Александр Носов

Архат

«Утомляются и юноши и ослабевают, и молодые люди падают, а надеющиеся на Господа, обновятся в силе: поднимут крылья, как орлы, потекут — и не устанут, пойдут — и не утомятся».

Книга пророка Исаии 40:30–31

Часть первая

I

Стрелка часов ритмично приближалась к пяти вечера. Сосредоточенный взгляд Луки медленно передвигался вниз по строчкам книги Жан Поль Сартра «Тошнота». Чтение быстро утомляло его и, откладывая книгу в сторону, он ходил в задумчивости из одного конца комнаты в другой.

В комнате полностью отсутствовал уют. Она вся была загромождена старой мебелью. В замкнутом и безвкусно обставленном пространстве преобладало давящее ощущение тесноты. Обстановка в квартире как будто застыла во временах Советского Союза: обои с красными цветочками, ковры на стенах и хрустальная посуда в обветшалом коричневом серванте, загородившим собой окно. Только в углу большой комнаты вместо портрета Ильича, печальный взгляд с иконы Богоматери сострадательно взирал на жильцов.

В этой двухкомнатной квартире старого панельного дома Лука жил вместе с матерью.

Однажды в своей тускло освещенной комнате Лука попытался убрать с полок серванта посуду из хрусталя в ящики, выставив на их место книги. Разразился большой скандал, из которого он вынес: «Не трогай! Твоего здесь ничего нет». После этого случая ему пришлось оставить все попытки хоть как-то облагородить свою комнату.

С виду двадцатилетний Лука был высокий, худощавого телосложения. Седые волосы рано появились на темно-русой голове.

Имел склонность часто предаваться размышлениям, погружаясь глубоко в себя, и раздражался всякий раз, если что-то внешнее прерывало поток мысли. Задумчивое выражение лица и узкие карие глаза с тяжелыми веками сразу же давали понять окружающим, что он находится где-то в другом месте.

Лука жил, в своем собственном мире, проявляя мало интереса к происходившим событиям вокруг. Никогда не тратил времени на просмотр новостей и чтение журналов. Ни разу в жизни не ходил на выборы. И когда мать упрекала за это, с его тонких, плотно сжатых губ соскальзывала легкая и едва заметная улыбка.

— Мне от них ничего не нужно, пусть и они ничего не просят у меня, — обобщал он свои общественно-политические взгляды.

Его речь была тихой и медленной. Даже когда смеялся, то почти не издавал при этом никакого звука. В движениях тела прослеживалась зажатость и неуверенность. Его застенчивость уживалась одновременно с чрезмерной гордостью. Особой скромностью Лука отличался при общении с девушками. Он не считал себя сколько-нибудь привлекательным. Некоторые из них находили вполне симпатичным его смуглое лицо, но отчужденность Луки и неизжитые подростковые комплексы оставляли мало шансов, отыскать точки соприкосновения.

Перелистывая пожелтевшую страницу книги, Лука поймал себя на мысли, что за весь день еще ничего не съел, а только утолял голод сладким чаем.

На кухне он аккуратно нарезал тонкими ломтиками белый хлеб, масло, сыр и вскипятил чайник. За столом он принялся с жадностью поглощать бутерброды, запивая душистым кофе. Резкий звук поворотов ключа в дверном замке нарушил трапезу. Дверь распахнулась и в прихожую влетела тощая женщина, с короткими медно-рыжими волосами. Когда она переступала порог, у одного из пакетов оборвалась ручка. С шумом он грохнулся на пол, под выкрики отборной матерщины. Даже когда она говорила спокойно, ее дрожащий голос звучал на надрыве, словно она вот-вот заревет. Он резал и раздражал слух любого собеседника.

Движения ее тела были резки и суетливы, в них не проскальзывало и намека на женственность. Суетливость была неотъемлемой чертой ее характера, и она привносила ее всюду, где оказывалась.

При виде Луки выражение ее лица сделалось недовольным, и глаза навыкате осуждающе впилась в него. Она возвращалась с работы в шесть вечера, и обычно Лука за полчаса до ее прихода уходил из дома к друзьям.

Ему показалось, что в тот день она специально вернулась на час раньше, что бы застать его дома и разжечь очередной скандал. В скандалах она получала разрядку и подпитку необходимую ей для жизни и никогда не упускала случая устроить шумную ссору. Точно на автопилоте она искала конфликтов, цепляясь буквально ко всему.

Она была одной из множества вечно сварливых, всем недовольных и бранелюбивых женщин заеденных неудавшейся жизнью. Настоящая бочка с порохом готовая рвануть в любую секунду.

Его мать не всегда была такой. В молодости она вела себя тише Луки. Случай в детской поликлинике разом вычеркнул скромность из ее характера. Когда на ее глазах равнодушные и обнаглевшие от безнаказанности медсестры жестоко обращались с маленькими детьми, а все вокруг молчали. В тот момент внутри у нее что-то надломилось, и произошел срыв. Она привела их в оцепенение, набросившись в бешенстве с осуждающими криками. А когда заметила страх в их лицах, то усилила напор. Мысль, что ее боятся, доставила ей удовольствие. Одним из самых приятных воспоминаний ее молодости был их испуг и то, как они «поджали хвостики и засуетились».

После этого случая она сделала вывод, что люди — это тупые животные, которые ничего не поймут, если на них как следует не наорать. Орать стало ее привычкой, а с годами укоренившаяся привычка переросла в потребность.

— Все кушаем? — спросила она с фальшивой лаской в голосе, скидывая обувь.

Лука не отвечал. Скрупулезными движениями он убирал остатки еды, в холодильник, понимая, к чему все идет.

Его мать в свою очередь, приметив беспокойство в движениях Луки, только больше распалялась:

— Все жрем? Работать не хотим, только жрать нам подавай, да?! — неистовствовала она лихорадочным голосом. — В старину лентяи считались самыми погаными людьми в народе.

В желании избежать нападок не обронив, ни слова Лука быстро ушел в свою комнату. Он закрыл дверь и попытался продолжить чтение, но дверь с треском ударилась об стену.

— Позакрывай мне тут двери еще, тварь! — кричала она, прожигая его осуждающим взглядом.

С тяжелым вздохом Лука отложил книгу и уставился на нее тусклыми глазами. Его выражения лица было как у человека, которого собираются принести в жертву.

— Чего тебе? — пробубнил он почти шепотом.

— Япона мать! Ты работать собираешься?!

— Я уже устал тебе объяснять. Как только найду, то чем хочу заняться так сразу же. Я не хочу делать, что попало и быть каким-то рабом.

— А я, по-твоему, хочу?! Жрать — то вон ты каждый день хочешь!

— Я еще от предыдущей работы не отошел. Дай мне немного времени найти себя.

— Долго ли ты за мой счет искать себя собираешься?! Вон Марк-то не сильно ищет себя — зарабатывает, — причитала она, пытаясь пристыдить сына.

Мать Луки имела склонность заниматься постоянным сравнением его и себя с другими. Для нее было жизненно необходимо, чтобы все было как у всех или хотя бы не хуже.

— Я как лошадь должна пахать за двоих?! Пока здоровый кобелина дома за книжечками высиживает. Рабом, видите ли, он не хочет становиться! Себя он, падла, ищет! Жрать надо?! Счета оплачивать надо?! А им скотам еще и любовь к работе подавай!

— Ты понимаешь, насколько коротка жизнь, чтобы горбатится на кого-то за кусок хлеба? — спросил Лука, сдерживая раздражение от ее выкриков.

— Ешь свой кусок! Долго ли на шее моей сидеть будешь? Присосался! Посмотри хотя бы на друзей своих: кто высшее образование получает, кто бизнесом занимается, семье помогает. А ты что за бестолочь такая?! — ядовито выкрикивала она.

В сердцевине грозной натуры его матери глубоко сидел страх — оказаться в чем-то хуже других. В порыве обиды Лука попытался уколоть им, по опыту зная, что это ни к чему не приведет. Так как своего сына она воспринимала не как человека, а как личную собственность.

— А ты получила высшее образование? Или ты делаешь бизнес? Может, помогаешь семье?

Она молчала не в состоянии подобрать слов из-за нарастающего приступа гнева.

— Пойми, что это твоя жизнь! — продолжал он, возвысив голос. — И ты сделала свой выбор, не делай мой выбор за меня. Ты двадцать лет так поступала. Хватит! Услышь меня хотя бы раз! Я не хочу, работать на кого попало и кем попало. Работать ради желудка — это не жизнь, а я хочу жить!

— Ну и живи за свой счет, тварь неблагодарная! — ответила она, обиженным тоном сжав зубы, и громко хлопнула дверью.

Почти все их ссоры заканчивались этим предложением. Лука всегда беспрекословно принимал и соблюдал ее условия. Он находил быстрые подработки и скудно кормился сам. И каждый раз примерно через неделю его мать готовила сытный обед, уговаривая Луку отведать результат ее кулинарного труда. В приливе доброты она предлагала все забыть, и помириться как будто ничего и не было, а затем все повторялось по новой. Она продолжала попрекать его куском хлеба, и если Лука ел хлеб, то совесть ела его.

В глубине души, ей было страшно, что однажды Лука станет самостоятельным и полностью независимым от нее. Она боялась потерять постоянный источник, дающий подпитку в скандалах, необходимых ей как воздух.

Даже когда Лука работал и не давал поводов для придирок, она все равно находила причины быть недовольной. Ей был важен сам факт подчинения, чтобы все было, так как она сказала. Чувство контроля, что она может при желании, на что-то влиять, наполняло смыслом ее существование.

В двадцать лет она переехала в город из небольшой деревеньки, с мечтами о хорошем образовании и достойной карьере. Поступила в институт, где повстречала отца Луки. Из-за беременности ей пришлось отложить свои амбиции до лучших времен, которые так никогда и не наступили. Они поженились. Вскоре у молодой семьи родилась дочь, но через три месяца из-за ошибки врачей умерла.

Трагедия потрясла семью. После этого случая, желая хоть как-то убежать от жестокой реальности, она чрезмерно воцерковилась. Но вся ее фанатичная вера сводилась к зажиганиям свечей, покраске яиц на пасху и трепетным почтением внешних церковных ритуалов. При этом она не утруждала себя чтением Евангелие и не обременяла себя любовью к ближним. У нее было свое понимание любви: «если ближний делает то, что я велю ему, значит — он любит». И чем больше человек проявлял покорность, тем сильнее она наступала ему на горло.

Она полагала, что счастье заключается во внешнем комфорте, поэтому и мечты ее были скромны и непритязательны. Все ее грезы сводились к хорошему ремонту в квартире «как по телевизору». С этой целью она копила деньги, работая по несколько смен подряд. Ее всегда интересовало как у кого дома. Она находила в этом, какое-то соревнование. В часть ее планов входило, чтобы Лука непременно работал где угодно и кем угодно лишь бы помогал ей своей зарплатой копить на ремонт.

Луку же в свою очередь раздражало, что ему предлагают разменять свою жизнь на чужие цели. В то время как на свою жизнь у него были другие планы. И весь последний год он тщетно пытался провести разделяющую черту между жизнью матери и своей.

По окончанию учебы Лука долгое время провел в поисках работы. Все окружающие усиленно внушали ему, что без работы человек неполноценный и ее отсутствие делало Луку несчастным. Он устроился в крупную производственную компанию. Компания занималась оптовыми продажами текстиля. Одна из тех, где к работникам относятся как к неодушевленным предметам.

В его задачу входило обзванивать потенциальных клиентов по спискам и продавать, используя НЛП техники, которым еженедельно обучали на тренингах компании. От Луки требовалось влезть человеку в мозги, подобрав нужный шифр, чтобы превратить его в клиента и заставить сказать «да, мы покупаем». Он видел, как политика фирмы вынуждает его превращаться в настоящую пиявку и ему становилось противно от роли прилипалы.

Лука не хотел быть винтиком этой системы и с каждым днем становился напряженнее. Он ненавидел своего начальника. Один только его вид вызывал у Луки прилив злобы. Маленький брюхач использовал жизнь Луки и ему подобных как инструмент для осуществления своих целей. Хриплым фальцетом жизнерадостный толстяк шутил с людьми и лгал им. Он вечно дрожал от ответственности и полностью скидывал ее на своих подчиненных. Время от времени любил поучить жизни, поднимая вверх пухлый палец, он говорил, понизив голос, очевидные истины с видом, будто выдает сакральные тайны. Луку удивляло, то, с каким раболепием все в компании заискивающе выслушивали пустой и самодовольный треп босса.

Он непонимающе смотрел на людей работавших вместе с ним. Их поникший взгляд, съеженная осанка, лишний вес, пустые разговоры — все кричало, что они сдались в игре под названием жизнь. С внешней стороны они выглядели успешными, но если всмотреться за их маски, то можно было разглядеть сборище аутсайдеров. Кредитами за дома и машины они были привязаны к повседневной определенности и стабильности. День за днем угнетенные духом разлагали остатки сознания в уютном комфорте рабства.

Луку раздражало ущербное чувство юмора коллег. Ему казалось, что заезженными шутками они пытались компенсировать неудачи в своей жизни. И стремились заполнить тишину пустой болтовней. Тишина вызывала у них тревогу и когда она наступала, глубоко внутри каждый из них слышал плаксивый шепот: «не так… не так должен я жить». С помощью радио они рассеивали тишину на работе, а дома их спасал телевизор. Его коллеги редко вникали в смысл услышанного. Им было просто необходимо, что бы кто-то рядом постоянно говорил и неважно, что именно. Только слыша, чей-то голос они могли знать, что существуют.

С особым усердием тихие голоса в офисе желчно распускали слухи. Лука понимал, что в их списке слухов его имя лидирует. Изначальную обиду со временем заменило понимание; — Если человек не уважает себя, тогда как он может уважать, кого либо — рассудил Лука. Он не искал их расположения, и не желал ввязываться с ними в какие либо диалоги. Все разговоры с ними ограничивал темами, связанными напрямую с работой. На их вопросы отвечал коротко и никогда не задавал встречных в желании разузнать, что-либо про них, разрывая таким способом все диалоги. Из-за нежелания сближаться его считали зажатым и нелюдимым. Они никак не могли или попросту не хотели понять, что он считал их не интересными и пустыми людьми. В глубине души Лука презирал их за то, что они сдались.

Но больше своих рабочих обязанностей, начальства и коллег Лука ненавидел звук будильника по утрам. Это был сигнал делать то, что он не хотел. Идти туда, куда он не хотел, чтобы считать минуты, когда можно будет вернуться домой, и удобно развалившись на диване, продолжить чтение книг. Сигнал, поработивший его жизнь, запускал одну и ту же бесконечную цепочку офисного дежавю.

«Меня точит безысходность», — думал Лука, сидя за своим столом, разглядывая только что написанное им заявление на увольнение. — «Я чувствую, как с каждым днем постепенно деградирую здесь. Самое страшное, что со временем мне предстоит стать таким же, как они. Полюбить свои кандалы раба, быть в восторге от похвалы трусливого карапуза с его нескончаемым потоком ограниченных шуток про гаишников, автопром и тещу. Надежды всей жизни сведены к ожиданию выходных и зарплаты. А единственная радость — дождавшись выходных напиться до беспамятства, чтобы перестать чувствовать. Здесь не к чему стремиться, не о чем мечтать и не на что надеяться. Каждый день мне хочется забыться и стереть все из памяти, будто то, что происходит это не со мной, а с каким-то героем унылого фильма.

Интересно люди вокруг понимают, что умрут?» — продолжал он, посмотрев по сторонам на окружающих — «Как долго получится убегать от понимания, что ты всего лишь батарейка? Которую выкинут и закопают в землю, сразу же, как только она перестанет генерировать энергию.

Что я делаю среди них? Ведь я не закабален кредитами как они… Скорее всего, меня держит в тисках страх смерти от голода.

Как долго я буду разменивать себя на эту суету? Еще год уйдет безвозвратно? Или десять? А может вся жизнь? Всю жизнь выполнять, чьи-то глупые приказы и пожелания. Должен же быть у этой жизни, хоть какой-то смысл?! Я чувствую, что должно быть нечто большее, чем нескончаемая борьба за существование. Когда изменяешь себе — платишь собой, а для меня это слишком большая цена», — решил взволнованный Лука, подписывая свое заявление.

С тех пор прошло несколько месяцев. И все эти месяцы мать неустанно осуждала Луку за увольнение. Она требовала от него повторного обмена его свободы на зарплату. Лука в свою очередь противился ее принуждениям и в их семье скандалы загремели с новой силой.

— Присосался ко мне! — выкрикнула она с кухни страдальческим голосом.

Напряжение в квартире нарастало. Казалось, что воздух стал твердым и его можно резать. Лука начинал терять над собой контроль. Он чувствовал, что еще немного давления и эмоции взорвутся. В преддверии нервного срыва он быстро выбежал в подъезд, захлопнув дверь.

В такие моменты он лучше понимал своего отца, который не смог выдержать деспотичного характера жены и ушел, когда Луке было пять лет. После его ухода из семьи, Лука полностью остался без родительской заботы и внимания. У матери он не находил необходимой поддержки. Ее постоянные придирки и нервные вспышки отдаляли их друг от друга, делая посторонними людьми.

Луке заменили семью двое его лучших друзей. С детских лет друзья неразрывно держались друг друга, и если с кем-то из них случалась неприятность, то они в секунду бросали все свои заботы, чтобы помочь другу. Рядом с ними Лука чувствовал, что его полностью принимают, любят как родного брата, и он без стеснения может быть собой. Поэтому когда нареченные братья находились рядом, ему становилось легче дышать. Они были его опорой, и только им он мог всецело доверять. Но даже с ними Лука старался избегать разговоров о своих наболевших чувствах, предпочитая отмалчиваться. За маской равнодушия он мастерски прятал эмоции, считая, что выставлять их напоказ — признак слабости.

II

Лука бежал вниз по грязным ступенькам от нарастающего крика матери, стараясь не думать о случившемся. Перед глазами мелькали незамысловатые рисунки и надписи на стенах подъезда. На некоторых этажах разбитые окна были заклеены картоном вместо стекла, а подоконники заставлены пустыми бутылками и упаковками от чипсов. Лука пробегал мимо нескольких дверей, и слышал, как пьяные, громкие крики просачиваются в подъезд из их тесных комнат, в которых тоже кипели скандалы.

На втором этаже разместилась компания с гитарой и горячительными напитками. Потолок над ними от прилепленных сгоревших спичек превратился в одно большое черное пятно. Под кроссовками слышался хруст кожуры от семечек. Компания занимала весь пролет и когда видела перед собой чужака, то никто не спешил расступиться чтобы дать пройти незнакомцу. В их не самом престижном районе все подъезды как один были похожи друг на друга. Лука пожал всей компании руку, вежливо отказав на предложение выпить, и поспешил на улицу.

На улице стоял конец апреля, пахло весной. По мнению Луки, самая лучшая пора года, когда можно снять шапку с курткой и гулять в футболке получая удовольствие от того как обдувает теплый ветер. С каждым днем все сильнее ощущалось приближение лета.

В любую погоду у подъезда собирались старушки и жаловались друг другу на несправедливую жизнь, оценивая прохожих, которых рассматривали со щепетильностью жюри конкурса красоты. Луке было неприятно каждый раз попадать под их оценочные взгляды. Он проскочил мимо как можно быстрее, не получив ответа на свое брошенное «Здрасте».

Все дворы в районе имели форму квадратов. Не смотря на то, что по дворам с регулярностью дежурили полицейские патрули, район получил репутацию одного из самых неспокойных. Но Лука никогда не замечал этого, в отличие от чужаков случайно оказавшихся там ночью.

Двор был похож на грязную пустыню: под окнами у подъездов валялись пустые пластиковые бутылки и презервативы, а под ногами часто попадались шприцы с кровью. Лука помнил, что в детстве двор выглядел совсем по-другому. Качели и горки все, куда-то исчезло, только в центре двора сохранилась единственная лавочка, почерневшая от времени. На ней Лука приметил своего друга Яна, разговаривающего с кем-то.

На овальной голове Яна росли ярко рыжие постоянно взъерошенные волосы. Его длинный нос напоминал утиный клюв, а зеленые глазки, хитро бегали, глядя на все с усмешкой. По самому незначительному поводу маленькие толстые губы расплывались в широкую улыбку. В целом у него было глупое выражение лица, мягкое и рыхлое тело. Одежда его хоть и была дорогой и модной, но смотрелась на нем нелепо и неряшливо. Его нелепость и неряшливость проявлялись не только в одежде, но и в движениях, словах, поступках.

Ян был обидчив, но никогда не мог подолгу злиться на обидчика. Все проблемы и обиды он быстро забывал, заливаясь искренним хохотом над шутками собственного сочинения. Зачастую его шутки отличались пошлостью и грубостью. В тоже время он излучал радость и доброжелательность, как преданный щенок, писающийся от восторга при виде хозяина. У него была душа ребенка, в которой Лука ясно видел светлое начало. Для него Ян был синонимом слова «добро». Он полюбил его с детства, как родного брата за его смешную детскую непосредственность.

Компанейский балагур, чей образ жизни напоминал постоянный праздник. Если Ян говорил с человеком пятнадцать минут, то уже искренне считал его своим другом. У него быстро появлялись толпы новых друзей и увлечений, которые затем так же быстро исчезали.

Ян не переносил одиночества. Шумные и многолюдные сборища были его постоянной средой обитания. К ним он испытывал настоящую страсть, от всего остального его ограждала праздная лень.

