середине потока, туда, где залегла светлая, едва отражавшая небо дорожка. Крот правил, с трудом ориентируясь в густой тени деревьев и кустарников, плотно сомкнувшейся с берегами. Пустота и мрак поглотили решительно все, однако ночь была пронизана шорохами, полнилась песенками, щебетом и невнятным шуршанием. Посвященному это говорило о деловой жизни мелкого населения, которое даже среди ночи усердно занимается своим ремеслом по своему призванию. Так будет до тех пор, пока свет восходящего солнца на них не упадет, и не отошлет их на заслуженный отдых. Мягкий перезвон водяных струй, бульканье и неожиданно отчетливые вздохи настораживали и постоянно сбивали с толку. Глубоко сокровенные, они принимали вид неясных, но очень даже членораздельных окликов, всякий раз заставляя вздрагивать и прислушиваться.

Четко отпечатанная линия горизонта отделила черноту от серебра – одну треть против расползавшегося фосфорического свечения. Наконец, над ободком вздремнувшей земли с непринужденной грацией медленно всплыла луна. И стал виден вокруг весь мир – /привольно развернувшиеся луга, тихие сады и необъятная гладь реки, свободная от темных страхов и почти такая же лучезарная, как днем… но только почти… ибо на всем лежала печать таинства. Знакомые места приветствовали тут и там – как если бы ускользнули на миг, переоделись и с улыбкой возвратились назад, ожидая, когда их узнают.

Привязывая лодку к ивам, друзья безмолвно высаживались в серебристом королевстве, терпеливо осматривали заросли, дуплистые деревья, маленькие гроты, ручейки и полу-высохшие канавки. Отчаливали, опять плыли дальше, прочесывали весь долгий маршрут вверх по течению. Луна, такая далекая, помогала им, пока не пришел и ее час – нехотя она их покинула, и все опять возвратилось во власть тьмы и тревоги.

Но вот, не спеша, начала заявлять о себе новая перемена. Горизонт стал светлеть, поля и деревья сделались резче. Какая-то птичка вдруг просвистела в тишине и смолкла. Легкий ветерок пробудился и зашуршал в камышах. Крот принял у Крыса весла, а тот пересел на корму. Внезапно он к чему-то прислушался, изумленно осмотрел берег и, повернувшись, поискал взгляд друга.

– Прошло! – вздохнул Крыс, опускаясь на место. – Как необычно, как прекрасно и как неожиданно! Сейчас, когда все это исчезло, я даже не совсем уверен, что все это было. Сейчас только в груди щемит, а мир, кажется, потерял всю свою ценность без его звучания. Нет! Вот оно… оно опять! – вскинулся он, очарованный и онемевший.

– …снова уходит, я начинаю его терять, – зашептал он вскоре. – О, Крот! Как же это красиво! Дурман и шаловливость, игра и грусть! Такую музыку я и представить не смел. Она обольщает, она вполне поспорит с любой мелодией Света! Гребите, Крот, гребите скорее! Туда, к музыке! Что если эти призывы адресованы нам?!

Крот повиновался.

– Я ничего не слышу, – понуро бормотал он. – Разве только ветер в ивах.

Крыс безмолвствовал, если вообще кого-то замечал. Дрожащий и взвинченный до глубины всех своих чувств он, казалось, был поглощен некоей диковиной. Беспомощная душа подхватывала ее и, крепко зажав в объятиях, качала, нянчила.

Крот продолжал напряженно грести, пока лодка не вышла на траверз ответвившейся от реки длинной заводи. Крыс, на какое-то время бросивший было руль, слабо кивнул и решительно взял курс прямо в заливчик. В снопе струящегося света они невольно обратили внимание на колорит цветов, драгоценными камнями обрамивший реку.

– Уже яснее и уже ближе, – радуясь, закричал Крыс. – Сейчас вы наверняка должны ее услышать! Ах… я вижу… наконец, вы слышите!

Бездыханный пригвожденный к сиденью Крот беззащитно задрал весла – прозрачные звуки свирели волной обрушились на него, подхватили и помчали куда-то. Мельком он заметил на щеках друга слезы, склонил голову, и сам все понял. Открывшийся им обрамленный пурпурным вербейником берег повелительно требовал от них полной сдачи, и Крот снова взялся за весла. Свет по капельке набирал силу, но птицы вели себя так странно, будто не в их привычках было петь на рассвете, будто чарующей той музыки вполне хватало…

Сочная луговая трава тем утром, казалось, достигла, непередаваемой свежести. Никогда им не доводилось наблюдать столь яркие розы, столь шумные ивы, столь упоительно нежный горошек. Клокотание потока над близящейся запрудой становилось отчетливее, и они подсознательно ощутили, что приближаются к тому этапу своей экспедиции, где все, что угодно, может произойти – все, что для нее уготовано.

Широким полукружьем брызг, бликов и прыгающих зеленых гребешков огромная плотина перегородила заводь от берега к берегу. Лихими водопадами, крутящимися воронками, белыми ошметками кипящей пены она нарушала речной покой, вытеснив все другие шумы, кроме собственного величавого грохота. Прямо в распростертые объятия мерцающей воды чудом попал крохотный островок, покрытый ивами, ольхой и белой березой. Обособленный, несмелый, но полный значимости, он маскировался под ними, как под чадрой, до того самого часа, как его открыли.

Со смутными предчувствиями, но без колебаний, животные преодолели стремнину, причалив к цветущему краю острова. Молчаливо ступили на землю, продрались сквозь подлесок, затем через душистые высокие травы и остановились на небольшой лужайке, окруженной природным садом – дикой яблоней, черешней и вязким терном.

– Это место моей мечты, обитель музыки, которая во мне звучит, – в сладостном волнении прошептал Крыс, – это библейское место. Где, как не здесь, можно встретить кого-нибудь оттуда?!

Совсем неожиданно Крот почувствовал, как приковав ноги к земле и сделав мышцы ватными, к нему подступил Страх. Отнюдь не панический… в самом деле… ведь рядом с ним ощущался покой, и умиротворение… И все-таки это был Страх! Он подступил сзади и обнял за плечи… Даже не шевелясь, он вдруг осознал, что это означает чье-то близкое Горделивое Присутствие. С трудом ему удалось выпрямиться и отыскать друга, такого же напуганного и дрожащего. А еще мимоходом он уловил: птичье население тоже почему-то безмолвствует, хотя рассвет совсем близок…

Наверное, он сам ни за что не осмелился бы взглянуть туда, но вопреки молчанию свирели, призыв становился все требовательней. Крот не посмел бы сопротивляться, будь то призыв хоть самой Смерти – он уже смотрел однажды в ее лицо. Скованный страхом, он повиновался, смиренно поднял голову… И тут в колеблющемся свете зари, когда Природа, всколыхнув многоцветье красок, на миг сама задохнется… он поискал глаза… глаза Величия… но заметил поначалу выпуклые кривые рога, увидел строгий крючковатый нос между не очень приветливыми огоньками… которые оглядывали его с добродушной усмешкой… изломившийся в улыбке четко очерченный рот… увидел выпуклые бицепсы на руках, соединившихся на широкой груди… одна из них еще держала только что отнятую от губ дудочку… увидел роскошные дуги косматых ног, с величественной непринужденностью расположившихся на мягком дерне… В последнюю очередь он увидел уютно прикорнувшего меж копыт маленького круглого и толстого выдренка. Все это увидел он в один единственный миг, когда от красок задохнулось утреннее небо… и поскольку он увидел, значит, он еще жив, а поскольку жив, то он не мог не удивиться.

– Крыс! – собравшись с духом, выпалил Крот. – Вы боитесь?

– Боюсь? – переспросил Крыс, глаза которого светились невыразимой искренностью. – Боюсь! Боюсь Его? О, нет, нет! Но… но… о, Крот, я боюсь!

Оба животных встали на колени, склонили головы и единодушно попросили защиты у неба.

Внезапно над горизонтом раскинулся пышный солнечный веер, первые лучи пальнули жаром по заливным лугам, мгновенно ослепили глаза. Когда, протерев их, друзья опять взглянули в ту сторону, Видение исчезло, а воздух уже звенел от гомона птичьих голосов, весело приветствовавших утро.

С безмолвным недоумением всматривались они в пустое место, медленно восстанавливали все, что было и чего лишились. Но вот капризный легкий бриз, пританцовывая, подбросил ветви осины, встряхнул покрытый росой куст шиповника и ласково дунул им в лица. И это мягкое касание вмиг улетучило все. Потому что только Великое умеет дарить и оставаться незамеченным. А воспоминания о нем не разрастутся и не превратят вас в должника. Дарить надо так, чтобы одаренным было легко на сердце, и чтобы из трудностей они выходили просто и естественно.

Крот еще раз протер глаза, изумленно уставившись на Крыса, который и сам казался сбитым с толку.

– Я прошу прощения, вы что-то сказали, Крыс? – поинтересовался он.

– Я думаю… я только хотел заметить, – медленно проговорил Крыс, – что это как раз то место… где может оказаться… Эй, взгляните! Вон он, наш парень!

В какой-то момент мысли Крота смешались. Одна совсем было оторвалась от пережитого, но что-то властно дернуло ее назад, так и не дав оправиться от смутной тревоги. Хотя и это чувство скоро ушло прочь, а мечтателю осталось только покачать головой и последовать за Крысом.

Портли проснулся. С игривым писком выдренок бросился навстречу друзьям, которые в последнее время частенько с ним возились. Однако личико его вдруг сделалось смущенным, и он, поскуливая, с умоляющим видом стал осматриваться, словно ребенок, заснувший на коленях у няни, а проснувшийся в одиночестве. Этот безутешный упрямый малыш какое-то время обшаривал островок, пока не плюхнулся на землю и не расплакался.

Крот принялся его успокаивать, а Крыс с подозрением воззрился на круглый отпечатанный в дерне след.

– Здесь побывало… какое-то… крупное… животное, – пробормотал он медленно. И остановился, размышляя, тогда как разум его странно взволновался.

– Пойдемте, Крыс, – позвал Крот. – Вспомните о бедном Выдре, ведь он измучился у брода!

Пообещав увеселительную прогулку в настоящей лодке мистера Крыса, довольно скоро удалось успокоить Портли. Животные повели его к воде, предусмотрительно устроив меж собой на днище, и взяли курс к выходу из заводи. Солнце стояло уже высоко, птицы безудержно щебетали.

Выйдя к основному руслу, они развернулись вверх по течению и взяли курс к тому месту. где одиноко бодрствовал их друг. Едва показался знакомый брод, сбавили скорость и причалили к краю опушки. Портли опустили через борт на бечевник, дали последние наставления и легкую затрещину на дорожку. Оттолкнувшись, принялись наблюдать, как малыш, переваливаясь с боку на бок, с довольным видом брел по тропинке. Они следили за ним до тех пор, пока не заметили, что лукавая мордашка вдруг задралась кверху, перевалочка изменилась в иноходь и закончилась резким визгом. Как и ожидали, чуть поодаль они заметили Выдра, который, издав отрывистый радостный крик, перемахнул через ивовую лозу навстречу сыну. Сильно навалившись на одно весло, Крот с креном развернул лодку, позволив течению ее подхватить и понести вниз, назад к тому пункту, откуда начался их так удачно завершившийся поиск.

– Я испытываю странную усталость, Крыс, – проговорил он, слегка подгребая на ветер. – Возможно вы объясните это тем, что мы целую ночь провели на ногах. Но это не так. Бессонные ночи летом не редкость. Нет, я чувствую, будто испытал что-то волнующее, что все как-то непонятно кончилось, хотя ничего вроде бы и не случилось.

– Или – наоборот, случилось то, что не изгладится, – пробормотал Крыс, откидываясь назад и прикрывая глаза. – Я тоже испытываю нечто подобное, Крот. Какую-то небывалую инертность. Хотя я нисколечко не ослабел. Будет лучше, если мы поплывем прямо домой. Солнце распаривает до самых косточек. И… и… лучше прислушайтесь к ветру!

– Что-нибудь вроде музыки, да?.. – полусонно кивнул Крот.

– Именно так, – произнес Крыс мечтательно и томно. – Танцевальной музыки… песенного типа… потому что со словами и со смыслом… Они, как бусины, нанизаны на нитку… Я лишь кое-где улавливал эти слова… а потом ничего… ничего, кроме тихого шепота.

– Вы слышите лучше меня, – печально заметил Крот. – Я не могу разобрать ни слов, ни музыки.

– Позвольте мне передать их вам, – мягко предложил Крыс. – Вот! Вот! Опять они! Расплывчато… но разобрать можно… «Если страх подточил вас… И себя вы осудите… Позовите на помощь меня… И о страхе забудете.». Теперь вмешался тростник… «забудете, забудете…», и все это переходит в шелест. А вот опять:

«Если кто-то попал в беду… Если вы, это будете… Я сломаю пружину силка… Но меня вы забудете!» Гребите к тростнику, Крот, ближе, ближе! Их так трудно отлавливать, эти слова, они с каждой минутой слабеют…

«Если вы заблудились в лесу… Жалость во мне вы разбудите… Вам царапины перевяжу… Прикажу, и забудете!» Ближе, Крот, ближе! Совсем не слышно, одни камышовые пересуды…

– Но что все эти слова означают? – удивленно спросил Крот.

– Откуда я знаю? – просто ответил Крыс. – Я передаю их, как слышу. Ах, это опять! И теперь так отчетливо, так емко! Вполне земная и безошибочная вещь… пассионато… перфетто…

– Ну, давайте, Крысик, что же вы замолчали? – несколько минут подремав на солнце, попросил Крот.

Но ответа не последовало. Со счастливой улыбкой и с видом утомленного ожидания Крыс глубоко спал.

VIII. Приключения Жаба

Когда Жаб обнаружил себя замурованным в сырой грязной темнице и осознал, что эта мрачная, зловещая средневековая крепость встала между ним и миром превосходных английских шоссе (которые надумал скупить все разом), он впал в беспросветное отчаяние и, роняя крупные слёзы, повалился во весь рост на пол. «Это конец всему (сказал он), по крайней мере, это конец карьеры Жаба, что одно и то же. Популярного представительного Жаба, богатого и гостеприимного Жаба! Жаба, такого независимого, беззаботного и жизнерадостного!» «Как можно мне надеяться на свободу (сказал он себе) – мне, справедливо посаженному в тюрьму за воровство такого красивого автомобиля, да ещё в такой дерзкой манере! За гадкое невообразимое нахальство по отношению к стольким упитанным краснолицым полисменам (здесь рыдания едва не задушили его)». «Глупым животным я был (сказал он) – и теперь я должен томиться в этой камере до тех пор, пока народ, который когда-то гордился знакомством со мной, забудет само имя Жаба!» «О, мудрый старый Барсук! (он сказал) О, интеллигентный Крыс и сообразительный Крот! Как вы здраво мыслите! Каким знанием жизни и материи вы обладаете! О, несчастный и покинутый всеми Жаб!»

В причитаниях такого рода он проводил дни и ночи несколько недель подряд, отказываясь от еды и промежуточных лёгких закусок. Древний тюремщик, будучи полностью убеждён, что карманы Жаба битком набиты, в такие минуты не раз доброжелательно намекал, что немало утех, а то и настоящих благ можно получить с той стороны… по взаимной договорённости.

Надо сказать, тюремщик имел дочь, милую добрую девушку, помогавшую отцу в нетрудные дежурства. Девушка эта безмерно любила животных, особенно свою канарейку, чью клетку днём (к большой досаде заключенных, находивших приятным послеобеденный сон) она вывешивала во двор, а ночью ставила на стол в гостиной и накрывала салфеткой. Кроме канарейки она держала ещё нескольких пегих мышей и невменяемую ходившую колесом белку. Так вот, та добродетельная девушка, сочувствуя стенаниям Жаба, однажды сказала отцу:

– Отец! Я не могу больше видеть эту бедную тварь такой угнетённой и такой отощавшей! Позволь мне взять над ней опеку! Ты ведь знаешь, как я люблю животных! Я приучу его есть из своих рук, сидеть прямо и ещё многим другим премудростям.

Тюремщик порекомендовал ей делать с ним всё, что вздумается. Он сам порядком устал от Жаба, от его дутья, воя, убожества. И вот воодушевлённая девушка, настроившись на благородную роль, постучала в дверь камеры.

– Ну-ка, взбодритесь, Жаб! – убедительно попросила она, входя. – Вытрите глаза, приведите себя в порядок, сядьте прямо! Попытайтесь съесть хоть чуточку от обеда. Смотрите, я принесла вам немного своего, горячего, прямо с печки!

Мгновенье, и меж двух тарелок лопнул пузырь… аромат содержимого заполнил узкую келью. Всепроникающий залах капусты добрался к носу всё ещё распростёртого на полу Жаба и подсказал идею, что жизнь, видимо, не так уж пуста и бездарна. Мудрая девушка понимающе вышла, оставив позади добрую часть запахов. За жалобами страдалец принюхался, призадумался и начал стройно мысленно рассуждать: о рыцарстве и поэзии; о подвигах, которые предстоит ещё совершить; о просторах лугов; о коровах, щиплющих молодые побеги под палящим солнцем, об огородиках и стриженых газонах; о тёплых встречах с друзьями; о славном звоне тарелок на столе в Жаб Холле и скрежетании ножек стульев о пол, когда каждый подключается к приятной работе. Воздух в тесной камере окрасился в цвета роз. Он начал думать о товарищах, которые, наверняка, в состоянии будут что-то сделать; об адвокатах, способных по-настоящему насладиться его делом, и о том, каким же всё-таки он был олухом, ни разу не поразмыслив об этом прежде. В конце концов он направил мысли на собственную смекалку, на всё то, что подвластно только великим умам – и лечение почти состоялось.

Когда несколько часов спустя, девушка возвратилась, в руках у неё был поднос с чашкой дымящегося душистого чая. Рядом – тарелка с горой толсто нарезанных тостов, сквозь дырочки из которых, подобно мёду в сотах, стекали жёлтые прозрачные капли.

Картина напомнила Жабу о тёплых кухнях; о мурлыкающих кошках; о завтраках морозным ярким утром; о местечке у огня, когда вечерняя прогулка завершена, а усталые ноги поддерживает каминная решётка.

Жаб поддался ещё раз – снова вытер глаза, маленькими глотками отпил чаю, прожевал тост и начал раскованно говорить о себе: о доме, в котором ещё не так давно жил; о своих занятиях; о друзьях, наверняка сейчас о нём хлопочущих; о том вообще, насколько значительной персоной он являлся.

Дочь тюремщика, отметив, что тема приятна не меньше, чем угощение, решила её продолжить.

– Расскажите мне о Жаб Холле, – попросила она, – название звучит так завлекательно.

– Жаб Холл это – обособленная достойная джентльмена резиденция, – солидно сказал Жаб, – очень уникальная, относящаяся, в основном, к четырнадцатому столетию… но насыщенная всеми ультрасовременными удобствами. Новейшая сантехника. Пять минут до церкви, почтового отделения; площадка для игры в гольф, отвечающая мировым…

– Хватит, хватит! – смеясь, перебила девушка, – мне не это надо. Расскажите о чём-нибудь поближе к жизни. Но вначале я принесу вам ещё чаю и тостов.

Она удалилась и вскоре вернулась с заново наполненным подносом. А Жаб, обретя спокойствие, пустился рассказывать ей о плавучем домике, о рыбных прудах, обвалившемся заборе кухонного сада, о хлевах, конюшнях, о голубятнях, о курятниках, о маслодельне и прачечной, о фарфоре в буфетах, о гладильных прессах (что ей особенно понравилось), о банкетном зале и обо всех развлечениях, которые они устраивали там, когда Жаб бывал в абсолютной форме и по части пения, и по части рассказа. Потом она пожелала подробнее узнать о его друзьях и проявила большой интерес ко всем более или менее значимым событиям в их жизни. Конечно, она не призналась ему, что очень любит животных, у неё хватило здравого смысла не забыть, что Жаб – преступник.

Когда, наполнив кувшин водой и хорошо взбив солому, она пожелала ему доброй ночи, Жаб был уже тем самым оптимистичным самодовольным Жабом, как и раньше. Он спел коротенькую песенку или две, из тех, какие припасал обычно для вечеринок, закопал себя в солому и надолго забылся в приятных сновидениях.

В дальнейшем разговоров между ними прибавилось. Дочка тюремщика преисполнилась к нему ещё большей жалостью. Она считала великим позором запереть такое маленькое существо в тюрьму и всего лишь за проступок, казавшийся ей весьма тривиальным. Жаб, конечно, при своём самомнении полагал, будто заинтересованность в нём происходит от растущей к нему нежности. Трудно было побороть сожаление, что социальная бездна между ними настольно широка. Миловидная девушка, по всей вероятности, увлеклась им слишком сильно.

Однажды утром она явилась особенно задумчивой. Отвечала невпопад, и даже, как показалось Жабу, не проявила должного интереса к его осторожным на этот счёт комментариям./

– Жаб, – сказала она неожиданно, – послушайте, пожалуйста. У меня есть одна тётя, она прачка.

– Так, так, – проговорил Жаб снисходительно и очень приветливо. – Ничего, пустяки, не думайте об этом больше. У меня есть несколько тёть, которым следовало бы стать прачками.