Отчасти в этом прослеживалась вина его матери, любившей Яна больше жизни и с готовностью прощавшей любую его выходку. Ей нравилось, что он всегда оставался большим ребенком, постоянно нуждающимся в маме.

Она работала деканом в университете, где учился Ян. Хотя слово учился, будет неуместным, скорее, куда время от времени заходил Ян пообщаться со знакомыми, пошутить на парах и, развеселив всех, лишний раз искупаться во всеобщем внимании. Неудачи Яна в учебе не слишком беспокоили мать. Ее больше волновало, чтобы Ян хорошо кушал по три, а лучше четыре раза в день и не застудил ноги.

Многие преподаватели мечтали об отчислении Яна, но из-за его матери не могли порадовать себя. Те из них, кто относился ко всему проще, сами смеялись вместе со студентами над шутками Яна, понимая, что не стоит воспринимать его всерьез.

Мать Яна давно планировала переезд в центр города, но три раза он откладывался из-за нежелания Яна покидать родной район.

Его собеседник был длинным и костлявым со смуглой, точно грязной кожей и подглазинам в пол лица. На голове засалено блестели короткие жесткие волосы черного цвета похожие на колючки.

Лука нахмурился, когда узнал в собеседнике Яна бывшего одноклассника, которого еще с детства все прозвали Бесом. За годы кличка так приросла к нему, что никто уже не помнил его настоящего имени.

На восьмом классе школы образование Беса закончилось; Его выгнали за продажу таблеток на переменах. Беса это не слишком расстроило, так как смысла учебы он все равно не понимал.

— Зачем время зря тратить, когда можно поднять бабла на улицах? — рассудил он для себя.

Спустя несколько лет после отчисления возле квартиры Беса постоянно крутились тощие и бледные люди с мутными глазами. Бес продавал героин.

Он трудился неутомимо, по двадцать четыре часа в сутки был тут и там. У его знакомых складывалось впечатление, что он никогда не спит и все время кружится как волчок.

Больше всего Бес не любил тратить деньги, он был экономен до маразма. Если что-то покупал — всегда торговался с продавцами, требуя скидок. Не зависимо от размера покупки всегда брал чек и аккуратно вклеивал в блокнот. В конце месяца подсчитывал, сколько потратил и сколько заработал, стремясь в следующем месяце уменьшить сумму трат и увеличить заработок.

По его затасканной одежде, купленной на базаре и распространявшей запах пота было трудно предположить, что Бес — долларовый миллионер. Из атрибутов миллионеров Бес владел большим черным внедорожником. Он мог бы отойти от дел и не работать, живя на проценты от накоплений, но продолжал торговлю с удвоенной энергией. Он как будто мстил людям за пережитую в детстве нищету.

Его отношение к деньгам сформировалось из зависти к преуспевающим людям. По его мнению, именно они являлись истинными хозяевами жизни и могли позволить себе купить все и всех. Навязчивая идея стать одним из них превратилась в миссию. Каждый его вдох работал на эту идею, устремившись к ней с диким рвением, он не выбирал средств достижения.

Луке он всегда напоминал крысу и внушал отвращение. Его насторожил их разговор с Яном. Ведь ни друзей, ни близких у Беса не было, только партнеры и клиенты.

Он с живостью что-то объяснял Яну, но завидев приближающегося к ним Луку, резко оборвал себя на полуслове и попрощался с Яном, сверкнув неровными зубами желтого цвета. Дерганой походкой Бес торопливо направился к своей машине.

Чем ближе подходил Лука, тем сильнее лицо Яна расплывалось в глупой улыбке. Они пожали руки с братскими объятиями, ставшими за годы дружбы традицией.

— Как оно?

— Нормально. О чем с Бесом говорил?

— О том, что я восхитителен, — засмеялся Ян. — Нам пора, Марк звонил пять минут назад, спрашивал, когда придем, давай вызовем такси.

— Давай лучше прогуляемся.

— Совсем старика не бережешь, пешком ходить не кошерно.

— Я весь день дома просидел, хочется подышать воздухом.

— Откроешь в машине окно и дыши себе, сколько влезет. Что дома-то делал весь день?

— Читал книгу, которую дал Марк.

Ян прыснул со смеху. Когда заходил разговор о книгах, он смотрел на собеседника, как на умственно отсталого.

— Давай все же лучше поедем, а то я ночью совсем не спал.

— Почему?

— Да сосед мой — подонок картавый, водочки накушался и всю ночь джихад своим домашним устраивал. Пришлось до утра слушать причины его недовольства жизнью.

— Почему слышимость такая?

— Вот и я думаю… Как будто этот злодей в соседней комнате глотку рвет. Думал уже ментам звонить, чтоб закрыли его года на три, — хохотал Ян — А что? Научился бы чифирить, цокать сквозь зубы и по фене ботать. Потом бы спасибо сказал, — протараторил Ян, вытирая слезы от смеха.

— Пойдем, пойдем, разомнемся немного, — настаивал Лука.

— Ну, тогда зацени мои новехонькие брюки, — сказал Ян, вопрошающе глядя на Луку.

Он начал вертеться перед ним, привлекая внимание на свои красные зауженные штаны.

— Как педик, — отрезал Лука.

— Все так ходят! — смутился Ян.

— Значит все педики, — со вздохом парировал Лука.

Он считал большим минусом Яна его одержимость в одобрении других людей. Больше всего Яна беспокоило то, как его воспримут и, самое главное, что про него скажут. В особенности Яна волновало мнение людей, которых он по какой-то причине воздвиг себе в авторитеты. К их мнению он прислушивался затаив дыхание, со священным трепетом глотая каждое слово. Потом цитировал обрывки их мыслей в каждом разговоре при любом подходящем случае. Порой Луке казалось, что Ян стремился слиться с ними, чтобы думать и чувствовать через них.

Помимо этого Ян затрачивал огромные силы, что бы соответствовать дутому образу себя и, как он выражался, «быть в теме». Он постоянно гнался за новинками в моде. Если в продаже появлялась новая модель телефона, Ян стремился первым приобрести ее. Он старался окружать себя людьми, стремящимися к тому, что в тренде. В своих тесных кругах они говорили только о том, что считалось популярным. С видом знатоков восхищались искусством, которого не понимали, но которое было принято обсуждать. Носили одежду, которая смотрелась на них глупо, но по какой-то причине считалась стильной. И так каждый день, они понемногу теряли себя, размениваясь на чужие мнения, которые приняли и отстаивали как свои.

— Лучше уж как педик, чем как быдло! — обижался Ян.

— А чем ты отличаешься от быдла? Уж не цветными ли штанишками в обтяжку с модным логотипом?

— Тебе с утра кто-то на яйки наступил? — обижался, насупившись, Ян.

— Извини, просто с матерью сейчас поссорился, — тихо произнес Лука, поймав себя на мысли, что пытается сорвать на друге свою злобу.

— Из-за чего? Тоже педиком ее обозвал? — поинтересовался Ян с напускным любопытством.

— Говорит, что бездельники считались самыми презренными людьми.

— Когда? — насмешливо спросил Ян.

— В старину.

— Урок истории от матушки? — засмеялся Ян — ты бы намекнул, что времена старины прошли, и пора бы снять со стен советскую роскошь.

Лука понимал, что делится с Яном подробностями о его конфликте с матерью, не имело смысла. Ян был не очень внимательным и чутким слушателем, так как самый больший интерес у него вызывал он сам.

Но в место сочувствия Ян часами рассказывал пошлые анекдоты, смешные истории и нелепости, случившиеся с ним в течение дня. Всего этого в арсенале Яна было в достатке. И Лука дал ему слово, поинтересовавшись — как прошел день? Слова сразу же потекли из Яна рекой, как будто он заранее ждал этого вопроса и готовился к нему, подбирая в мыслях наиболее забавные истории и шутки. Он во всех красках стал описывать, как опоздал с утра в институт, встретив друзей, и как потом отшучивался от преподавателя. С кем он познакомился на обратном пути, и какие это «сказочные люди». Ян, не прерываясь, излагал свой рассказ громким голосом вперемешку со смехом и не мог наговориться, размахивая длинными руками.

Прогулочным шагом друзья приближались к центру. Машины становились дороже, улицы чище, люди элегантней и трезвей. Центр напоминал отдельный город и жил обособленно от остальной части. Элитные многоэтажные дома с зелеными газонами, коттеджные поселки, чистые улицы и ровные дороги были словно другим миром по сравнению с их районом.

Через полчаса они ехали в лифте на последний этаж одного из элитных домов, где снимал квартиру их лучший друг Марк.

III

Дверь оказалась не заперта, из-за нее доносились голоса и громкий смех. Без звонка и стука Лука с Яном вошли в прихожую, заставленную обувью. Жилище Марка за редким моментом пустовало без гостей.

Всего два месяца назад Марк покинул их район, перебравшись в просторную квартиру-студию. Она была оформлена в белых тонах в стиле минимализма. Марк не любил захламленности, тесноты и старался избавляться от всего лишнего.

На улице светило весеннее солнце, но окна были зашторены черными занавесками и тусклый желтый свет ламп освещал наполненную гостями квартиру.

Гости разбрелись по комнате, разделившись на три небольших группы. Первая горячо спорила о чем-то, стоя возле стены с книжными полками. Рядом с ними из колонок музыкальной установки в углу комнаты тихо раздавались надрывы Курта Кобэйна, вливавшиеся в общий поток шума. Вторая группа громко смеялась за барной стойкой, уставленной пивными бутылками. Основная группа с довольным видом развалилась на двух диванах, стоявших в середине комнаты друг напротив друга, разделенных зеркальным столиком. Марк сидел в центре среди них с важным видом, не выпуская изо рта сигареты, пересчитывал деньги. Его лицо просияло, когда Лука и Ян появились в комнате.

Марк был невысокого роста, на голову ниже Луки. Его мускулистое тело напоминало панцирь. Он ходил с выпрямленной спиной, гордо подняв голову, твердой походкой человека, знающего себе цену. У Марка были правильные черты лица: прямой нос, подбородок, а выделяющиеся скулы предавали всему лицу брутальную мужественность. За толстыми губами в два ряда сверкали ровные белоснежные зубы. Над раскосыми глазами карего, почти черного цвета нависали длинные брови.

Марк носил стильную, но не вычурную, как у Яна одежду черных тонов, что подчеркивало выразительность его глаз. Он был ухожен, опрятен и пользовался огромной популярностью среди девушек. Но в душе Марк призирал их, считая за «ограниченных и низших существ», которых в жизни по-настоящему интересуют всего две вещи: в молодости — внешность, а в зрелости — дети. Все его отношения никогда не длились больше недели. При расставании его не трогали переживания и слезы красавиц. Он воспринимал их как трофеи, был холоден и не слишком церемонился с людьми. Его пренебрежительное отношение еще больше распаляло и тянуло их к нему. В его образе жизни видели некую романтику, очаровываясь его харизмой, остроумием, ореолом недоступности. А неудачи предшественниц словно наделяли его ценностью и делали призом для них. Каждая думала «уж я — то смогу его укротить», а на утро оставалась брошенной, так же как и остальные. Они как бабочки, предаваясь страсти, самозабвенно летели на яркий свет костра, чтобы сгореть. Так его самолюбие получало подпитку. Оно было для него важнее отношений, не имеющих, по его мнению, никакого смысла.

В детстве Марка избивал отец. Жестокий и примитивный глава семейства не любил ни Марка, ни его мать и пользовался ею. Понимание того, что она все это видела и бездействовала, развило у Марка презрение к ней. Но он не мог ненавидеть своего самого родного человека, и ненависть выместилась на всех женщин.

Мать Марка внушала ему с детских лет, что он особенный, не такой как все. В ответ на его проявление заниженной самооценки она прививала веру, что он намного лучше других, и Марк рос в стремлении быть выше этих самых других. В школе учеба давалась ему легко. Марк опережал по развитию сверстников, отличаясь среди них сообразительностью и широтой кругозора.

Когда его отца посадили на пять лет в колонию-поселение, мать не выдержала одиночества и ударилась в пьянство. После очередного длительного запоя она привела в дом очень жизнерадостного мужика со щетиной, огромным животом и запахом перегара. Всем своим видом он напоминал толстого и глупого медведя. Когда он напивался, то веселил окружающих, показывая «слоника» — энергично топчась на месте, тряся животом и выкрикивая с комичной интонацией «дяба — дяба, дя!». Мать умилялась на него, а Марк невзлюбил и периодически избивал отчима. Когда он переехал на съемную квартиру, то скандалы утихли, и всем стало проще.

Матери Луки и Марка работали вместе продавщицами в магазине. Мать Луки не упускала случая вспыхнуть в ярости, чему крайне способствовали пьяные покупатели. У матери Марка напротив, был мягкий и застенчивый характер, она всегда избегала ругани. Если на работе случались скандалы, мать Луки возвращалась изможденная, и дома несколько дней держался покой. В эти редкие моменты тишины Лука не выходил из дома, проводя за чтением книг, которые давал ему Марк. Он привил Луке любовь к чтению и в целом оказывал на него большое влияние.

Марк обладал проницательностью, развитым умом и блестящей эрудицией. Всегда знал, что и для чего делает. В нужный момент эмоции подчинял воле. Он говорил спокойным и уверенным голосом знающего человека, и если у Луки случалась проблема, он спрашивал совета, лишь у Марка, полностью доверяя его мнению.

Марк, Ян и Лука были одногодками, знали друг друга с возраста пяти лет. Жили в одном дворе, их водили в один детский сад, в школе они учились в одном классе, гуляли в одной компании. Все трое росли без отцов. Они считали себя братьями, но никогда не говорили об этом друг другу. Один из-за гордости, другой из-за скромности, а третий считал незачем говорить то, что и так всем ясно.

В пятнадцать лет они увлеклись боксом. Через неделю Ян бросил тренировки, Лука был хилым, но из упрямства продолжал тренироваться. Марк делал быстрые успехи, к восемнадцати годам, получил первый разряд, став чемпионом области в среднем весе.

По окончанию школы Марк не изъявил желания поступить в институт вместе с Яном и единственным из друзей оказался в армии, где быстро завоевал уважение сослуживцев. Благодаря привычке тщательно анализировать свои мысли и поступки окружающих, Марк научился тонко чувствовать людей, с легкостью распознавая их мотивы. И при желании он без видимых усилий моментально располагал к себе окружающих.

По возвращению домой Марк находился в рассеянности, не зная чем заняться в жизни. Бес предложил ему подработку и за неимением перспектив Марк согласился продавать коноплю. Через Яна он познакомился с некоторыми из представителей золотой молодежи. С быстротою молнии он влетел в их круг и был принят со всеми почестями. Его образ олицетворял икону уверенного в себе победителя, которая была им необходима. Когда он говорил, то они прислушивались затаив дыхание, как к словам пророка. Они полностью очаровались им, сделав его своим идолом.

Марк пользовался ими, превратив в толпу своих постоянных клиентов. Когда он съехал от матери, то для заработка ему даже не нужно было переступать порог квартиры. Каждый день знакомые стекались к нему сами, увеличивая доходы, от продажи конопли.

После того как Марк расположил их к себе, возле него с утра до ночи вились толпы людей. Ему нравилось находиться в гуще событий. Он был как центр солнечной системы, вокруг которого постоянно вращались планеты, появлялись и сгорали звезды. И хотя людей вокруг он считал «туповатыми и без изюма», это никак не мешало ему быть со всеми в хороших отношениях. Он мог смеяться над человеком, высказывая в лицо жесткие колкости, и тому бы даже в голову не пришло обижаться или злится на него. В этом состоял феномен Марка.

Его гости, подобно недовольным старушкам у подъезда Луки, считали своим долгом мерить каждого появившегося в комнате гордым взглядом, желая выставить оценку за внешний вид. Всякий раз, попадая под их оценивающие взоры, Лука испытывал давление, ощущая себя редким экспонатом на выставке.

Он сожалел, что ценных моментов проводимых наедине с друзьями становилось все меньше. Ему представлялось непосильной задачей говорить с ними по душам, чтобы кто-нибудь в комнате не усмехнулся над фразой, вырванной из контекста.

От смешавшегося запаха духов и дыма сигарет в квартире не хватало воздуха. Но Лука считал, что ему душно больше от того, что он дышит с ними одним воздухом.

В бесконечном потоке гостей одни напыщенные лица сменяли другие. Во всем этом движении Лука не пытался запоминать имен в отличие от Яна, стремившегося подружится с каждым. Ян с искренней радостью записывал в телефон их номера, а когда звонил, слышал, как от него отвязывались со злобной издевкой. Бедняга хотел выделиться и самоопределится в безразличном ко всему обществе, не замечая надменности по отношению к себе. Над Яном смеялись, Марка возносили, а Луку не замечали, и каждый из них был рад своей доле. Лука понимал, что они были из разных миров и если бы не Марк, то он никогда бы не оказался в их узком и закрытом для посторонних мирке. Лука видел, что они обожествляли Марка, но презирали его с Яном. Он жалел, что Ян не замечал этого и желал во всем уподобиться им. Он так же одевался, разговаривал, повторяя их шаблонные фразы, но в остальном угнаться за ними ему не хватало средств. Так как у них было все самое лучшее: дорогие иномарки, элитные зоны во всех ночных клубах, кафе и ресторанах. С детства их лелеяла потворствующая во всем прислуга, готовая в любую секунду исполнить прихоти.

Родители никогда не ограничивали их расходов, так как не хотели, чтобы их отпрыски знали о существовании тех проблем, с которыми они столкнулись в молодости. У них было желание огородить наследников от борьбы, дав им все самое лучшее, и в этом они видели проявление своей любви.

К своим годам их дети видели самые красивые части мира. Возможно, поэтому ненавидели свою страну, брезгливо называя ее «рашкой». Они задыхались в городе и мечтали навсегда уехать в теплый уголок на берег океана. Ненавидели окружающих, им все казались смешными и нелепыми. Все, кроме самих себя.

В своей изысканной жизни они не знали никаких бытовых проблем. Они казались им непонятной суетой обременяющей лишь «ни на что неспособных, меленьких людей». На таких людей из нижних и средних классов они брезгливо взирали, как на одноклеточные организмы с едва заметной ухмылкой, воспринимая их как фон своей «успешной» жизни. Те в свою очередь по-разному относились к ним: Кто-то их просто не замечал, кто-то презирал, кто-то ненавидел, но были и те, кто смотрел на их новые машины, одежду из дорогих бутиков с завистью и одновременно с восхищением. Поклонник автоматически наделял их в своем сознании всеми благородными качествами и становился прихлебателем в надежде поймать хоть какие-нибудь крошки от их образа жизни.

Сибариты с надменным взглядом, праздными мыслями, замороженными чувствами не выносили одиночества и собирались в большую кучу называемую «тусовкой». Их инфантильная жизнь протекала без движения, без борьбы, и повергало сознание в летаргию. Отпрыски состоятельных родителей с атрофированной волей не нашли более легкого выхода из усыпляющей скуки, как веселить наркотиками и сплетнями изнеженные от роскоши души.

Свои дни они проводили, норовя отдать предпочтение тому, что, по их мнению, было круто. Им было мало просто съездить на отдых. Вот напиться до бреда, выехать на встречную полосу и попасть в аварию — это для них было круто. Крутым считалось, все, что заставляло биться сильнее ленивое сердце. Они шли на многие глупости, чтобы почувствовать себя живыми. Считали, что если в твоей жизни ничего не происходит, значит, ты как все. Быть, как все, считалось оскорблением в этих кругах.

Холодное и циничное общение в «тусовке» с виду походило на дружбу. Хотя дружбой их отношения можно было назвать с трудом. Скорее это напоминало тень дружбы, ее подделку. Дружба не могла возникнуть там, поскольку им доставляло истинное удовольствие перемывать кости знакомым, плодить слухи и выискивать недостатки. Когда обсуждаемый заходил в комнату с ним все дружелюбно лобызались и принимались продолжать рыться в чужом грязном белье тех, кто отсутствовал. Создавалось впечатление, что у них была острая потребность кого-то грызть. И если бы случилось, так что знакомых у них вовсе не оказалось, то они бы загрызли сами себя.

Все они походили друг на друга, но каждый стремился выделиться и быть лучше других, но не мог блеснуть ничем кроме дорогой обновки и лжи, поскольку вся их жизнь вертелась по замкнутому кругу состоящего из сплетен, наркотиков, слухов, и расплескивания желчи. В целом они были очень озлоблены и тот, у кого родители находились в большем достатке, был озлоблен более остальных, хоть и удачно скрывал свой волчий оскал за дружелюбной улыбкой.

Лука расположился рядом с Марком и задумался, ощущая на себе их обжигающие взгляды: «Можно ли считать себя выше всех, ковыряясь в грязи»? Он негодовал на то, что Ян с энтузиазмом нырял с головой во всю эту грязь. Поступая так не из-за своего характера, а с целью вписаться и быть принятым наравне с остальными.

С громким хлопком Марк открыл бутылку пива и протянул ее Луке. Неторопливо глотая, Лука ощущал, как холод разливался по горлу и отдавал теплом в животе. Он непроизвольно съежился. Его сковывало чувство неловкости среди напускной мишуры вокруг.