– Да остановитесь вы, Жаб, – перебила его девушка. – Вы так много говорите и, главное, постоянно забиваете мне голову. Как я вам уже объяснила, у меня есть тётя, прачка. Она обстирывает всех заключённых в этой тюрьме… мы стараемся придержать для семьи любой бизнес, понимаете? Собирает бельё она в понедельник утром, а разносит в пятницу вечером. Сегодня четверг. Теперь вот что пришло мне на ум: вы очень богаты… по крайней мере, вы мне не раз об этом рассказывали… а она очень бедная. Несколько фунтов ничего для вас не значат, тогда как для неё это очень много. И вот я думаю, если она будет как следует приближена… подкуплена… я это хочу сказать, я полагаю, вы, животные, тоже прибегаете к этому слову… так вы могли бы прийти с ней к какому-то соглашению… например, она могла бы дать вам своё платье, шляпку и прочее… и вы могли бы убежать из тюрьмы как вполне официальная прачка. Вы во многом похожи на неё, особенно фигурой.

– Ну, нет, – задиристо возразил Жаб. – Моя фигура здесь ни при чём… да мне это и не надо!

– Тогда возьмите мою тётю, – вспылила девушка. – больно ей это надо! Всё это лишь для вашей пользы! Я жалею вас и пытаюсь вам помочь, а вы мне платите чёрной неблагодарностью!

– Да, да, вы правы! Спасибо, в самом деле! – покладисто осел Жаб. – Но посмотрите, что ж такое получается! Вы представляете себе мистера Жаба из Жаб Холла, странствующего по дорогам в костюме прачки?

– Хорошо, тогда сидите здесь как Жаб из Жаб Холла, – взорвалась девушка. – Может, вас когда-нибудь вывезут отсюда в карете!

Жаб озадаченно призадумался, начал что-то соображать.

– Вы хорошая, добрая, умная девушка, – сказал он, – а я действительно надменный глупый жаб. Будьте так любезны, представьте меня своей тёте. Я не сомневаюсь, что с этой достойной леди мы придём к обоюдному согласию.

Следующим вечером девушка ввела в камеру женщину, в руках которой был увязанный в полотенце свёрток. Старую даму заранее подготовили к беседе, а вид настоящего золотого соверена, который Жаб намеренно положил на стол, практически довершил дело. Остались детали. Взамен денег Жаб получил хлопковое платье, фартук, шаль и жухлый чёрный капор. Единственным условием леди было, чтобы её связали, затолкали в рот кляп и свалили в угол. Этой не ахти какой убедительной хитростью она вопреки подозрительной ситуации надеялась обезопасить себя и сохранить своё положение.

Жаб уже ликовал. Ему предоставили возможность покинуть тюрьму, не нарушив собственного стиля, с незапятнанной репутацией рискового парня. Он рад был помочь и дочери тюремщика, и её тёте, лишь бы на его счету было побольше жертв собственной безотчётной отваги.

– Теперь ваш черёд, Жаб, – сказала девушка. – Снимайте пиджак и жилет, вы и без него достаточно толстый.

Давясь смехом, она перешила петли и крючки, с трудом втиснув Жаба в ситцевое платье. Привела в порядок шаль, скрестив её на груди и профессионально обвязав поясницу. Соединила ленты капора под подбородком.

– Вы точное её отражение в зеркале, – покатываясь, сообщила она. – И не задавайтесь, я уверена, что вы и наполовину никогда не выглядели так респектабельно. А теперь, до свидания, Жаб, и счастливо! Идите назад по той дороге, по какой пришли. И если кто-нибудь скажет вам что-нибудь такое… ну, как они это делают обычно, будучи заурядными мужчинами, то можете, конечно, отшутиться. Но не забывайте, что вы одинокая вдова и вам легко о себе составить нелестное мнение.

С замирающим сердцем, но твёрдым шагом, поскольку умел быстро приноравливаться ко всему, Жаб отправился на самое что ни на есть отчаянное предприятие. Но скоро он приятно удивился. Несмотря на то, что и положение, и пол (главные предметы его гордости) были круто сменены, все довольно просто складывалось.

Коренастая фигура прачки в её обычном хлопковом наряде для всех дверей и ворот оказалась паспортом. И даже, когда Жаб замешкался и не знал, какое выбрать направление, тюремщик, собравшийся было пойти попить чаю, посоветовал ему живенько идти прямо, а не толкаться здесь до ночи. Безобидные насмешки и колкие реплики, на которые он должен был как-то реагировать, разумеется, стали главной опасностью. Жабу, животному с ярко выраженным собственным достоинством, все эти поддразнивания казались бестактными, жалкими и двусмысленными. Однако он поддерживал их, через силу приспосабливая свой ответный юмор предполагаемому уровню компании.

Создалось впечатление, что прошло несколько часов, прежде чем он миновал последний двор, отверг назойливые приглашения из последней караулки и увернулся от выставленного ружья самого последнего тюремщика, который умолял о прощальном объятии. Наконец, он услышал, как за спиной в огромных внешних воротах захлопнулась калитка, ощутил озабоченным лбом свежее дуновение и понял, что свободен.

Испытав головокружение от успеха, он направил стопы к городским огням, толком не зная, что теперь следует предпринять, но будучи уверенным лишь в одном – следует как можно быстрее уходить от покинутой леди с её мудрёным народным характером.

Он шёл по улочке, следя за светофорами, и вдруг его уши уловили фырканье… пыхтение… скрежет переводимых на запасной путь товарных платформ… «Ага! (мгновенно подумал он) Это – уже удача! Железнодорожный вокзал – та вещь, которая в данный момент попросту необходима! Не нужно идти через весь город, поддерживать унизительные диалоги и в пользу чужой глупости жертвовать самоуважением.»

Подойдя к станции, он заглянул в расписание и узнал, что поезд, следующий в направлении его дома, отправляется через полчаса. «Ещё одна удача!» – возликовал Жаб. Воодушевление охватило его, и он решительно двинулся в кассу за билетом.

Он назвал пункт, по его расчётам ближе всего расположенный к местности, в которой Жаб Холл был основной примечательностью, и механически перебрал пальцами там, где следовало находиться пиджачному карману. Неожиданно пальцы его наткнулись на ситцевые сборки, с чем благородное чванство не вязалось. Платье… про что он основательно подзабыл и что стёрло на нет все его помыслы. Как в кошмаре, он взорвался от странной непредсказуемости. Враз покрывшись бисеринками пота, он попросил стакан воды и не забыл при этом улыбнуться.

Другие путешественники, выстроившиеся за ним в длинную очередь, делали между тем нетерпеливые замечания, уместные, и не очень. Наконец, сам не зная как… он не мог понять как… преодолел препятствие и достиг цели… добрался туда, где извечно помещались карманы жилета… и нашёл… нет, не деньги… в этой штуке не было не только кармана, но даже жилета, чтобы хранить в его кармане деньги!

С ужасом он вспомнил, что оставил и пиджак, и жилет в камере. А вместе с ними – свою записную книжку, ключи, карманные часы, спички, пенал – короче, всё, что наполняло смыслом его существование, что отличало почтенное животное от более низменного «однокарманного» или «бескарманного».

В прекрасно усвоенной им манере выкручиваться он сделал попытку скомбинировать Сквайра с Преподавателем Колледжа:

– Послушайте! Мне кажется, мой кошелёк дома. Не дадите ли вы мне билет с тем условием, что деньги я вам пришлю завтра? Меня в этих краях хорошо знают.

Клерк вначале посмотрел ему в лицо, потом на жухлый чёрный капор и рассмеялся.

– Я думаю, вас действительно хорошо знают в этих краях, – сказал он, – если вы частенько прибегаете к таким фокусам. Будьте добры, отойдите от окошка, мадам. Вы мешаете другим пассажирам.

Старый джентльмен, который давно тыкал пальцем в спину, осмелев, отодвинул его в сторону. И что особенно покоробило Жаба, адресовался к Нему, как к «своей милочке»!

Вконец расстроившись, он пустился блуждать по платформе, и слёзы ручейками стекали у него по обеим сторонам носа. «Как это плохо, – (думалось ему), – как же плохо быть в одном шаге от безопасности, почти дома, и упустить эту возможность из-за паскудного неверия официального лица, из-за каких-то нескольких шиллингов».

Очень скоро побег его раскроется, сам он будет пойман, обруган, закован в цепи, снова помещен в тюрьму. И начнётся… хлеб-вода-солома. Стражников и наказаний только удвоится. И о, какие саркастические замечания выскажет девушка!

Что же делать?! На ногу он не быстр, фигурой, к несчастью, слишком приметен. Может быть, скорчиться и втиснуть себя под сидение? Он видел, как к такому способу прибегали школьники, когда деньги, выданные родителями, растекались по другим надобностям. Размышляя обо всём этом, он дошёл до самого паровоза и рядом с его лоснящимся боком заметил дородного машиниста с большой жестяной маслёнкой и куском ветоши.

– Здорово, мамаша! – окликнул тот. – Что за горе? Вы не выглядите веселой!

– О, сэр! – окончательно расплакался Жаб. – Я бедная несчастная вдова. Я потеряла все свои деньги и не могу заплатить за билет. А я должна быть сегодня вечером дома… как угодно, и что бы ни случилось… ещё как должна, я просто обязана! О, дорогой! О, дорогой!

– Да, похоже, дело швах, – нахмурившись, сказал машинист. – Потерять деньги… и лишиться возможности попасть домой… к детишкам, которые, верно, заждались?

– Да, так, – всхлипнул Жаб. – И они, должно быть, голодны… и играют со спичками… и передрались… и опрокинули все лампы – как обычно!

– Хорошо, я подскажу вам решение, – проговорил машинист. – Вы, вроде бы упомянули, что по профессии – прачка. А я машинист, как видите. И нельзя не согласиться, что это чертовски грязная работа. Расходуется уйма рубашек, моя хозяйка совсем выбилась из сил. Если вы постираете мне несколько штук, когда попадёте домой, а потом вышлете – я обеспечу вам поездку на моём паровозе. Это противоречит правилам Компании, но в подобных случаях мы не очень щепетильны.

Несчастье Жаба сменилось восторгом, Он нетерпеливо взобрался по блестящей лестнице в кабину. Никогда в своей жизни ему не приходилось стирать рубашки. Даже, если бы он в лепешку расшибся, ни за что не сумел бы этого сделать. Да он и не собирался браться за это. Он только подумал: «Когда я укроюсь в Жаб Холле и набью все карманы деньгами, я пришлю этому парню достаточно, чтобы ему хватило не только на стирку, но и на покупку новых, куда более лучших.»

Наконец, кондуктор поднял флажок. Машинист ответил бодрым свистком, и поезд отъехал от станции. По мере того, как скорость возрастала, поля и деревья сменяли друг друга быстрей и быстрей. Жаб, безразличный к проносившемуся пейзажу с радостью думал о том, что каждое мгновение делает его всё ближе и ближе к Жаб Холлу, к сочувствующим друзьям, к звону монет, к мягкой постели, к похвалам и восхищению по поводу его рассказов о собственной мудрости. Сам не сознавая, что творит, он начал подпрыгивать и выкрикивать куплеты… к великому, надо сказать, удивлению машиниста, который перевидал немало прачек на своём веку, но ни одну не мог сравнить с этой.

Покрыли уже достаточно миль. Жаб помышлял о вкусном ужине, когда неожиданно заметил, что машинист с недоумением изучает пространство по обе стороны поезда. Затем он увидел, как тот вскарабкался на кучу угля, выглянул через люк и повернулся Жабу.

– Очень странно! Наш поезд в этом направлении сегодня последний, но я готов поклясться, что слышу другой, который следует за нами!

Жаб мигом прекратил свои ужимки, сделался серьёзным и даже унылым. Тупая боль, стукнувшая вдруг в поясницу, передалась ногам, вызвав острое желание присесть и отвлечься от возможных случайностей.

Над крышей состава показалась луна, и машинист выкрикнул:

– Сейчас всё видно! Это паровоз, он на нашем пути, идёт с большой скоростью. Такое впечатление, что он нас догоняет!

В страстном желании непременно победить Жаб скорчился в угольной пыли, усиленно соображая.

– Скоро они догонят нас! – сообщил машинист. – Локомотив заполнен народом! Мужчины, вроде как древние стражники, размахивают алебардами. Полицейские в шлемах махают дубинками. Какие-то странно одетые люди в котелках – заметно даже на расстоянии, детективы, вращают револьверы. Все чем-то вертят и кричат: «Стоп, стоп, стоп!»

Немедля, Жаб среди комьев угля рухнул на колени, воздел к небу сжатые в мольбе лапы:/

– Спасите меня, только спасите меня, милый дорогой Мистер Машинист, и я во всём вам признаюсь! Я не прачка, как прикидывался! У меня нет детей ни непослушных, ни послушных! Я Жаб… широко известный и популярный мистер Жаб, землевладелец! Я только что сбежал из тюрьмы, благодаря лишь своему уму и смелости! Из отвратительной темницы, куда меня бросили мои враги! И если те парни на том паровозе снова меня захватят, опять начнутся цепи, хлеб-вода-солома и другие лишения для бедного несчастного Жаба!

Машинист строго смерил его взглядом и приказал:

– А теперь рассказывайте всю правду: за что вас посадили в тюрьму?

– Это пустяк, – густо краснея, проговорил Жаб. – Я только позаимствовал автомобиль, пока владельцы завтракали. Он не был им нужен в то время! И я не думал его воровать, честное слово. Но эти люди… особенно судьи… они придерживаются таких крайних взглядов на романтические поступки…

Машинист стал ещё строже, чем раньше, и очень серьёзно проговорил:

– Я опасаюсь, что вы действительно безнравственный жаб. Если по справедливости, то я должен вас сдать правоохранительным органам. Но вы, я вижу, сейчас в глубоком горе, поэтому я вас пощажу! Мне безразличны как автомобили, так и полицейские, когда я на паровозе. Но слёзы животного меня просто угнетают, они смягчают моё сердце. Поэтому, Жаб, придите в себя! Я все сделаю, чтобы вас выручить!

Он начал ожесточённо швырять в топку уголь, пламя заревело и из трубы посыпались искры. Он метался, загребал, отчаянно кидал снова и снова, но преследователи неумолимо приближались. Иссякнув, он вздохнул, отёр лоб клоком ветоши и произнёс:

– Я боюсь, Жаб, у нас с вами ничего не получится. Видите, как легко они идут, их машинист более опытен. Нам остается одна возможность, и это для вас – единственный шанс, поэтому слушайте внимательно! Очень скоро мы подойдём к длинному тоннелю, по выходе из него начнётся густой лес. Перед тоннелем я дам максимальную скорость, а те ребята, натурально, сбавят её, чтобы, упаси бог, в нас не врезаться! Когда же минуем тоннель, я сброшу пар и нажму на тормоза так сильно, как только сумею. Наступит самый ответственный момент: вы должны будете спрыгнуть и скрыться в лесу прежде, чем они выскочат и вас увидят. Потом уж я опять наберу скорость, и пусть они гонят за мной так долго как им хочется и так быстро, как смогут. Теперь внимание, будьте готовы прыгать, когда я скомандую!

Он ещё разок подбросил уголька. Поезд влетел в тоннель, засвистел, загрохотал, забарабанил. Потом вырвался на свежий воздух под спокойный лунный свет через густой и темный лес по обе стороны дороги. Нажав на тормоз, Машинист выпустил пар, Жаб занял нижнюю ступеньку, и когда скорость стала почти прогулочной, он услышал, крик: «Ну, прыгайте!»

Жаб спрыгнул и, немного прокатившись по насыпи, поднялся живым и невредимым. Осторожно глянув из зарослей, он заметил, как его поезд быстро прибавил скорость и исчез. Затем из тоннеля, скрежеща и раскачиваясь на стыках, со всей своей пёстрой командой выскочил преследователь. Все они по-прежнему размахивали чем ни попадя и орали: «Стоп, стоп, стоп!» Жаб проводил их взглядом и впервые с тех пор, как его бросили в тюрьму, искренне расхохотался.

Но скоро он посерьёзнел, когда осознал, что уже очень поздно, темно и холодно, а он один-одинёшенек в незнакомом лесу, без денег, без возможности поужинать, всё еще далёкий от друзей и дома. Мертвенное молчание после недавнего рёва и тряски шокировало. Но он ни за что не осмелился бы покинуть свое укрытие. Напротив, он углубился в лес с мыслью оставить железную дорогу как можно дальше.

После стольких недель, проведенных без общения с природой, он нашёл лес чужим, неприветливым и даже насмешливым. Ночные действующие на нервы звуки приводили к мысли о том, что лес кишмя кишит тюремщиками. Сова, хлопнув крыльям, коснулась его плеча, заставив подпрыгнуть от ужаса. Затем, как мотылёк, перелетела куда-то дальше, похабно рассмеявшись при этом: «Хо! Хо! Хо!» Неожиданно ему повстречалась лисица, которая оглядела его с головы до ног и нагло хмыкнула:

– Привет, прачка! На прошлой неделе мы не досчитались одного носка и наволочки. Смотри, чтоб этого не повторилось!

Жаб рассвирепел, бросился искать, чем бы в нее запустить, но не найдя ничего, сильно огорчился. Наконец, голодный, холодный, полностью выбившийся из сил, он набрёл на убежище в дуплистом дереве, где из ветвей и старых листьев смастерил себе на скорую руку постель, шумно вздохнул и забылся.

IX. Странники

Водяной Крыс сделался вдруг беспокойный и не знал отчего. Лето было /еще в полном разгаре, и, хотя на возделанных акрах земли зеленое постепенно склонилось к золотому… несмотря на то, что рябина краснела, а в кроны деревьев тут и там приобретали рыжие подпалины – тепла и красок было ничуть не меньше, чем прохлады и чистоты надвигавшейся перемены года. Дружный хор птичьего населения рощиц и садов уступил место случайному вечернему песнопению нескольких пока не слишком утомленных исполнителей. Снова начала заявлять о себе малиновка. Кукушка, естественно, теперь подолгу молчала. Маленькое общество других пернатых, на несколько месяцев вжившееся в привычный ландшафт, скучало тоже. И дни, которые чередовались один за другим, постепенно укорачивались. Крыс, всегда такой внимательный ко всяким фланговым движениям, заметил, что исподволь начинает внедряться некая южная тенденция. Теперь даже ночью, лежа в постели, он не мог не думать о том, что, проходя в темноте, наверняка подслушал бы удары нетерпеливых крыльев, покорных властному зову.

Природный Гранд отель, как и всякий отель, имеет свои законы. Все гости друг за дружкой, как положено, платят по счету и уезжают. А места за обеденным столом раз от раза освобождаются. Убранство комнат складывается в шкафы, ковры закатывают в рулоны и поднимают на антресоли. Официанты уволены. А гости, которые остаются на пансионе до следующего сезона, ничем не могут помочь, поскольку сами находятся в состоянии аффекта от прощаний, бесконечного взвешивания планов и обсуждения достоинств предстоящих маршрутов и новых пристанищ. Любой тут сделается унылым и раздражительным.

К чему такая жажда перемен? Что бы здесь ни остаться? Ни унять свои капризы?! Что бы ни познать отель вне сезона? Что бы ни поверить тем парням, которым и здесь хорошо в любое время года? «Все очень правильно, – ответят они вам, – мы им почти завидуем… но когда-нибудь, в следующий раз, возможно… а теперь у нас обязательства… и автобус вон уже ждет у дверей… так что прощайте!» Отчалят, с улыбкой помахав вам рукой, а вы посторонитесь с чувством огорчения. Крыс был самостоятельным животным, тяготевшим к земле. И кто бы там куда ни уходил, он всегда оставался. Хотя не мог не замечать того, что творится вокруг. Он даже испытывал в этой связи какое-то волнение в конечностях.

Трудно было с этими перелетами на чем-нибудь сосредоточиться. Оставляя берег, где лениво высились густые камыши, он скитался по родным местам, пересекал пастбище – другое, уже смотревшееся пыльным и выжженым и вверял себя огромному морю пшеницы, желтой, волнистой и шумливой. Он любил блуждать по этому лесу тугих и сильных стеблей, которые смыкались над его головой, образуя свое собственное золотое небо… Это небо одинаково легко вальсировало и трепетало, вскидывалось и ходило ходуном под напором беспутного ветра. Здесь таилось тоже немало друзей, тоже целое общество, ведущее полноценную жизнь, но никогда не отказывающее в удовольствии посплетничать и обменяться новостями с гостем. Однако сегодня, хотя все правила приличия были соблюдены, полевые мыши и хомяки выглядели тоже о-о-чень хлопотливыми. Копошились, рыли какие-то туннели, собирались в группки, просматривали планы, чертежи взятых в наем квартир, удобно расположенных близ складов, волокли пыльные сундуки, таскали корзины с одеждой. Повсюду – готовые для транспортировки груды вещей, узлы, горы пшеницы, овса, ячменя, буковых семечек и орехов.

– Здорово, Крыс! – закричали они, наконец, заметив его. Не стойте пнем, подключайтесь!

– Что за игры вы тут развели? – строго спросил Водяной Крыс. – Вы ведь знаете, что еще не время думать о зимних квартирах!

– О да, мы знаем, – довольно смущенно взялась объяснять полевая мышь. – Жаль, что все это пришлось на такую хорошую погоду, не так ли? Но мы действительно должны собрать мебель и разные припасы, чтобы все это вывезти прежде, чем на поле придут их ужасные машины. И потом, вы ведь знаете, что лучшие квартиры мгновенно расхватываются в наши времена. Протянешь – так получишь абы что… а там еще такая масса недоделок. Умаешься, пока удастся обжиться. Конечно, еще не припирает, мы понимаем, мы только готовимся к старту.

– Сплошные старты, – пробубнил Крыс. – В такой чудесный день! Сходили бы лучше погрести, просто погулять или пикничок какой в лесу организовали.

– Нет, только не сегодня, – торопливо вмешался ее друг. – Хотя в другой день, почему бы и нет… когда у нас будет побольше времени.

Крыс презрительно фыркнул, отошел вразвалку, но неожиданно споткнулся о шляпную коробку и упал с довольно неблагородными комментариями.

– Если бы некоторые были поосторожней, – с очевидной холодностью заметила полевая мышь, – и смотрели бы себе под ноги, то и ноги были бы целы, и при дамах не забывались бы. Обратите внимание еще и на тот вещевой мешок, Крыс! Лучше б вам вообще посидеть где-нибудь в сторонке. Через час-другой мы разгрузимся чуточку и сможем уделить вам побольше внимания.

– Вы не «разгрузитесь», как вы это называете, вплоть до самого Рождества, – брюзгливо парировал Крыс, высматривая одновременно дорожку.

В подавленном настроении он возвращался к своей реке… верной уравновешенной старой реке, которая ничего не пакует, никуда не готовится и не рвется в какие-то зимние квартиры.

В зарослях ив, тесно сплотившихся на берегу, он заметил ласточку. К ней подлетела другая… затем – третья. И птицы, усевшись на одной ветке, затараторили горячо, но вполголоса.

– Что, уже? – спросил Крыс, вскарабкавшись к ним наверх. – Ну и спешка! Я бы назвал ее просто смехотворной.

– О, мы еще не уезжаем, если вы это имеете в виду, – ответила первая ласточка. – только планы строим, да кое-что согласовываем. Обсуждаем, видите ли, какой в этом году выбрать маршрут, где сделать остановки и тому подобное. Это не так уж и смешно!

– Не так, да? – переспросил Крыс. – А я думаю, что это очень смешно. Во всяком случае, я так понимаю. вы собираетесь покинуть это чудесное место; друзей, которые будут по вам скучать, уютные обжитые дома, где вы успели наладить быт. Как видите, я даже не сомневаюсь, что, когда наступит час, вы бодрым караваном рванете навстречу неустроенностям. И будете выглядеть при этом отнюдь не печальными и даже не озадаченными. Хотя посудачить по этому вопросу…

– Нет, вы решительно ничего не понимаете, – возразила вторая ласточка. – Во-первых, наше беспокойство подневольное, оно внутри. Воспоминания одно за другим прилетают к нам сами, как почтовые голуби. Ночью они пробиваются в наши сны, а днем парят вместе с нами. И тогда мы испытываем неодолимое желание спрашивать о них друг у дружки, сравнивать их и убеждаться, что все это уже было когда-то: звуки, запахи, далекие места, их названия.

– Неужели так трудно усидеть хотя бы один год? – задумчиво предположил Крыс. – Мы помогли бы вам направить свои чувства куда надо. Вы и представить себе не можете, как здесь хорошо, когда все разлетятся.

– Как-то раз я уже пыталась остаться, – сказала третья ласточка. – Мне так здесь понравилось, что я позволила другим улететь без меня. В течение нескольких недель я была счастлива, но потом… О, эти ужасно длинные ночи! Промозглые мрачные дни! Воздух клейкий, холодный; ни одного насекомого! Нет, такое совсем не по мне. Мой дух был сломлен. И вот, ненастной штормовой ночью я полетела. Можно сказать, меня просто понес сильный восточный ветер. Шел снег, а я пробивалась сквозь ущелья…это была очень жестокая борьба, и я ее выиграла. Но зато никогда не забуду блаженства от ощущения первого горячего луча на своей спине. Не забуду, как я заметила внизу озера, такие синие и такие призывные. А вкус моей первой жирной гусеницы! Прошлое отодвинулось от меня, как дурной сон, а будущее предстало сплошным праздником! Неделя за неделей я неустанно летела, куда меня звало! Нет, я уже имею опыт и никогда не позволю себе даже подумать о непослушании.

– О да, зов Юга, зов Юга, – защебетали две другие мечтательницы. – Его песни, цвета, лучистый воздух! А вы помните… – и, забыв о Крысе, они предались страстным воспоминаниям.

Крыс слушал, и сердце его все больше распалялось. Подсознательно он ощущал, как где-то внутри него задрожала струна, прежде дремлющая и нетронутая. Пустая болтовня этих движимых югом птах, их мятежность и передаваемая из уст в уста их молва – неужели все это так сильно, что способно вызвать и в нем неизвестные ощущения… странный трепет… всего лишь оттого, что до него дотронется южное солнце, и его окутает благоуханное дуновение? Закрыв глаза, он отважился чуточку пофантазировать, а когда вновь открыл их, река показалась неприветливой и холодной… зеленые поля тусклыми. Верное сердце его готово было расплакаться от отчаяния.

– Зачем же вы тогда вообще возвращаетесь? – ревностно потребовал он ответа от ласточек. – Что вас привлекает в этой бедной и скучной стороне?

– А вы думаете, – спросила первая ласточка, – что в последующие сезоны на нас не действуют другие призывы? Призывы сочных луговых трав, садов в росе, комаров на прудах, пасущихся буренок, запахов сена и всех этих фермерских пристроек вокруг Домика с Карнизами?!

– Вы полагаете, – присоединилась вторая ласточка, – что вы единственное на свете существо, обожающее слушать кукушку?

– Настанут дни, – поддержала третья, – и мы опять затоскуем по родине, по тихим лилиям на глади английских рек… но сейчас все эти картины кажутся нам блеклыми и слишком чужими. Сейчас наша кровь танцует под другую музыку.

Они опять быстро заговорили меж собой, и на этот раз разговор их был о фиолетовых морях, о желтых отмелях и о ящерицах на скалах.

Не прощаясь, Крыс покинул своих собеседниц, бесцельно еще чуть-чуть побродил, забрался на невысокий северный берег реки и лег, созерцая кольцо холмов, ставших его горизонтом – Лунными горами, дальше которых он ничего не должен был знать и видеть. Нет уж, открыть для себя Юг стало необходимостью, продиктованной не глазами, а сердцем, а ясное небо над бесконечно унылым контуром сопок, пульсировало от обещаний. По эту сторону холмов образовалась черная дыра, по ту – лежала переполненная красками панорама, которая внутреннему взору представлялась так явственно. Что за моря расстилались там вдали – зеленые, с изумрудными гребешками! Какие залитые солнцем берега, ослепительно белые виллы, оливковые рощи! Какие шумные гавани, в которых тесно от дивных кораблей, груженных специями с пурпурных островов в далеких томных водах!

Он поднялся, заставил себя обернуться к реке, но снова изменил ход мыслей и еще раз кинул взгляд на дымную кромку. Ему представилось, что за этим плотным забором он почти захоронен, и только мысли его о железной дороге и о диковинах большого мира, до которых не суждено ему добраться. Он подумал о непоседах-странниках, о риске, об удаче, такой неуловимой и живой… там, по ту сторону… по ту сторону!

Внезапно слух его уловил чьи-то шаги, и перед ним возникла сильно утомленная фигура незнакомца. Он увидел, что это Крыс, обессиливший крыс. Путник поравнялся, поприветствовал его учтивым жестом, в котором было что-то экзотическое, мгновение подумал, свернул с тропинки и, приятно улыбаясь, опустился рядом с ним на траву. Выглядел он изнуренным, и Крыс решил не обременять его вопросами, понимая, что мысли молчаливого пришельца явно где-то витают. Но, тем не менее, он не забыл принять в расчет особую чувствительность животных ко времени. Он точно знал, что пока восстанавливаются мышцы, голова отсчитывает секунды, и долго это молчание не продлится.

Странник был тощим, несколько сутулым, лапы – тонкими и длинными. Черты лица заострены, углы глаз подчеркнуты бороздками морщин. В близко посаженных прекрасной формы ушах носил он маленькие золотые колечки. Его вязаный синего цвета свитер очень выгорел. Основательное количество брючных заплат – тоже на синем фундаменте. Мелкие безделицы, которые прихватил он собой, – тщательно увязаны в синий шейный платок.

Передохнув малость, чужестранец втянул носом воздух и огляделся.

– Это клевер. Бриз сладкий, – с легким акцентом заметил он. – А это есть коровы. Слышу, как жуют и дуют в ноздри. А там, далеко, жнут. А вон еще дым от кухонь. Где-то река рядом – кричит куропатка. Вы занимаетесь греблей? Сужу по вашему виду. Всё, кажется, спит, и так всегда? Это великолепная жизнь, которую вы ведете, друг мой… Без сомнения, лучшая в мире жизнь… если только вы достаточно сильны, чтоб ее вынести…

– Да, это тот род жизни, который поддерживает только саму жизнь, то есть существование… – без обычной убежденности дремотно поддержал его Крыс.

– Я не говорил совсем так, – предусмотрительно уточнил чужестранец. – Я не сомневался, что она самая лучшая. Я испробовал ее, и я знаю. И потому что я достаточно ее испробовал… шесть месяцев… я знаю, что она самая лучшая. Вот я, голодный, с растертыми до крови ногами, ухожу от нее только по старому зову… назад, к старой жизни, той жизни, которая только моя и которая меня не отпустит.

– И что же она, где-то есть та другая жизнь? – задумчиво спросил Крыс. И, не дождавшись ответа, снова поинтересовался:

– Откуда вы идете? – вопрос о том, куда направляется путешественник, ему не дался. Почти наверняка он уже знал, что ему ответят.

– Прекрасная маленькая ферма, – кратко пояснил сосед. – Вон там, выше, – кивнул он на север. – Но не надо об этом. Я имел там все, что можно ждать от жизни… и даже больше! И теперь я здесь, вот как! Рад-радешенек! Столько шлепать по дороге, и все ради привычки.

Его загоревшиеся глаза благодарно оглянулись назад, и он, похоже, заслушался отзвуками, которые хотел услышать – добрым вокалом пастбищ и фермерских дворов.

– Вы не из наших, – сказал Водяной Крыс. – И не фермер. И даже, я бы сказал, не из нашей страны.

– Правильно, – подтвердил путник. – Я крыс-мореплаватель, вот кто я. И порт, из которого я происхожу – Константинополь. Хотя и там я немного иностранец, ну, по манере разговаривать. Вы слышали про Константинополь, друг? Красивый город, старинный, знаменитый. И вы, может, что-то слышали о Сигурде, короле Норвегии, как он приплыл туда с шестьюдесятью кораблями? И как он и его люди скакали по улицам, одетым в их честь в пурпур и золото? И как Император и Императрица пришли к ним на корабль на их банкет? Когда Сигурд возвращался домой, многие из его нормандцев осталось там и вошли в императорскую гвардию. И мой предок, уроженец Норвегии, тоже остался с кораблями, которые Сигурд подарил за ужином Императору. Так что все мы мореплаватели, да. А я могу еще добавить, что город, где я родился, ничуть не лучше мне, чем любой порт между Константинополем и Темзой. Я знаю их все наперечет, и они все меня знают. Высажусь на любой набережной – и я опять дома.

– Я полагаю, вы большой любитель путешествий, – с растущим интересом заметил Крыс. – Месяцы и месяцы без вида земли, провизия истощается… и то же касается воды… А мысли от этого далеки и направлены только к океану… Я прав?

– Никоим образом, – искренне возмутился Морской Крыс. – Такая жизнь, какую вы описали, не для меня. Я по части торговли, и редко без вида земли. Берег зовет не меньше, чем море. О, эти южные порты! Какие ароматы! Якорные огни ночью, о-ча-ро-вание!

– Да, возможно, вы выбрали для себя самую лучшую дорогу, – неуверенно сказал Водяной Крыс. – Расскажите мне подробнее о вашей жизни на побережье. Вам и представить себе трудно, как рассказ ваш впечатлит любое животное и как разрастутся его воспоминания потом у камина. Что касается меня, то я доверительно вам раскроюсь: моя жизненная сфера это – нечто узкое и ограниченное.

– Последний рейс, – охотно начал Морской Крыс, – который привел меня в итоге из родных краев в эту страну, связан со смелыми планами на приобретение собственной далекой от моря фермы. Это как один простой пример из множества приключений пестрой жизни. Житейские неурядицы, как это обычно бывает, к нему подтолкнули. Семейный штормовой сигнал был поднят, и я определяюсь на борт торгового судна, которое классическими морями, где каждая волна – это вам что-то… везет товар из Константинополя к Греческим островам и в Левант. То были золотые дни и счастливые ночи! У причалов, в портовой слободе, всюду… настоящие друзья… спишь во время зноя в какой-нибудь разбитой бочке… песни после захода солнца и ночные пиры… прямо под огромными звездами в бархатном небе! Оттуда – каботаж берегом Адриатики. Ах, эти берега… аквамариновые, розовые, янтарные! Ну, дело ясное, заштилело нас в просторной, запертой сушей гавани. Зашабашили мы по древним благородным городам, пока одним замечательным утром солнце не встало круто в корму, и мы не направились прямо по золотой дорожке в Венецию. О, Венеция! Великолепное местечко, где любой крыс может в свое удовольствие вольно погулять! А выдохся, так присел тут же на тротуаре у Большого Канала и перекусил с друзьями. А ночи! Воздух звенит от музыки, небо полно звезд, огни вспыхивают и замирают на стальных носах лакированных гондол, стоящих так тесно, что можно по ним пешком перейти весь канал! И потом их еда… вам нравятся моллюски? Ну, ну, не будем на этом останавливаться.

Он замолчал, и очарованный Водяной Крыс тоже затих, мысленно плывя куда-то в неизвестность и слыша призрачную песню гондольера, парящую высоко-высоко меж туманных стен, похожих на серые волны.

– Дальше снова на юг выпал курс, – продолжал Морской Крыс. – Огибаем Италию и идем в Палермо. Здесь я обретаю покой надолго. Столько счастливых дней провел я на том берегу! Я вообще никогда не приклеивался к одному судну. Не то, что некоторые, с предрассудками. А потом – Сицилия, самое любимое мое пристанище. Я знаю там все. И дороги там задуманы прямо для меня. Я оставил много веселых воспоминаний в ее гористых селениях. А когда затосковал, воспользовался кораблем, который возил товар на Сардинию и Корсику. И опять порадовался свежему бризу и соленым брызгам в лицо.

– Но там разве не очень жарко и душно внизу в… трюме, я правильно назвал это? – поинтересовался Водяной Крыс.

Моряк игриво подмигнул.

– Я не салага, – заметил он с простодушием. – Каюта капитана устраивает меня больше.

Погрузившись в глубокую задумчивость, Крыс пробубнил:

– И все-таки, учитывая все обстоятельства, жизнь эта нелегка…

– Для экипажа – да, – снова с лукавым прищуром согласился путешественник.

– На Корсике, – немного погодя, продолжал он, – я прибился к паруснику, который возил вино на материк. Вечером мы подошли к Алассио. Легли в дрейф. Подняли из трюмов наши бочонки, связали их длинным линем и перекатили за борт, как четки. Потом команда спустила на воду буксирные шлюпки, села на весла и, распевая песни, взяла курс к берегу. Длинный прыгающий на волнах шлейф, похожий на процессию дельфинов, далеко растянулся позади нас. С песней вышли к отмели, погрузились на ожидавшие повозки и с восхитительным грохотом, неразберихой и напором покатили свой веселый груз вверх по крутым улочкам маленького городка. Славную же ночь провели мы в таверне, когда избавились от последнего бочонка. А на следующее утро я в одиночестве ухожу в оливковую рощу и даю себе небольшую передышку. Всех этих островов, портовых удовольствий на какое-то время с меня хватило. Я окунулся в ленивую праздную жизнь среди крестьян. Лежа, наблюдал за их работой или взбирался высоко в горы, чтобы сверху взглянуть на необъятную синеву Средиземноморья. И так незаметно, не торопясь, частью пешком, частью морем добираюсь я до Марселя, снова нахожу товарищей по плаваньям и получаю приглашение на большой готовый к выходу пароход. Опять пируем. Что попусту болтать о моллюсках! Иногда я вижу моллюсков Марселя во сне и просыпаюсь с криком!

– Это мое упущение, – вежливо сказал Крыс. – Вы уже упоминали раз, что голодны, и я обязан был отреагировать. Вы, конечно, не откажетесь задержаться и пополдничать со мной? Моя дыра совсем рядом, солнце уже чуточку спало, и вам будет не в тягость прогуляться.

– Ну, вышло так, будто я напросился на ваше приглашение, – сказал Морской Крыс. – Я был действительно голоден, когда подсел к вам, и все-таки не потому я заговорил о моллюсках, здесь моя совесть спокойна. Скажите, не трудно ли вам принести еду сюда? Мне всегда-то не слишком нравились трапезы под палубой. Здесь мне будет легче рассказывать вам о моих приключениях и о той удивительной жизни, которую я вел. Это дарит удовольствие не только мне, но и вам, как я вижу. Ну, а войди в дом – сто против одного, что я свалюсь и тотчас засну.

– Это действительно стоящее предложение, – сказал Водяной Крыс и поспешил к себе. Здесь он разыскал корзину для съестного и полностью набил ее провизией, стараясь учесть своеобразие вкусов иностранца. Он сделал выбор в пользу простой и добротной еды, включив в меню французский батон длиной не менее ярда, колбасу, в которой прямо-таки ликовал чеснок, и немного сыру, который сам требовал свежего воздуха. В довершение он прихватил оплетенную соломой узкогорлую флягу, где за сургучной печатью таился солнечный свет, стекший с виноградной лозы на далеких склонах Юга. Нагруженный, как муравей, он поспешил назад и даже покраснел от удовольствия, когда моряк, выложив содержимое на придорожную траву, восхвалил его здравый ум и пристрастия.

Едва голод был частично утолен, странник продолжил начатую историю, ведя простодушного слушателя из порта в порт по Испании, высаживая в Лиссабоне, Опорто и Бордо, знакомя с превосходными гаванями Корнуолла и Девона. И дальше проливами до самой последней пристани, где после столь долгого контракта, после стольких бурь и штормов он почуял первые признаки новой Весны. Воодушевленный ее приближением, он пустился в долгое странствие теперь уже по суше и набрел, наконец, на тихую спокойную ферму, совсем невосприимчивую к утомительной качке моря.

Очарованный, трепеща от волнения, Водяной Крыс отсчитывал вместе с ним лигу за лигой… через ненастные бухты, через переполненные рейдовые стоянки, через портовые мелководья в бурные встречные воды реки, внезапно открывающей за своим поворотом маленький оживленный городок… а в итоге ведущий к какой-нибудь скучной английской ферме, о которой он не желал ничего слышать.

К этому времени полдник уже был закончен. Морской путешественник посвежел и поднабрался сил, голос его стал вибрирующим, глаза вспыхнули яркостью, которую он, похоже, позаимствовал у далеких маяков, где за чистейшим стеклом пылает виноградный сок Юга. И склонившись к Водяному Крысу, вперив в него свой пристальный взгляд, держа тело и душу несчастного в плену, он рассказывал… Глаза его были в росчерках пены, в серо-зеленых бурунах северных морей… потом за стеклом маяка вспыхивал раскаленный рубин, на сей раз казавшийся самим сердцем Юга. И билось оно для тех, кто имел мужество отвечать на его пульсации. Близнецы-огни, (переменчивый серый и стойко красный), сжали обессилевшего Водяного Крыса в тисках магического очарования. Спокойный мир вне их лучей отступил прочь, прекратив существование. А говор, удивительный говор лился… лился… и… и временами переходил в песню… в песню матросов, выбирающих якорь… всхлипывание скатывавшейся воды… в высокопарный напев вантов, гудящих на крепком норд-осте… в балладу рыбаков, тянущих свои сети напротив абрикосового закатного неба… в переборы гитары и мандолины с какой-то гондолы или каика. Она ли переходила в стенания ветра, заунывные пронзительные и безутешные по мере того, как свежел ветер? Она ли возвышалась до леденящего свиста и падала до хрипа шкаторины, раздутого штормом паруса? Все эти звуки приходили к ошалевшему слушателю, казалось, наяву, а вместе с ними возникали жалобные стоны мятущихся чаек, мягкий рокот разбивавшихся о берег волн, протестующий шелест гальки… который опять переходил в речь… И вот с комком, колотящимся в груди, он снова следит за событиями, за драками в дюжине портов, дерзкими побегами, товарищескими союзами, галантными обязательствами. Отправляется на поиски островов, где зарыты сказочные клады, ловит крабов в тихих лагунах или укладывается подремать на белом коралловом песке…

Он опять слушал рассказ о рыбном промысле в бездонных морях и о громаде живого серебра в сетях длиной целую милю… о рифах, узкостях и прочих навигационных опасностях… о криках «берегись» в лунную ночь… и о высоких носах огромных пароходов, внезапно возникающих над головой из стены тумана… о славном возвращении домой, о родной гавани, о развернутых полукругом огнях, о группках, едва различимых на набережной, о радостных приветствиях, о последнем скрипе швартовов и о тихой прогулке наверх по извилистой улочке к маленьким оконцам с теплыми красными занавесками.

Но вот в потоке его грез что-то нарушилось, Он увидел, как Искатель Приключений поднялся на ноги, все еще что-то говоря и все еще притягивая его своими серыми морскими глазами.