За столом, в сопровождение глухого кашля, одна за другой передавались по кругу папиросы, набитые коноплей. С каждой затяжкой Лука ощущал, как тело наливается тяжестью и становится обмякшим. Внутренняя напряженность растворялась. Ему становилось легче находится среди пафосных фигур вокруг и мир казался более дружелюбным местом. На лице расплылась бледная улыбка, а взгляд сосредоточился на гостях Марка, споривших о том, какой бренд лучше. Лука не понимал в брендах и смотрел на них как на пришельцев с другой галактики. Впиваясь взглядом в их лоснящиеся лица, он силился понять: «Почему одним судьба дает все в избытке, что их начинает тошнить от перенасыщения, а другим приходится отдавать свою жизнь в обмен на зарплату? Ведь карманные расходы этих мажориков составляют несколько годовых зарплат обычного человека. В то время пока они беззаботно нюхают кокаин и раскуриваются анашой, прибывая в своем эксклюзивном мирке, большая часть выживает в тихом безнадежном отчаянии, с единственной заботой — дожить до следующей зарплаты разменивая свой разум, душевные силы на бытовуху и монотонный труд.

Почему для одних жизнь — Диснейленд, а для других место, где нет ничего кроме пустой и безнадежной суматохи за место под солнцем? Где день за днем в людях убивают мечту, надежду, самоуважение, превращая в безвольную скотину, которую со всей силы можно пинать ногами, а она даже не издаст звука и не моргнет. И вроде больше всего эта безвольная скотина боится умереть, но при этом избегает жизни.

А эти что? Вместо того чтобы кому-то помочь они хвалятся дорогими игрушками как маленькие дети в споре, чей папа самый сильный. Интересно если бы у всех людей было, то же самое, имело бы это хоть какую-нибудь ценность? Стали бы люди мечтать и тратить свои жизни в погоне за этими игрушками? Вряд ли. Не было бы главного — это не производило бы впечатления. Почему то все решили, что цель жизни — произвести впечатление на тех, кого сами же презирают?

Зачем они гонятся за одобрением, соперничая друг с другом в стремление быть круче? Они соревнуются во всем: чья машина дороже, чей отдых лучше, у кого пассия привлекательней. Даже свои отношения они выставляют напоказ, словно ювелирное украшение.

Противно смотреть, как в ход идут какие-то вымышленные истории… Интересно, зачем они это делают? Зачем врут? Или просто это одна из попыток замаскировать бессмысленность своего существования? Возможно, думают, что без своей лжи никому не будут интересны?»

Звонкий смех в коридоре рассеял его мысль, и в переполненную комнату полную дыма вошла компания из трех человек.

IV

Первыми Лука увидел восемнадцатилетнею дочь местного депутата Дашу и двадцатидвухлетнего сына архиерея Арсения, держащихся за руки. Даша была брюнеткой монгольского типа очень милой внешности. Короткая и обтягивающая одежда подчеркивала упругость ее фигуры. Даша ходила в лучшую частную школу города, но при этом ухищрялась не знать многих элементарных вещей. Так же как и остальные друзья в компании, она пыталась убежать от одиночества, проводя дни в разъездах по бутикам, салонам красоты, кафе и клубам.

Ее спутник был полного телосложения с утонченными, почти женскими чертами в лице. Он учился в духовной семинарии и собирался идти по стопам отца. В компании его называли «святая простота».

Он поприветствовал всех тихим голосом и окружающие сразу же набросились на него с уговорами выпить пива и покурить конопли. Они поступали так каждый раз, при его появлении. Вид пьяного семинариста доставлял им бесноватое веселье. И каждый раз Арсений поддавался их уговорам, не в состоянии противится большинству.

Следом за ними в комнату вошла, игриво заливаясь смехом восемнадцатилетняя девушка, с длинными русыми волосами. От ее широкой улыбки во все лицо, глаза превращались в узкие щелочки и хитро смотрели на окружающих. Она держалась раскованно и непринужденно, говорила громким жизнерадостным голосом вперемешку со звонким смехом. Когда она говорила спокойно, то казалось, что в самом ее голосе как будто звучала насмешка над чем-то.

Ее звали Кирой. Лука не мог отвести от нее глаз. Она виделась ему словно из другого мира, с планеты счастья, где ее никогда не обжигали лучи земных проблем. В ней изящно сочеталось лицо наивного ребенка и соблазнительное тело сформировавшейся женщины, одетое в легкое как пух белое платье.

Ее могла рассмешить любая мелочь, все казалось ей смешным и забавным. Во время приступов смеха хомячьи щечки расплывались, и лицо выражало довольство жизнью. В моменты, когда улыбка не играла на лице, глаза широко открывались и делались немного испуганными. В эти моменты ее внешность преображалась, лицо становилось неподвижным, в нем переплеталась мягкость с нежностью.

Кира выглядела предельно открытой и могла подержать любую беседу. Два раза в год родители отправляли ее путешествовать по миру, вследствие чего у нее сложился широкий кругозор. К тому же отец с ранних лет приучил ее много читать. Ей нравились книги и фильмы с жестоким сюжетом, в которых герою необходимо сделать тяжкий выбор: убить кого-то из своих родных, а кого-то оставить на свое усмотрение, иначе умрут все. Или выбор, где герою предлагается отрезать себе руку, и от этого зависело, выживет его жена или нет. Трагедии и страдания людей вызывали у нее неподдельный интерес. Она рассматривала чье-то горе с равнодушным любопытством ученого лаборанта, разрезающего скальпелем лягушку.

Ей не удавалось усидеть на месте, и она всегда куда-то ездила на фестивали, выставки, концерты. Пыталась освоить искусство: живописи, сочинения стихов, фотографии, — но не могла сосредоточиться на чем-то одном и быстро забрасывала свои увлечения.

Они с Яном с ходу нашли общий язык и со смехом непринужденно болтали. Предмет их болтовни не останавливался на чем-то конкретном, а прыгал с темы на тему. В ходе их дискуссий создавалось впечатление, что у Киры свое мнение на все.

Лука не мог оторвать взгляда от ее улыбки, она вызывала в нем приятные ассоциации. Из глубин подсознания всплывали воспоминания из беззаботного и счастливого детства. Когда отец был вместе с ним, веселил мать, и она постоянно смеялась. В те дни Лука слышал в точности такой же игривый смех.

Кира перестала смеяться, и приятные образы растворились, их место затмила другая картина из темных уголков подсознания, мрачная связанная с самым болезненным периодом детства, знаменовавшим конец их семейного эдема. Это случилось, когда у его отца на работе появилась новая секретарша — Людочка.

Одна из тех женщин, что считают лесть женской мудростью и силой. В узкий круг интересов Людочки входили: магия, гадания и привороты. Лука видел ее всего один раз и ему навсегда запомнились ее бегающие при разговоре черные глаза.

Бывший муж Людочки некогда входил в элиту города. Случайная новость о многочисленных изменах жены сломила его. Он не нашел в себе сил вынести удар и спился, опустившись на дно. У Людочки возникла потребность в новом протеже. Ей приглянулся отец Луки, стремительно поднимавшийся по карьерной лестнице.

Мать Луки до последнего пыталась сохранить брак, оставляя без внимания утренние возвращения мужа, при которых он с трудом удерживался на ногах. Она пыталась не обострять и ничего не говорила о помаде на воротничке его рубашки, выглядевшей клеймом другой женщины.

Однажды ночью Луку разбудил крик матери. Она не выдержала, когда в очередной раз пьяный муж вернулся домой без трусов. На ее вопросы он пытался успокоить, что они лежат в грязном белье. Она потребовала, чтобы он сейчас же нашел их.

Лука с матерью, словно под гипнозом наблюдали как глава семейства, тяжело сопя, ползал на четвереньках по полу ванной и копошился в грязном белье.

Дрожащий голос матери повышался, переходя в крик. Во время своих поисков он выглядел отвратно, но жалость к отцу сжимала сердце Луки.

— Мама, хватит кричать на папу, — повторял он как заклинание.

Трусы, спрятанные в сумке у Людочки, не нашлись, и в ту ночь отец храпел лежа на полу в кучи грязного белья. Кроме него в семье никто не спал.

Всю жизнь Лука пытался стереть из памяти события случившиеся следующим утром.

Около входной двери, в вычищенных ботинках и одетый в пальто отец сжимал в руках сумку набитую вещами. В растерянности напротив него стоял Лука и держал за руку мать. С отрешенным видом она томно смотрела на него. Все молчали. Секунды тянулись как часы. Обстановка накалялась и напряжение делалось невыносимым.

— Посмотри ему в глаза. Он же, как зверь на тебя смотрит, — разрезала тишину мать.

Он поднял грустный взгляд с пола и трусливо заглянул в глаза сыну. Лука хотел вцепиться объятиями ему в ноги, крича в нервном припадке «Не уходи! Ты мне нужен!».

Напряжение парализовало его. Не в силах пошевелиться и вымолвить хоть одно слово он, в ожидании молча, смотрел на отца. Из широко открытых глаз слезы медленно сползали по щекам. Отец в растерянности смотрел на него. Вдруг в его голове промелькнула какая-то мысль, придавшая решимости. Резким движением он оторвал взгляд в сторону от сына и отвернулся, выскочив за порог. Дверь хлопнула. Отец убегал, оставляя после себя невыносимую тишину. Лука боясь пошевелиться, продолжал стоять неподвижно в прихожей рядом с матерью.

Выйдя из подъезда, отец Луки прогулочным шагом направился к Людочке. Для него начиналась новая жизнь, и в ней для Луки не нашлось места.

— А папа скоро вернется? — спросил Лука после затянувшегося молчания.

Вопрос словно вывел из оцепенения транса мать и его оглушил, раздирающий душу плачь. Он впервые увидел, как ее лицо болезненно скривилось, а тело содрогалось от рыданий.

В тот день довольству Людочки не было предела, а мать Луки до ночи судорожно билась в истерике. Лука тихо сидел в своей комнате пытаясь разгадать, куда же ушел папа. Через неделю Луке исполнилось пять лет.

— Опять завис, — засмеялся Марк, оборвав его воспоминания.

Лука осмотрелся. Реплика Марка заставила обратить на него общее внимание.

— Перекурил походу… — пробормотал, выдавливая из себя смешок Ян.

— Все нормально, — сказал он тихо в надежде, что от него отстанут. В эту минуту Луке не хотелось пустых разговоров и лишнего внимания.

— Ну и, слава Богу! — оживился Арсений решивший влиться в разговор.

— Слава кому? — насмешливо спросил Марк, лукаво поглядывая на его спутницу.

— Богу, — в замешательстве повторил Арсений.

— Разве ты не знаешь, что он умер?

Из разных концов комнаты послышались хихиканье, и все внимание устремилось на них.

Для Марка была неприемлемой идея Бога. Он считал ее первобытным атавизмом и на само слово Бог реагировал с необъяснимым остервенением.

— Еще один неверующий, — снисходительно улыбался Арсений. — Должно быть ты, очень бесстрашный парень, да?

— А ты называешь себя верующим, потому что веришь? Или потому что боишься?

— Не пытаешься ли ты убежать от страха с помощью своих насмешек. Мне кажется, ты не показываешь вида, а в глубине, так же как и все боишься, что Бог тебя накажет.

— Было бы чего бояться. Пусть сначала догонит.

Хихиканья в комнате усилились, задев отпрыска духовной династии. Он усердствовал в получении религиозного образования и считал унизительным проиграть в подобном споре. Его задевали нападки в области, где он считал себя большим специалистом. Но больше всего его задевало, что они изливаются перед его новой девушкой, которая вместе с остальными беззаботно хихикала над глумлениями Марка.

— Какое-то у тебя детское отношение к серьезным вопросам, — обиженно пробубнил Арсений.

— Какой ты серьезный. Хочешь поговорить по-взрослому? Какой религии ты придерживаешься?

— Я христианин, — гордо сказал Арсений.

— Соболезную. Ты уж как-нибудь держись, не падай духом, — засмеялся Марк.

Раскат смеха в комнате становился громче и наглее. Публика воспринимала цинизм Марка за проявление большого интеллекта.

— Пойми, я не отрицаю, — продолжал Марк — возможно и существовал выживший из ума раввин, что умер на кресте. Так же как не могу отрицать кучу лицемеров ловко манипулирующих на страхе смерти и комплексах вины. Они выставили на продажу толпе мечты о рае, искуплении, спасении и прочего бреда, нагло обогащаясь на его смерти во веки веков. Аминь!

— Знаешь, еще Спиноза писал «Все что существует, существует в Боге», — с важностью выговорил Арсений.

— Спинозе конечно видней и главное звучит красиво, все как мы любим. Только по его логике, получается трое психопатов: Сталин, Гитлер и Мао, ухлопавших более ста миллионов людей существовали в Боге?

Арсений молчал потупив взгляд не находя ответа, сжимал в руке бутылку с пивом, а Марк продолжал наступать:

— Мы пытаемся говорить об абстрактных вещах, и я не совсем понимаю предмет нашего разговора. Я не видел Бога ни в магазине, ни в клубе, ни на улице, и я сомневаюсь, что кто-то в церкви видел его.

— А ты когда — нибудь, видел любовь? Трогал ее руками? — спросил Арсений.

— А что такое любовь, как не замусоленное розовыми соплями слово из дешевых песенок по радио?

— Это то, что отличает нас от животных.

— Разве животные не заботятся о своих детенышах подобно людям? Возможно, то, что ты называешь любовью просто инстинкт? А жить на уровне инстинктов в двадцать первом веке — помилуй меня ради своего воображаемого друга.

Подобно большинству ты повторяешь красивые слова о любви и Боге, не замечая, что в Африке люди умирают от болезней и голода. В Индии большая часть населения из низших каст живет как скот. В Китае дети прыгают с крыш заводов. Войны! Болезни! Где Бог? Даже если он и есть, нужен ли такой равнодушный Бог? Ты понимаешь насколько чудовищно, когда маленький ребенок, терпящий издевательства неистово умоляет Бога помочь ему, а Богу нет до этого никакого дела. Если он вездесущ и видит, как угнетают беззащитного, почему не заступиться? Почему оставляет молитвы тысяч таких детей без внимания?

— То, что ты в него не веришь, как-то помогает голодающим в Африке и терпящим несправедливость детям или больше помогает тебе в оправдании собственных пороков? — спросил Арсений, презрительно вглядываясь в Марка.

— По-твоему люди, организовавшие крестовые походы, костры инквизиции, взрывы шахидов беспорочны? Вера в любящего Бога как-то помешала фашистам сжигать заживо тысячи людей?

Арсений молчал.

— Ведь только в этом и проявил себя Бог. Если он и есть, то мне жаль, что он не умер. Я вижу вполне логичным решение императора Нерона — скормить всех христиан львам.

— А тебе не кажется символичным, что ему не удалось скормить трех маленьких девочек христианок?

— Веру, Надежду, Любовь вспомнил, — улыбнулся Марк — думаю, это не более чем красивая ложь такая же, как с воскрешением Иисуса. Как будто его ученикам было трудно подкупить охрану и украсть тело. Если оно вообще было.

Все религиозные конфессии ничего не дали миру кроме мифов и налогообложения в форме десятины. Достаточно будет посмотреть на их лидеров. На чем они ездят, что жрут и где живут. Как они смогли улучшить хоть немного этот мир? Войн стало больше с их появлением и то, что люди продолжают подыхать от голода, их не особо беспокоит.

— Мне кажется, ты путаешь религию и Бога, — вмешался Лука, поймав на себе выразительный взгляд Киры.

Меньше всего ему хотелось спорить с Марком, но дальше терпеть глумительное кощунство был не в силах, так как Бог всегда оставался для него предметом размышлений над непостижимой загадкой.

Марк, обрадованный новому оппоненту в споре, хотел разбить его доводами своих аргументов, но его перебил, начинающий заметно пьянеть Арсений.

— Знаешь, есть старый анекдот — произнес он более раскованно, подхватив Луку — к Богу пришли люди и задали примерно те же самые вопросы:

— «Почему ты не остановишь кровопролитные войны и голод? Доколе?!»

— «Вам не нравится все это?» — спросил Бог.

— «Конечно, нет!» — возмутились люди.

— «Вот и не делайте» — ответил Бог.

Марк с отвращением посмотрел на пьянеющего Арсения.

— Расскажи свои анекдоты матерям, потерявшим детей на войне, — с презрением отчеканил он.

— Но ты же сам мне когда-то говорил, что ни один народ не начинал войну по своему желанию. За каждой стояли тираны. Они провоцировали и направляли народы, сталкивая целые страны лбами. Возможно, так получалось, потому что люди предпочли следовать законам тиранов, а не Творца? — рассуждал Лука.

— «Не мир пришел я принести, но меч». Знаешь если посмотреть в истории на геноцид во имя любителя погулять по воде, походу, так оно и есть.

Творец — удобная выдумка, чтобы сдерживать общество и паразитировать на нем. Согласись, что идея бессмертия очень заманчивая наживка, кто откажется? В природе человека постоянно искать кумира, что бы компенсировать свои комплексы неполноценности. Всю историю люди только этим и занимались, приписывали Богам то, чего сами не имели: могущество над стихиями, силу, вечную жизнь и молодость.

Египтяне обожествляли животных, греки природу, так же как и римляне, пока Константин не позаимствовал у евреев христианство. У кого в Риме оно нашло самый широкий отклик? У проституток, рабов, уголовников — у всех тех, кого называли чернью.

— Не только! — возмутился Арсений — Находилось немало приверженцев из сената. Им приходилось скрывать свою веру. Потому что в Риме христианам было запрещено занимать высокие должности.

— Конечно, находились. Константин был гением и понимал, что запрет вызывает сопротивление. К тому же христианство вобрало в себя все основные языческие культы и в него ломанулись многие последователи Митры. Потому что для них не было разницы. К примеру, фестиваль солнца переименовался в Рождество, и все довольны. Туши свет. Красим яйца.

Но тут интересней то, как дальше поступил Константин. Хитрец пообещал им статус государственной религии, в обмен на поддержку в сенате, а в дальнейшем выполнил обещание, чтобы избежать бунта. В писаниях сразу появились строчки о том, что все рабы, а всякая власть от Бога. Просто гениальный политический ход с целью дальнейшего контроля. Сам же он остался язычником и до конца жизни поклонялся культу непобедимого солнца.

— Ты можешь говорить, что хочешь, но православие создало Россию, — злобно сказал Арсений.

— Что тут сказать? Красиво стелешь ты, святая простота.

Создало… И это тоже забавная история. В десятом веке, чтобы племена славян перестали топорами крошить друг друга, Князь Владимир отправил ученых мужей во все концы мира для изучения религий. Когда выслушал, их отчет понял, что приняв христианство, сможет подмазаться к Риму и Византии. На этом и основывалось его решение, что для нашего народца идеально подходит православие. Быстренько вырезали языческих жрецов, сожгли их священные тексты и начали проповедовать любовь к ближнему. Параллельно, вместе с принятием христианства, всех разделили на феодалов и рабов. Как так получалось, что церковь, возносившая молитвы любящему Богу, в течение веков уживалась в тесном соседстве с крепостным правом, которое по сути своей было рабством? И ты хочешь, чтобы я раболепно поверил этим лицемерным тварям и уверовал в их Бога?

Арсений, неужели ты сам не видишь, что вера твоя не более чем результат политических решений? Как писал Ницше «разума лишает не сомнение, а уверенность».

— Почему же он закончил свои дни в психушке? — спросил Лука.

— Возможно, потому что его мышление намного опережало время, в котором он жил. Меня больше удивляет, почему католиков не отправляют в психушки? В Ватикане есть старик с надписью в трудовой книжке «наместник Бога на земле». Не шутка, он даже зарплату за это получает. И миллионы людей действительно верят в это привокзальное опорожнение! Я иногда думаю, какую наглость нужно иметь, и за каких баранов держать людей, чтобы выставлять хрыча за наместника Бога? Интересно, почему же сразу не Богом, отчего такая скромность? Уверен, если бы в его обязанности входил пункт о необходимости быть распятым, то желающих наместников бы не нашлось. Конечно, я может быть, чего-то не знаю, возможно: он летать умеет, проходить сквозь стены или по воде ходить? Скорее всего, вряд ли, вот с малолетними детьми сладострастничать это — пожалуйста. Еще кто-то удивляется на то, что они хотят легализовать педофилию.

Вникните. Только за этот год в педофилии были уличены пятнадцать католических епископов. Не один — пятнадцать! И это только те, кого за руку поймали. Думаете, их посадили? Нет. Возможно, отлучили от церкви? Тоже нет. Их отправили подальше в сельскую местность, где они продолжают «служить» Богу.

— Типа «здесь вы спалились на городских мальчиках, теперь жарьте деревенских», — проказливо хихикал Ян, развалившись на диване в позе русалки.

— Заплывшие жиром святоши — продолжал с нарастающей яростью Марк — разглагольствуют о душе и вечных мирах, но все их мысли как содрать с нас три шкуры уже в этом мире. Они учат подставлять другую щеку — что за чушь! Когда они сами ее подставляли?

Я не хочу поклоняться какому-то мужику без борьбы отдавшему свою жизнь как жертвенный ягненок. Жизнь не терпит неудачников и больно наказывает за слабость. Если кто-то захочет ударить меня по левой щеке, то я не буду подставлять правую, так и зад недолго подставить. Я отрублю ублюдку руку, чтобы неповадно было!

Вера в Бога — удел слабых. Присмотритесь, кто наполняет церкви? — Больные, старики и нищеброды. Все те, кто не хочет напрягаться, чтобы улучшить свою жизнь. Им внушили, что можно просто быть зрителем по жизни, упиваясь тем, что ты грешная слабая тварь. Но вера в Иисуса гарантировано обеспечит тебе билетик на небеса.