– А теперь, – разобрал он мягкие слова, – мне снова пора в дорогу. Много долгих и пыльных дней я буду держать курс на юго-запад. Пока не достигну маленького окутанного призрачной дымкой города, который я так хорошо знаю и который словно приклеился к гористому склону бухты. Из тени садовой калитки взгляду откроются падающие вниз пролеты каменной лестницы с нависшими розовыми пучками валерианы. Последние ступени купаются в лоскутке искрящейся голубой воды. Я увижу привязанные к кольцам и сваям старой дамбы веселые лодочки, раскрашенные в самые беспечные тона, как и те знакомые, в которые я карабкался в далеком детстве. Как прежде, лососи будут брать прыжком водяные пороги, косяки сверкающей макрели и ночью, и днем будут резвиться у пристани, замирая от любопытства перед окошками большого парохода… покусывать свисающие с него тросы и вдруг бросаться врассыпную, опять исчезая в море…

Рано или поздно там появляются корабли со всех концов света. там в положенный час бросит якорь и мой корабль. Я рассчитаю время, я дождусь благоприятного момента, когда, наконец, якорь оторвет свои лапы от грунта, и корабль, низко осев под тяжестью груза, станет в полосу чистой воды, развернувшись бушпритом на выход. Я проскользну на борт по кабельтову или с вельбота. А на рассвете меня разбудят песни и топот матросов, шум лебедки, веселый грохот цепных стопоров, протяжные выкрики команд… «По-о-од-нятъ пару-са-а-а! Фок ставить!» Белые домики на склоне медленно поплывут в сторону. И путешествие начнется! До выхода за мыс мы совсем скроемся под грубой парусиной, а потом когда-то раздастся громкий, как пушечный выстрел, хлопок, паруса воспрянут, и корабль накренится, чутко отзываясь на ветер, влекущий к югу!

И вы, вы тоже пойдете с нами, мой юный брат. Дни безвозвратно пролетают, а юг ждет вас и ждет! Рискните, отвяжитесь, прислушайтесь к зову, иначе момент будет упущен. Один только удар двери у вас за спиной… уверенный шаг вперед – и вы порвали со старой жизнью. Потом когда-нибудь вы непременно сюда возвратитесь, если пожелаете. Но чаша будет осушена, игра – сыграна, а вы присядете у тихой вашей реки с массой интереснейших воспоминаний для благодарных слушателей. Итак, вам не составит труда прямо сейчас на дороге меня догнать, потому что вы молоды, а я – в возрасте и хожу медленно. Я буду часто оглядываться назад и, надеюсь, увижу вас с нетерпеливым и веселым лицом, на котором будет написано, что вы решились.

Голос замер или просто обессилел, словно крошечный рупор какого-то насекомого, и ошарашенный Водяной Крыс с трудом разглядел на белой полосе тропы удалявшееся маленькое пятнышко.

Чисто механически он поднялся, начал заботливо и без спешки упаковывать в корзину остатки еды. Чисто механически возвратился домой, собрал несколько вещиц первостепенной значимости и уложил их в ранец. Стараясь избежать всяческой суеты, еще раз обошел комнату, прислушался, даже приоткрыв рот. Перекинул ранец через плечо, тщательно выбрал себе для дороги палку, и все так же без спешки, хотя и с долей решимости, ступил через порог как раз в то мгновение, когда Крот появился у двери.

– О, куда это вы, Крысик? – весьма удивленно поинтересовался тот, протягивая лапу.

– Иду на юг, как некоторые, – пробормотал Крыс мрачно и гнусаво. – Вначале к морю, потом на корабль, а потом к берегам, которые поманят!

Он отодвинул Крота плечом по-прежнему без спешки, но с упрямой отчаянностью. Однако не на шутку встревоженный товарищ встал на его пути, заглянул ему в глаза, нашел их невидящими, остекленевшими, а в общем, – серыми и в каких-то белых полосках. То не были глаза его друга, то были глаза другого животного! Крепко вцепившись в застывшую фигуру, он втащил ее в дом и свалил на пол.

Несколько мгновений Крыс тупо сопротивлялся, потом его силы закончились. Истощенный и покладистый, закрыв глаза, он сник. Крот помог ему подняться, усадил в кресло, куда бедняга рухнул, сотрясаясь от крупной дрожи и давясь безудержными сухими рыданиями. Потом Крот захлопнул дверь, по пути швырнув ранец в выдвижной ящик. Ящик он запер на ключ и только после этого уселся на стол против друга… Постепенно Крыс впал в дремоту, прерываемую частыми вздрагиваниями, бормотанием каких-то диких, непонятных Кроту вещей, а потом и вовсе погрузился в глубокий сон.

Озадаченный Крот решил пока что занять себя домашними делами. Когда он вернулся в гостиную, уже совсем стемнело. Проснувшийся Крыс сидел молчаливым и удрученным. Крот осмотрел его быстрым взглядом и вздохнул. К своему великому удовлетворению, он нашел глаза друга на сей раз ясными и, как прежде, темно-карими. Он попытался его встряхнуть и поведать ему, что же такое приключилось.

Бедный Крыс старался, как мог. Но разве вложишь в холодные слова те чувства, под влиянием которых он находился? Как передать волшебство морских голосов, которые только что ему пели? Как воспроизвести в чужой голове пленительную силу сотен воспоминаний Мореплавателя? Даже он теперь чувствовал, что чары разбиты, а обаяние испарилось. Трудно стало изложить идею принятого решения.

Но Кроту и без того многое было понятно. Приступ тоски или припадок истерии, хотя и несколько сломал, но, главное, не повредил рассудка. Поэтому Крот для пользы дела решил перешагнуть через минувший день, а заодно и через весь период наметившегося межсезонья.

Как бы случайно, а потом и вовсе как о чем-то незначительном он заговорил об урожае, о высоких подводах, о натуженных упряжках; перевел разговор к растущим скирдам и к большой луне, которая светит над голым полем, устланным листьями. Заговорил о краснеющих яблоках, о рыжих орехах, о варенье, о консервировании, о заготовке сердечных капель. Пока, наконец, не приблизился к середине зимы с ее славными развлечениями и уютной домашней жизнью. И здесь он превратился просто в лирика.

Крыс невольно приподнялся и придвинулся поближе. Тусклый взгляд его разгорелся, и он потерял кое-что от вида простого слушателя.

Воспитанный Крот юркнул куда-то и возвратился с карандашом и несколькими большими листами бумаги.

– Прошло столько времени с тех пор, как вы что-нибудь сочиняли, – заметил он, пристраивая их у локтя друга. – Может, вы попытаетесь сейчас вместо… ну… вместо того, чтобы так много думать? Мне кажется, вы всегда чувствуете себя гораздо увереннее, если вам удается что-то набросать… особенно, если это в рифму.

Крыс утомленно отодвинул бумаги в сторону. Но понимающий Крот нашел повод, чтобы удалиться. А когда он украдкой заглянул вновь, Крыс был целиком захвачен поисками слова. Торопливо записывал, временами обсасывая кончик карандаша. Правда, удачную мысль он обсасывал значительно дольше, чем записывал. Но для Крота и это было в радость. Благодушный Крот испытывал огромное счастье оттого, что лекарство его подействовало.

Х. Дальнейшие приключения Жаба

Так как парадное крыльцо дуплистого дерева располагалось к востоку, Жаб был разбужен очень рано. Это произошло частично из-за непомерного усердия солнечного потока, частично из-за чрезвычайного холода, который свёл пальцы ног и вселил мысль о том, что он дома, в собственной нарядной комнате с готическим окном, что стоит морозная зимняя ночь, что постельное бельё его, ворча, подскочило и побежало вниз по ступеням греться к кухонному огню…

И он побежал следом, голыми ступням отмеряя мили и мили по ледяному мощённому камнями коридору. Он бушевал, спорил с простынями, умоляя их вернуться. Он непременно пробудился бы так раньше, когда не спал в течение недель на жалкой соломенной подстилке и, когда не порывал отношений с толстым одеялом, натянутым до самого подбородка.

Он сел, потёр вначале глаза, потом потёр несчастные озябшие ступни. Потом осмотрелся в поисках знакомой голой стены и барачного окошка. Потом с запрыгавшим сердцем вспомнил всё… свой побег, погоню. Вспомнил самое главное из всего – что он свободен!

Свобода! Одно слово, одна мысль о ней стоит пятидесяти шерстяных одеял. Он мигом согрелся, стоило подумать о праздничном мире, ждавшем его триумфального возвращения. Мире, готовом принять самое деятельное участие в дальнейшей его судьбе, готовом всегда его выручить, как это бывало прежде… прежде, чем на него обрушились несчастья.

Он встряхнулся, пятернёй вычесал из волос сухие листья, обобрал их с одежды. Замёрзший, но уверенный, голодный, но полный надежд, он шагнул наружу под милое утреннее солнце. Все нервные потрясения, все катастрофы развеялись от отдыха, и сердечного ласкового света. Впереди открывалось широкое раздолье…

Росистый лес предстал перед ним уединённым и застывшим. Зелёные луга, идущие следом за деревьями, тоже смиренно ему покорились. И даже дорога, сама по себе, когда он добрался до неё в абсолютном безмолвии, царившем повсюду, показалась чем-то похожим на заблудившегося пса, которого окликнули для компании. Жаб, однако, искал того, с кем можно было бы перекинуться словом, хотя бы о направлении, какого следует придерживаться.

Это хорошо, когда у вас легко на сердце, ясно в голове, бренчат деньги в кармане и никто не рыщет, чтобы затащить вас в тюрьму – идти и идти, куда позовёт дорога, нисколько не заботясь о том, в какое место она выведет. Практичный Жаб не мог позволить себе такой роскоши. Он готов был уже пинать тропу за её бесплодное мотание, ведь каждая минута имела большую цену, а каждый поворот – большую значимость!

К необщительному грубому просёлку вскоре присоседился маленький не менее простоватый брат – канал, лёгкой поступью зашагавший рядом. «Чёрт с ними, – сказал Жаб себе. – В любом случае, вывод один. И то, и другое откуда-то выходит и куда-то направляется. Ты ничего не сможешь добиться от них, Жаб, мой мальчик!»

И запасаясь терпением, он вклинился между ними.

За излучиной канала неожиданно обнаружилась одинокая бредущая в тягостном раздумье лошадь. От верёвочных постромков, соединённых с её хомутом, тянулся одинокий канат, который то нырял в воду, то натягивался и разбрасывал вокруг себя жемчужные капли.

С приятным бульканьем у тупого носа, с весело окрашенным планширем и со своей единственной пассажиркой, тучной женщиной в льняном чепчике, положившей мускулистую руку на румпель, Жаба догнала баржа.

– Какое прелестное утро, мэм, – поприветствовала она его.

– Я должна сказать, вы действительно правы, мэм, – вежливо ответил Жаб, продолжая идти по бечевнику. – Я осмелюсь сказать, утро действительно прекрасно, но для тех, кто не настолько сбит с толку. Видите ли, здесь моя замужняя дочь. Она извещает меня, чтобы я прибыла к ней немедленно. Вот я и добираюсь. А заодно гадаю, что же такое с ней произошло, какая опасность ей угрожает. И боюсь худшего, как вы понимаете, если вы, мэм, сама мать. Я оставляю свой бизнес на произвол… я по части стирки и глажки, как вы, мэм, догадываетесь… и вот я бросаю своих малолетних детей, непослушных и беспокойных чертенят, мэм… теряю где-то все свои деньги, теряю дорогу и всякое представление о том, что же такое стряслось с моей замужней дочерью!

– А где ваша замужняя дочь живёт? – поинтересовалась женщина с баржи.

– Где-то около реки, мэм, – ответил Жаб. – Рядом с прекрасным домом, называемым Жаб Холлом. Совсем рядом. Возможно, вы о нем что-нибудь слышали?

– Жаб Холл? Почему же нет? Я и сама в этом направлении следую, – пояснила баржа-женщина. – Через несколько миль этот канал вольётся в реку, а там до Жаб Холла рукой подать. Подсаживайтесь ко мне, я вас до реки подброшу.

Она подогнала свою баржу вплотную к берегу. Жаб с большим смирением и благодарностью ступил на борт, про себя с удовлетворением отметив: «Опять удача! Удивительное везение!»

– Итак, вы заняты стиркой, мэм? – едва они заскользили дальше, вежливо поинтересовалась женщина. – Это – верный бизнес, как мне кажется, если я тут не допускаю некоторого легкомыслия.

– Самый верный бизнес в этих краях, – беззаботно сказал Жаб. – Джентри ко мне валом валят… разве они пойдут куда еще, разве они заплатят ещё кому – если они меня знают? Видите ли, я понимаю толк в своём деле, я посвящаю ему всю себя. Стирка, крахмал и утюг сделают вечерние рубашки джентльменов просто неузнаваемыми… всё только под моим неусыпным оком!

– Вы, верно, не сами делаете всю эту работу, мэм? – с большим уважением спросила женщина-баржа.

– О, у меня есть девочки, – не задумываясь, ответил Жаб. – Штук двадцать или около того, всегда при деле. Но вы ведь знаете, мэм, что такое эти девочки! Непристойные нахальные девки, вот как я бы их назвала!

– Да, да, я с вами вполне согласна, – с большим пылом одобрила женщина. – Но я надеюсь, вы этим шлёндрам не даете спуску? А что сами вы находите в стирке?

– Я люблю её, – просто сказал Жаб. – Я от нее впадаю в детство. Никогда не бываю по-настоящему счастлив, пока не суну обе лапы в лохань! И потом, это мой дар! Никакого насилия, уверю вас, мэм! Одна забава!

– Как же нам обеим повезло! – глубокомысленно заметила баржа-женщина. – Улыбка фортуны, и только!

– Что вы имеете в виду? – насторожился Жаб.

– Взгляните-ка на меня, – попросила она. – Разве не видно, что я тоже могу стирать. Но чтобы вы поняли, насколько я люблю это занятие, я должна порвать с тем, что я сейчас делаю. Теперь о моём муже. Этот парень увиливает от работы и бросает баржу на меня. Так что у меня нет возможности подступиться к призванию. Кстати, сейчас ему тоже не мешало бы, хоть лошадью управлять… благо, у лошади хватает ума самой управляться. А он прихватил собаку и ушёл гонять кроликов. Сказал, что встретит меня у следующего шлюза. Как бы не так… Думаете, я ему верю? Он отделывается от меня… он не лучше своей собаки. Вот и скажите теперь, до стирок ли мне?

– Бог с нею, со стиркой, – произнёс Жаб, уклоняясь от темы. – Давайте лучше о кроликах. Прекрасный толстый молодой кролик! Я просто на верху блаженства! Скажите, у него есть с собой луковица?

– Мне в голову ничего не идет кроме моей стирки, – возразила баржа. – И я удивлюсь, как вы при своих перспективах можете с таким ликованием говорить о каких-то кроликах. Там в углу, в каюте, навалена целая груда вещей. Выберите одну-две из тех, которые совсем заношены. Я не рискнула бы давать их описание леди вашего ранга. Вы сами их легко распознаете. Это будет не только развлечением для вас, но и реальной помощью мне. Найдите удобную лохань, зачерпните из канала воды… мыло на полке, чайник на печке. Мне будет приятно, если вы вместо того, чтобы зевать во весь рот, приметесь за любимое дело.

– Лучше позвольте мне поуправлять, – сильно напугавшись, попросил Жаб. – Тогда вы и сами можете заняться стиркой. Я ведь не знаю ваших вещей и могу их попортить. Я по мужской части.

– Позволить вам поуправлять? – удивилась женщина. – Но для того, чтобы управлять баржей, нужна какая-никакая сноровка. Кроме того, работа это скучная, а мне хотелось бы видеть вас счастливой. Нет уж, лучше вы займитесь стиркой, в которой вы мастерица, а я, поскольку мне это знакомо, стану управлять баржей. И не вздумайте возражать! Не лишайте меня возможности доставить вам удовольствие!

Жаб был окончательно припёрт к стене. Он поискал один выход, другой, отметил, что берег довольно далеко, и сердито подчинился. «Если уж на то пошло, – запальчиво подумал он, – я полагаю, со стиркой любой болван справится!»

Он сходил в каюту за лоханью, мылом и другими принадлежностями. Наобум отобрал какого-то хламья и попытался вспомнить то, что случайно западало в глаза через окна прачечной.

Прошли долгие полчаса такой деятельности, где каждая минута возмущала Жаба всё больше и больше. Ничего из предпринятого по отношению к затасканным вещам не делало их краше. Он пытался их просить, назидательно шлёпать, потом – бить кулаками. А они, в своем первозданном грехе только бестолково улыбались. Раз иди два он нервно оглянулся на женщину в барже, но та казалась полностью поглощённой своим рулением.

Спина его тяжело заныла, и он со страхом заметил, что лапы стали морщинистыми. Такими лапами могла бы гордиться любая прачка. В который раз он упустил осклизлое мыло, проговорив себе под нос слова, которые не произнес бы рот ни одной прачки, ни одного жаба.

Взрыв хохота заставил его выпрямиться и оглянуться. Откинувшись назад, баржа-женщина зашлась от необузданного смеха, тогда как из глаз её текли слёзы.

– Я целый час за вами наблюдаю, – с одышкой просипела она. Мне кажется, что весь тот бред, который вы наплели, это сплошное надувательство. Хорошенькая прачка! Никогда в жизни не стирала-поди ничего кроме посудной тряпки!

Настроение Жаба, который и без того закипал злобой, пришло в упадок. Он мгновенно потерял контроль над собой.

– Вы, вульгарная, толстая женщина-баржа, – заорал он, – не смейте говорить со мной в подобном тоне! Прачка, как же! Вы обязаны были узнать во мне Жаба! Известного, заслуженного, почтенного Жаба! Может, сейчас я и нахожусь в опале, но никогда не позволю, чтобы надо мной потешалась какая-то бабища!

Женщина приблизилась, напряженно вглядевшись под оборки капора.

– Ну и ну! – заголосила она. – Ни за что бы не подумала! Гадкий ужасный, бородавчатый Жаб! И это на моей прекрасной чистой барже! Вот этого я никак не потерплю!

На мгновенье она выпустила румпель. Большая веснушчатая рука схватила Жаба за переднюю лапу, другая – изловила заднюю. Мир снизу вверх перевернулся, баржа оказалась парящей в небе. Ветер быстро засвистел в ушах, и Жаб ощутил, что, вращаясь по спирали, летит с невозможной скоростью.

Вода, в которую он врезался с гулким плеском, была ощутимо холодна. Но этого холода явно не хватило, чтобы остудить пожар его ярости. Отплёвываясь, он всплыл на поверхность, а когда смахнул с глаз сорную траву, первой предстала его взору перевесившаяся с кормы уходящей баржи трясущаяся от хохота фигура.

И пока Жаб кашлял, восстанавливая дыхание, он дал себе страшную клятву быть подчёркнуто уравновешенным.

Несмотря на платье, изо всех сил тянущее ко дну, ему удалось-таки приблизиться к зелёной полосе берега. Но едва, наконец, он почувствовал под собой твёрдую почву, возникли новые трудности. Жаб обнаружил, что без посторонней помощи на отвесную стенку не так-то легко взобраться. И все-таки он совершил почти невероятное. Минуту-другую постоял, глубоко дыша, потом разом задрал все юбки кверху и бешено заработал ногами вслед за баржей.

Когда они поравнялись, женщина всё ещё хохотала.

– Эй, прачка, – выкрикнула она, – пропусти себя через каток, отгладь утюгом личико, подвей кудри – тогда в тебе все распознают досточтимого мистера Жаба!

Он не растрачивал силы на ответы, хотя кое-что из достойного в голове имелось. Дешёвым реваншем ей не откупиться. Он заметил впереди то, что искал. Подкравшись к лошади на цыпочках, отвязал буксирный канат, швырнув его подальше. Затем по-кавалеристски запрыгнул ей на спину, энергично пришпорил пятками и пустился в галоп.

Разогнав коня, без сожаления оставил бечёвник вместе с дорогой и вылетел на открытый простор. Разок всё же оглянулся назад, увидел ткнувшуюся в берег баржу и женщину-шкипера, которая буйно размахивала руками и кричала: «Стоп, стоп, стоп!» «Эту песенку я уже слышал», – смеясь, отозвался Жаб, и пришпорил коня воображаемыми шпорами.

Однако конь-баржа на большее не был способен, и его галоп вскоре перешёл в рысь, а рысь – в прогулочный шаг. Но Жаб и этим вполне был доволен, понимая, что, в любом случае он движется, а пресловутая баржа стоит на месте. Теперь он полностью восстановил душевное равновесие и окончательно обрел веру. Испытывая удовольствие от легкой тряски, тишины и покоя, он миновал не одну проселочную дорогу, не одну верховую тропу и старательно гнал от себя при этом мысль о завтраке.

Позади осталось уже несколько миль. Жаркое солнце гнало в сон. Лошадь, запнувшись, резко остановилась и, фыркая, принялась за траву. Едва не перелетев через нее, Жаб огляделся.

Он обнаружил себя на широком общинном поле, сотканном из лоскутков подорожника и ежевики. Неподалёку стоял грязноватый цыганский фургон. Рядом с фургоном на перевернутом вверх дном ведре сидел человек, глубоко поглощенный курением и разглядыванием окружающего мира. Около человека горел костёр, над костром висел чугунный котелок, из которого вырывались наружу свист, бульканье и соблазнительные запахи. Запахи… тепла и довольства… и разные другие запахи… все они вились клубами, кружили, сливаясь в конце концов в единое целое – подлинный запах самой Природы-матери, богини уюта. Неожиданно для себя Жаб почувствовал смутное томление.

Однако увиденное было реальностью, а не наваждением и требовало такой же практичной позиции. Он внимательно оглядел цыгана, прикидывая как легче с ним обойтись – борьбой или лестью. Поскольку цыган сидел, потягивая трубку, и смотрел, Жаб тоже засопел и принялся разглядывать цыгана.

Внезапно тот вынул трубку изо рта и небрежно заметил:

– Хотите продать вон ту вашу лошадь?

Жаб был захвачен врасплох. Он не знал того, что цыгане настолько увлекаются лошадьми, что не упустят ни одной возможности. Не подумал о том, что фургоны тоже нуждаются в тягловой силе. Ему никогда не доводилось торговать лошадьми. Но реплика цыгана показалась ему чем-то вроде прелюдии к двум вещам: к деньгам и к завтраку.

– Что? – переспросил он. – Я?! Хочу продать свою прекрасную молодую лошадь? Это не дело! Кто тогда будет каждую неделю развозить бельё заказчикам? Кроме того, я люблю её, и она – от меня просто без ума.

– Попробуйте полюбить осла, – посоветовал цыган. – Некоторые люди так и поступают!

– Вы отказываетесь замечать, – продолжил Жаб, – что это за лошадь. Эта лошадь… до некоторой степени благородная. Разумеется, она предназначена не для того… она для другого предназначена… В своё время она брала призы по верховой езде… это было раньше, до того, как вы её увидели. Но и сейчас это можно отметить, если хоть что-то смыслишь в лошадях. Нет, такое в момент не решается. Так же, как и вам сразу не определить, сколько бы вы за неё дали.

Цыган с равным вниманием оглядел лошадь и Жаба, и снова остановил взгляд на лошади.

– Шиллин нога, – кратко сказал он и, не меняясь в лице, отвернулся, чтобы внимательней разглядеть мир и попыхтеть трубкой.

– Шиллинг нога? – вскинулся Жаб. – Если позволите, я должен прикинуть, насколько это мне подходит.

Он слез с лошади, отправил её попастись, а сам сел рядом с цыганом и стал загибать на руке пальцы.

– Шиллинг нога! – наконец сказал он. – Выходит ровно четыре шиллинга и ни пенса больше. О, нет, даже мысли не могу допустить о четырёх шиллингах за эту превосходную молодую лошадь.

– Хорошо, – проворчал цыган. – Я скажу вам, что я сделаю. Я дам пять шиллингов, и тут на три-и-шесть пенсов больше, чем тянет ваше животное. Это есть моё последнее слово.

Жаб надолго углубился в размышления. Итак, он был голоден, не имел ни одного пенни, впереди ждала дорога… и он не знал, насколько длинная… он пока не дома, и враги всё ещё могли его искать. Если исходить из этой ситуации, то пять шиллингов могут оказаться приемлемой суммой. С другой стороны, за целую лошадь, это выглядело ничтожно. Но ведь, лично ему, лошадь ничего не стоила, так что он был в явной выгоде. Наконец, Жаб твёрдо произнёс:

– Слушай сюда, цыган! Я скажу, как мы поступим, и это будет моё последнее слово, Вы дадите мне наличными шесть шиллингов и шесть пенсов. А потом вы дадите мне съесть столько, сколько я могу осилить в один присест вон из того чугунного котелка с теми деликатными запахами. Взамен я отдам вам свою быструю молодую лошадь со всей превосходной сбруей и попоной, которая на ней наброшена. Если вам это не подходит, говорите сразу, я поскачу дальше. Я знаю одного человека неподалёку отсюда. Он уже несколько лет мечтает об этой лошади.

Цыган, страшно нахмурившись, забалабонил что-то малопонятное и объявил, наконец, что если даст больше, чем пообещал, то разорится. В конце концов, он вытащил из глубин своего брючного кармана затёртый парусиновый кисет и отсчитал в лапу Жаба шесть шиллингов и шесть пенсов. Затем на мгновение скрылся в фургоне и возвратился с большой железной тарелкой, ножом, вилкой и ложкой. Накренил котелок, и славный ручей горячего мягкого тушёного мяса булькнул в миску.

Это было действительно самое безукоризненное в мире рагу, приготовленное из куропаток, фазанов, цыплят, зайцев, кроликов, павлинов, цесарок и ещё одной или двух аналогичных вещиц. Жаб почти со слезами поместил тарелку на колени, набил рот… ещё… ещё, и ещё…затем потребовал новой добавки… И цыган не выразил недовольства…

Когда Жаб нагрузил в себя столько мяса, сколько был в состоянии унести, он нехотя поднялся, сказал цыгану «до свидания», передал нежное «прости» лошади, выведал направление, которого следовало придерживаться, и в самом отличном расположении духа поспешил в путь.

Но это было уже другое животное, в корне отличавшееся от того, кем было на час раньше. Яркое солнце окончательно высушило на нём одежду. У него опять завелись деньги. Он почти дома и почти с друзьями. И что главнее и важнее всего, – он поел горячей сытной пищи, и теперь чувствовал себя крупным, беззаботным и очень уверенным.

Он весело шагал, думая обо всех своих испытаниях, побегах и о том, что как бы скверно всё ни складывалось, ему не представляло труда преодолевать любое препятствие. Гордость его непроизвольно начала искать выход.

– Хо, хо, – сказал он сам себе и задрал голову. – Что за гениальный Жаб я! В целом свете не сыскать животного, которое можно сравнить со мной! Мои враги упрятали меня в тюрьму, окружили часовыми, стражниками, день и ночь караулили. А я вырвался от них, благодаря своим явным способностям в сочетании с мужеством. Они преследовали меня на паровозах с полицией и револьверами, а я показал им кукиш и рассмеялся. Из-за женщины, жирной телом и больной разумом, я попадаю в беду на канале. И что из этого? Я плыву к берегу, я хватаю её коня, я скачу верхом, я продаю лошадь за полный карман денег и за исключительно вкусный завтрак! Хо-Хо! Я Жаб! Знаменитый, известный, удачливый Жаб!

Он надулся от важности, что ему почти удается песня в честь самого себя, просто так, походя, от нечего делать. И он запел её с очень большим чувством, хотя вокруг не было ни души. Кому-то, возможно, она показалась бы самой хвастливой из всех песен, которые когда-либо сочиняли о себе животные.

История копит героев тьму,

Но каждый по-своему слаб,

Из всех героев главный герой —

Доблестный мистер Жаб!

Профессор из Оксфорда знает всё,

И всё-таки он баобаб.

Ему известны крохи того,

Что знает умный Жаб!

Ветхий ковчег несёт поток,

Слёзы со щёк кап-кап.

Первым сказал: «Земля впереди!»

Спаситель мистер Жаб!

Войско вперёд, нога высоко,

Колотит шинельный драп.

Кому салютуют они? Королю?

Нет, это мистер Жаб!

Сама королева следит из окна,

Шитьё кружевное держа,

«Кто тот красавец? – она кричит, —

Кто это?» – «Мистер Жаб!»

Это была прекрасная трактовка событий, наиболее удачная трактовка из всех, когда-либо выходивших из-под пера… но убийственно тщеславная. Хотя строфы и очень ритмичны.

Он пел и шёл, он шёл и пел, и с каждой минутой всё больше и больше раздувался. Но гордости его был внезапно нанесен резкий урон.

Миновав несколько полей, он вышел на большую дорогу, охватил взглядом всю её белую ленту и увидел приближавшуюся к нему точку, которая постепенно выросла в запятую, а потом в кляксу. Наконец, что-то очень знакомое, очень музыкальное запало ему в настороженные уши.

– Это мне нечто напоминает, – восторженно вскричал Жаб. Вот она снова настоящая жизнь! Вот он великий мир, которого я был лишён так надолго! Я поприветствую их, моих братьев по рулю, и подкину им какую-нибудь басню из тех, что прежде так срабатывали. Они определенно пригласят меня в машину. И тогда я еще что-нибудь придумаю. И если повезет, я так и прибуду в Жаб Холл на автомобиле. Это будет гол в ворота Барсука.

Он уверенно ступил на дорогу, поднял руку и призывно помахал ею в воздухе. Автомобиль начал плавно замедлять ход у перекрёстка шоссе с тропинкой.

Внезапно Жаб сильно побледнел. Сердце его зашлось кровью, колени задрожали, подогнулись, и он обмяк, испытывая одну только тошнотворную слабость. Да и было от чего – в приближавшейся машине несчастное животное узнало именно ту, которая была выкрадена им со двора отеля «Красный лев» тем роковым утром! И люди в автомобиле были теми же самыми людьми, которые заезжали туда позавтракать.

Жаб мигом превратился в развалину, в жалкую кучку хлама на дороге. Едва слышно он продолжал сам себе нашёптывать: «Всё опять! Всё снова! Опять цепи и полицейские! Снова тюрьма! Опять сухой хлеб с водой! О, каким же глупым я был! Зачем я так важничал, распевал примитивные песни! Окликал народ на дорогах среди белого дня! Спрятаться бы тебе, дуралей, до наступления ночи, прошмыгнуть бы окольными путями домой! О, несчастный Жаб! О, злополучное животное!»

Ужасный автомобиль медленно тормозил, пока не остановился где-то совсем рядом. Двое джентльменов хлопнули дверцами, спустились и осторожно обошли лежавшее на пути мятое тряпьё. Один из них обронил:

– О, дорогой! Как это грустно! Бедное старое заброшенное существо… очевидно, прачка… она без сознания! Возможно, у бедняги что-то с сердцем! А может, сегодня ещё и не ела. Давайте перенесём её в машину и довезём до ближайшей деревни, там у неё наверняка отыщутся друзья.

Они заботливо поместили Жаба в машину, обложили подушками и продолжили свой путь.

Когда Жаб уловил мягкость и сочувствие в их тоне, понял, что его не узнали, мужество незамедлительно прибыло к нему. Он осторожно открыл правый глаз, затем левый.

– Посмотрите! – сказал один из джентльменов. – Ей уже лучше. Свежий воздух явно ей помогает. Как вы себя чувствует, мэм?

– Сердечно благодарю вас, сэр, – слабым голосом произнёс Жаб. Мне уже намного лучше.

– Это заметно, – сказал джентльмен. – А пока полежите спокойно. И главное, не надо сейчас разговаривать.

– Я не буду, – подхватил Жаб. – Я только подумала, что если бы… смогла пересесть на переднее сидение рядом с шофёром, где воздуха побольше, то я совсем скоро пришла бы в норму!

– Очень разумная женщина! – одобрил джентльмен. – Конечно, это можно.

Они помогли Жабу устроиться на переднем сидении и дали знак ехать.

Жаб был уже почти самим собой. Он сел, осмотрелся, стараясь в первую очередь, унять тоску и дрожь в коленках. Старые желания заговорили в нём с новой силой, потом овладели им полностью и захватили безоглядно.

– Это судьба! – сказал он сам себе. – Зачем бороться? Для чего противиться? – И он развернулся в сторону водителя.

– Пожалуйста, сэр, – произнёс он, – я хочу, чтобы вы позволили мне аккуратненько и тихонечко, ну, совсем немножко повести машину. Я внимательно наблюдаю за вами. Всё это выглядит так просто и так интересно! Мне хотелось бы потом рассказать своим друзьям, что однажды я вела автомобиль!

В ответ на это предложение водитель от души расхохотался, а джентльмен спросил, в чём дело. Когда он выслушал просьбу, то к большому удовольствию Жаба сказал:

– Браво, мэм! Мне нравится ваш настрой! Дайте ей попробовать и присмотрите за ней. Большого вреда она не сделает.

Жаб стремительно вскарабкался на водительское место, крепко зажал рулевое колесо и с притворной покорностью принялся выслушивать даваемые инструкции. Он запустил мотор очень медленно и осторожно, поскольку обязательства перед пассажирами были ещё в силе.

Сидящие позади джентльмены всплеснули руками, зааплодировали, и Жаб услышал:

– Прекрасно! Просто фантастика! Прачка так легко управляет автомобилем! Первый раз в жизни вижу такое!

Жаб немного прибавил газу, потом ещё и ещё. Он услышал, как джентльмены заволновались:

– Будь осторожней, прачка!

Это вызвало в Жабе досаду, и он стал терять голову.

Водитель попытался перехватить руль, но Жаб локтем прижал учителя к сиденью и включил предельную скорость. Напор воздуха, гул мотора, лёгкие прыжки на ухабинах! Опьянённый удачей, мозг его ликовал!

– Прачка! Как бы не так! – безрассудно взревел он. – Хо! Хо! Я Жаб, похититель автомобилей, беглый каторжник! Я ускользну откуда хочешь! Посидите ещё, и вы узнаете, как надо по-настоящему управлять автомобилем! Будьте спокойны, вы в руках у знаменитого, умелого, совершенно бесстрашного Жаба!

С криком ужаса вся компания вскочила на ноги.

– Хватайте его! – кричали они. – Держите это бесстыдное животное, которое украло наш автомобиль! Вяжите его, одевайте наручники, тащите в ближайший полицейский участок! Пора кончать с этим неисправимым и опасным Жабом!

Увы! Они должны были подумать об осмотрительности! Они должны были вспомнить о том, что прежде, чем начинать разные вольности, следует остановить машину! Полуоборотом руля Жаб послал автомобиль через живую изгородь, несущуюся навстречу вдоль дорожного полотна. Мощный прыжок, неистовый полёт, и колёса автомобиля вспенили густую жижу лошадиного пруда.

Жаб снова ощутил себя в воздухе, на сей раз великолепно прогнутым в «ласточке». Он любил движение и начал уже подумывать о том, не разовьются ли у него когда-нибудь крылья и не превратится ли он в Жаб-птицу. Неожиданный встречный пинок изменил ход его мыслей, он приземлился в сочную луговую траву и деловито осмотрелся. Сидя, он мог наблюдать полузатопленный автомобиль, рядом с которым обременённые длинными пальто, беспомощно барахтались в тине водитель и джентльмены.

Жаб вскочил и пустился наутёк так быстро, как несли ноги, Он остервенело продирался через заросли, перепрыгивал через рвы и канавы, пока, обессиленный и бездыханный не вынужден был перейти на шаг.

Когда волнение осело, и ему сделалось чуть полегче, он хихикнул. Потом от хихиканья перешёл к смеху, а потом к такому смеху, что не мог устоять и присел под изгородь.

– Хо, хо! – выкрикивал он в исступлении. – Опять Жаб! Ай, да Жаб! Жаб, как обычно, на самом пике! Кто их. заставил себя подвозить? Кто ухитрился пересесть на переднее сидение, вроде бы из-за воздуха? Кто убедил их передать ему руль? Кто посадил их всех в лошадиный пруд? Кто невредимым весело и легко взлетел в воздух? Кто бросил этих ограниченных, нудных, напуганных туристов в грязи, где, по справедливости, им и надлежало быть? Конечно, Жаб! Умный Жаб, великий Жаб, справедливый Жаб!

Затем неожиданно для себя самого восторженные похвалы сложились в песню, и он пронзительно загорланил:

Автомобиль на дороге «пип-пип»

Ждал весёлый финальный этап.

Кто направил его прямо в пруд? Остроумнейший мистер Жаб!

О, как же я умён! Как умён, как умён, до чего же…

Слабый шум позади привлёк его внимание, заставил повернуть голову. О ужас! О кошмар! О безысходность! Всего за два поля от него во всю мочь мчали шофёр в кожаных гетрах и два крупных сельских полисмена.

Бедный Жаб с колотящимся сердцем подскочил на ноги. «О, господи! – задыхаясь, запричитал он. – Какой же я осел! Какой самодовольный бахвал! Новая расплата! Орал во всю глотку песни! Сидел и болтал, болтал, болтал! О, господи! О, господи! О, господи!

Он оглянулся и, обомлев, увидел, что его почти настигают. Отчаянно выворачиваясь назад, он всякий раз в ужасе убеждался, что они всё ближе и ближе. Он выжимал из себя последние соки, но, к несчастью, он был нерасторопным животным, ноги его были коротки, а шофёр и полисмены казались неутомимыми.

Он уже видел клубы пара из их ртов. Зачарованно глядя назад через плечо, он боролся дико, безрассудно, безумно… Как вдруг земля ушла у него из-под ног, им овладел ветер и… плюх! Голова вместе с ушами оказалась глубоко под водой… скорой водой… водой, подхватившей его с такой силой, с которой он никак не мог поспорить! И Жаб понял, что в крайней своей панике упал прямо в реку!

Он выплыл на поверхность, постарался ухватиться за тростник у кромки берега, но быстрое течение вырвало из рук стебли.

– О, господи! – совсем задыхался бедный Жаб. – Чтобы я ещё когда-нибудь украл автомобиль! Чтобы я ещё хоть раз запел дурацкую песенку…

Он пошёл вниз… снова вынырнул из черноты. Неожиданно почти у поверхности воды заметил большой грот. Поравнявшись с ним, ухитрился вытянуть лапу и ухватиться за выступ. Потом медленно с трудом подтянулся, пока не сумел водрузить оба локтя на край норы. На несколько минут замер, отплёвываясь и отфыркиваясь.

В то время, как он сопел и пыхтел, в тусклой дыре зажглась, замерцала и двинулась навстречу какая-то крохотная штуковина. Постепенно вокруг этой вещицы начало обрисовываться лицо. И это было знакомое лицо! Коричневое маленькое с усами! Серьёзное и круглое, с острыми ушами и шелковистыми волосами. Лицо Водяного Крыса!

XI. «Подобно летним бурям приходят к нему слезы»

Крыс протянул чистую маленькую коричневую лапу, крепко ухватил Жаба за шиворот, приподнял над глиняным фундаментом и медленно потащил в нору. Одурелый безвольный Жаб повис над порогом и здоровым-невредимым осел в знакомой прихожей… разумеется, весь в грязи и тине пополам с водой, струйками стекавшей на пол… но зато счастливый и радостный. Теперь он под крышей друга. С увертками и выкрутасами покончено. Можно навсегда отбросить пакостную маскировку и пожелать себе достойной жизни.

– О, Крысик! – расплакался он. – Сколько я пережил с тех пор, как мы последний раз виделись, вы даже не подозреваете! Какие судебные разбирательства, какие страдания, и так благородно выстоять! Потом этот маскарад, побег, хитросплетения планов – всё так ловко задумано и подготовлено. Быть брошенным в тюрьму – и из неё выбраться! Быть брошенным в канал – и из него выплыть! Украсть лошадь – и продать её за гигантскую сумму! Надуть всех подряд, сделать их марионетками! Ох, и умный же я! Что-что, а это не подлежит сомнению! Каким, вы думаете, был мой последний трюк? Подержитесь за что-нибудь, я расскажу…

– Жаб, – сухо сказал Водяной Крыс. – Вы сейчас же подниметесь наверх и снимете с себя всю эту старую рвань, которая, судя по всему, прежде служила какой-то прачке. Хорошенько умоетесь, наденете что-нибудь из моих вещей и попытаетесь придать себе вид джентльмена, если только сумеете, поскольку более грязного, оборванного и презренного типа глаза мои в жизни не видели! Довольно важничать и выпрыгивать из себя! Я вам тоже кое-что расскажу после.

Жаб повиновался, но пробурчал что-то в сторонку. Ему достаточно поприказывали в тюрьме, чтобы эта штука начиналась опять в доме Крыса! Однако, зеркало над полочкой для шляп красочно отразило жухлый чёрный капор, съехавший на один глаз, и он покорно пошёл наверх в туалетную комнату. Здесь он тщательно помылся, освежил себя одеколоном, одел новую одежду и на какое-то время застыл перед большой зеркальной стеной, созерцая себя с гордостью и с удовольствием, думая о том, что только полный идиот мог, хоть на миг, перепутать его с прачкой.

Когда он спустился, стол уже был накрыт ко второму завтраку. И это очень порадовало Жаба, так как со времени исключительно вкусной трапезы, обеспеченной цыганом, он прошёл через трудные испытания и потерял немало энергии. За едой Жаб вернулся к рассказу о своих мытарствах, главным образом, останавливаясь на собственной смекалке и присутствии духа в неожиданных и тупиковых ситуациях. И чем больше он вкладывал в своё повествование задора и колорита, тем мрачнее становилось лицо Крыса.

Когда, наконец, Жаб осознал, что пора остановиться, молчание затянулось. Потом заговорил Крыс:

– Жабик, мне не хотелось бы причинить вам боль после всего того, что вы натерпелись, но разве вам самому невдомёк, какого осла вы из себя корчите? По вашему собственному признанию вам надевали наручники, вас кидали в тюрьму, морили голодом, преследовали, оскорбляли, угрожали вашей жизни, насмехались над вами, в итоге, позорно бросили в воду – и кто, женщина! Что здесь от приключений? Где тут пахнет весельем? И всё это вышло из-за того, что вам приспичило пойти и украсть автомобиль. Ведь с того момента, как вы увидели их, они приносят вам только несчастья. Если они вас дурманят… уже через пять минут после старта, для чего себя провоцировать? Разве это подарок стать банкротом или калекой? Скажите, ну, зачем выбирать себе долю каторжника вместо того, чтоб подумать о своих друзьях и сделать всё, чтобы они вами гордились? Считаете, мне приятно слушать, когда какие-то животные судачат обо мне, что я вожусь с уголовниками?

В характере Жаба имелась одна утешительная черта – он являл собой подлинный пример незлобивости. Он никогда не обижался, если его отчитывали те, кого он причислял к своим товарищам. А даже, если что-то сильно заедало, он в состоянии был увидеть другую сторону дела. Поэтому, слушая взволнованную и серьёзную речь Крыса, он возражал почти неслышно: «… но это же хохма! Хохма!» и ещё издавал какой-то шум, вроде «кх-ххх» или «пф-ффф», что очень походило на шипение содовой воды, которую только что открыли. Когда Крыс закончил говорить, Жаб испустил глубокий вздох и произнёс любезно и смиренно:

– Вы абсолютно правы, Крысик! Я давно уже заметил, вы здраво мыслите! Да, я действительно выступил старым самодовольным ослом, я уже понял. Теперь стану хорошим и больше не буду. Что касается автомобилей – я не хочу о них и вспоминать с тех пор, как поплавал в вашей реке. Должен вам сообщить, что пока я подтягивался и дышал у края норы, мне пришла в голову одна идея… поистине блестящая идея… связать своё будущее с моторными лодками. Ладно, ладно! Не будем пока об этом, старина, не надо строить никаких планов, пока это только идея. Сейчас мы выпьем кофейку, покурим и спокойно поболтаем. А потом я прогуляюсь к Жаб Холлу, одену что-то из своего. И пусть оно катится всё по старой дорожке. С меня довольно. Я начну тихую размеренную жизнь. Приведу в порядок дом, займусь садиком. Чем угостить своих друзей, у меня всегда найдётся. Закажу коляску с пони, совсем как в прежние времена… до того, как в меня вселился бунтарский дух, и я захотел в этой жизни что-нибудь сделать.