Если они начнут, полагаться лишь на себя, а не на вымышленного Бога, становясь обеспеченными, то он им будет попросту не нужен. Не зря же больше всего атеизма в развитых странах.

— Так же как и суицида… — добавил Лука, в очередной раз, поймав на себе любопытный взгляд Киры.

— Легко отворачиваться от Бога, когда все хорошо — вступила со вздохом Кира — только, когда тебя жизнь по-настоящему прижмет — быстренько вспомнишь о Боге.

— В моменты, когда жизнь прижимает, я вспоминаю маму, а не Бога. Его вспоминает из-за страха тот, кто жил как аморальная мразь, а если человек жил ровно, то и не подумает.

Заметь, всплеск религиозной активности происходит во время войн. Если наука сделает людей бессмертными, то о Боге никто и не вспомнит, он станет достоянием учебников истории, где ему самое место. Ведь если Бог не желает или что еще хуже попросту не может помогать нам, то не слишком ли преувеличено его влияние? Жизнь станет намного проще, если скинуть этот балласт первобытных и никому не нужных взглядов.

Мне более по душе философия индуизма. Она не клеймит всех рабами, а говорит, что мы сами боги только позабыли об этом. Вообще в топку всю эту муть! Все грехи и заповеди, их слишком много для меня. Я признаю лишь одну — делай что хочешь. И в этом вся заповедь!

Интонация в голосе Марка нарастала, всякий раз, когда он доказывал что-либо во время споров. Спорить он готов был сутками, так как относился к спору как к интеллектуальному сражению, где победа считалась делом чести. У него был единый критерий на верность всех суждений: «мнение правильное, если оно мое». Ему нравилось загонять в тупик оппонента с помощью вопросов и доводов, подчиняя своему мнению. В эти минуты он напоминал удава, пожирающего беззащитную жертву.

После его слов в комнате повисла тишина. Слушатели завороженно смотрели на него готовые аплодировать стоя. Лука не находил слов для ответа и прибывал в смятении. Начавший спор Арсений к этому моменту от выпитого пива безмятежно задремал на диване.

Во время спора Даша пристально вглядывалась в лицо Марка, слегка прикусывая нижнюю губу. Целомудрие и нравственность были ей чужды. Она являлась носительницей морали «хорошо только то, что мне приятно».

— Так ты Бог? — спросила она, улыбаясь, нарушив молчание.

— А ты хочешь исповедоваться? — ответил с плотоядной улыбкой Марк.

— Я хочу причаститься. У тебя есть храм, где мы смогли бы это сделать?

— Могу причастить тебя в ванной.

Весь разговор происходил при спящем Арсении на потеху публики. Они встали и без спешки ушли в ванную.

Марк закрыл дверь на защелку. Две маленьких карих точки напротив игриво смотрели на него.

— И много у кого ты причащалась? — спросил Марк, брезгливо рассматривая ее накрашенные брови.

— К чему ковырять прошлое, когда самое интересное в настоящем.

— А какие у тебя отношения с этим миссионером?

— Отношения — лениво протянула она на выдохе — зачем все усложнять, когда можно просто кайфовать? — озадачилась Даша, всплеснув руками.

— Неожиданно…

— Разве?

— Я обычно привык слышать от дамочек, что-то типа: «хочу семью, хочу детей».

На его слова Даша расплылась в беззаботной улыбке.

— Я сама не знаю, чего хочу. Конечно, у меня все будет как у всех: муж, любовник, но не сейчас. Все это ждет меня впереди. Сейчас я хочу свободно лететь, получая удовольствие.

Марк обхватил ее за талию и дышал на нее словно пробежал несколько километров.

— Знаешь я хочу того же.

В это время Кира подсела рядышком к Луке. Ее выразительные карие глаза с интересом рассматривали его.

— Твоя подруга наверно влюбилась? — спросил он, кивнув на дверь ванны.

— Конечно, влюбилась… Как собака в палку, — сказала Кира и ее губы растянулись в приятной улыбке.

Она без труда втянула Луку в диалог, состоявший из одних вопросов. Кира слушала о его жизни с участием и жадностью, не дожидаясь конца ответа, кидала следующий вопрос. При ответах Луки она искренне, восхищалась им. И когда говорила ему комплименты, то замедляла свою быструю речь, что предавало словам особую выразительность. Она не стеснялась идеализировать его вслух, и Луке это нравилось, он ощущал себя на вершине горы. От каждого ее комплимента внутри у него все расцветало. Ее отношение делало Луку в собственных глазах более смелым, остроумным и уверенным в себе. Лука начинал смотреть на себя ее глазами, и ему нравилось то, что он видел.

Для человека, нуждавшегося в поддержке родных и не получавших ее годами, такое общение было, все равно, что издыхающему от жажды наткнуться в пустыни на райский оазис.

Лука без малейшего стеснения и тревоги спросил у нее номер телефона, и радость разлилась в каждой черточке ее свежего лица.

— Расскажи о себе, — перебил Лука, вглядываясь в ее глаза.

— Что ты хочешь знать? — игриво спросила она.

— Расскажи о своей семье.

— Ну, в детстве до семи лет я была очень дружна с отцом. Он всячески баловал меня и проводил рядом все свободное время. Затем бизнес, деньги, работа. И как по мановению волшебной палочки он превратился в сухаря. Отстранялся от меня и матери. Типичная история, наверное, как и у всех в этой комнате.

Знаешь, я не понимаю отцов, что из-за денег уезжают в командировки в другие города за сотни километров от семьи, пьют там и трахают все что шевелится, а потом говорят своим детям, что все делается ради них.

— А мать?

— Мама ушла в свой мирок ограниченный заботой о доме и клумбах в саду.

— Ты злишься на них?

— Нет. Хотя иногда бывает обидно за то, что они никогда не воспринимали мои чувства в серьез. Помню, однажды меня накрыл припадок я начала кричать и реветь, а ответом с их стороны было ледяное молчание… Они выбрали эту тактику воспитания, чтобы я научилась быть взрослой и принимать ответственность за свои поступки…

На мгновенье Кира замолчала, погрузившись в себя, и Лука ощутил некое душевное родство с ней, как будто ее откровенность сблизила их.

Остальные гости снова разбились на небольшие кучки, не замечая Луку и Киру, они шептались о Марке с Дашей. Спящий Арсений начал громко храпеть, вызвав приступ смеха у окружающих. Хохот в комнате заставил его проснуться. Лениво протирая глаза, Арсений осматривался в непонимании. Он нехотя поднялся с дивана и, не обнаружив своей спутницы, вялой походкой направился в соседнюю комнату.

— Где Даша? — спросил он у потешающихся зрителей.

— Посмотри в ванной, — ответил ехидный голос в одной из кучек.

В тревожном предчувствии Арсений быстро зашагал к двери ванной. Он со всей силы дернул ручку, но дверь оказалась заперта. В комнате выключили музыку и с любопытством вслушивались в происходящее.

— Даша! — строго крикнул Арсений и услышал о чем-то спорившие голоса за дверью.

Он принялся сильнее стучать по двери, изнутри щелкнул замок и она открылась. Даша вышла с опущенной головой и быстрым шагом поспешила в комнату.

— Нам пора, — сказала она, в полголоса, дернув Киру за руку. Кира с грустью посмотрела на Луку и вместе с Дашей скрылась в прихожей.

Марк вышел с гордой осанкой следом за Дашей. Расслабленно посмотрел в глаза удивленному Арсению и пожал плечами.

— Всем пока! — хором крикнули девушки.

Арсений в исступлении выбежал вслед за ними, ни на кого не оглядываясь и ни с кем не прощаясь.

Под восхищенные взгляды Марк сел в центре стола.

— Не поделишься? — прогнусил Ян.

— Я же джентльмен, — улыбаясь, произнес Марк.

Спустя час Лука вышел от Марка и неторопливо поплелся в сторону дома. Освещенная фонарями безлюдная улица в ночной тишине казалась ему красивее, чем обычно. От наслаждения покоем на лице появилась беззаботная улыбка.

Телефон в кармане задрожал от присланного сообщения. Когда он увидел, что оно от Киры, покой сразу же исчез. Его захлестнуло приятное предвкушение сюрприза подобно детскому ожиданию неизвестного подарка за несколько часов до праздника.

«Ты странный, но мне нравится. Кира». С упоением прочитал он сообщение, от которого улыбка стала шире. Его мозг подбирал сотни вариантов ответа, но не находил подходящих слов и он решил не отвечать, чтобы случайно ничего не испортить.

Перед глазами предстал ее образ. Он видел словно воочию ее лицо, распущенные волосы, легкое платье. Фантазия уносила его в пустынный парк во время заката, они вдвоем держатся за руки, она смеется, обвивает шею руками и происходит их первый поцелуй. В мечтах Лука не заметил, как оказался у двери своей квартиры.

Дрожащей рукой он вставил ключ в замочную скважину, стараясь поворачивать его как можно тише, чтобы не разбудить мать. Дверь оказалась заперта изнутри. Набравшись терпения Лука, позвонил и сразу же услышал за дверью тяжелые шаги с ядовитой бранью в свой адрес. Мать, распахнув дверь, отступила несколько шагов назад и впилась в него с осуждением во взгляде.

— Ты дашь ли поспать, фашист! — с призрением крикнула она. — Все шляется!

— Шляюсь… — ответил безмятежно Лука.

— Ты на работу собираешься ли устраиваться? — спросила она, заглатывая воздух, подготавливаясь оглушительно закричать на его ответ.

— Пойду, — произнес Лука все с той же безмятежностью в голосе. Ему хотелось сводить, куда-нибудь Киру и обрадовать ее букетом роз. Он детально представлял ее радость, и она примиряла его с идеей работы.

— Иди завтра купи ботинки, я денег дам, — смягчалась мать.

— Зачем?

— Не поймут, если придешь на работу устраиваться в кроссовках.

Ее ответ вышиб Луку из покойного равновесия.

— Да кому, какое дело, что я ношу на ногах?! Как можно всю жизнь стелиться под мысли других? Важно лишь как я буду ощущать себя в обуви. Удобно мне или неудобно, а другие пусть за себя решают, и нет дела, поймут они меня или нет! — ораторствовал Лука в озлобленном исступлении.

— Что растявкался — то? — проворчала она в растерянности.

— Просто не могу понять. Всю жизнь ты стыдишься, что другие могут плохо подумать о тебе, но не стыдишься ненавидеть других?

— Ты поскандаль мне тут еще! — крикнула она, но без злобы находясь в неком смятении и тут, же прошмыгнула в свою комнату.

Несмотря на поздний час, Лука совсем не хотел спать. Мысли скакали, не давая расслабиться. Бешеная энергия изнутри распирала его и не находя ей применения он метался по комнате. Лука остановился у окна с чашкой крепкого чая в руке, разглядывая фонари за стеклом. Перед глазами всплыл улыбающийся образ Киры. Подобно сказочному персонажу она ворвалась в его жизнь, привнося с собой атмосферу волшебства. Он не мог насмотреться на ее образ, заворожено созерцая момент. Им завладело желание сейчас же увидеть ее.

«Может позвонить? — Промелькнула мысль. — Вдруг она сейчас не спит и тоже думает обо мне. Нет! А если спит? Что я ей скажу? Уже слишком поздно только все испорчу… Не просто же так она смотрела на меня с таким вниманием? И ее слова обо мне — она же восхищалась. Нужно ждать, ждать, ждать».

Он вспоминал каждое ее слово, зачарованно глядя в телефон, перечитывал ее короткое сообщение.

Лучи рассвета пробивались в окно, когда он лег, бросив одежду рядом с кроватью. Он закрыл глаза, но сон не приходил. Возбужденный мозг прокручивал различные сюжеты фантазий.

Лука неподвижно лежал, слушая, как за окном начали ездить машины, как дворник метет асфальт, как мать проснулась и, топая, собирается на работу. После того как входная дверь захлопнулась, точно по сигналу Лука ощутил в теле приятный холод и закутавшись покрепче в одеяло заснул. Ему снилось, что Кира его жена и у них двое маленьких детей. Все они живут, не нарушая идиллии в небольшом уютном домике рядом с лесом.

V

Когда он открыл глаза, на часах было пять вечера. С пробуждением пришло грустное осознание, что нет никаких детей, Кира даже не его подруга, а только знакомая и это просто сон.

Ему хотелось закрыть глаза, чтобы нежась в теплой постели еще раз погрузиться в иллюзорную реальность сна. Но от страха, что через час вернется мать, с вопросом нашел ли он работу, Лука вскочил и побежал в душ. Освеженный после душа, надел лучшую одежду, которая у него была, и пулей выскочил из дома.

По дороге он постоянно смотрел на телефон, в надежде увидеть еще одно сообщение от Киры. Час спустя он появился у Марка в праздничном настроении. С порога он всматривался в гостей, отыскивая знакомые черты, успевшие за один вечер стать ему родными. Не найдя ее Лука нахмурился потупив взгляд. В суматохе вокруг его никто не замечал. Казалось, что вся квартира ожила и двигается — все готовились к массовому выходу. Во всем этом суетливом движении Марк сидел за столом в одиночестве полностью расслабленный и скручивал папиросу с коноплей.

— Что за движение? — спросил Лука.

— Диджей какой-то приезжает, — сказал отрешенно Марк.

— Пойдешь?

— Мне две недели назад дали несколько пригласительных. Можно и прогуляться. Поехали, развеемся.

Лука не любил клубов, но согласился поехать в надежде встретить Киру.

С наступлением ночи колонной иномарок они подъезжали к одному из лучших клубов в городе, под названием «Рафинад». Работа клуба была заточена исключительно под золотую молодежь. Директора Рафинада изо всех сил изощренно развивали скуку избалованной публики известными гостями и удивляли различными сюрпризами. Лука прибывал в легком волнении, усиливавшемся по мере приближения к клубу.

Охранники в черных костюмах, беспрепятственно пропустили всю компанию. Внутри клуба все было лаконично оформлено в эксклюзивном стиле: на стенах красовались творения современных художников, почти все предметы украшены позолотой, столики разделяли шелковые занавески. На мини подиумах с шестами, извивались полуголые танцовщицы. Из посетителей никто не танцевал, все сидели за столиками с бокалами в руках и с превосходством осматривали друг друга.

Ян деловито ходил по клубу, выискивая знакомых, чтобы засвидетельствовать почтение и перекинуться парой слов. Лука с Марком разместились в центре барной стойки. Марк, заказывая выпивку, сидел так же расслабленно как совсем недавно у себя дома. В отличие от него Луку в клубах всегда сковывала неловкость, ему хотелось куда-нибудь спрятаться. Он вцепился в бутылку и с жадностью пил, радуясь, что нашлось хоть какое-то занятие. Чем больше он выпивал, тем больше рассеивалась его нервозность. Рядом с ними шумно отдыхала большая компания чернокожих ребят.

— Эболу бы не подцепить, — сказал присоединившийся к друзьям Ян, глядя искоса на африканцев.

Среди друзей поднялся хохот.

— Тихо-тихо, а то нас тут еще съедят, — продолжал шутить Ян.

— Киру не видел? — спросил у него Лука сразу же, как только унялся смех.

— Нет, но видел Дашу. Слышал, вчера ночью они расстались с Арсением. — улыбался Ян, заговорщицки поглядывая на Марка.

— Ладно, не будем циклиться на телках, — сухо ответил Марк, протягивая бутылку Яну.

Случайно его слова услышала стоящая рядом девушка, которая покупала шампанское.

— Твоя мать тоже телка?! — спросила она, негодуя, вытаращив глаза на Марка.

— Так же как и твоя, — невозмутимо ответил Марк.

— Ты понимаешь, что вообще говоришь? — сказала она, разведя руками с перекошенным от злости лицом.

— Скажи, как назвать существ, пытающихся манипулировать мужиками с помощью детей? Разве это не низко? Разве не подло и недостойно названия телки? — переспрашивал он в ответ с грустной улыбкой.

— Зато эффективно! — выпалила она на эмоциях.

— Вот видишь, ты сама признала сейчас, что вы низкие подлые существа творящие недостойные поступки. Так что по отношению к вам слово телки вполне уместно.

— Ты ведешь себя не по-мужски! — крикнула она, выходя из себя.

Марк засмеялся.

— Какую же ахинею вы дамочки порите, заводя свою балладу о настоящем мужчине. «Настоящий мужчина так бы не сделал! Настоящий мужчина так бы не сказал!» — юродствовал Марк, шутливо пародируя ее голос. — Откуда вы вообще взяли этого мифического персонажа? Из глянцевых журналов?

В моем понимании настоящий мужчина пришел бы с запахом пота, чеснока и перегара. Заткнул бы грязной ладонью тебе рот, жестоко отодрал, и уснул, в чем был одет. Вот настоящий мужчина без иллюзорных прикрас. Но вам хочется, чтобы все было красиво, как в фильмах и воспаленное воображение рисует несуществующий в природе идеал.

— Тебя походу кто-то продинамил вот ты и бесишься, но поверь, настоящие мужчины обитают не только на страницах журналов.

— Да я и не спорю, всегда найдутся тупые бараны, готовые выполнять все прихоти марамоек, выпрыгивая из шкуры вон, лишь бы прослыть за настоящих мужчин. Они торопятся сделать вас счастливыми, не понимая, что вы живете эмоциями и сами не знаете, чего хотите. Своим тупым поведением увальни добиваются лишь того, что в самое короткое время становятся вам же неинтересны.

Ваш «настоящий мужчина» не более чем прокрустово ложе. Удобный ярлык, с помощью которого вы расчетливо манипулируете полудурками. Ведь если твой суженный выполнит, что тебе нужно, то это и будет считаться поступком «настоящего мужчины».

— Ты считаешь, что выполнить просьбу своей девушки или пойти на какие-то уступки с ней — глупым?

— Самое глупое, что мужчина может сделать, так это передать поводья своей бабе. Не кошерное дело — куску безмозглой кости мужчине выносить мозг.

— А то что «кусок безмозглой кости» может оказаться матерью его будущих детей и хранительницей домашнего очага не имеет значения? — удивлялась она, выпучив глаза на Марка.

— Ты говоришь, так как будто дети и домашний очаг высшее достижение для мужчины. Это ваши потребности, а не мужчины и вы хитростью навязываете их. Очередной раз, доказывая, что вы просто эгоистичные твари. Первую часть жизни вы зацикливаетесь на своей красоте. Цепляетесь за нее, и только она для вас свята. Больше всего вы боитесь ее естественного увядания в старости. Молодящиеся тетки, не желающие стареть, смешны до слез.

— Чем же? — спросила она, крепко сжав губы.

— Тем, что ведут себя как семнадцатилетние дивы. Как будто сами не понимают, как нелепо и жалко они смотреться…

Вторую часть жизни вы зациклены на детях, а потом удивляетесь, почему ваши мужья изменяют и спиваются.

— Изменяют, потому, что сами мужчины хороши. По своей ущербной природе вы не способны на верность.

— Вот только избавь от серенад про верность. В бытовом плане женщина всегда остается шлюхой. Даже сказки изобилуют, героинями, готовыми отдаться чудищу, если у него есть дворец и слуги.

— Не все же такие, — вмешался Лука.

— Я не знаю ни одной, которая была бы не такой. Обрати внимание как-нибудь на то, как они смотрят на дорогие машины.

— Как же жены декабристов?

— Наверняка они все были не первой свежести, вот и уезжали с ними, потому что здесь оказывались никому не нужными. Как говорится: потрепанный товар не пользуется спросом.

А те из дамочек у кого нет ни красоты, ни детей ударяются в феминизм и рвут глотки за равноправие.

— Разве женщина не имеет права на равноправие?

— Хотите равноправия? Да не вопрос. Позабудьте тогда про цветы, подарки и не ждите, чтобы вам уступали место в транспорте или помогали с тяжелыми сумками. Идите служить в армию, участвуйте в войнах и состязайтесь с мужчинами в спорте.

Перед тем как пуститься во все тяжкие скажи, почему нет ни одной дамочки философа, мыслителя, ученого уровня Эйнштейна или Ньютона?

— Были и среди женщин громкие имена! — возразила она, топнув ножкой.

— Напомни? — улыбнулся Марк.

— Жанна д’Арк.

— Шлепнутая по полной на голову тетя, беседовавшая с невидимыми сущностями — шикарный пример! Может еще кто-то?

— Женщинам не давали проявить свои таланты мужики веками притеснявшие их.

— Сейчас вас никто не ограничивает в совершении великих дел, но громких имен среди женщин как не было, так и нет.

Девушка в растерянности замолчала не в силах подобрать слов для ответа, а Марк продолжал:

— Не удивительно, что почти все писатели классической литературы оставались не высокого мнения о женщине. Их общий взгляд можно выразить словами Тургенева: «Женщина — это всего лишь функция».

Ее лицо покраснело. Одной рукой она взяла бутылку шампанского, другой вальяжно махнула в сторону Марка и ушла к заждавшимся ее подругам.

— Ладно, с женщинами все понятно, лучше расскажи, зачем ты трешься с этими снобами? — попытался направить в другую тему разговор Лука.

— Мы уже с тобой не раз обсуждали. Мне нужны деньги, а у них денег как у дурачков фантиков. Для меня они сами как фантики, хорошо упакованные, громко шуршащие, но пустые. К тому же я не всегда собираюсь барыжить. Становиться рисково. В таком темпе еще год и замучу свое дело, чтобы все по закону.

— Какое?

— Есть одна задумка и бизнес — план готов, но пока, не скажу. Могу только пообещать, что возьму вас с собой в дело. Поднимем бабла и сорвемся на Фиджи! — сказал решительно Марк.

— Почему Фиджи? — спросил Лука.

— У тамошних аборигенов культ счастья. Думаю если на земле и есть рай, то он должен быть на Фиджи, — пояснил Марк.

— Круть! — вскрикнул Ян — давайте за бизнес и поездку в рай!

Они чокнулись бутылками, и в этот момент у Луки в кармане завибрировал телефон.

— Если это с Фиджи передай, что мы еще не замутили бизнес и им придется подождать, — смеялся Ян.

У Луки перехватило дыхание, когда на экране он увидел четыре волшебные буквы. Звонила Кира. Ничего не говоря друзьям, он побежал ближе к выходу, где не слышно музыки.

— Але!

— Привет, — раздался приятный голос Киры.

— Привет! Ты приедешь в Рафинад?

— Не знаю, а что там?

— Какой-то ди-джей приехал, все собрались. Даша тоже здесь.

— Лука, а что мы будем делать? — игриво спросила она.

— Ну не знаю… Пообщаемся, выпьем, потанцуем или можем пойти гулять вдвоем по ночному городу.

— Ммм… — лениво протянула Кира.

— А ты что предлагаешь?

— Лука, я хочу трахаться.

Он чуть не выронил телефон из рук. Словно парализованный от неожиданного поворота в разговоре Лука молчал обескураженный ее фразой. Еще никогда он не слышал от девушки слов, произнесенных настолько прямо и открыто.

— Але… Алееее… Лука?

— Не думаю, что это хорошая идея, — сказал он в растерянности.

— Ну, Луу, ну давай трахаться, — капризничала Кира.

— А где ты сейчас? — уточнил Лука, догадавшись по ее интонации, что она во хмелю.

— В кафе через одну остановку от клуба.

— Давай встретимся на этой остановке через пятнадцать минут?

— Хорошо! — обрадовалась Кира.

За всю свою жизнь Лука не был польщен больше, чем в тот момент. С восторгом он подбежал к друзьям, пересказывая разговор, сам до конца не веря своим словам. Ему не верилось, что жизнь делает ему такой приятный подарок: девушка, полностью овладевшая его мыслями, сама звонит и уговаривает, на то о чем он стеснялся мечтать. Ведь всякий раз при общении с девушками он испытывал робость, и неуверенность из-за жесткого воспитания матери.

Ян заливался смехом и хлопал в ладоши, а Марк выслушал безучастно. С холодным выражением лица глядя перед собой, он протянул Луке ключи от своей квартиры.

— Не забывай! Все они любят богатых и успешных, но раздвигают свои рогатки только тем, кто умеет трахать, — дал напутствие Марк.

Лука схватил ключи, обняв друзей на прощание, и выскочил из клуба походкой напоминавшей спортивную ходьбу.

На улице его ждала такая же пустая и тихая ночь, как и предыдущая, но теперь он шел не домой, в пустую кровать, а к ней. Его мечты о счастье воплощались в реальности. Ладонь сжимала ключи, боясь их потерять. В голове на повторе крутились только два слова «она моя». Моментами его шаг ускорялся до бега.

Добравшись до остановки, Лука никого не застал. В ожидании, не находя себе места, он ходил взад и вперед, рассматривая рекламные щиты. Спустя пять минут, вдалеке он увидел Киру в легком белом платье и расстегнутой кожаной куртке светло коричневого цвета. На лице неизменно сияла жизнерадостная улыбка. Над ее головой повис воздушный шарик синего цвета, с улыбающейся рожицей.

— Сегодня, когда гуляла, не удержалась и купила, — сказала Кира, приметив вопросительный взгляд Луки на шарике.

— Пойдем к Марку? — сходу предложил он.

— Я сегодня весь день хожу так, что давай лучше поедем?

— Хорошо.

— Я уже вызвала такси, — Улыбалась Кира. — А как в клубе?

— Мне никак.

— Почему?

— Я не очень люблю клубы.

— Почему?

— Много людей. Шумно.

— Ходи на кладбище, там тихо и людей почти нет, — шутила Кира, пытаясь избежать в разговоре неудобного молчания сопровождаемого напряжением, в котором никто не знает, что сказать, чтобы не выглядеть глупо.

К ним подъехало такси, за рулем был пожилой мужчина с благодушным лицом.

— Куда едем молодые люди? — добродушно спросил водитель, когда они разместились на заднем сидении.

— Улица Свободы, дом тридцать три, — сказал Лука и неуверенно обнял Киру, в ответ на его объятия она прижалась к нему всем телом. Лука ощутил тепло и сильное волнение.

— Теплая сегодня ночка, — непринужденно попытался завести разговор таксист, отъезжая от остановки.

— Что мы будем делать? — с заигрыванием спрашивала Кира, проигнорировав таксиста.

— Может, фильм посмотрим?

— Лука, — мурлыкала Кира. — Я хочу трахаться. Давай лучше трахаться.

Луку пожирал стыд за нее пред старым таксистом, явно испытывающим неудобство от того, что оказался случайным свидетелем их разговора.

— Только после свадьбы, — пробубнил смущенный Лука, пытаясь отшутиться.

— Но я хочу! — все громче говорила она.

— Нет.

— Нууу Лука… — протянула Кира подобно избалованному ребенку, чьи прихоти всегда исполняются. Она ласкалась точно кошка и сильнее прижималась к нему.

Лука молча, смотрел в окно в надежде, что она тоже замолчит, и Кира послушно последовала его примеру. Их молчание прервалось, когда они оказались в спальне Марка, но чувство неловкости только усилилось.

— Я хочу спать, — сказал Лука желая спрятаться в темноте, чтобы избежать неловкости.

— Я тоже, — с нежностью произнесла Кира и глядя на Луку, уголки ее губ застыли в игривой улыбке.

Когда он выключил свет, она лежала под одеялом без одежды. Лука скинул толстовку с джинсами рядом с кроватью и, разместившись рядом, крепко обнял ее. Кира задержала дыхание, вслушиваясь, как сильно бьется его сердце. Их губы осторожно двигались на встречу, друг, другу соединяясь в робком поцелуе, перераставшем в безудержную страсть. Лука провел рукой по ее мягкой коже, его дыхание стало тяжелым. Он ощущал, как тепло разливалось по всему телу, преобразовываясь в жар.

Через полчаса он крепко спал, сжимая в объятиях Киру, заботливо гладившую его волосы. В ту ночь Лука был счастлив.

VI

Тем временем в клубе Марк отыскал в толпе Дашу, и всю ночь взглядом следил за каждым ее движением. В ответ Даша всем своим видом показывала, что не замечает его. Ее поведение вызывало у Марка неукротимую ревность и тревогу. Его самолюбие сильно задевало, что она нарушала привычный для него сценарий.

Даша не любила вспоминать бывших и у нее быстро появлялись новые поклонники.

— Все хотят использовать тебя, и кто говорит, что это не так — хочет больше остальных. Поэтому нужно использовать их первой как одноразовую посуду, — часто повторяла она с циничной интонацией в голосе среди своих подруг.

Она сидела за столиком напротив своего нового знакомого, беззаботно флиртуя с ним. Тревога Марка усилилась, когда он узнал ее собеседника.

Это был высокий мужчина тридцати лет спортивного телосложения с широким лицом и короткой стрижкой. Его выражение лица было холодным, серьезным и мрачным. Казалось, ему были чужды все положительные эмоции. Через несколько расстегнутых пуговиц черной рубашки выглядывала толстая золотая цепь с православным крестом, а на левом запястье сверкал золотой браслет.

— Как думаешь, почему она с ним? — поинтересовался Ян, приметив, что Марк не отводит от них взгляда.

— Женщины мечтают, чтобы для них делали все, а он как раз из сорта людей готовых на все.

— Он похож на колобка после отсидки, — засмеялся Ян. — Ты знаешь его?

— Да. Это Витя Долгов. Мастер спорта по боксу в тяжелом весе, — задумчиво сказал Марк.

— Чем занимается?

— Решает проблемы связанные с распространением наркоты в городе.

— Как?

— Например, если мне или Бесу кто-либо создаст трудности с продажами, то ему придется встретиться с ним и его командой. Трудностей, как правило, не возникает. Все знают о его репутации садиста, и проверить ее на прочность при мне никто еще не дерзнул.

— Поэтому Беса никто не трогает?

— Да. Видишь перекаченных типов с апельсиновым соком через два столика от них?

— Вижу. Здоровые. Он их мутагеном, что ли обрызгал? — заливался смехом Ян. — Готов поспорить, что они поллюционируют радугой на плакаты Шварцнегера.

— Он специально окружил себя полузверьками, которые крепче его физически, но слабее характером. Соком, кстати, они давятся из-за его запрета на алкоголь. Витя считает, что «все это слабости».

— А если кто-то из них ослушается?

— Тогда Витя показательно накажет этого кого-то в назидание остальным.

— Наверное, они в восторге от него.

— Их привлекает, что он твердо вышагивает по жизни, хватая все силой, ни с чем не считаясь. В то же время я знаю, что на него накатывают приступы доброты. На той неделе он напоил весь клуб, а когда еще не съехал с нашего района, один раз просто так дал крупную милостыню сожителю моей матери.

— Он жил в нашем районе?

— Да. В тисках держал весь район, спуску никому не давал.

— Почему я его не видел?

— Отец его был хануриком редкостным, опустился на самое дно и начал жестко колотить домашних, срывая злобу за неудавшуюся жизнь. Однажды его мать не выдержала и на Витиных глазах воткнула отцу кухонный нож в горло по рукоять, когда он пьяный задремал в кресле. Потом забилась в угол и ревела в истерике, а Витя смотрел, как отцовская кровь растекалась по грязному полу. Они провели весь день с трупом в комнате пока вечером не пришли доблестные стражи порядка, вызванные не менее доблестной соседкой. Матери дали пятнадцать лет колонии, а Витя провел остаток детства в приюте. Там его сразу же невзлюбили местные обитатели и долго издевались над ним: об кожу тушили бычки, об голову разбивали грецкие орехи. В какой-то момент от всех унижений он потерял сострадание и вместе с ним потерял себя. Схватил палку и забил до полусмерти одного из обидчиков. После этого его сразу же оставили в покое.

— Думаешь, поэтому он такой?

— Думаю, что из-за всех мучений, жизнь виделась ему бессмысленной и непонятной. Поэтому он решил жить по законам животного мира, на этом уровне ему все было ясно.

— А, что с ним дальше было?

— Он всерьез увлекся боксом. Фанат Тайсона. Стал чемпионом в турнире Климова и очень быстро начал строить всех в приюте, наводя свои порядки, которые стали жестче, чем были. Из приюта он попал в армию. Служил в спорт роте. Два года провел в интенсивных тренировках, сборах и соревнованиях. Домой вернулся мастером спорта. За счет жестокости с друзьями и с врагами быстро заработал авторитет на улице. Старшие заметили и предложили работу. Как только у него появились деньги, он сразу же перебрался из нашего района в центр. В родительской квартире почти не жил, поэтому мы ничего и не слышали про него. Я сам узнал о нем от Беса, только когда дурь стал продавать.

— Ему походу нравится, что его бояться?

— Еще бы, — ухмыльнулся Марк. — По его лицу видно, что он прется от уважения, построенного на страхе. Годами он создавал репутацию человека, которого лучше обходить стороной. Она походу не понимает, с кем играется. — сказал Марк, кивнув на Дашу.

Даша водила языком по соломинки от коктейля, похотливо глядя на своего нового знакомого. Витя отодвинул стакан и медленно поднялся с диванчика.

— Пойдем! — прогремел его командный голос.

Даша улыбнулась и покорно следом за ним поплелась к выходу, но проходя мимо барной стойки, подбежала к Марку.

— Жаль, что мы не успели закончить исповедь, — плаксиво сказала она на ухо Марку.

— Знаешь, на сегодня у меня не было планов, — оживился Марк.

— Это предложение? — кокетничала Даша.

— Пошли! — скомандовал подошедший к ним Витя, которого до бешенства разозлило ветряное поведение спутницы.

— Сейчас еще секундочку, мне нужно договорить с другом, — пролепетала Даша Вите, грозно смотрящему ей в глаза, не замечая Марка.

— Секунда прошла! — выкрикнул раздраженно Витя и, схватив ее за локоть, потащил за собой к выходу.

Она громко взвизгнула, ощутив боль от захвата. Сцена привлекла внимание окружающих. На Марка устремилось множество вопросительных взглядов знакомых.

Он сидел с растерянным выражением в лице, не отвечая на вопросы Яна. Спустя минуту Марк очнулся от своих размышлений и выбежал за ними на улицу. Он догнал их, когда они в обнимку подходили к Витиной машине припаркованной рядом с клубом.

Следом за Марком на улицу вышло несколько любопытных знакомых в предчувствии, интересного события.

— Мы не договорились когда! — крикнул он Даше, удивленной и одновременно впечатленной его безрассудной настойчивостью средневекового рыцаря.

С открытым ртом она стояла в полной растерянности не находя слов для ответа. В эту секунду у нее зазвонил телефон, и она воспользовалась разговором с подругой, чтобы взять паузу. Даша медленно отходила вдоль стены клуба, разговаривая по телефону, оставляя Витю и Марка наедине.

Витя рассматривал в упор появившегося соперника подавляющим взглядом, в котором читался вызов.

— Слышь ты! Фантик. Уйди в сторонку. Сегодня это мой кусок влагалища, — злобно произнес он.

Его командный тон звучал как у старослужащего в армии отдающего приказ новичку. Мышцы тела напряглись, казалось, что он готов сорваться с места и перегрызть горло.

— Для тебя кусок влагалища, а для меня любовь всей жизни, — сказал Марк решивший прибегнуть к хитрости, чтобы не идти на открытый конфликт.

— Чего?

— Я люблю ее. Пусть сама выберет между нами, — предложил Марк, воспринявший всю ситуацию как игру и очередной спор.

— Лады, — согласился Витя.

Идея показалась ему забавной. Даша уже уходила с ним и то, что она выберет его, у Вити не было сомнений.

— Выбирай между нами, — сказал Марк, когда Даша с осторожностью подходила к ним.

Ее щеки покрылись румянцем, а губы растянулись в улыбки. Даша была крайне польщена таким поворотом событий. При этом у нее присутствовало четкое понимание, что она является для них не более чем трофеем на вечер.

— Мне нужно подумать… — в растерянности сказала она.

— Те чё магазин здесь?! — вскипел Витя.

— Но мне нужно время, — сказала Даша жалобным голосом и умоляюще посмотрела на него.

— У тебя минута, — процедил Витя сквозь зубы, негодуя, из-за того, что ввязался в спор.

Даша принялась обзванивать подруг, советуясь кого же лучше выбрать. Витя с Марком в молчании удивленно смотрели на нее.

— Слышь, давай сделаем красиво и оба кинем ее, — предложил оскорбившийся Витя.

— Давай услышим ответ. Интересно же, — ответил решительно Марк, находясь в состоянии азарта.

В предчувствии интересного зрелища люди покидали клуб, выходя на парковку. Витя и Марк не заметили, как вокруг них образовалось просторное кольцо из людей. Зрители вели себя непринужденно: курили, перешептываясь о чем-то своем, смеялись. Новость о Дашином выборе молниеносно облетела кольцо.

С мрачным видом к Вите подошли друзья. Марк незаметно устранился от них и поспешил к суетившемуся Яну.

— Что ты опять замутил? — улыбался ему Ян.

Марк хотел ответить, но почувствовал, как кто-то дотронулся сзади до его плеча. Он обернулся, перед ним стояла Даша.

— Можно тебя на пару слов? — спросила она с игривым видом.

Они сделали несколько шагов в сторону.

— Марк. Я выбрала тебя — кротко сказала она, глядя на асфальт.

Опьяненный от радости победы Марк подбежал к Витиной компании.

— Извини друг, но она выбрала меня! — сказал он громко при всех с нахальной улыбкой победителя.

Витя впился в него хищным взглядом, не отводя глаз, словно крокодил на овцу.

— Ты че балаболишь?! — грозно крикнул он.

— Почему ты так со мной разговариваешь? — пробубнил растерянный Марк, не ожидавший такой реакции. — Иди сам у нее спро…

Марк камнем упал на землю. Витя, не дослушав, снес его сильным боковым ударом в челюсть.

Марк, валялся на асфальте, не понимая, что произошло. Он открыл глаза и увидел летящие в лицо Витины ботинки.

Вокруг началась паника. Кольцо наблюдающих сжалось около них, и Витины друзья оцепляли его по периметру.

— Вы чего творите?! — кричал шокированный от увиденной сцены Ян.

— Не шуми рыжий! Они решили выяснить один на один, — пробасил испуганному Яну один из Витиных друзей.

Ян поймал на себе Витин злобный взгляд и замолчал, инстинктивно попятившись назад.

— Че ты падаешь? Я ударил то тихонько. Вставай падла! — командным тоном бушевал Витя не без радости от зрителей.

Марк, медленно поднимался с земли, осознавая случившееся. Твердо, стоя на ногах, он распрямился в полный рост и смотрел в глаза сопернику, подавляя страх перед ним и его друзьями.

Даша, видя, что из-за нее дерутся, преисполнилась восторгом. Для нее не имело никакого значения кто победит или кто пострадает в драке. Значение имела сама драка и то, что она символизировала для нее.

— Хватит! — крикнула она, ради приличия и, оборвавшись, сразу же замолчала, словно испуганная что они и в самом деле могут прекратить бой.

Витя, глядя исподлобья, уверенно приближался к противнику. Марк, собрав все свое мужество, бросился к нему на встречу, со всей силы нанося серию ударов. Его прямой справа расшиб с хрустом Витин нос.

Витя отшатнулся, сделав пару шагов назад и с растерянным видом, провел ладонью по лицу. На пальцах заблестела густая кровь. Несколько секунд Витя с любопытством рассматривал кровь, зверея от ее вида. Его зрачки наливались кровью, а лицо неузнаваемо исказилось ненавистью. Витя крепко сжал ладонь в кулак и с бешеным взглядом решительно двинулся на соперника.

Когда Марка увидел звериный взгляд напротив, его парализовал страх и желание продолжать драку исчезло. Он не заметил, как снова оказался лежащим на асфальте. Витя сел на Марка сверху и подобно урагану обрушил тяжелые удары. В беспомощности Марк сжался в позе эмбриона, обхватив руками голову в попытке спастись от шквала ударов.

За избиением равнодушно наблюдали многочисленные знакомые Марка, покинувшие клуб. Те люди, что обожествляли его, восхищались и ловили каждое слово, теперь безучастно смотрели на его мучения через экраны своих телефонов. Никто из них даже не подумал попытаться остановить избиение. Никто не решился вступиться, боясь промолвить слова. В том числе и бледный Ян, повергнутый в ступор нарастающим страхом.

Витя слез с Марка и принялся со всей силы добивать лежачее тело ногами, как будто желая втоптать его в асфальт. Марк ощущал себя словно в аду. Все его тело горело, и пронизывала боль. Надежда на то, что кто-то из зрителей наберется смелости оттащить озверевшего Витю, исчезла. Он ждал, когда Витя устанет и не сможет продолжать побоище. Больше всего он хотел, чтобы его мучения прекратились. Но его ожидание было тщетным. Витя продолжал, не уставая, в бешенстве терзать свою жертву. Казалось, что с каждым ударом сил у него только прибавлялось. Марк оказался не в состоянии выдержать дальнейшего напряжения. У него не осталось сил, чтобы продолжать закрываться от Витиных ударов, и он перестал чувствовать их. Друзья Вити серьезно испугались, приметив, что Марк бездвижно лежит и сносит удары, но останавливать своего лидера не решались.

Остервеневшего Витю с трудом оттащили от тела Марка двое полицейских, случайно проезжавших мимо клуба. Он подумал, что его оттаскивают друзья, которые сразу же рассеялись в разные стороны, как только увидели блюстителей порядка.

— Кого еще порвать?! — кричал он во все горло на зрителей потупивших глаза.

Как только Витю затолкали в машину, к Марку сразу же подбежал Ян.

— Сейчас, сейчас приедет скорая! Я с тобой поеду! — тараторил он под впечатлением от случившегося.

Марк приоткрыл глаза. При свете фар Ян увидел, что все лицо друга разбито, нос сломан, а закрывавшие от ударов голову пальцы на руках переломаны.

— Не парься, — прошептал едва слышно Марк.

— Матушке что-нибудь передать?

— Не парься… — повторил Марк.

Витя сидел на заднем сидении отъезжающего от них полицейского уазика и как стервятник впился взглядом в лежащего Марка.

Ночную тишину разрывал шум сирен, примчавшийся машины скорой помощи.

— Прости! Прости меня, — молил Ян, ощутивший себя Петром, отрекшимся от Христа. По его щекам катились слезы.

— Забыли, — тихо сказал Марк и закрыл глаза.

Санитары положили его на носилки и понесли к машине. Двери захлопнулись. С опрокинутым видом Ян смотрел в след удаляющейся машине скорой помощи.