– Прогуляетесь к Жаб Холлу? – в удивлении воскликнул Крыс. – О чём таком вы говорите? Вы хотите сказать, что ничего не слышали?

– Слышал что? – побелев, спросил Жаб. – Продолжайте, Крысик! Не тяните! Не надо меня щадить! О чём это я не слышал?

– Вы хотите сказать, – стукнув маленьким кулаком по столу, возмутился Крыс, – что ничего не слышали о Горностаях и о Ласках?

– О тех, из Дикого Леса? – задрожал Жаб. – Что ж они такое сделали?

– И как они такое сделали, что захватили Жаб Холл?! – продолжил Крыс.

Жаб уронил обе лапы на стол, водрузил на лапы подбородок. Две большие слезы наполнили оба его глаза, перелились через край и шлёпнулись на скатерть.

– Говорите, Крысик! – пробормотал он, – Расскажите мне всё. Худшее уже известно. Я снова животное и я с собой справлюсь.

– Когда вы… ну, увязли… во всех ваших… ваших… ну, неприятностях, – медленно и внушительно начал Крыс. – Я имею ввиду, когда вы… скрылись от общества на какой-то период из-за того недоразумения с… с машиной, ну, вы помните…

Жаб только кивнул.

– Ну, естественно, тут пошли разные толки, – продолжил Крыс. – Разумеется, не только на Берегу Реки, но и в Диком лесу. И как всегда, это бывает, мнения разделились. Речные обитатели выступили в вашу защиту и сказали, что вас нечестно упрятали в тюрьму, и что в наши дни на земле нет справедливости. Животные Дикого Леса, напротив, проявили жёсткость. Мол, так ему и надо, пора, мол, прекратить его безобразия. Они повели себя нахально и заговорили о том, что вы конченное существо. И будто вы не вернётесь назад никогда, никогда!

Жаб ещё раз кивнул, храня молчание.

– Таковы уж они… – снова заговорил Крыс. – Но Крот и Барсук упорно распространяли другое – что вы скоро возвратитесь каким-то образом… Они не знают точно, каким, но каким-то образом!

Жаб начал распрямляться, на его губах заиграла едва заметная ухмылка.

– Они приводили примеры из истории, – вернулся к рассказу Крыс. – Уверяли, что уголовное право бессильно перед дерзостью, толстым кошельком и умением втираться в доверие. Поэтому они перевезли свои вещи в Жаб Холл, спали там и поддерживали порядок, чтобы всё было как следует к тому моменту, когда возвратитесь. Хотя они и не очень доверяли животным Дикого Леса, но, в целом, ничего плохого не предполагали. Теперь я подхожу к самой печальной и трагической части повествования. Одной темной ночью… ночь действительно была очень тёмная и очень ветренная, и дождь шёл, ну, просто Содом и Гоморра… так вот этой ночью банда вооружённых до зубов ласок тихо подползла с подъездной аллеи к центральному входу. Одновременно группа отчаянных хорьков проникла через огород, овладев задним двориком и кладовыми. Стрелковый отряд горностаев занял позиции в никем не охраняемых оранжерее и биллиардной… взломал двери террасы!

Крот и Барсук сидели в курительной комнате у огня, мирно беседовали и ничего не подозревали, когда, вдруг озверевшие злодеи, обрушились на них со всех сторон. И тот, и другой, как могли, сопротивлялись, но что им было делать? Безоружные, захваченные врасплох… что вообще могут сделать двое против сотен? Их сурово избили палками… этих двух бедных созданий. А потом с оскорбительными неуместными замечаниями на холод выбросили.

Тут Жаб не удержался, прыснул, одёрнул себя и снова сделался серьёзным.

– С тех самых пор обитатели Дикого Леса так и живут в Жаб Холле. – услышал он. – И делают там, что вздумается! До полудня валяются в постелях, едят, когда придёт охота, а дом привели в такое состояние, что смотреть тошно. Ваши запасы пожирают, пьют из вашего погребка, дурно шутят по поводу вас и поют такие песни о… ну, о тюрьмах, магистратах и полисменах! Страшно грязные песни, без тени юмора. И рассказывают лавочникам и всем прочим, что, к их счастью, это надолго!

– О, я им! – подскочил Жаб, хватаясь за трость. – Мне интересно будет с ними встретиться!

– Не подойдет это, Жаб! – вдогонку крикнул Крыс. – Лучше, если вы вернётесь. Смотрите, не ввяжитесь, в крупные неприятности!

Но Жаб уже выскочил. Ничто бы его не удержало. Закинув трость на плечо, он быстро шёл по дороге, курил и бормотал себе под нос что-то очень злое. Так он добрался почти до центральных ворот, когда нежданно-негаданно из-за забора возник длинный рыжий хорёк с винтовкой.

– Стой, кто идёт! – сурово окликнул хорёк.

– Дрянь и ничтожество! – враждебно отреагировал Жаб. – Это ты мне? Выйди-ка сюда или я…

Хорёк не ответил, он только навёл на него дуло. Жаб предусмотрительно шмякнулся на дорогу… «Ба-бах!» – и пуля просвистела в воздухе.

Изумлённый Жаб взметнулся на четвереньки и во всю удаль помчался прочь. Пока он бежал, до него непрерывно доносился смех хорька, и этот смех сливался с чьим-то другим пронзительным и гадким хохотом.

Назад возвратился он в очень удручённом состоянии и угрюмо поведал обо всём Водяному Крысу.

– Что я вам говорил? – возмутился тот. – Это не подходит. Они выставили часовых, все они вооружены. Вам остаётся только ждать случая.

Однако Жаб не привык добровольно покоряться. Он взял лодку Крыса и отправился вверх по течению к тому месту, где Жаб Холл спускался к самой воде.

Когда старый дом оказался в его поле зрения, он поднял вёсла и начал внимательно изучать берег. Всё выглядело спокойным, пустынным и тихим. В отблесках вечернего солнца перед ним открылся фасад Жаб Холла. Вдоль чёткой линии кровли парами и тройками сгрудились голуби. К сараю для лодок ведёт ручей. Через самый центр его перекинут маленький деревянный мостик. Всё безмятежное, родное, явно ждущее его возвращения. Ему пришла в голову мысль, что вначале, пожалуй, разумнее проникнуть в лодочный сарай. Он осторожненько подгрёб к устью ручья и уже входил под мост, когда… Ухх!

Огромный камень обрушился сверху и угодил в днище. Лодка мигом затонула, и Жаб забарахтался в воде. Взглянув наверх, он увидел двух перевесившихся через перила горностаев, которые с большим интересом и с не меньшим ликованием наблюдали за ним. «Следующий камень полетит в твою голову!» – предупредили они. Негодующий Жаб поплыл к берегу. И всё это время оба горностая, поддерживая друг друга, так смеялись, что чуть не довели себя до двух обмороков… разумеется, по одному на каждого.

Жаб уже пешком проделал свой путь обратно, а потом подробно рассказал Водяному Крысу о своей повторной неудачной попытке.

– Ну, и что я вам говорил? – сварливо заметил Крыс. – А теперь ещё послушайте! Что вы отчебучили? Вы меня лишили лодки, которую я так любил, вот что такое вы отчебучили! И загубили прекрасный костюм, который я дал вам на время поносить! Право, Жаб, при всей вашей докучливости… я просто поражаюсь, как вам удаётся сохранять при себе каких-то друзей!

Жаб мигом осознал свой глупый поступок, тут же признал свои ошибки, и принёс глубокие извинения Крысу за то, что лишил его лодки и костюма. Свою речь он закончил полностью обезоруживающими словами – отказался от всякой самостоятельности в будущем:

– Крысик! Я понимаю, что был неуступчивым и своевольным Жабом! Поверьте мне, теперь я стану скромным и послушным. Без вашего любезного совета и полного одобрения я не сделаю больше ни единого шага!

– Если б только это сбылось, – умиротворённо заметил добродушный Крыс. – В таком случае, первый мой совет, принимая во внимание поздний час, начать с ужина, который появится на столе ровно через минуту. И впредь постарайтесь быть терпеливым. Мы не станем ничего делать до тех пор, пока не встретимся с Кротом и Барсуком, не получим от них последние сведения, не обдумаем всё и в трудных вопросах не попросим у них консультации.

– Ох, да, конечно, Крот и Барсук, – радостно отозвался Жаб. Я совсем забыл. Что стало с ними, с моими дорогими друзьями?

– Давно не мешало бы поинтересоваться, – укоризненно проговорил Крыс. – Пока вы катались на дорогих автомобилях, гарцевали /на чистокровных лошадях и роскошно завтракали, эти двое, лишив себя всех удобств, жили в палатке. Они патрулировали у вашего дома, день и ночь наблюдая за горностаями и ласками, замышляя, планируя, изобретая как бы вызволить вашу собственность. Вы не достойны таких верных и преданных друзей, Жаб. Честное слово, не достойны! Когда-нибудь вы спохватитесь и пожалеете, что были недостаточно внимательны к ним, пока их ещё имели!

– Знаю, знаю, я неблагодарная тварь, – всхлипнул Жаб, роняя крупные слёзы, – позвольте мне пойти разыскать их, туда, в холод и тёмную ночь, разрешите мне разделить с ними все лишения и попросить их… попытаться выстоять ещё чуточку! Ага, я слышу, это дребезжат тарелки на подносе! Ура, ужин! За дело, Крысик!

Крыс сделал скидку на то, что Жаб довольно долго просидел на тюремном пайке и нуждается в усиленном питании. Поэтому, не споря, он последовал за ним к столу и со всей галантностью начал помогать ему навёрстывать упущенное.

Они только-только покончили с едой и пересели в кресла, как в дверь кто-то тяжело стукнул.

Жаб забеспокоился, но Крыс загадочно кивнул, без тени сомнения направившись к двери. Вскоре порог перешагнул мистер Барсук.

По виду его угадывалось, что ему не одну ночь пришлось провести вне дома, и он был надолго лишен комфорта. Хотя и в лучшие-то времена Барсук не отличался большим изяществом в одежде, все же бросались в глаза его недопустимо перепачканные грязью туфли, его взъерошенные волосы и сам вид его, неухоженный и запущенный. Со всей торжественностью он приблизился к Жабу, потряс его лапу и поприветствовал:

– С возвращением домой, Жаб! Увы, что такое я сказал? Домой, как же! Поистине неудачное возвращение! Бедняга!

Затем он повернулся нему спиной, направился к столу, выдвинул стул, отрезал себе большой кусок холодного пирога и уселся.

Жаб был просто уничтожен серьезностью взятого Барсуком тона. Однако Крыс шепнул ему:

– Не обращайте внимания. Не делайте пока никаких выводов и ничего ему пока не говорите. Он всегда угрюмый и унылый, когда голоден. Через каких-нибудь полчаса это будет совершенно другое животное.

Они запаслись выдержкой, погрузились в молчание, и тут раздался другой стук, более легкий. Крыс успокаивающе глянул на Жаба, подошел к двери и ввел в комнату Крота, очень оборванного, немытого, всего в клоках сена и соломы.

– Ура! Да здесь старый Жаб! – крикнул Крот, сияя улыбкой. – Представить себе не мог, что вы вернулись, – он обошел его кругом, пританцовывая. – Мы даже не мечтали так скоро увидеть вас! Но вам, конечно, удается невозможное, вы такой умный и находчивый!

Крыс начал беспокоиться, дернул Крота за полу сюртука, но было уже слишком поздно. Жаб пыхтел и раздувался.

– Умный? О, нет! – сказал он. – По мнению моих друзей я недостаточно умен. Подумаешь, всего лишь вырваться из самой суровой темницы Англии! Всего лишь добыть себе паровоз и на нем скрыться! Подумаешь, замаскироваться так, что родная мама не узнает и обвести всех вокруг пальца. О, нет! Какой же я умный? Я просто глупый осел, вот кто я! Мне хотелось бы, Крот, услышать ваше мнение, я хотел бы рассказать вам кое о каких приключениях.

– Да, да, – проговорил Крот, удаляясь к столу. – Конечно, расскажите, пока я буду есть. У меня и крошки во рту не было с самого завтрака! Ой-ой-ой! – он уселся, щедро накладывая себе в тарелку холодной телятины и пикулей.

Широко расставив ноги, Жаб сунул руку в карман брюк и вытащил оттуда горсть серебра.

– Посмотрите сюда, – закричал он, выставляя ладонь, – не так и плохо за несколько минут работы, а? И как вы думаете мне это удалось, Крот? Простая торговая сделка! Вот как!

– Продолжайте, Жаб, – чрезвычайно заинтересованно попросил Крот.

– Жаб, угомонитесь, пожалуйста! – взмолился Крыс. – А вы, Крот, не подстрекайте его, вы хорошо знаете, кто он такой. Лучше давайте о положении дел там. Что, с вашей точки зрения, разумнее всего предпринять, чтобы снова овладеть Жаб Холлом?

– Положеньице там хуже некуда, – уныло ответил Крот. – А что касается того, что там следует предпринять, то разрази меня громом, если я это знаю. Барсук и я дежурим там посменно. Повсюду часовые… на нас и ружья, и камни… и как только ухитряются заметить, господи? Всегда начеку! Боже, а как они гогочут! Этим они сильнее всего меня бесят!

– Да, ситуация сложная, – глубоко задумавшись, произнес Крыс. – Но, мне кажется, я знаю, что следует Жабу сделать. Он должен…

– Ничего он не должен! – с набитым ртом перебил Крот. – Решительно ничего! Вы не понимаете! О каком «должен» может идти речь, если…

– Не волнуйтесь, я все равно ничего не стану делать! – сильно оскорбившись воскликнул Жаб. – Я не собираюсь, ребята, действовать по вашей указке! Речь идет о моем, а не о вашем доме и, наверное, мне лучше знать, что я должен делать. Я вам расскажу… я собираюсь…

Они затараторили все сразу, поднялся невообразимый хай, но густой бас перекрыл все многословные доводы:

– Сейчас же всем успокоиться!

Четверка мгновенно замолчала. Барсук, покончив со свои пирогом, сурово оглядел каждого. Убедившись в их абсолютном внимании, удостоверившись в том, что от него ожидают чего-то невообразимого, он снова отвернулся к столу и взял себе кусок сыра. Эффект был настолько силен, что пока он полностью не закончил жевать и не смёл с колен крошки, изумленные животные не издали ни звука. Жаб, правда, проявил некоторое беспокойство, но Крыс удержал его за руку.

Наконец, Барсук, полностью освободившись, поднялся, встал перед камином и заговорил чрезвычайно впечатляюще.

– Жаб! – сказал он строго. – Вы – скверное надоедливое маленькое существо! Неужели вам перед собой не стыдно? Как вы думаете, что сказал бы ваш отец, старый мой друг, если бы сегодня вечером присутствовал среди нас и услышал бы про все ваши поступки?

Жаб, который к этому времени забрался с ногами на диван, уткнулся лицом в спинку и затрясся от рыданий.

– Ладно, ладно! – смягчаясь, продолжил Барсук. – Хватит об этом, довольно плакать! Кто старое помянет, тому глаз вон. Попытайтесь начать новую жизнь. Но Крот говорит сущую правду, это лучшие в мире часовые. Они слишком сильны по сравнению с нами.

– Тогда всё, точка! – прокричал Жаб в диванную подушку. – Я пойду завербуюсь в солдаты и никогда больше не увижу родного Жаб Холла!

– Очнитесь, Жаб, – попросил Барсук. – Кроме штурма есть еще кое-какие приемы. Я не сказал пока своего последнего слова. Сейчас я собираюсь раскрыть вам большой секрет.

Жаб тихо приподнялся, вытер глаза. Секреты имели для него огромное значение. Он никогда и ни одного из них не мог сохранить, но получал какое-то порочное наслаждение, когда выбалтывал то, что под честное слово обещал держать в тайне.

– Там-есть-подземный-ход, – выразительно проговорил Барсук, – он начинается совсем рядом, прямо от берега реки и ведет в самый центр Жаб Холла.

– О, вздор, Барсук, – не колеблясь, возразил Жаб. – Вы наслушались сказок, которые на эту тему плетут в кабаках. Я отвечаю за каждый дюйм Жаб Холла, как внутри, так и снаружи. Ничего подобного, уверяю вас!

– Мой молодой друг, – с еще большей строгостью заговорил Барсук. – Ваш отец был достопочтенным животным… гораздо достопочтеннее некоторых, я убеждён в этом. Он являлся самым близким моим другом и рассказывал мне то, о чем вы и понятия не имеете. Ему удалось обнаружить, что подземный ход… он сам, конечно, не рыл его… что ход был сделан за сотни лет до того, как он там поселился. И он отремонтировал его и вычистил, потому как подумал, что в случае беды или опасности этот ход может пригодиться. И он показал его мне. «Не допусти того, чтобы об этом узнал мой сын, – попросил он, – мальчик он неплохой, но очень легкомысленный и не может держать язык за зубами. Если он когда-либо исправится или если ему нужно будет воспользоваться моей тайной, раскрой ее. Но ни в коем случае не раньше.»

Все в упор взглянули на Жаба, чтобы выяснить, как он это воспримет.

Жаб хотел было надуться, но тут же повеселел, потому что был неплохим парнем.

– Да, да, – согласился он, – наверное, я немного болтлив. Ребята вроде меня, ну, те, которые близки мне по духу… обычно мы поддразниваем друг друга, спорим, много шумим, рассказываем остроумные истории. Вот мой язык и разболтался. У меня развился талант говоруна. Мне пора завести свой салон, что ли? Но сейчас не об этом. Давайте дальше, Барсук. Чем этот подземный ход нам полезен?

– Я разузнал одну вещь, – продолжал Барсук. – Я подучил Выдра, тот переоделся под трубочиста, подошел к задней двери, как бы ища работу, и осторожно выяснил, что завтра ночью там намечается большой банкет. Чей-то день рождения… Командира ласок… я так думаю. Все ласки соберутся вместе в столовой, будут есть, пить, хохотать и ни о чем таком не думать. Ни винтовок, ни сабель, ни палок, ничего из оружия в руках!

– Но часовые-то останутся на постах, – заметил Крыс с горечью.

– Естественно, – сказал Барсук. – В этом-то и вся соль. Ласки всецело доверяют своим исключительным часовым. Вот тут-то главная роль и отводится нашему подземному ходу. Этот очень нужный туннель ведет прямо под буфетную, которая рядом со столовой!

– Ага, скрипучий пол в буфетной, – произнес Жаб. – Теперь я все понял!

– Мы тихонечко подкрадемся снизу. – воскликнул Крот…

– …со своими пистолетами, саблями и палками, – добавил Крыс…

– …неожиданно бросимся на противника, – подхватил Барсук…

– и шарк их, шарк их, шарк их! – закричал Жаб оббегая комнату и подпрыгивая возле стульев.

– Замечательно, – одобрил Барсук, возвращаясь к своей обычной сухой манере. – Наш план утвержден. Больше не надо шума и эмоций. Все мы валимся с ног от усталости. Завтра предстоит серьезная подготовка.

Жаб, конечно, предпочел не отказываться и послушно направился в спальню… хотя для сна он был слишком взволнован. Но позади остался насыщенный длинный день, а одеяла и простыни после грубой соломы на каменном полу в обдуваемой сквозняками камере, как-то особенно мягко грели и ласкали. Потому прежде, чем он счастливо захрапел, голова его всего лишь несколько секунд ворочалась на подушке. Разумеется, ему виделись необычные сны: о дорогах, которые убегали от него, едва он к ним приближался; о каналах, за ним гнавшихся; о барже, нахально вплывшей прямо в банкетный зал со всем своим тряпьем для своей недельной стирки. И еще, будто он один в том секретном ходу, будто двигается он вперед, а ход изворачивается, кружит, трясется, прогибается; и еще что-то такое – нелепое и жуткое. Но, в конце концов, он обнаружил себя праздновавшим победу в Жаб Холле среди всех друзей, которые заверяли его, что он самый умный.

В то утро он проспал допоздна, а когда очнулся, увидел, что все уже позавтракали и заняты делом. Крот при этом незаметно куда-то выскользнул, не сказав никому ни слова. Барсук сидел в кресле, читал газету и нисколько, похоже, не задумывался о том, что должно было произойти этим же вечером. Крыс, напротив, с полными руками оружия оживленно носился по комнате, распределяя все на четыре небольшие кучки. При этом он шепотом приговаривал: «сабля-для-Крыса, сабля-для-Крота, сабля-для-Жаба, сабля-для-Барсука! Пистолет-для-Крыса, пистолет-для-Крота, пистолет-для-Жаба, пистолет-для-Барсука!» И так далее, монотонно и ритмично, пока кучки основательно не выросли.

– Все это хорошо, Крыс, – хмыкнул Барсук, глядя поверх газеты на его суету. – Мне не хотелось бы вас критиковать, но едва ли, даже с помощью всего этого арсенала, мы выстоим против бездны их отвратительных камней и ружей. Мне кажется, нам вряд ли понадобится столько пистолетов и сабель. Проще в столовую проникнуть налегке и уложить всю эту компанию одними тростями. Я мог бы и сам там управиться, но мне не хотелось бы, парни, лишать вас удовольствия!

– Все это для надежности, – поразмыслив, сказал Крыс. Он потер ствол пистолета о рукав и залюбовался глянцем.

Быстро покончив с завтраком, Жаб подобрал для себя толстую палку и энергично замахал ею, колотя воображаемых бандитов. – Я покажу им, как воровать дома! – кричал он. – Я покажу им! Я покажу им!