VII

Когда Лука проснулся, Кира сидела на кровати, обхватив руками колени. Ее печальный взгляд неподвижно застыл в одной точке. Каждая черточка в ее мрачном лице выражала грусть. Она напоминала ему обиженного ребенка, у которого отобрали конфеты. Это была совсем другая девушка, не имеющая ничего общего с той, что вчера весело радовалась и смеялась по малейшему поводу.

— Все нормально? — отрывисто спросил он.

— Лука… Ты когда-нибудь думал, почему люди так одиноки? Возможно, ли что человек рожден для одиночества? — спросила она глухим голосом.

— Что ты имеешь в виду? — уточнил сонный Лука.

— Я к тому, что человек рождается один и один умирает. Бывает, идешь и думаешь об этом, не замечая, как подходишь к кассе, а в руках сжимаешь две бутылки. Вторая точно не нужна, но покупаешь две. Пьешь и думаешь «а есть ли у меня близкие, по-настоящему близкие», понимаешь? Кого бы я могла назвать родными? Начинаешь перечислять имена, допиваешь вторую бутылку, а родных так и не находишь… «Ты совсем одна» слышишь в голове мерзкий шепот, перерастающий в крик.

— Ты считаешь себя одинокой?

— А ты себя нет?

— Нет.

— И кого ты считаешь близкими?

— Марк и Ян — самые близкие мне люди.

— А ты уверен, что в самый необходимый час они будут рядом? Можешь не отвечать. Просто поразмышляй.

— Я думал, что вы с Дашей близки?

— Она считает, что люди к ней тянутся, и чем сильнее ей на них наплевать, тем сильнее они тянутся. Думаю, в этом есть, какая-то логика, — мрачно сказала Кира, скривив губы в злую улыбку.

— У всех есть близкие, — настаивал Лука.

Кира грустно покачала головой.

— Есть только знакомые, бывшие и будущие, а среди них по-настоящему близких нет… — сказала она тихим голосом, нахмурив брови.

Ее поведение навело Луку на мысль, что кто-то очень близкий, предал ее, причинив боль, которую она никак не могла забыть. Казалось, что вся она на надрыве и вот-вот заревет.

— А кто для тебя близкий?

— Это тот, кто знает обо мне больше, чем я сама. Тот, кто вспомнит, что мои любимые цветы чайные розы. Близкий знает, что когда мне грустно я танцую, а когда скучно смеюсь. Он знает, что дома я разговариваю с котом. Что люблю гулять под дождем и пишу стихи, когда не хочется жить…

Несколько минут они провели в молчании.

— Знаешь, возможно, когда-нибудь у меня действительно появится близкий, — сказала Кира и выразительно посмотрела ему в глаза.

Луке стало неловко от ее взгляда, почувствовав это, она вскочила с кровати и быстро засобиралась. Он не хотел, что бы она уходила, но не стал упорствовать на своем, из-за страха выглядеть капризным в ее глазах.

Кира поцеловала его на прощание в губы, равнодушно отвернулась и вышла, не проронив ни слова. Его сердце сдавило от тоски.

Через полчаса после ее ухода не находя себе места Лука тоже покинул квартиру. На улице стояла пасмурная погода. Серое небо выглядело безжизненным и навивало меланхолию. Лука медленно брел домой, а из головы не выходило лицо Киры с широко открытыми глазами полными грусти. Он сострадал ее боли, истоки которой, оставались ему не понятными до конца. Тоску сменяли волны легкой тревоги связанной с тем, что с утра не вернулся Марк. Лука пытался дозвониться до него и Яна, но раз за разом слышал безучастный женский голос:

— Аппарат абонента выключен или находится вне зоне действия сети.

— Наверное, продолжили гулянье, — успокаивал он себя.

Мать Луки отворила входную дверь, глядя на него с волнением. Ему показалось, что она хочет сказать нечто важное, но не может подобрать слов. Когда он зашел в комнату, погода на улице окончательно испортилась, за окном стемнело, а по подоконнику застучали капли дождя. Не включая свет в глубокой задумчивости Лука сел на кровать. Следом за ним в комнату опустив голову, вошла мать.

— Твой друг… умер… — сказала она, оборвав поток его мыслей.

Лука в растерянности не мог понять, о чем она говорит. Машинально он хотел спросить — кто? — но не мог пошевелить губами. Ему с трудом удавалось дышать, как будто его со всей силы ударили в живот.

— Твой друг Марк… — прошептала она с виноватой интонацией.

В глазах замелькали черные пятна, все закружилось, теряя чувство времени и места. Слезы подступили к горлу. В мгновение Лука разразился истерикой.

— Как так?! — кричал он, ударяя кулаком по стене.

Мать аккуратно посадила его на кровать, пытаясь утешить. Она гладила сына по голове, издавая при этом звуки, которыми успокаивают маленьких детей.

Его тело дрожало и бросало в пот. От напряжения в глазах лопнули капилляры. Грусть сжала сердце, и слезы хлынули из воспаленных глаз.

Мать в испуге подбежала к столу, схватив приготовленную заранее горсть успокоительных таблеток и стакан воды.

— Выпей. Выпей. Станет легче, — твердила она, положив ему таблетки в рот, заливая водой.

Лука непонимающе смотрел на мать красными глазами.

— Как? Как так? — повторял он, задыхаясь точно в агонии.

— С каким-то крутым подрался на дискотеке. Ему налупили сильно, и ночью в больнице умер от кровоизлияния в мозг… — проговорила она жалобным голосом.

Лука укрылся с головой под одеяло, закрыв глаза, и увидел перед собой улыбающиеся лицо Марка.

— Как так? Как так? — всхлипывая, продолжал повторять Лука, не в состоянии поверить, что все это, правда и действительно происходит с ним.

Первое знакомство со смертью у Луки началось с того, что она забрала его самого близкого, нареченного брата. До этого момента смерть никогда не затрагивала Луку, и он считал ее чем-то, что случается только с другими.

Ночью Лука не спал. Мысли о том, что больше он не сможет заговорить с Марком, посоветоваться, обнять не давали ему покоя и еще больше сгущали в сердце тоску. Слайдами всплывали кадры из памяти. Он думал о множестве вещей, которые они хотели сделать и теперь уже не сделают никогда.

VIII

Лука замкнулся в себе и три дня почти не вставал с кровати. Он не замечал, что по лицу сами по себе ползли слезы.

Сегодня в два часа схоронили… — сказала мать, с осторожностью заглянув в комнату.

Он лежал, устремив взгляд в потолок, и никак не реагировал. На следующий день в нем проснулась острая потребность услышать кого-то близкого, и Лука попытался дозвониться до Яна.

— Да, — ответил угрюмо Ян, до которого удалось дозвониться лишь с пятой попытки.

— Привет… — сказал Лука тихим голосом.

Ему было непривычно слышать меланхоличный голос Яна.

— Ты не был на похоронах?

— Я не смог… Не смог бы смотреть на него, видеть лежащим в гробу. Я хочу, чтобы для меня он всегда оставался живым.

— Понимаю. Я до сих пор до конца не верю.

— Знаешь, хочется обмануть самого себя, сделать вид, что мы просто давно не виделись, он уехал на Фиджи и счастлив там.

— Фиджи… — с грустью повторил Ян.

— Ты рано вернулся с поминок.

— Я не ходил на поминки.

— Почему?

— Было сложно видеть его мать. Я сейчас как раз поминаю… Зайдешь?

— Да.

По приходу, Лука удивился изменениям, которые произошли в Яне. Он весь осунулся, на бледном лице появились большие черные круги вокруг воспаленных глаз смотревших на все с безразличием. Молча открыв дверь, Ян без приветствий ушел в комнату и упал в кресло.

Его мать совсем недавно сделала дорогой ремонт, и хорошо меблировала квартиру. Ян всегда был зациклен на чистоплотности, перераставшей в брезгливость, но в квартире было грязно, а вещи лежали не на своих местах.

В колонках музыкального центра негромко играла любимая группа Марка — «Crystal Castles». Лука сел на соседнее кресло справа от Яна. Между ними стоял небольшой столик заставленный бутылками рома и кока колы. Внимание Луки привлек лишний недопитый стакан. В центре стола Ян аккуратно выкладывал из большой горсти белых таблеток слово «Марк».

— Что за таблетки? — спросил Лука, с любопытством рассматривая их.

— Феназепам. Кошерный транквилизатор. В психушках особо буйным дают, чтобы скромней себя вели.

— Мать дала? — спросил, ухмыльнувшись Лука.

— Нет. Мать корвалолом пичкает.

— Думает что поможет?

— Не знаю… Я не спал уже несколько дней.

— Так откуда таблетки?

— Бес принес.

— Он здесь?

— На кухне.

Лука неумолимо раздражался присутствием Беса, считая его посторонним. Через силу он подавил свое недовольство. Рушились его надежды на то, чтобы вместе с Яном вспомнить Марка, излить друг другу горе, успокоиться и принять все, что произошло.

Разговор не ладился. Они сидели, молча. Каждый рассматривал свой стакан, нервно сжимая в руке. Луке никогда еще не приходилось видеть Яна в таком подавленном состоянии. Его траурный вид придавал реализма мыслям о том, что они больше никогда не увидят своего друга. Лука сдерживал порыв слез, не допуская, чтобы Бес случайно увидел его в момент слабости. Он смахнул в руку со стола последнюю букву в слове и разом проглотил горсть таблеток, запив ромом с колой. Внутри пробежал жар, и в нос ударила кола. Ян незамедлительно последовал его примеру.

— Что там было? — развеял молчание Лука.

— Через час как ты ушел — начал слабым голосом Ян — на моих глазах забили друга на смерть, а я стоял и смотрел, дрожа за свою шкуру. Тысячу раз я спрашивал себя — почему не вступился? Это же Марк! — крикнул он и по щеке одна за другой скатились две слезинки. — Я стоял и смотрел, как его убивают, парализованный от ужаса не в состоянии выкрикнуть и слова. Я даже не смог отвернутся, чтобы не смотреть.

В древнем Риме патриции хорошо знали, что нужно черни — хлеба и зрелищ. Человек от самой мерзкой картины способен испытать наслаждение. Иногда приходят мысли, что возможно помимо страха за шкуру, где то внутри мне было приятно наблюдать, — от сказанного Яна передернуло, но немного помолчав, он продолжил с грустью в голосе. — По ночам я не могу спать. Когда все стихает снова и снова все случившиеся проноситься перед глазами. До утра я ворочаюсь в постели пытаясь оправдывать себя мыслями типа: решили один на один, он знал, на что шел и от этого еще больше ненавижу себя… Можно долго башку дурить окружающим, но себя не обманешь. Я же понимаю, что если бы его избивали дети, то я бы там всех разодрал и слушать бы никого не стал, что они там решили. Вряд ли я бы стоял в ступоре и смотрел, как его забивают. Мне противно от собственной слабости. Когда я подхожу к зеркалу, то вижу трусливого ублюдка и мне становиться гадко до тошноты.

Когда я подбежал к нему со своими тупыми извинениями, то услышал от него «забыли». Он произнес это, с трудом шевеля окровавленными губами, и посмотрел мне в глаза. Теперь чтобы я не делал, постоянно вижу этот взгляд.

— Сильно его?

— Врачи сказали, что помимо переломанных пальцев на руках, сломанного носа и сотрясения мозга у него были отбиты внутренние органы и сломано три ребра. Медсестра, дежурившая ночью, рассказала, что он до ужаса боялся умирать и в последние минуты в слезах все твердил как в бреду «Прости меня, прости меня».

Если бы у клуба он наорал на меня или ударил, мне было бы намного легче. Сейчас остается только жалеть, что не я оказался на его месте. Лучше бы меня там покрошили, но я жив, здоров и не знаю, как смотреть его матери в глаза. На похоронах больше всего боялся встретиться с ней взглядом, поэтому и убежал сразу же, как опустили в землю гроб. Я даже не знаю, как теперь без стыда смотреть на себя в зеркало.

Ян замолчал, когда в комнату вошел Бес. В руках он держал два шприца наполненных до половины черной жидкостью. Аккуратно положив их в центр стола, достал из кармана жгут и принялся старательно перетягивать руку Яна.

— Ты чего творишь?! Выкинь эту грязь! — взревел ошарашенный Лука.

— Слышь, эта грязь бабла стоит, причем не малого. Так что не пахни и бери, когда угощают, — брюзжал раздраженный Бес.

При разговоре он постоянно делал неестественный голос, пологая, что так его речь звучит солиднее.

— Выкинь! — крикнул Лука, вонзившись испуганными глазами в Яна.

— Че ты моросишь как дичь? Ты за других-то не думай. У него своя голова есть, и он свой выбор сделал. Про свободу выбора слышал? Все-таки в демократической стране живем, — заржал Бес подобно лошади.

— Марк никогда бы не одобрил… — обратился Лука к другу, не обращая внимания на Беса.

— Он сам на травке постоянно торчал, что не увидишь, в хлам обкурен. А эта тема намного лучше травки, сам попробуй. Не коровы же чтоб все время на травке сидеть, — прогнусил Бес, улыбаясь во весь рот, демонстрируя свои гнилые зубы.

Ян крутил в руках шприц, всматриваясь в него.

— Похожи на шприцы с чернилами, которыми я картриджи для принтера заправляю. Только те по размеру больше. Иногда мать увидит с таким шприцом, сразу же напрягаться начинает, лицо испуганным делается. «Что это за шприц у тебя?» — проговорил Ян, ухмыльнувшись, изображая голос матери. — Я всегда ссался от смеха над ее вопросом. Будто таким огромным реально можно ужалиться. Ведь в точности таким же баяном доктор Айболит зверей лечил в Африке, — по его губам проскользнула грустная улыбка. — Теперь буду отвечать ей, что уважающие себя пацики мажутся только инсулиновым.

Ян говорил, не замечая действий Беса который, не теряя времени, перетянув жгутом руку, медленно водил содержимое шприца в его вену. В шприце появилось немного крови, и черная жидкость влилась в тело Яна. Бес, натягивая кожу, вытащил иглу из вены. Ян, закрыв глаза, откинулся на спинку кресла. Его тело дрожало. Бес закурил сигарету и вставил ее в губы Яну. Лениво затягиваясь, он провел худой ладонью по мертво-бледному лицу.

— Че штырит? Клева тебе? — растягивал слова Бес, заливаясь радостным смехом.

— Для поминок ты очень веселый, — сказал Лука, сжимая зубы.

Присутствие Беса, как и его гнусавый смех, он считал неуместным.

— А чего унывать то? Не я же умер. В том, что кто-то умер, ничего сверхъестественного нет. Все умирают, и мы тоже умрем кто-то быстрее, кто-то чуть медленней. Так чего теперь унывать из-за этого?

— Пир во время чумы.

— Че?

— Может не стоит так явно радоваться смерти?

— Не думаю, что если бы я умер, то Марк слишком уж печалился. Вообще не тебе судить. Ты даже на похороны не пришел. Тоже мне друг.

— Ты ходил к нему на похороны?

— А как же? Кажись весь город ходил, прям движуха мирового масштаба. Припарковаться негде было, весь вход на кладбище иномарками заставили. Никогда еще не видел столько мажориков в одном месте. Они походу в первый раз были на похоронах, вырядились, как на вечеринку. Но больше всего рассмешили телки, которые видели его за все время раз, ну может два, а рыдали там, как будто отца родного хоронят. Мне даже удалось оприходовать одну самую опечаленную.

— Кого? — испуганно спросил Лука.

— Такая невысокая, все с сыночком священника терлась. Дашей кажется, звать. Да! Сто пудово Дашей. Устроил ей праздник жизни в лесочке рядом с кладбищем. Бабье ведь не может горе пережить в одиночестве и дают каждому кто утешит. Правда, таких чистых у меня еще не было, а главное денег тратить не пришлось…

— Заткнись! — вспыхнул Лука.

— Ты че дерзишь?!

— Какая же ты тварь, — сказал Лука с отвращением.

— Э, следи за базаром!

На этих словах их полемика прервалась, и в мгновение Бес ощутил серию резких ударов, в которых Лука направил весь гнев и все свое отчаяние. Растерянный Бес, не ожидавший такого исхода, попытался отмахнуться, но под решительным напором Луки сгорбившись, сжался, уходя в глухую защиту. Лука вцепился в его одежду и со всей силы швырнул на пол. Бес упал, с грохотом ударившись об стенку. Он сидел на полу с растерянным видом, уставившись на Луку глазами полными страха. С размахом точно футболист по мячу Лука безжалостно бил ногой в ненавистное ему лицо. С каждым ударом стриженая голова с шумом ударялась об стенку. После четвертого пропущенного удара, Бес, собравшись с силами, вскочил и с бешеной скоростью выбежал из дома не успев обуться. В гневе Лука бросился за ним. На улице шел сильный ливень. Бес стремительно бежал по лужам, скрываясь за углом дома. Отчаявшись его догнать, Лука развернулся обратно.

По возвращению на пороге комнаты он увидел Яна, держащего в зубах конец жгута и вкалывающего в скрюченную руку второй шприц.

Зубы разжали жгут, и он выскользнул на пол, следом из дорожащий руки выпал шприц с остатками крови. С блаженным видом Ян запрокинул голову на спинку кресла.

— Как далеко на этот раз? — прошептал он чуть слышно утомленным голосом.

Зрачки его закатились, и он погрузился в мягкий кокон небытия.

IX

Луку охватила паника, но в этот момент он почувствовал действие таблеток. Тело бросило в жар, мысли помутились. Воздуха не хватало, задыхаясь, он выскочил на улицу. Холодный ливень вмиг промочил одежду насквозь. Лука шатался по сторонам и медленно волочил ноги по двору, не замечая дождя. Ему казалось, что ступни ног проваливаются в землю как в вату, и он вязнет, ощущая сильную усталость. Силы покидали его, и размякшее тело не чувствовало ног. В висках застучало, все расплылось перед глазами, и с размаху Лука свалился в лужу. Собрав силы и поднявшись, он сделал пару шагов и снова упал. С тяжелыми усилиями падая и снова вставая, он доковылял к сырой лавочке в центре двора. Плюхнувшись на скамейку локти, уперлись в колени, а ладони обхватили свесившуюся к земле голову. Он просидел в таком положении несколько минут пока не почувствовал на себе, чей-то взгляд. С неимоверным напряжением Лука оторвал подбородок от груди и смог чуть-чуть приподнять голову. Глядя исподлобья, он увидел, как рядом с его домом медленно прогуливалась Кира. Она смеялась и махала ему рукой, спрятавшись от дождя под зонтиком. Лука хотел крикнуть ей, но язык не слушался. Шея не в состоянии держать голову расслабилась, и он снова уткнулся глазами в землю.

Лука закрыл глаза, а к моменту, когда вновь открыл, дождь закончился, и на небе всеми цветами разливалась радуга. Кончики пальцев на правой руке пошевелились, получилось передвинуть ногу, и посиневшие губы произнесли несколько гласных. Его трясло. Силы возвращались вместе с неприятным ощущением холода.

Он побрел к дому, съежившись и обхватив себя руками. Входная дверь подъезда распахнулась. Навстречу выходил человек с опущенной головой покрытой черным капюшоном скрывающим лицо. Заметив Луку, он остановился в дверном проеме. Не двигаясь, они смотрели друг на друга. Затем незнакомец скинул капюшон и глаза Луки расширились, а челюсть отодвинулась к низу. Перед ним стоял Марк.

Лука так много хотел сказать, но мысли путались и он бубнил невнятные звуки. Марк улыбнулся. Лука обнимал его и прыгал вокруг как маленький ребенок вне себя от радости.

— Ян! Ян вмазывается! — первое, что крикнул Лука, когда к нему вернулась речь.

Марк покачал головой.

— Пойдем! Пойдем скорее к тебе домой, — сказал Лука, схватив его за руку.

Марк вопросительно посмотрел на него.

— Твоя мать… Она же от радости до потолка будет прыгать! Пойдем скорее, а то она все эти дни в запое. Пошли!

— Я не могу… — сказал Марк спокойным голосом.

— Но почему?!

— Лука… Я умер.

Острый холод пробежал по всему телу. С криком ужаса широко открылись глаза. Лука сидел на кровати в своей комнате и удивленно разглядывал шнур капельницы подведенной к сгибу руки.

— Продрыхся! — прогремел злобно голос матери из кухни в ответ на его крик.

Дрожь сменил пронизывающий до костей жар. Горло болело и сильно распухло. Все тело обволакивала слабость. На лбу блестели капли пота.

— Я уж думала, подохнешь, — сказала она, входя в комнату с укоризной глядя на него.

Луке показалось, что она сильно похудела, а на зареванном лице появился отпечаток скорби.

Она аккуратно сняла лейкопластырь и вытащила иглу, отодвину в сторону капельницу. Руку сдавила боль.

— Пятый день под ней валяешься — проворчала она, посмотрев искоса на капельницу. — Я когда с работы вернулась — ужин решила сготовить. Тут мать рыжего — Любка, влетает «твой-то» говорит «посреди двора в грязи валяется у лавочки». Тот час скорую вызвали, подбегаем, а ты в слякоти валяешься, гляжу — дышишь. От сердца чуть отлегло. Ливень лупит, и как назло нет никого. Пришлось с первого этажа мужиков просить, чтобы тебя занесли. Вот позорище-то!

Как занесли тут же и скорая приехала. Стали пульс прощупывать, вены смотреть и фонариком в зрачки светить. «Передозировка» говорят «накушался он у Вас чего то». Между собой начали спорить, чего делать. Один говорит «промывание нужно». Второй мямлит, мол «не знаем, чего наглотался и мало ли какая реакция, может быть». Как только таких олухов во врачи-то берут?! Наспорились, поставили капельницу и велели менять пока в сознание не придешь. На третий день стала думать, что так и проваляешься овощем.

А Любка от меня домой вернулась, в комнату зашла, там музыка играет, и сыночек в кресле развалился, башку назад опрокинул, зенки открыты, а зрачки за веки закатились. Под ногами шприцы валяются. Она ладонь к губам подносит — не дышит. Ох, вот где беда то!

Обратно ко мне вся зареванная прибегает и слова сказать не может. Но я и без слов уж догадалась. Врачи как раз капельницу тебе ставили, потом все к ней пошли. Повозились, повозились и говорят «два часа как умер». Она стоит не моргает как будто и не слышит их.

Пришлось с работы отпрашиваться и все дела с похоронами на себя брать. На третий день схоронили. Любка от шока так и ходила как мумия. С поминок вернулись, ты овощем валяешься, решила проверить ее. Прихожу, а она еду готовит, спокойная как ничего и не было. Я ей говорю — ты не наелась что ли? А она улыбается только как дурочка и отвечает «скоро сынок вернется, а он у меня за обе щеки уплетает». Я значит, в сторонку и скорую вызывать. Приехали трое: врач тощий с козлиной бороденкой и два здоровых санитара, я их у подъезда встретила, все объяснила. Заходят и спрашивают:

Где сын то Ваш?

Он все чаще с друзьями… А я вот и дозвониться все никак не могу. Но скоро должен вернуться. Он обычно поздно у меня возвращается.

Амбалы переглянулись, под локти взяли и в дурдом.

Вчера с Надькой ходили навещать. Стоит у окна с видом, будто мешком по голове огрели. Нас завидела, вроде по привычке улыбнуться хочет, губы кривит, а не получается. «Тоскливо здесь» говорит. «Вот стою все жду, когда сыночек навестить придет. Соскучилась. Из родных только он и остался». А сама говорит и не замечает, как слеза тянется по щеке, — мать всхлипнула. — Она же больше жизни этого дурака любила. Все для него! Любую шалость. По ночам вкалывала чтоб должность свою на кафедре получить и все для того чтоб ему учиться полегче, да чтобы жилось послаще. Все для него одного, жила как его прислуга, все его выходки спускала, а он колоться! — продолжала она дрожащим голосом. — И ты вон туда же… Валяется в луже упоротый чем-то… Тоже меня, что ли в психушку отправить решил?! Ни себя, ни матерей, ни во что не ставите! Никого не жалеете! — кричала она, всхлипывая от рыданий выходя из комнаты.

В коридоре ноги подкосились, и она опустилась на корточки, облокотившись о стену. Раздался жалобный вой, вывернувший сердце Луки на изнанку. Не в состоянии вынести рыданий матери он вскочил с кровати и оделся, закидывая в рюкзак попадавшиеся под руку вещи. Собравшись, он проскочил мимо сидевший на корточках матери, стараясь не смотреть на нее. Ее тело содрогалось от плача, на лбу и висках проступили вздувшиеся вены. Из-за слез и желтого света в коридоре ее лицо блестело. Через слезы застилавшие глаза она не видела, как сын выскочил в спешке, не обернувшись, захлопнув дверь.

X

Лука выбежал из подъезда, и потоки холодного ветра ударили ему в лицо. На улице было серо и пасмурно, пахло сыростью. Лука пытался осознать до конца услышанное от матери, но в голове все спуталось. Мысли не двигались и чувства застыли. Не зная, что делать он хотел кричать от беспомощности, словно ребенок, потерявшийся в толпе.

Растерянно оглянувшись по сторонам, он поплелся вдоль дороги с внутренним ощущением тревоги. Лука не знал куда идти, но движение было ему необходимо. Ему казалось что смерть, забравшая друзей, теперь следит за ним и если остановиться, то она молниеносно настигнет его. Шаги ускорились, перерастая в стремительный бег. Он не обращал внимания на то, что насквозь промочил ноги. Усиленно переставляя и напрягая мышцы ног при ускорении Лука, хотел только одного, чтобы проблемы остались за спиной. Перед глазами мелькали улицы и хмурые лица прохожих, а звуки машин разбавлял лай собак. «Бежать, бежать, бежать от всего».

Когда силы закончились, он остановился, вдыхая жадно воздух. Сердце напряженно стучало и отдавало в висках.

— Что делать? Что теперь делать? — встревожено повторял он про себя.

Его широко открытые глаза быстро перемещались из стороны в сторону. Он достал второпях телефон, будто от этого зависела его жизнь.

— Привет! — ответила Кира на его звонок.

— Привет, привет! — проговорил возбужденно Лука, обрадовавшись ее голосу, точно он решал все его проблемы.

— Я слышала… Сожалею… Где ты сейчас?

Лука огляделся по сторонам и узнал двор Марка, куда неосознанно прибежал, чтобы по привычке укрыться от проблем в доме друга.

— Я буду на квартире Марка.

— Я тут рядом нахожусь. Если хочешь, можем встретиться.

— Хорошо.

— Я скоро приеду!

Лука нащупал в кармане джинсов ключ от квартиры и отворил дверь. Ему было непривычно видеть жилье Марка пустым. Не включая свет, он сел на край дивана, вспоминая, что совсем недавно здесь пульсировала жизнь, громко играла музыка, бесконечно приходили и уходили гости. Теперь на смену праздности и смеху пришли одиночество и тишина.

Через полчаса Кира сидела рядом на диване, с нежностью глядя на него. Она положила его голову себе на колени и заботливо гладила волосы. Тревога отступила, Лука ощущал прилив тепла и безопасности. У него возникло ощущение, будто в ее объятиях он все равно, что в стенах крепости, где можно переждать любую бурю. Его переполнила благодарность к ней за то, что она помогает ему выбраться из омута одиночества.

— Знаешь, все, что происходит как будто не со мной. Кажется, что скоро я проснусь, и ничего не было. Все живы и все по-старому. С минуты на минуту позвонит Ян с предложением поехать к Марку. Мы встретимся во дворе и будем спорить ехать на такси или прогуляться не торопясь пешком. И когда я поддамся его уговорам, он засмеется и как обычно проворчит: «ну ты меня балуешь».

Кира слушала с участием.

Прошлый раз ты спрашивала меня о родных — они были моими родными и навсегда останутся ими.

— Что было у вас общего?

— Все. Детство, школа, безотцовщина, жизнь — одна на троих. Мы были семьей друг другу хоть никогда и не говорили об этом. Меня родные родители любили меньше, чем они и мне жаль, что я не успел сказать им об этом.

От сказанного Лука ощутил сильную тоску и его глаза стали влажными. Сконфуженный он отвернулся, пытаясь незаметно вытереть слезы.

— Поплачь, — сказала Кира, широко улыбалась, поглаживая его руку. — Я не считаю, что мужчины не должны плакать, мне кажется это милым.

— Ты была на похоронах Марка? — спросил Лука, сдерживая наплыв грусти.

— Нет.

— А Яна?

— Нет.

— Почему?

— Я не люблю кладбища. «Пусть мертвые хоронят своих мертвецов», — гордо сказала она и на лице вновь заиграла улыбка.

Весь вечер улыбка редко сходила с ее лица, но внезапно при разговоре из груди вырвался стон, глаза зажмурились, а выражение лица приняло страдальческий вид.

— Что с тобой? — встревожился Лука.

— Все нормально, — говорила Кира, не открывая глаз. — У меня постоянно головные боли, не напрягайся, сейчас все пройдет.

— Из-за чего?

— Я не знаю. Родители возили меня по лучшим клиникам в Европе, но врачи толком ничего так и не сказали.

— Как думаешь, зачем мы живем? — спросил он сразу же, как только приятная улыбка снова появилась на лице собеседницы.

— Чтобы умереть, — равнодушно ответила она.

Лука серьезно посмотрел на нее.

— Шучу! — засмеялась Кира — Меня родили вот я и живу. Зачем? Без понятия… Наверное, жизнь просто сон и никому до конца так и не удалось понять, зачем мы его видим. Мне кажется, нет такого ответа, который бы всем подходил. Если адресовать вопрос Иисусу и Гитлеру они бы по-разному ответили на него.

— Ты не боишься?

— Кого именно Иисуса или Гитлера? — засмеялась Кира.

— Смерти.

— Я знаю, что умру.

— Я тоже знаю, но не могу поверить в это до конца. Когда мать сказала, что Марк умер, где-то в глубине я услышал внутренний голос: «С тобой такого никогда не произойдет» шептал он мне, принося успокоение, и я почувствовал стыд за эту мысль.

Я не могу представить, что после моей смерти деревья так же будут расти, солнце светить, по улицам гулять люди, но меня уже не будет. Когда я пытаюсь все это осознать, то испытываю какой-то животный страх.

— Я ничего себе не накручиваю, просто стараюсь меньше думать об этом и беру по максимуму, пока не наступил конец, который сделает все бессмысленным. Я не живу, какими-то высшими идеалами, насаженными в средних веках фанатиками. Если быть честной, то все мое стремление в жизни это съесть попкорна больше остальных, пока не закончится фильм со мною в главных ролях. Но иногда от перенасыщенности утрачивается вкус, к горлу подступает тошнота с горьким привкусом желчи и радость момента теряется в ожидании, что случай даст лучше и больше всего, пока меня не закопали в землю. Наверное, ты не это хотел услышать?

Лицо ее помрачнело и, потупив глаза в пол, она осторожно спросила — А зачем жили твои друзья?

— Ян всегда радовал окружающих, мог все отдать друзьям. Людей добрее я не знал. А у Марка был огромный потенциал, это был настоящий титан мысли. Я думал, что когда-нибудь он изменит мир…

— Попробуй тоже меньше думать и загоняться всем этим. Нужно внимательно следить за своими мыслями ограждая их от негатива. Ищи в жизни только позитив. Живи сегодня! Ведь завтра может не прийти… Поэтому «гуляй, рванина, я плачу»! — прокричала Кира, залившись истеричным смехом.

— Я этого не понимаю…

— Чего именно?

— Как можно оставаться счастливым, когда другие рядом умирают? — спросил Лука, сосредоточено глядя в пустоту.

— Если помнить что и ты умрешь. Лично я, чтобы не грустить решила заранее, что для меня все уже умерли.

— Прям как африканцы, верящие в то, что живут среди покойников и не знают кто зомби, а кто нет.

— Все умрем: ты, я и африканцы. Но теперь у тебя есть я. И я буду твоей семьей.

Услышанные слова заставили Луку просиять от радости. Кира покрыла поцелуями его лицо и все тревожные мысли и терзания отступили на задний план. Лука сжал ее в объятиях, и они спрятались под одеялом.

Проснувшись, Лука, устремил печальный взгляд на Киру, которая собиралась в прихожей с намерением покинуть квартиру. Он горел желанием находиться в ее объятиях двадцать четыре часа в сутки, и меньше всего ему хотелось снова остаться одному. Поэтому уход Киры вызывал в нем детскую обиду.

— Завтра я снова приду к тебе, — раздался ее утешающий голос.

Кира порхнула за порог. Дверь захлопнулась, и к Луке подступило одиночество, от которого застывала кровь в жилах. Он прилег на диван и грустно улыбнулся, комната пахла ее духами.

День проходил в томительном ожидании. Лука чувствовал себя забытым и брошенным. В своей фантазии он находил спасение, от давящей тишины одиночества заполняя время мысленными разговорами с Кирой.

Ему попалась на глаза книга Маркиза де Сада «Сто двадцать дней содома». Он принялся читать в надежде, что сюжет книги сможет увлечь и развеять тоску. Но прочтя несколько абзацев, понял, что не в состоянии сконцентрировать внимание. Лука откинул книгу в сторону и ходил по комнате кругами, заламывая руки. Через каждые пять минут он смотрел на телефон, проверяя, не было ли сообщения или пропущенного звонка от Киры.

«Я словно преданный пес, ожидающий возвращения хозяина, — рассуждал про себя Лука — и радуюсь ее приходу как душевно больной ребенок. Марк бы назвал меня фетишистом. Странно… Я совсем перестал думать о них. Каждая мысль подчинена ей. Хочется говорить о ней, произносить ее имя, слышать ее глосс. Кажется, я начинаю по настоящему жить только в ее присутствии, а все остальное время притворяюсь живым. Когда она улыбается — я счастлив и день прожит зря, если не увидел ее улыбки. От ее прикосновений и ласк все расцветает внутри яркими красками. Даже когда она не улыбается и грустит по утрам, надувая щеки, как у хомячка в печали — все равно! Лишь бы быть с ней, видеть ее. Теперь остается только ждать… Ждать, когда она придет и снова вдохнет в меня жизнь…

От Марка я сотни раз слышал, что у всего в мире есть своя цена. Но когда я с ней, то реальность исчезает и весь мир теряет свою цену. Она и есть мой мир. Я совсем перестал думать о Боге, о своем призвании. Все по сравнению с ней выглядит ничтожным и мелким. Она стала моим Богом, а поклонение ей моим призванием. И как же смешны все эти чудаки, веками искавшие священный Грааль, когда вот оно — счастье. Благоухает и манит к себе, предавая забвению всю суету и мелочность этого мира».

Лука ожидал ее возвращения с трепетом удовольствия и вечером, раздался долгожданный звонок. Обрадованный он быстро кинулся открывать дверь, но на смену его радости пришло разочарование.

Приветствие обошлось без поцелуев и объятий, как было до этого. Кира не улыбалась ему, была задумчива и молчалива. От нее исходило напряжение, вмиг передавшееся ему. Некоторое время они провели в молчании. Лука находился в смятении и не знал с чего начать разговор. Он вглядывался в обтягивающую тело Киры белую майку с черной надписью на груди.

— Как переводиться фраза на твоей футболке? — вдруг спросил он.

— «Я могу позволить себе то, чего вы не можете» — ответила безучастно Кира.

Уголки ее губ чуть приподнялись, изобразив легкую улыбку, которая сразу же исчезла.

Его поражала случившаяся за день перемена в Кире. Она больше не хвалила его, не бросалась на шею и не смотрела с былым восторгом. Лука готов был прыгать через огненный обруч лишь бы вернуть те взгляды, слова восхищения, сменившиеся равнодушным холодом.

— Не хочешь сходить в кино? — предложил Лука.

— Не могу. Мне скоро нужно будет уходить, — сухо ответила Кира.

— Куда?

— У меня есть дела.

— Какие дела? — удивлялся Лука, стараясь не показать своей обиды.

— Сегодня днем в кафе встретила старого знакомого. Мы очень хорошо пообщались. Завтра он улетает отдыхать в Испанию, а сегодня вечером устраивает вечеринку в загородном доме родителей. Я пообещала, что приду, — сказала равнодушно Кира, смутив Луку.

От ее слов внутри у него все похолодело, в теле ощущалась тяжесть.

«Я не буду устраивать ей сцен, — решил он про себя, сдерживая злобу. — Если хочет игры, ладно сыграем по ее же правилам, пусть идет куда хочет».

Кира сидела расслабленно, с сосредоточенным лицом уткнувшись в телефон.

— И когда ты уходишь? — строго поинтересовался он.

— Скоро. Там уже все началось, но я не люблю приходить вначале, — сказала она, задумчиво посмотрев на Луку, и продолжила — но если ты, конечно, хочешь, то я могу и не ходить.

— А ты хочешь туда идти?

— Конечно.

— Тогда иди, — твердо произнес Лука, глядя на нее с упреком.

— Я могу после к тебе с ночевкой приехать. Если ты конечно хочешь.

— Я буду ждать, — сказал Лука, и Кира прочла в его лице радость уличной дворняги, которой бросили жирную кость.

— Жди, — промурлыкала она, и лицо скрасилось легкой улыбкой.

На минуту они застыли в объятиях. Кира сочувственно заглядывала ему в глаза, и Луке показалось, что она никуда не хочет уходить. В ту минуту она выглядела очень обеспокоенной, как будто ее изматывало нехорошее предчувствие.

— Мне пора, — сказала она с нотой грусти в голосе, освобождаясь из его объятий.

Луку угнетала обида, что его общество променивают на «какого-то туриста». От ревности тело колотил озноб. Лука чувствовал, что нечто теплое и родное, что он искал так долго и наконец-то нашел, теперь забирают у него. Все его смятение вырисовывалось в одном вопросе: «зачем она идет к нему»? Он стоял, с растерянным видом подавляя желание схватить ее за руку и никуда не отпускать.

Ладони Киры мягко обхватили его щеки, и она замерла на несколько секунд, пристально вглядываясь в него. Тревожное личико медленно потянулось к нему, оставив на губах короткий поцелуй. Затем, не проронив ни слова, она без оглядки выскочила за порог, как будто ее кто-то со всей силы отдернул от него.

Закрыв за ней дверь, Лука налил крепкого чаю и вышел на балкон. В этот момент она как раз проходила мимо балкона. Кира шла очень медленно и задумчиво смотрела в землю грустным взглядом, сложив руки на груди. Ее хомячьи щеки надулись, придавая лицу обиженный вид. Он хотел переглянуться с ней, но она шла, не поднимая глаз.

В конце дома припарковалась затонированная иномарка, из которой доносился смех вперемешку с музыкой. Через наполовину опущенные стекла Лука разглядел компанию внутри машины и узнал среди них Дашу. Они тоже приметили его, и Даша начала рассказывать им что-то веселое, бесцеремонно тыкая в сторону Луки пальцем.

Кира неторопливо приближалась к ним с видом человека, которому несправедливо причинили боль. Но как только она села в машину, то сразу же преобразилась: Печаль слетела с лица, зрачки заблестели, и снова засияла всем довольная улыбка. В ту же секунду она активно включилась в разговор, зажестикулировав руками.

Машина тронулась с буксами, и на скорости завернув за угол дома, исчезла из поля зрения Луки.

XI

Лука оставшись снова в одиночестве метался по комнате не находя себе места словно зверь в клетке. Стены комнат своей теснотой давили на него. Медленное передвижение стрелок на часах и мысли, что Кира променяла общение с ним на своего знакомого, мучили его.

— Хоть из вежливости предложила бы поехать вместе. Я бы все равно не согласился. Нет никакого желания опять смотреть на эти сытые и надменные рожи. Но тут важен сам жест. Ее предложение сгладило бы все, — гневался он.

Злоба жгла его изнутри, дыхание становилось учащенным, лоб горячим и сильно ломило в висках.

— «Что за отношение?! Как только вернется, буду вести себя также черство, а когда спросит «что случилось?» сразу же все ей выскажу! Сам виноват! Влюбился в малолетку, которая строит из себя непонятно что…

Может быть, так она хочет расшевелить во мне ревность? Чтобы я бросился клясться ей в любви со словами «все теперь ты моя, больше никаких шнырей рядом!». Чтобы я превратился в одного из этих брутальных и неуверенных в себе ревнивцев, которые ведут себя со своими подругами как с падшими женщинами. Марк всегда смеялся над такими парочками, говоря что: «бабье любит, когда им очерчивают строгие границы, настолько, что готовы простить любую грубость».

А может ей просто скучно сидеть в квартире. Ей нужны движения, модные кафе, тусовки на загородных дачах. А я хочу, чтобы она оставила все это и была со мной, но что я могу предложить ей взамен?

Нужно сбросить напряжение. У Марка по любому, где то должна быть заначка с ништиками», — подумал он и принялся внимательно просматривать содержимое всех полок. Вскоре наткнулся на черную коробочку, с аккуратно наклеенной открыткой на крышке с изображением океана, зеленых пальм, маленьких, уютных хижин и лаконичной надписью Фиджи. В коробочке Лука обнаружил стопку денег и две сигареты забитых коноплей.

Он развалился на диване, и крепко затягиваясь найденной самокруткой, пересчитывал деньги. Насчитав в пачке сто двадцать тысяч рублей, Лука убрал их обратно. Комнату заполнил густой дым с немного едким запахом. Дым обжигал горло, вызывая сухой кашель. С приятной грустью ему вспомнились вечера, на которых они собирались здесь с друзьями, пуская самокрутки по кругу, и чувство одиночества снова хлестнуло его по сердцу.

Лука скурил обе сигареты, но это не принесло ему ожидаемого облегчения. Тело полностью расслабилось, но тревогу заглушить не удалось. Она стала более выразительной и перерастала в панику. Ладони и ступни ног похолодели, ослабшего Луку бил озноб и томило тягостное ощущение тошноты.

— Где она? Уже час ночи. Должна была давно вернуться… — нервничал он, ерзая на месте. Ожидание Киры обжигало его нервы.

— К черту! — отчаянно крикнул он, сжимая телефон в руке. — В топку все эти детские игры — кто кому сделает больней!

— Абонент вне зоны действия сети, — отвечал монотонный голос.

Лука прильнул к телефону, набирая ее номер. Но раз за разом слышал тот же равнодушный ответ. Он сбрасывал и снова набирал с единственным желанием услышать голос Киры, успевший стать ему родным.

— Что если набухались и в аварию попали? Может прозвонить больницы? — беспокоился Лука, рисуя в воображении ужасные картины, развеявшиеся в одночасье жужжанием телефона.

— Кира! — промелькнула мысль, с которой он бросился читать присланное сообщение.

Вопреки его ожиданию сообщение пришло с незнакомого номера, заканчивающегося тремя шестерками. В нем была прикреплена фотография, без какого либо текста. Как только она открылась на экране, Лука испытал паралич бытия. Перед глазами замелькали черные пятна. И телефон со звонким треском выскользнул на пол из дрожащих пальцев. Лука опустился за ним на корточки и сжал голову руками.