– Воздержитесь лучше от выражений типа «покажу им», Жаб, – проговорил шокированный Крыс. – Ваши слова попахивают жаргоном.

– Что вы постоянно придираетесь к Жабу? – раздраженно поинтересовался Барсук. – При чем тут стилистика? То же самое употребил бы и я. А если это подходит для меня, то подошло бы и для вас!

– Мне жаль кого бы то ни было огорчать, – скромно заметил Крыс. – Только я полагаю, что вместо словосочетания «покажу им», скорее воспользовался бы словосочетанием «научу их».

– Но я не хочу ничему их учить, – рявкнул Барсук. – Мы оба хотим показать им… показать им, показать им! И это больше отвечает тому, что мы наметили.

– Вам виднее, – проговорил Крыс. Он уже и сам запутался в том, как было бы лучше и, отойдя в сторонку, начал сопоставлять: «покажу им» и «научу их»; «научу их» и «покажу им». И так до тех пор, пора Барсук в еще более резкой форме не попросил оставить это занятие.

Внезапно в комнату вихрем ворвался Крот, совершенно очевидно собой довольный.

– Я так повеселился, – выпалил он сходу, – расшевелил всех горностаев!

– Надеюсь, вы не потеряли рассудок, Крот, – озабоченно поинтересовался Крыс.

– Я тоже на это надеюсь. – сказал Крот уверенно. – Когда я пошел в кухню посмотреть, не остыл ли завтрак Жаба, то обнаружил на вешалке для полотенец старое платье какой-то прачки. Мне тут же пришла в голову одна идея. Я напялил его, подвязал капор, шаль и двинулся к Жаб Холлу так дерзко, что вы бы лопнули! Конечно, тут же подскочили часовые со своими «Стой, кто идет?», а потом с разинутыми ртами. «Доброе утро, джентльмены, – почтительно говорю я. – Не хотите ли постирать с себя что-нибудь?» Они тупо смотрят на меня и только отвечают: «Иди прочь, прачка! Мы ничего не стираем с себя во время дежурства.» «А как-нибудь в другое время?» – настаиваю я. – Ха-ха-ха! Ну, что ты можешь сказать, Жаб, у меня получается?

– Бедное пустоголовое животное, – очень возвышенно сказал Жаб. Естественно, он испытывал чрезвычайную ревность к успеху проделанной Кротом работы. Это было именно то, что он предпочел бы сделать сам, окажись порасторопнее и не проспи так долго.

– Некоторые смутились, покраснели, – продолжал Крот. – А тот сержант высказался очень кратко: «Уноси ноги отсюда, милая, да поживее! Не отвлекай людей от их обязанностей!» «Уносить ноги? – интересуюсь я. – Не значит ли это, что нужно отсюда бежать как можно быстрее?»

– О, Кротик, как вы их! – засмеялся Крыс.

Барсук отложил в сторону газету.

– Я заметил, что солдаты навострили уши и переглянулись, – рассказывал дальше Крот. – А Сержант: «Не обращайте на нее внимания, она сама не ведает, о чем болтает.» – «О! Это я-то не ведаю? – киваю я ему. – Позвольте мне вам тогда сказать, что у меня есть дочь. Она обстирывает мистера Барсука, который скоро покажет вам, ведаю я, о чем говорю, или не ведаю! Сотня вооруженных винтовками кровожадных Барсуков собирается прямо сегодня атаковать Жаб Холл со стороны выгона. Шесть лодок, нагруженных Крысами с пистолетами и абордажными саблями, подойдут с реки и высадятся в парке. В то же время специальный отряд Жабов, именуемых Смертниками, в психической атаке пойдет штурмовать фруктовый сад, сметая все на своем пути и требуя мести. Уверяю вас, после вам будет не до стирок. Так что лучше бы сейчас воспользоваться случаем!» После этого я ушел, но, когда они меня потеряли из виду, я ползком пробрался по канаве назад и стал сквозь кустарник наблюдать за ними. Все они, как я и предполагал, задергались, зашустрили. Куда-то стали носиться, натыкались друг на друга. Каждый отдавал какие-то приказы, и никто никому не подчинялся. Сержант время от времени отсылал отряды горностаев на дальние рубежи, а потом опять посылал парней за ними. Я слышал, как они говорили между собой: «Хотел бы я оказаться лаской. Им там хорошо в банкетном-то зале: тосты, закуска – все радости! А нам – охраняй их в холоде и в темноте. А в довершение всех бед еще оказаться разорванными на куски теми же Барсуками!»

– Глупый вы осел, Крот! – вскричал Жаб. – Вы все испортили!

– Крот, – скупо и сдержанно проговорил Барсук. – В вашем мизинце куда больше разума, чем во всех толстых телах некоторых животных. Ваша выдумка гениальна, вы подаете большие надежды. Молодец, Крот! Умница!

Жаб от зависти пришел в бешенство. В особенности от того, что хоть убей, он не мог взять в толк, за что Крота посчитали таким умным. К счастью, он не успел разоблачить своих мыслей перед Барсуком, прозвучал спасительный гонг ко второму завтраку.

Это была простая, но плотная еда: бекон с гарниром из бобов да макаронный пудинг. Когда с ней было покончено, Барсук отсел в кресло подальше и сказал:

– Итак, мы завершили всю подготовительную работу. Прежде чем приступим к делу, пройдет немало времени, поэтому не станем упускать свой шанс. – Он накрыл лицо носовым платном и невозмутимо засвистел.

Трудолюбивый Крыс, возобновив свои приготовления, начал опять бегать между четырьмя кучками, приговаривая в полголоса: «портупея-для-Крыса, портупея-для-Крота, портупея-для-Жаба, портупея-для-Барсука!» – и так далее с каждым новым видом оружия, которому конца не было.

Поэтому Крот просунул лапу под локоть Жаба, вывел его на свежий воздух, подтолкнул к плетеному ивовому стулу и заставил подробнейшим образом рассказать обо всех своих приключениях, чем, конечно, очень потрафил приятелю. Крот был превосходным слушателем, а не критиканом, как кое-кто, и Жаб без единой остановки развил тему. В самом деле, многое из его повествования больше относилось категории: это-произошло-едва-я-подумал-или-десять-минут-спустя-как-я-подумал. Все равно это были самые захватывающие и самые увлекательные приключения. Да и почему бы их не воспринять всерьез, если и не такое свет видывал.

XII. Возвращение героя

Едва стало темнеть, взволнованный Крыс собрал животных в гостиной, с загадочным видом поставил каждого у своей кучки вещей и приступил к одеванию. Он очень горячился, твёрдо стоял на своём, и это занятие отняло довольно много времени.

Перво-наперво всех по очереди должна была опоясать портупея. Затем к поясу для полного равновесия крепились с одной стороны меч, а с другой – абордажная сабля. Далее шли: парочка пистолетов, полицейская дубинка, несколько комплектов наручников, немного бинтов да липких пластырей, фляга и коробочка для сэндвича. Послушно выдержав всю процедуру, Барсук не без иронии рассмеялся:

– Прекрасно, Крысик! И вас развлёк, и себя не слишком обременил. Но в дело я пущу только то, что и собирался пустить – свою палку!

– Как угодно, Барсук! – не стал возражать ему Крыс. – Просто мне не нравится, когда меня потом обвиняют в непростительных упущениях!

С обмундированием было покончено. Барсук взял в одну лапу фонарь, в другой зажал мощную трость и сказал следующее:

/ – Теперь за мной! Вторым пойдёт Крот, мне будет приятно чувствовать его рядом. Следующим – Крыс. Жаб, вы последний. И смотрите, Жаб, без лишней болтовни. Если нашкодите, немедленно назад отправим!

Жабу не хотелось выходить из игры, и он почти безропотно шагнул на предназначенную для него нижнюю ступеньку.

Барсук повёл куда-то вдоль самой кромки воды, ловко перелез через глинистый бордюр и юркнул в какую-то нору. Внимательные Крот и Крыс успешно повторили все его движения. Когда подошла очередь Жаба, ему не повезло – на скользком выступе расползлись ноги. Взвизгнув, Жаб съехал назад, махнул руками и с громким плеском рухнул в воду. Друзья поспешили прийти на выручку. Беднягу отжали, досуха вытерли и утешили. Однако Барсук был настроен куда жёстче. Строго взглянув на Жаба, предупредил чтобы в следующий раз тот не корчил из себя дурня.

Наконец, они проникли в потайной ход. Операция по вытеснению противника вступила в начальную стадию.

Там было холодно и темно, и сыро, и низко, и узко. Несчастного Жаба начала бить крупная дрожь, частично из-за неуверенности, которая впереди, частично из-за вымокшей насквозь одежды. Фонарик удалился весьма далеко, света его почти не ощущалось.

– Быстрее, Жаб! – неожиданно резко позвал Крыс.

И то ли от внезапности его крика, то ли от острого нежелания пропасть здесь в темноте, но Жаб настолько «быстро» отреагировал, что, не успев притормозить, сбил с ног Крыса, Крыс – Крота, а Крот – Барсука. На минуту воцарилась полная сумятица. Барсук предположил атаку сзади и, поскольку дело происходило не в столовой, он отбросил палку, выхватил пистолет и едва не всадил пулю в Жаба. Позже, разобравшись что к чему, он рассвирепел и весьма грозно прорычал:

– Так, достаточно, Жаб, немедленно поворачивайте назад!

Безутешно зарыдав, Жаб с надеждой оглянулся на двоих товарищей. Тем осталось только взять ответственность за дальнейшее на себя. Мало-помалу стал успокаиваться и Барсук. Процессия двинулась дальше. Только сейчас шествие замыкал Водяной Крыс, не сводивший глаз со спины Жаба.

Так полу на ощупь, держа наготове оружие, они продвигались по тёмному коридору, пока, наконец, Барсук не предположил:

– Сейчас мы где-то около Зала.

/ Почти вслед за этим к ним начали прорываться беспорядочные шумы, как если бы народ орал, аплодировал, топал ногами и стучал кулаками по столу. Нервного Жаба снова начал одолевать ужас, но Барсук, криво ухмыльнувшись, лишь вскользь заметил:

– Ну и дают же они, эти Ласки!

Туннель постепенно пошёл вверх. животные уменьшили дистанцию и мелкими шажками проследовали дальше. Шум на сей раз стал разборчивей и много ощутимей: «Ууу-ррра-уу-рра-уу-ра-ура!»

Резко обозначились чеканные шаги мелких ног, перезвон стекла, и кулаки вновь по столам забарабанили.

– Славно же они проводят время! – проговорил Барсук и оглянулся на своих. – Ну-ка, подтянулись!

Сомкнувшись, они разглядели, что ход кончился, и прямо над головами – люк, который ведёт в буфетную.

Банкетный зал гомонил по-прежнему. Опасности перекричать, можно сказать, не существовало, и потому Барсук скомандовал чуть ли не в полный голос:

– Ну, мальчики, все вместе взззяли!

Четвёрка охотно подставила спины, напряглась, и люк откинулся. Помогая друг другу, товарищи выкарабкались наружу. Всего одна дверь отделяла теперь от банкетного зала, где не подозревавшие подвоха враги пировали и гремели.

Шум, несшийся из-за двери, показался сродни беспрерывному гулкому рокоту. Но постепенно крики и стук осели, чей-то голос медленно и внятно произнёс:

– Я не хотел бы злоупотреблять вашим вниманием, – (громкое одобрение со всех сторон), – но прежде, чем снова усесться среди вас, – (новая мощная поддержка), – мне пришла охота сказать парочку слов о нашем любезном хозяине, мистере Жабе! Ведь все мы знаем Жаба! – (гомерический хохот). – Добронравного Жаба, скромного Жаба, правдивого Жаба! – (пронзительные крики и беспрерывный хохот).

– Позвольте только добраться мне до него, – заскрежетав зубами, попросил Жаб.

– Минуточку терпения! – оттеснил его Барсук. – Всем приготовиться!

– Я хочу вам спеть коротенькую песенку на тему о Жабе… я сам её сочинил, – продолжал дразнить голос из зала.

/ Слова потонули в продолжительных аплодисментах. Затем Командир Ласок… это был он, а никто другой… затянул гнусавым голосом пренеприятный куплет:

Жаб залихватски катил

Вдоль по улице…

Барсук, не дав продолжить, распрямил грудь, зажал в обеих лапах трость, оглядел по очереди товарищей и грозно произнёс:

– Час пробил! За мной!

И с треском распахнул дверь.

Ба-тюш-ки!

Какой резкий визг и свист разом наполнил уши!

Могущественные, повсеместно наводящие страх ласки летят врассыпную, мечутся, орут, паникуют, кидаются в окна. Энергичные хорьки, опережая их, мчат к камину, втискиваются в дымоход, сплющиваются, застревают, давят друг друга! Мощные столы и стулья опрокидываются вверх тормашками. Хрусталь и фарфор в крошку рассыпаются по паркету…

И всё оттого, что в комнату ворвались четыре Героя. Бесстрашный Барсук, ощетинив бакенбарды, со свистом рассекает дубиной воздух. Мрачный, ещё более почерневший Крот, размахивает тростью, бросая ужасающий боевой клич: «Крот! Крот!». Портупея отчаянного непоколебимого Крыса так и топорщится от оружия всех времён и разновидностей. Взбешенный оскорблённый, вдвое разбухший Жаб, прыгает ввысь, испуская пробирающие до костей жуткие возгласы.

– Жаб, значит, катил залихватски! – надрываясь, кричит он. Подождите, вы у меня покатитесь! – И пошёл прямо на Командира Ласок!

Их было всего четверо, но перепуганным до смерти ласкам казалось, что зал кишит коричневыми, жёлтыми и серыми чудовищами с огромными дубинами. Разбитые, загнанные ласки гурьбой носились из конца в конец и находили спасительный выход лишь в выбитых окнах, Мелькая пятками, пересекали зеленые лужайки и с тающими вдали криками бесславно исчезали.

Через каких-нибудь пять минут комната была полностью расчищена. На полу там и сям валялось несколько дюжин врагов, на которых Крыс деловито надевал наручники.

Барсук, отдыхая от трудов, облокотился на палку и вытер платком свой благородный лоб.

– Крот, – сказал он. – Вы, пожалуй, отличились больше всех! Выйдите, взгляните, что там делают часовые горностаи. Я думаю, благодаря вашей смекалке, у нас не должно быть с ними мороки.

Крот проворно исчез в окне. А Барсук предложил двоим другим поставить на ножки какой-нибудь стол, подобрать с пола вилки, ножи и тарелки, а также выбрать из осколков уцелевшие стаканы. И присмотреть заодно, нельзя ли найти что-либо подходящее для ужина.

– Я тяжело поработал, вот что, – на старый манер начал свой разговор Барсук. – Расшевелитесь, Жаб, и глядите повеселее! Мы возвратили вам собственный ваш дом, так должны же вы предложить нам что-либо к нашим бутербродам.

Жаб испытывал некоторую досаду, оттого что Барсук не сказал несколько приятных вещиц и ему. Хотя бы о том, что всего одним махом он кувырком послал через стол Шефа Ласок. Но и само внимание Барсука многого стоило. Жаб засуетился, к нему подошел Крыс. И скоро они вдвоем обнаружили в блюдце немного желе из гуаявы, потом холодного цыпленка, язык, который порядком уже укоротили, немного пропитанных ликером бисквитов и довольно обильную порцию салата из омаров. В кладовой, куда заглянули между делом, отыскали целую корзину французских булочек, сыр, масло, сельдерей… Все уже собрались было сесть за стол, когда в окно, усмехаясь, вскарабкался Крот с охапкой винтовок.

– Порядок, – отрапортовал он. – Насколько мне удалось выяснить, наши запуганные горностаи, едва услышав возню в холле, злобно побросали свое оружие и разбежались. С другими вышло ещё смешнее. Видя, как мчатся из окон прямо на них ласки, они подумали, что это измена, и сцепились с ними не на жизнь, а на смерть. Самое интересное, каждый мечтал лишь об одном – вырваться и дать деру. Но при этом колошматили один другого – смотреть потеха. Я наблюдал, как они кубарем катались по земле, большинство так и скатилось в реку! Короче, сейчас там пусто. Я вот подобрал на постах винтовки. Так что с этими все в порядке!

– Исключительно умное вы животное, – поддержал Барсук со ртом, набитым цыпленком и бисквитом. – Есть еще одно дело, которое мне надлежит поручить именно вам, прежде чем пригласить к столу. Мне не хотелось бы вас опять беспокоить, но я знаю, что в подобном вопросе замены вам нет. И я не постесняюсь сказать об этом в глаза каждому. Можно было бы, конечно, послать Крыса, не будь он поэтом. Прошу вас, Крот, поднимите всех этих парней с пола и лестниц и проследите, чтобы они привели в порядок несколько спален. Смотрите, чтобы тщательно вымели и под кроватями, постелили чистые простыни и, чтоб новые наволочки. Один уголок одеяла вместе с простынёй надо откинуть назад. Впрочем, что это я вас учу, вы и без меня все это знаете. В каждой комнате чтобы стоял бидон с горячей водой, и чтобы лежали мыло и свежее полотенце. А потом вы можете их немного похвалить, если вам понравится их работа, и вывести через заднюю дверь, чтобы с ними больше не встречаться. Ну, а после придете сюда и попробуете холодный язык. Уверяю вас, он отменный. Очень я вами, Крот, доволен!

Добрый Крот подобрал одну из тростей, построил пленных в шеренгу, отдал им команду: «Шагом марш!» и повел свой отряд к лестнице. Спустя какое-то время, он возвратился и с улыбкой доложил, что каждая комната сияет вроде нового пятака.

– И мне даже не приходилось их наказывать, – весело прибавил он. – Наверное, страхов на сегодня хватило. Когда на что-нибудь укажешь, они тут же соглашаются и еще просят, чтобы вы не беспокоились. Они очень сожалеют о том, что здесь натворили, но уверяют, будто все это вина командиров. И если, мол, чем-то можно искупить эту вину, то лично они готовы, и чтобы мы только приказывали. Поэтому я дал всем по хорошему пинку и не рекомендовал больше сюда возвращаться. Ну, они и рады стараться!

Наконец, Крот придвинул стул и подключился к еде. А Жаб, как подобает джентльмену, переборол свою ревность и сердечно сказал:

– Благодарю вас от души, Крот, за хлопоты и беспокойства, за бессонные ночи и, особенно, за вашу изобретательность сегодня утром!

Барсук был приятно удивлен, с улыбкой отметив:

– Ну, это уже слова настоящего Жаба!

На том они и закончили ужин, который прошел в полнейшем согласии. Все удалились отдыхать на чистых простынях в комфорте наследственного Жаб Холла, отвоеванного в доблестном неравном бою, где военная стратегия удачно сплелась с тактикой применения дубинок.

На следующее утро заспавшийся, как обычно, Жаб спустился к завтраку очень поздно. Не без удивления он обнаружил на столе лишь яичную скорлупу, несколько объедков застывших жёстких тостов и на три четверти пустой кофейник. Принимая во внимание, что как никак он теперь у себя дома, все это его отнюдь не обрадовало.

Через двери веранды были видны Крыс и Крот, сидящие в вынесенных на лужайку плетеных креслах. Животные, очевидно, рассказывали друг другу истории, потому как время от времени раздавались взрывы хохота и вскидывались кверху короткие ноги. Барсук со своей каждодневной газетой, едва поприветствовал его и снова забылся. Жаб, прекрасно изучивший характер друга, почел за лучшее самому позаботиться о собственном завтраке. Оценивая на свой вкус меру достаточности того или другого, он уже приближался в своей работе к концу, когда уловил колкий взгляд Барсука поверх газеты.

– Мне очень жаль, Жаб, но я боюсь, что вы с утра непомерно себя отягощаете, – заметил он. – Видите ли, по правилам хорошего тона сегодня просто необходимо устроить Банкет. Вам в этой связи нужно будет потрудиться…

– Великолепно, – с большой готовностью отозвался Жаб. – Это можно! Хотя с какой стати устраивать Банкет утром? Я что-то не пойму. Но вы ведь знаете мой принцип жить для других. Поэтому, как будет угодно друзьям. Дорогой мой старый Барсук, устраивайте все, что заблагорассудится, не стесняйтесь.

– Не надо прикидываться бо́льшим дураком, чем вы есть на самом деле, – сердито рявкнул Барсук. – И, пожалуйста, не посмеивайтесь и не шепчите в вашу кофейную чашку, когда со мной разговариваете! Банкет будет, конечно, вечером, но приглашения следует написать и отправить немедленно. И заняться этим предстоит вам. Сядьте вон за тот стол… там заготовлена стопа бумаги с гербовым знаком Жаб Холла… Напишите приглашения всем своим друзьям, и, если вы поторопитесь, мы успеем отослать их до второго завтрака. Разумеется, я тоже поучаствую в подготовке Банкета, но у меня будут свои хлопоты.

– Вот еще! – закричал напуганный Жаб. – В такое чудесное утро сидеть дома и строчить какие-то письма! И это сейчас, когда мне не терпится обойти все свои владения, окинуть хозяйским взглядом, навести идеальный порядок и полюбоваться усадьбой. Конечно же, нет! Да будь я…! Да видел я вас…! Хотя постойте! Почему бы и нет, дорогой мой Барсук! Я ведь сказал вам, что живу для других. Вам от меня что-то нужно, и этого вполне достаточно. Идите, Барсук, распорядитесь насчет Банкета, а после присоединяйтесь к нашим молодым приятелям, которые так невинно развлекаются. Забудьте обо мне! Это утро я принесу на алтарь дружбы!

Барсук подозрительно посмотрел на Жаба, однако искренность тона и открытое выражение лица собеседника не позволили ему в пересмотре позиций предположить недостойных мотивов. Он покинул комнату, направившись в кухню, и едва за ним закрылась дверь, Жаб бросился к письменному столу…

Во время разговора его осенила превосходная идея. Он станет писать эти карточки и позаботится упомянуть о той ведущей роли, которую он взял на себя во время боя с Ласками, слегка остановится на своих прежних приключениях и подведет к триумфальному возвращению. Короче, на форзаце такого письма надо будет выставить что-то вроде своей программки. Вот как она сложилась в его голове:

РЕЧЬ ……………………………………………………………………….. (ЖАБ)

(В течение вечера намечаются и другие речи Жаба)

ОБРАЩЕНИЕ ……………………………………………………………… (ЖАБ)

К о н с п е к т: Наша тюремная система. Водные пути Старой Англии. Сделки по лошадям и Торговые Сделки вообще. Собственность – права и обязанности. Возвращение в Поместье. Типично Английский Сквайр.

ПЕСНЯ …………………………………………………………………… (ЖАБ)

(сочиненная им же)

ДРУГИЕ СОЧИНЕНИЯ ……………………………………………………….. (ЖАБ)

(будут исполняться в ходе вечера самим а в т о р о м)

Идея очень пришлась по вкусу, работа закипела, и к полудню все приглашения были заполнены. Тут весьма кстати доложили, что у дверей стоит маленький неряшливого вида представитель ласок и справляется, не будет ли у джентльмена каких поручений. Жаб важно вышел, увидел перед собой одного из пленников прошлого вечера, потрепал того по вихрам, протянул упаковку открыток и приказал постараться. И, если захочется, то можно прийти сюда попозже. Возможно, здесь будет ждать шиллинг. Или, что равновероятно, не будет ждать. Бедный посыльный благодарно взглянул на Жаба и поспешил скрыться.

Когда освежившиеся и шумные после утра, проведенного на реке, друзья возвратились к завтраку, Крот, чья совесть нет-нет да и покалывала, пытливо взглянул на Жаба, ожидая упрёков. Напротив, Жаб выглядел гордым и уверенным. Крыс и Барсук тоже отметили это и обменялись значительными взглядами.

Едва покончив с едой, Жаб поглубже затолкал обе лапы в карманы брюк и как бы невзначай бросил:

– Осмотритесь, парни! Не отказывайте себе ни в чем! – а сам чванно вознамерился спуститься в сад, где хотел обмозговать одну-две намётки относительно близящихся речей.

Неожиданно Крыс крепко ухватил его за локоть. Жаб захотел вырваться, но Барсук твердо встал с другой стороны. Стиснув животное, друзья развернули его к маленькой курительной комнате, которая соседствовала с прихожей. Закрыли за собой дверь, усадили Жаба на стул и расположились напротив. С явным недовольством Жаб оглядел их по очереди, выражая при этом полное недоумение.

– Слушайте, Жаб, – произнес Крыс. – Речь пойдет о Банкете, и мне очень неприятно говорить с вами на старую тему. Нам хотелось бы, чтобы вы поняли раз и навсегда – там не должно быть никаких речей и песен. Давайте лучше без споров, попытайтесь осмыслить все сами.

Жаб понял, что каким-то образом угодил в западню. Они увидели перспективу, они угадали его намерения, они его вычислили. Свежая чудесная задумка враз была уничтожена.

– Что ж мне и одной маленькой песенки спеть нельзя? – жалко сморщился он.

– Нет, ни одной маленькой песенки, – жестко сказал Крыс, хотя он заметил, как запрыгала верхняя губа разочарованного друга, и сердце его заныло. – Это никуда не годится, Жаб. Ведь вы знаете, все ваши песенки… такие хвастливые. А речи – сплошная самореклама и… и… и… ну, слишком большое преувеличение и… и…

– И бахвальство, – вставил Барсук, не церемонясь.

– Для вашей же пользы, поймите, Жаб, – продолжил Крыс, – Вам следует начать новую жизнь… рано или поздно. И лучше всего, кажется, начать прямо сейчас. Пусть сегодняшний день станет у вас поворотным моментом. Пожалуйста, не думайте, что говорить об этом легче, чем сделать…

Жаб надолго погрузился в свои мысли. Наконец, он поднял голову, в его глазах обозначились следы глубоких переживаний.

– Ваша взяла, друзья мои, – сломленным голосом произнес он. – С этим трудно поспорить. Но есть одна вещь, о которой мне хотелось бы попросить… Разрешите мне, хотя бы на один вечер расправить крылья… Позвольте еще разок вслушаться в бурные аплодисменты. Мне казалось, что они всегда… справедливо отмечали мои… лучшие качества. Однако вы правы, я знаю, что говорю глупости. Больше, ребята, вам не придётся за меня краснеть. С этого момента я становлюсь другим Жабом! Но, о дорогие, о дорогие… какая же мне предстоит тяжёлая участь сегодня!

Прижав к лицу носовой платок, он, спотыкаясь, покинул комнату.

– Барсук, – грустно произнес Крыс, – я чувствую себя извергом. Мне бы хотелось знать, что вы чувствуете.

– Да, понимаю, понимаю, – угрюмо отозвался Барсук. – Но мы идём на вынужденную меру. Парню предстоит жить здесь, иметь свою собственность и пользоваться уважением соседей. Не хочется же вам, чтобы он сделался посмешищем, и чтобы над ним потешались какие-то горностаи и ласки?

– Разумеется, нет, – согласился Крыс. – И если уж о ласках, то как все-таки повезло, что мы наткнулись на этого маленького прощелыгу, которого они подослали. Я ведь не до конца вам доверял, когда вы говорили о них. Но тут, как ни убедиться, что это просто бесстыдники. Знаете, я все эти Жабовы прокламации разорвал на клочки и усадил нашего Крота в голубой будуар Пусть лучше он пишет!

* * *

Час Банкета. приближался. Волнение чувствовалось во всем. И только Жаб, оставив друзей и удалившись в свою спальню, все еще сидел в меланхолии и задумчивости. Лоб его покоился на лапе. Он размышлял о чем-то глубоко и длинно. Наконец, печальное лицо осветилось лучиком надежды, а губы медленно расползлись в улыбке. Потом он застенчиво хихикнул, встал, запер дверь, сдвинул на окнах занавески, стащил из комнаты все стулья в кучу и расставил их полукругом. Ощутимо разбухнув, занял позицию в центре перед ними. О чем-то вспомнил, дважды поклонился и начал к восхищению придуманной им публики ломким от счастья голосом:

ПОСЛЕДНЯЯ МАЛЕНЬКАЯ ПЕСЕНКА ЖАБА!

Жаб – прибыл – домой!

В гостиной и в холле – пир горой,

В стойлах – плач, в хлевах – вой,

Когда Жаб – прибыл – домой!

Когда Жаб – ворвался – домой,

Двери и окна летели долой,

На ласок охота, ласкам бой,

Когда Жаб – ворвался – домой!

Трубы трубят, барабанов град,

Герой возвратился – солдаты в ряд,

Пушки палят, машины гудят,

Как им – заслуги – героя – велят!

Каждый в восторге, каждый рад,

Крики «Урра!» в Жаб Холле гремят,

Жаба все видеть норовят,

Жабу – устроить – праздник – хотят!

Он спел все это очень громко, с большим чувством и задором. Иссякнув, повторил еще раз.

Потом он сделал глубокий-глубокий-глубокий вздох и еще побольше раздулся.

Потом окунул щетку для волос в кувшин с водой, гладко причесался, провел в серединке очень ровный пробор и аккуратно разделил волосы на две стороны. Открыл в двери замок и стал спокойно опускаться по ступеням к гостям, которые, как он и предполагал, уже начали собираться.

Едва он вошел, все животные поспешили ему навстречу, зааплодировали, стали что-то говорить о его мужестве, о предприимчивости и о бойцовских способностях. Однако Жаб лишь едва заметно улыбался и бормотал: «Не стоит!» или еще что-нибудь, вроде таких слов, как «Напротив!».

Выдр прервал свой рассказ о том, как он управлял бы здесь делами, будь этот дом его собственностью, бросил благодарных слушателей у камина, обхватил Жаба за плечи и собрался уже провести того по комнате кру́гом почета. Но Жаб только мягко высвободился и вскользь заметил:

– Главное руководство осуществлял Барсук. Крот и Водяной Крыс нанесли по врагу основной удар. Я всего лишь служил в рядовых и делал мало или ничего не делал.

Животные пришли в крайнее замешательство, это было совершенно очевидно. Все, как один, смутились от непредсказуемого поступка хозяина. Передвигаясь от гостя к гостю и раздавая уклончивые ответы, Жаб, не без удовольствия, чувствовал, что интерес к нему быстро разрастается.

Барсук в своих распоряжениях превзошел самого себя. Банкет имел огромный успех. Шутки среди гостей так и сыпались. Смеха и разговоров тоже вполне хватало. Но самым поразительным оставалось то, что, сидя за столом, Жаб старался не высовываться и только бормотал рядом сидящим животным разные мелкие приятности. В интервалах он украдкой посматривал на Барсука с Крысом. И всегда, когда бы он ни взглянул на них, те изумленно таращились друг на друга с разинутыми ртами. И это тоже приносило ему большое удовлетворение.

Некоторые из самых молодых и резвых приглашенных по ходу дела стали поговаривать, что, мол де, банкет не ладится, мол, будто не так уж и весело, как бывало когда-то в добрые старые времена… а кое-кто так и просто принялся стучать кулаками по столу и требовать:

– Жаб! Речь! Речь, Жаб! Песню! Мистер Жаб, песню!

Жаб терпеливо качал головой из стороны в сторону и в слабом протесте прикладывал руку к сердцу. Так вот по капельке, по деликатным намекам кое-кого из гостей, по суждениям их домашних и, главное, по убежденным заявлениям тех из них, которые еще не доросли до участия в общественных церемониях, удалось выяснить, что ужин прошел в самом строгом и выдержанном стиле.

Жаб действительно переменился!

* * *

Как всегда после серьезных волнений, животных потянуло к покою. Оставив далеко позади гражданскую войну, забыв о планах обороны, боеприпасах и вооружении, зажили они по-прежнему в согласии и довольстве.

Жаб после двух предварительных обсуждений с друзьями, отобрал красивый, усыпанный жемчугами медальон на золотой цепочке и выслал его дочери тюремщика вместе с благодарственным письмом, которое даже придирчивый Барсук счел тактичным и учтивым. И машиниста тоже не забыли, и отдали должное за все его беспокойство и участие. По суровому настоянию Барсука с тем, чтобы компенсировать хоть толику нервных издержек и возместить стоимость лошади, была разыскана баржа-женщина. Жаб, правда, возражал по этому поводу, считая, что только чудом спасся, и даже требовал призвать к ответу жирную особу с веснушчатыми руками, не сумевшую распознать в нем истого джентльмена. В довершение всего к общим расходам приписалась еще одна сумма… не столь, скажем прямо, обременительная… сумма, названная самим цыганом и утвержденная местными экспертами как приблизительно точная…

Теперь во время долгих летних вечеров друзья безбоязненно могли прогуляться и в Дикий Лес, уже прирученный и не опасный. Радовали их теплые приветствия тамошних жителей. Матери-ласки подносили своих детишек к дверям нор, указывали пальцами и говорили:

– Смотри, малыш! Вот он, знатный мистер Жаб! И галантный бесстрашный мистер Крыс! А вон тот – известный мистер Крот, о котором вы так много слышали от папы!

Но если дети капризничали и очень донимали взрослых, тогда озорников пугали тем, что вот придет и заберет их страшный серый Барсук. И это было низкой клеветой на Барсука, который, хотя и мало считался с обществом, но детей довольно крепко любил… Впрочем, разве это основание для взаимности?

Толковый словарь примененных автором терминов

А

Абордажный – предназначенный для абордажа: атаки корабля противника при сближении с ним для рукопашного боя.

Адвокат – защитник на суде, юрист.

Аквамариновый – синевато-зеленый (цвет).

Акр – мера площади в Великобритании и США, равная 0,4047 гектара.

Алебарда – старинное оружие: длинное древко с топориком в виде полумесяца на конце.

Арсенал – склад оружия и военного снаряжения.

Арфа – известный с глубокой древности струнный щипковый музыкальный инструмент.

Аффект – нервное возбуждение.

Б

Баллада – стихотворение особой формы, обычно на легендарную тему; здесь – песня.

Банкрот – должник, разорившийся человек.

Баржа – несамоходное судно, предназначенное для перевозки различных грузов.

Барка – речное несамоходное судно.

Бекон – мало солёная или копчёная свинина.

Берберийский – Берберия: старинное название стран на севере Африки. Берберийские пираты отличались особой жестокостью.

Бизнес – дело, занятие, связанное с получением прибыли.

Бриз – ветер, возникающий из-за неодинаковой температуры суши и моря.

Будуар – небольшая гостиная богатой женщины, предназначенная для приёма наиболее близких гостей; здесь – с иронией.

Бушприт – брус, выступающий с носа парусного судна. Служит для вынесения вперед носовых треугольных парусов (кливеров, стакселей).

В

Ванты – оттяжки из пенькового или стального троса, которыми производится боковое крепление мачт.

Вельбот – быстроходная 4–8-ми весельная шлюпка, имеющая одинаково острые формы носа и кормы.

Г

Гавань – водное пространство у морского берега, приспособленное для стоянки и причаливания судов.

Гавот – старинный французский танец.

Галера – старинное гребное многовёсельное судно.

Галоп – бег лошади, при котором она идет вскачь.

Гармония – согласованность, сочетание, соразмерность, стройное созвучие, единодушие.

Гомерический – огромный, невероятно сильный, неудержимый.

Гонг – медный ударный инструмент для подачи сигналов.

Гондола – одновёсельная длинная плоскодонная лодка с поднятыми фигурными носом и кормой.

Готический – архитектурный стиль, зародившийся во Франции в XII веке и позднее распространившийся по всей Европе.

Гуаява – дерево с сочными плодами родом из Америки.

Д

Дамба – сооружение для того, чтобы предохранить низкие места от затопления.

Детектив – сыщик.

Джентльмен – в английском обществе – «вполне порядочный человек».

Джентри – мелкопоместное дворянство в Англии.

Дюжина – двенадцать.

Ж

Жаргон – речь, отличающаяся от общепринятого языка.

Жокей – наездник на скачках.

З

Заштилить – от слова «штиль» – полное затишье на море, нет ветра.

Зондировать – исследовать.

И

Импровизировать – создавать мгновенно, без подготовки.

Инертность – неподвижность, вялость.

Интеллект – разум.

Инцидент – недоразумение, столкновение.

К

Кабельтов – здесь – растительный трос, употребляемый для швартовов и буксиров.

Каботаж – судоходство вдоль побережья.

Каик – турецкое узкое и длинное вёсельное судно.

Кашне – шейный шарф.

Кегельбан – помост для установки кеглей. Кегли – игра, заключающаяся в сбивании шаром деревянных или пластмассовых фигур.

Кисет – маленький мешочек, затягиваемый шнурком.

Классические моря – Мраморное, Эгейское, Ионическое и Средиземное.

Клерк – служащий в конторе.

Комментарий – рассуждение, пояснение.

Компенсировать – вознаградить за потерянное.

Комфорт – бытовые удобства.

Колледж – среднее или высшее учебное заведение.

Корма – задняя часть судна.

Коттедж – небольшой жилой дом в поселке или пригороде.

Кронштейн – укрепленная в стене косая подпорка для полки или балкона.

Криминальный – уголовный, преступный.

Л

Лагуна – мелководный залив, соединённый с морем узким проливом; внутренний водоем острова (атолла) в виде сплошного или разорванного кольца, образованного белыми известковыми скелетами морских полипов (кораллов).

Лебедка – приспособление для подъема тяжестей в виде вращающегося барабана с наматываемым канатом или цепью.

Лига – мера расстояний в Великобритании и США; морская лига равна 5,56 километра.

Линь – тонкий трос (морск.)

Ложа – обособленное пространство, предназначенное для кого-либо (свидетельская ложа).

Лунатик – нервнобольной, тот, кто ходит во сне и совершает разные бессознательные действия.

М

Магистрат – здесь – член городского управления.

Макрель – рыба скумбрия.

Мания – излишне сильное плохо контролируемое влечение.

Марионетка – кукла, которая приводится в движение при помощи чего-нибудь.

Меланхолический – болезненно угнетённый, впавший в тоску.

Миля – здесь – путевая мера длины, различная в разных государствах; в Великобритании и США равная 1609 метров, миля морская международная – 1852 метра, в Великобритании – 1853,2 метра.

Мистер – в странах, говорящих на английском языке, – господин.

Моллюск – мягкотелое существо, покрытое твердой известковой раковиной; живет в морях, употребляется в пищу.

Мушкет – старинное фитильное крупнокалиберное ружье.

Мэм – сокращение от мадам, сударыня.

Н

Наваждение – по суеверным представлениям то, что внушено «злой силой» с целью соблазнить чем-то.

Навигационный – от слова «навигация» – раздел науки о кораблевождении.

Норд-ост – северо-восточный ветер.

О

Оптимистичный – жизнерадостный, бодрый.

Официальный – положенный по должности, служебный.

Омар – крупный морской рак.

П

Пассионато – страстно (музык.)

Пенс – мелкая английская монета, пенни.

Перфетто – совершенно, превосходно (музык.)

Пикули – мелкие маринованные овощи, употребляемые как приправа.

Планширь – деревянный брус, идущий поверху вдоль борта судна; обеспечивает прочность корпуса.

Портупея – ремень для ношения оружия.

Постромки – ремень, соединяющий валёк с хомутом (см. хомут).

Прелюдия – вступительная часть музыкального произведения.

Провоцировать – производить подстрекательские, предательские действия.

Прокламация – листовка.

Р

Ранг – степень, чин, категория.

Реванш – отплата за поражение.

Рейдовая стоянка – защищённый от ветра и волн прибрежный участок водной поверхности, приспособленный для якорной стоянки кораблей и судов.

Рейс – маршрут корабля и проч.

Реквизиты – разные предметы для театральной постановки.

Респектабельный – достойный уважения.

Ритмичный – равномерный, размеренный.

Румпель – рычаг для поворачивания руля.

С

Салага – новичок (морск.).

Салон – здесь – круг избранных людей из дворянского сословия.

Сквайр – помещик в Англии.

Соверен – английская золотая монета в один фунт стерлингов (см. фунт).

Содом и Гоморра – здесь иносказательное: полная неразбериха, разгром.

Стилистика – учение о стиле речи.

Стратегия – важная часть военного искусства, занимающаяся вопросами подготовки, планирования и ведения войны (в отличие от тактики).

Сэндвич – два сложенных вместе ломтика хлеба с маслом и какой-либо закуской (колбасой, сыром и т. п.).

Т

Таверна – небольшой трактир, кабачок.

Тактика – часть военного искусства, включающая теорию и практику подготовки и ведения боя.

Тенденция – какая-то направленность в действиях или во взглядах.

Тост – здесь – поджаренный хлеб.

Траверз – направление, перпендикулярное курсу судна.

Трактовка – толкование, рассуждение о чем-либо.

Транс – здесь – помрачение сознания.

Тривиальный – не новый, избитый, пошлый.

Триумфальный – торжественный, победный, ликующий.

У

Уникальный – единственный, исключительный.

Ф

Фалинь – конец растительного троса, который служит для буксирования шлюпок и их крепления при стоянке.

Фарватер – путь, безопасный для плавания кораблей (судов) между островами, мелями и другими препятствиями.

Фланговый – от слова «фланг» – левая или правая сторона шеренги, строя.

Фок – прямой парус, самый низкий на передней мачте судна.

Фо́рзац – двойной лист бумаги, соединяющий книжный блок с переплетной коркой.

Фунт (стерлингов) – основная денежная единица в Англии.

Х

Хомут – надеваемая на шею лошади часть упряжи в виде деревянного остова, покрытого мягким валиком.

Ц

Цепной стопор – приспособление для крепления якоря в клюзе (отверстия в борту для пропускания якорной цепи).

Ч

Чётки – шнурок с бусами.

Чубук – полый деревянный стержень с трубкой для курения.

Ш

Шабашить – здесь – праздно бездельничать.

Швартов – толстый трос, предназначенный для крепления корабля к причалу.

Швартоваться – закреплять судно к причальной линии, стенке или борту другого судна с помощью тросов (швартовов).

Шиллинг – английская монета, равная 1/20 фунта стерлингов.

Шкаторина – край (кромка) паруса.

Шкипер – командир, капитан судна.

Шлейф – волочащийся сзади подол женского платья.

Шлюз – сооружение для перевода судов из одного водного пространства в другое с отличающимся уровнем воды; состоит из камеры и ворот, дающими возможность повышать и понижать уровень воды.

Шокировать – крайне смущать.

Штурм – приступ, решительная атака.

Э

Экспедиция – поездка отряда с каким-то специальным заданием.

Эллинг – здесь – специальное помещение для хранения, ремонта и постройки судов.

Эль – светлое английское пиво.

Элегантный – изысканный, изящный.

Эстамп – оттиск, отпечаток с рисунка.

Эшафот – помост для совершения казни.

Content

Grahame Kenneth
Ветер в ивах

I. Берег реки

II. Открытая дорога

III. Дикий лес

IV. Мистер Барсук

V. Сладость дома

VI. Мистер Жаб

VII. Свирель на рассвете

VIII. Приключения Жаба

IX. Странники

Х. Дальнейшие приключения Жаба

XI. «Подобно летним бурям приходят к нему слезы»

XII. Возвращение героя

Толковый словарь примененных автором терминов