Не торопясь он поднял с пола телефон и долго с пристальным вниманием вглядывался в фотографию отказываясь верить собственным глазам.

На фото полностью обнаженная Кира сидела на коленях Беса с закрытыми от удовольствия глазами, а ее зубы оскалились в насмешке. Было заметно, что фото сделал Бес, так как его рука не попадала в кадр. «Должно быть, и выслал он же», — подумал он мимолетом и сразу же оставил эти мысли. У него не было сил и желания вникать в смысл деталей. Чувства безнадежности и одиночества яростно вспыхнули в его сознании и медленно тлели, источая эмоциональное удушье.

Острые отголоски боли оставляли вопросы: «Зачем она так поступила? Как можно взять и со всего размаху смеясь расшибить свою и чужую жизнь?»

Вдогонку пришло второе сообщение на этот раз от Киры: «Кажется, я сделала тебе больно? Прости, что я такая молодец!»

«Кажется, я доверял тебе больше, чем ты себе», написал он в ответ, но вместо того, чтобы выслать свое сообщение удалил его вместе с ее номером телефона и попытался уверить себя, что Кира для него мертва. Той улыбающийся и беззаботной девочки, которую он знал и любил больше не существует.

Все хорошо… — повторял он себе — только немного душно. Нужно отдохнуть, поспать. Завтра все будет хорошо. Обязательно будет…

Лука очень хотел спать. Удобно расположившись на диване, он закрыл глаза, но сон не приходил. Внутреннее напряжение не давало покоя и заставляло нервозно ерзать по кровати. Он проворочался с закрытыми глазами до двух часов дня, не поспав и минуты.

На улице пахло весной, солнце ярко светило и высушило лужи, но день казался ему особенно тусклым.

— «Сидя на этом диване, она рассуждала о любви и преданности. На деле оказалась преданной только себе и своим желаниям, — рассуждал Лука, беспокойно мечась по комнате. — А я был для нее лишь очередным персонажем в игре развивающей скуку. Вот из-за чего все было — от скуки… Все, что хорошего есть во мне, мои сокровенные мечты и чувства — оказались вещами в ее игре, и она обратила их себе в забаву, — Лука горько ухмыльнулся. — Я наскучил так же быстро, как и все остальное, что в ее жизни длилось хоть с какой-нибудь продолжительностью. И она по привычке организовала смену эмоций подобно посредственному человеку, валяющемуся на диване, что лениво переключает по кругу телеканалы и не знает чему уделить внимание. Немного здесь, немного там…

Что вообще ее могло привлечь в Бесе? Он же отвратен. Наплевать. Успокоиться! Нужно успокоиться…»

Лука остановился и сделал несколько глубоких вдохов.

— Тварь! — крикнул он, ударив со всей силы кулаком по стене. Глухая боль заломила в руке, но он не обратил на нее внимания.

Лука пытался подавить мысли вгонявшие его в апатию, чтобы сдержать слезы.

— Самое последнее, что я могу сделать, так это расплакаться из-за этих тварей. Тогда я сам себе буду противней, чем они.

Лука глубоко дышал, сжимая кулаки.

— Им меня не сломить. Нужно быть сильным. Но где взять столько сил? — говорил он сам с собой.

За всю жизнь Лука не испытывал более сильного одиночества перемешавшегося с гневом, ненавистью, ревностью, тоской и все эти смешанные чувства давили его. Он злился на себя за то, что у него не получалось не думать о ней. Образ Киры стоял перед глазами и как под гипнозом каждый час Лука продолжал проверять телефон.

— В какой момент она поработила мысли? Как за такое короткое время ее образ врос в сердце и почему я не могу вырвать его с корнем?

Думал, что Бог послал вторую половинку скрасить боль и не заметил, как сам превратился в живой нарыв боли. Чужая боль ей в забаву, ведь она глушит ее собственную.

Какой же я дурак! Уже представлял, как поженимся, состаримся, представлял наших детей, которым я был бы гораздо лучшим отцом, чем мой. Никогда я не предал бы и не оставил семью, — рассуждал он вслух расхаживая по комнате заламывая руки. — Если бы случилось попасть в ситуацию опасную для жизни, где нужно было бы сделать один из тех выборов, которые она так любит: спастись самому или ценой своей жизни спасти ее, я бы без размышлений отдал жизнь. Моя жизнь была у нее в руках и на что она променяла ее? На эйфорию от моего страдания…

Марк был прав и насчет женщин и Бога. Марк всегда был прав.

Лука вспомнил друзей. Образы Марка с Яном вызвали у него умиление и по щекам обильно потекли слезы.

— Так мы и не добрались до островка счастья… — шептал он, протирая глаза. — Как же тошно на душе. Хочется просто спрятаться под одеялом и тихо-тихо умереть.

Лука попытался выспаться повторно, но когда закрыл глаза, мысли как надоедливые мухи жужжали в голове рассеивая сонливость. Давление сжимало голову, сердце и висках стучало еще сильней. Лука мучаясь, ворочался на диване до часу следующего дня, вторые сутки не смыкая глаз.

Живот заурчал, напомнив, что помимо бессонницы он несколько дней совсем ничего не ел. Природный страх охватил его.

— А не поедет ли у меня крыша как у матери Яна? Может уже поехала? Почему я не могу заснуть? Почему совсем не хочу есть? Зачем каждый час проверяю телефон? Зачем разговариваю сам с собой?

Апатия овладела всем его существом.

— Я, наверное, умру… — прошептал он, сжимаясь в комок.

Сердце и в висках не переставало стучать, и не в силах вынести напряжения Лука спрятав голову под одеяло, неистово ревел захлебываясь слезами. Через двадцать минут он успокоился, и ему стало легче, но ненадолго. Уныние вернулось, когда он проходил мимо зеркала. Лука вглядывался в него безжизненным взглядом, с трудом узнавая себя. За последние дни он сильно похудел. Осунувшееся лицо побледнело как мел. Глаза потускнели, а губы растрескались.

Ему казалось, что в комнате все еще не выветрился запах ее духов. Аромат Киры заполнил всю квартиру и душил его. Лука выбежал на балкон, жадно заглатывая свежий воздух.

— «Совсем недавно я стоял так же и смотрел, как она идет к машине, потупив глаза в землю. Я был убежден, что это идет мой человек, самый близкий и родной мне. Чьи любимые цветы чайные розы. Когда ей грустно она танцует, а когда скучно смеется. Она разговаривает с котом и любит гулять под дождем…

А теперь я один и всегда буду один. Даже поныть некому. Нет рядом Марка, который поддержит и Яна, который рассмешит.

Хочется кричать от боли, чтобы вылетали стекла. Выть подобно волку от одиночества, но на деле получается лишь жалобно скулить. Убежать бы от всего далеко-далеко, но бежать некуда. Все так тупо и бесполезно!» — мыслил стоя на балконе Лука, самозабвенно глядя в низ.

В углу балкона на полу он увидел Кирин шарик и по нервам, словно полоснуло лезвием.

— Как долго это продлиться? Легче не становиться, боль не проходит и не собирается утихать… — думал он, крутя в руках шарик, который за прошедшее время сдулся и покрылся пылью. А перед его глазами стояла улыбающаяся Кира, какой он запомнил ее в тот вечер с шариком в руке и в белом платье, развевающимся на ветру.

В глазах потемнело, боль достигала своего апогея. Лука закрыл глаза.

— Терпеть. Все терпеть, — как мантру повторял он про себя. — Смысл? «Конец сделает все бессмысленным» всплыли в памяти слова Киры.

Тогда зачем ждать? Зачем терпеть до конца, если можно сразу расставить все точки? К чему вся эта борьба? Да и не борьба вовсе, а какая-то мышиная возня! Какой смысл продолжать жизнь, если не понимаешь зачем? — рассуждал Лука, и эхо его мыслей выражалось в бессвязном бормотании.

Конец мнимого счастья навеял раздражающий холод по отношению к жизни. Он представлял себе, как смертью сведет со всеми счеты. Как зарыдает Кира, когда узнает, как будет хандрить, стоя у гроба надувши хомячьи щечки. Как забьется в истерике от мысли, что ничего уже не вернуть. Тогда она поймет, что жизнь человека уникальна и бесценна. Все эти фантазии были Луке настолько приятны, что он развивал их, делая более красочными.

Худые руки выпустили шарик, и он медленно падал к земле, делая зигзаги в воздухе.

Прыгнуть за ним! — почувствовал он импульс, который воспринял как освобождение — последний этаж. Больно не будет… — рассудил Лука, облокотившись на прямые руки, медленно наклонялся вперед, чтобы соскользнуть головой вниз.

XII

Входная дверь хлопнула, из прихожей послышались, чьи-то шаги. Лука ухватился за свое любопытство, чтобы оттянуть начатое.

Переступив порог балкона он, попал под отталкивающий взгляд. В черных кожаных штанах и туфлях на высоком каблуке женщина в возрасте бесцеремонно мерила его взглядом.

— Где Марк? — строго спросила она.

Лука растерялся и мысленно пытался подобрать нужные слова для объяснений.

— Он собирается в этом месяце за квартиру платить? — продолжала хозяйка квартиры в том же тоне.

— Он умер.

— Когда? — поинтересовалась она с тем же ровным тоном в голосе, нисколько не изменившись в лице.

— Две недели назад.

Она причмокнула и закатила глаза к потолку.

— Он ведь не здесь умер? — испугалась она, и лицо приняло тревожное выражение.

— В больнице.

— А ты кто? — недоверчиво спросила она, прищурившись.

— Его друг.

— Будешь за квартиру платить?

— У меня нет денег.

— Тогда приберись здесь, забирай его вещи, давай ключи и освобождай жилплощадь. Сегодня вечером въедут новые квартиранты, — с упоением проговорила она.

Лука бережно убрал коробочку Марка с наклеенной открыткой в свой рюкзак, бросил ключи на столик и молча, вышел.

Когда он спускался по лестнице, хозяйка квартиры что-то кричала в след истошным голосом, но Лука не обращал на это никакого внимания.

— Хорошо, что пришлось оставить квартиру. Там все напоминало о ней, — думал он, оказавшись на улице.

Лука медленно плелся, не зная куда идти и самое главное зачем. Глядя на серое небо, он ждал, что оно упадет на землю и придавит его.

Несколько часов он бесцельно блуждал по городу с ощущением тошноты. Дома, машины, деревья, люди — все казалось тусклым и бесполезным. Среди потока равнодушных и недовольных лиц проплывавших мимо в суете, Лука острее ощущал свое одиночество.

«Странно, ушло всего лишь три человека, и весь мир опустел для меня».

Луке некуда было идти. Он стоял возле белой церкви, слушая звон колоколов, размышлял зайти внутрь или нет. Он решительно тронулся с места к распахнутым воротам с намерением войти, но в этот момент в поле зрения бросился белый джип, полгода активно рекламировавшийся по всем телеканалам. Джип последней модели припарковался рядом с церковью. С важным видом кряхтя, выкатился человек в черной рясе, с золотым крестом на шее и с раздутым как у беременной женщины животом. Лука вглядывался в черты его лица, они показались ему очень знакомыми. В толстом лице священнослужителя Лука разглядел точную копию Арсения.

— «Наверное, его отец», — заключил он и воссоздал в памяти все доводы Марка в их споре. — Марк был проницателен и вряд ли ошибался. Он видел их насквозь. Видел, как они эксплуатируют в корыстных целях жизнь и смерть. Крещение ребенка и отпевание покойника, все строго за фиксированную плату как в магазине.

Лука поморщился, с отвращением плюнул в сторону машины и скрылся во дворах соседней улицы.

Несколько дней без сна и еды сказывались на нем не лучшим образом. Он был полностью вымотан и опустошен. Марку с Яном всегда удавалось сдерживать его склонность к меланхолии, и когда их не оказалось рядом, она захлестнула его полностью.

Через полтора часа он стоял на мосту, имевшем в городе печальную репутацию. Старый мост как магнит притягивал тех, кто решил уйти из жизни. Место вокруг было безлюдным и удобно подходило для сведения счетов с жизнью. Под мостом лежали рельсы заброшенной железной дороги. Лука оперся локтями на ограждения моста и безразлично смотрел вниз на рельсы покрывшиеся ржавчиной. Мысль о суициде доминировала в его сознании, и он прикидывал, за какое время тело упадет на землю, задаваясь вопросом — «готов ли я?».

— «Что мне терять кроме невыносимой боли, которая не проходит? Она мучила Яна, так же как и меня, но Ян нашел способ убежать от нее. Все равно подыхаю…

Нужно всего лишь перелезть через ограждение, сделать последний шаг в пустоту и вся моя боль станет никому не нужной историей. Один шаг и она уйдет, забрав с собой все мои разногласия с матерью, ненависть к отцу, лихорадочную любовь, все — поглотит вечность».

Он вспомнил недавние фантазии на балконе о том, как Кира будет переживать его смерть и они показались ему нелепыми.

— «Она ведь и на похороны не придет. Возможно, моя смерть польстит ей, развеяв скуку, и она возгордиться ей как трофеем. Может быть, она войдет в очередную роль, чтобы почувствовать себя живой, будет показушно жалеть и плакать».

Все воспоминания связанные с Кирой в один миг сделались ему омерзительными. Лука решительно смотрел вниз на рельсы воспаленными глазами.

— «Я бы все отдал за то, чтобы вернуться в детство, когда все были живы, когда я не был один и не замечал этой серости вокруг. Когда у меня была твердая вера, что человека ничто не может сломить.

Хочется выплеснуть все уныние с души, но некому, меня никто не услышит. Куда мне идти? Где искать помощи? Прийти в церковь и все рассказать дежурному священнику, вывалить из себя всю грязь как в мусорную кучу. Он безучастно выслушает и повторит устало дежурную фразу: «иди с миром Бог прощает». Вряд ли мне принесет это мир.

Или обратиться к психологу, который во время моей исповеди будет лениво смотреть в пустоту размышляя, чем бы повкусней набить кишки за ужином и осторожно коситься на часы, в страхе, чтобы я не проныл дольше оплаченного времени.

Платить за то, чтобы посторонний человек выслушал, как ты открываешь перед ним движение частичек своей души — унизительно.

Вся их помощь — одно сплошное лицемерие! Священник, психолог, врач, юрист, политик — у всех у них сугубо коммерческое отношение к страданиям людей. Они не поймут. Не захотят. Я раньше даже не думал, что так страшно быть никем непонятым и никому не нужным».

Лука достал из рюкзака ручку и вырвал страницу из блокнота.

«Я знаю, как нужно жить. Жаль не понимаю зачем» — сделал он запись, на листке и бережно сложив, убрал записку в карман.

— «Я не хочу жить дальше. Не знаю, было ли у меня когда-нибудь желание рождаться? Никто меня об этом не спрашивал. Просто рождаешься и ты сразу же всем должен: родным, государству, учителям, религиозной общине, потом начальникам и банкирам.

Марк прожил короткую жизнь, но она полностью принадлежала ему. Лучше уж так коротко и ярко, чем до ста лет волочить рабское существование отдавая долги большую часть, которых не брал. Про таких, наверно, и говорят: умер в двадцать, а похоронен был в семьдесят.

К чему теперь все эти мысли? Зачем добиваться? Мечтать? Дышать? Когда вокруг только серость, которой нет конца.

Марк был прав если Бог и есть, то ему плевать на людей. И если жизнь — подарок, то я его возвращаю», — подумал он, и злая ухмылка скривила лицо.

— Молодой человек… — услышал он за спиной добродушный голос, но продолжил смотреть вниз, не обращая внимания на незнакомца появившегося словно ниоткуда.

— По Вашим глазам я вижу, что Вы для себя все уже решили, поэтому не буду Вас отговаривать. Можно задать Вам всего лишь один вопрос?

Лука не смотрел на него и в ответ слегка пожал плечами.

— У Вас есть деньги? — продолжил неизвестный.

Лука подумал, что к нему прицепился один из бездомных алкоголиков, которых было не мало, в том районе. Но когда стал внимательней рассматривать незнакомца, то не приметил ни багрового лица, ни грязной или рваной одежды. Рядом стоял седой старик с густой бородой. По лицу было трудно определить, сколько ему лет. Ростом он был на голову меньше Луки, жилистого телосложения. Одежда теплых тонов сидела на нем опрятно.

Все внимание Луки приковали глаза цвета неба, смотревшие с пониманием на него. Казалось, что они готовы были все простить. Умиротворенный тон голоса идеально гармонировал с его взглядом. Луке внушал доверие ласковый взгляд старика, и он кивнул ему в знак согласия.

— Думаю, Вам они больше не понадобятся, — предположил старик.

Лука достал из рюкзака коробочку Марка с накоплениями и неуверенно протянул старику.

— Вы меня не так поняли, — улыбнулся старик. — Здесь совсем рядом за поворотом начинается квартал бедноты. Люди там существуют в ужасной нищете. Ваши деньги могли бы им сильно пригодиться. Раздайте им, а потом заканчивайте свое дело.

Предложение старика показалось ему логичным, и он подчинился ему без споров. Но когда Лука приближался к повороту, на который указал старик, то находился в смущении. Его обижало, что прохожий проявил ледяное равнодушие к его жизни и даже не попытался отговорить.

Лука шел мимо пятиэтажных домов из красного кирпича. Вокруг бродило много безработных с испитыми лицами. Они слонялись поодиночке и собирались в кучки выпрашивая мелочи у прохожих. Лука не хотел отдавать им деньги Марка. Он подумывал отдать деньги его матери, но сразу же пришел к выводу, что она пропьет их, так же как и эти слоняющиеся по тротуару пьяньчуги.

Взор Луки устремился на женщину, передвигавшуюся быстрыми шагами к входу продуктового магазина. Она была одета в старые поношенные вещи, а при ходьбе тревожно оборачивалась по сторонам. Он захотел отдать все деньги ей как можно быстрее, чтобы вернуться и «закончить свое дело».

Следом за ней Лука вошел в магазин.

— Наверное, тоже забулдыга, — подумал он.

Но вопреки его ожиданиям вместо винно-водочного отдела женщина остановилась у стеллажей заставленных детским питанием. Пристально вглядываясь в ценники, она достала из кармана старого плаща мелочь. И сгорбившись, бережно пересчитывала монеты.

Приблизившись к ней, Лука увидел в ее глазах иступленное отчаяние. Сухое лицо женщины покрывали, словно выжженные горем морщины.

Пересчитывая мелочь, она тревожно оглядывалась по сторонам, точно боялась, что кто-то может отнять у нее деньги. По ее беспокойному поведению Лука догадался, что ее мелочи для покупки явно не хватает.

Ему было неловко предлагать ей деньги, так как раньше никогда этого не делал, но набравшись смелости, он подошел к ней ближе и достал из коробочки купюры.

— Может Вам добавить? — предложил, неуверенно Лука опустив пачку с деньгами ей на ладонь. — Это Вам, — решительно добавил он, пересиливая неловкость.

Он быстро развернулся и вышел из магазина, не обращая никакого внимания на ее реакцию. Покупатели, оказавшиеся невольными свидетелями этого события, с большим любопытством разглядывали Луку, проходившего мимо них к выходу. Женщина в непонимании случившегося, неподвижно стояла на месте и молча, смотрела ему в след.

Лука возвращался на мост с чувством выполненного долга. Случайно обернувшись назад, он увидел, что женщина бежит за ним, растирая слезы по лицу. Он остановился и пошел к ней навстречу.

— Благодетель! Спас! — разгорячено говорила она, целуя его руку, и Лука своей ладонью ощущал влажность от ее слез.

Изможденная фигура женщины вся дрожала.

— У меня две сиротки на руках. Племянники! Мать два года назад умерла, а отца посадили. Отдали мне на попеченье, а муж мой — антихрист, только пьет целыми днями, да последнее из дома тащит. В этом месяце все их пособие у меня украл и пропил. Никто уж и в долг не дает. Хоть с моста иди, прыгай! А тут Бог в помощь ангела послал. Всю неделю о помощи молила и такое чудо! — проговорила она дрожащим голосом.

От ее слез радости и приятного наплыва эмоций он сам чуть не заплакал.

Когда Лука уходил, она все стояла на месте и крестила воздух ему в след.

Лука был невообразимо горд поступком. За всю жизнь он никому не оказывал большой помощи и приятное ощущение, что он кому-то помог, переполняло его.

На время, уделив все свое внимание чужой боли, он совсем позабыл о своей. Внутри Луки что-то сдвинулось и заставило перестать упиваться собственной печалью. Ему как будто освободили горло от удавки и дали свободно дышать свежим воздухом.

«Скольким бы я мог помочь, — думалось ему. — Старик знал! Поэтому и не стал читать нотаций».

Благодарностью к старику приятно согревало сердце.

— «Нужно отблагодарить. Я должен сказать ему спасибо», — решил он и побежал на мост, испугавшись, что старик мог уйти в неизвестном направлении.

Его организм сильно ослаб, голова кружилась, и бежать удавалось с большим трудом. Ноги отяжелели и едва двигались. Но, несмотря на чувство измождения, по мере сил он продолжала переставлять их.

Часть вторая

I

К радости Луки старик неподвижно стоял на том же месте и смотрел вдаль. Он ждал Луку и, завидев его приближение, по-отечески улыбнулся ему.

Лука хотел так много всего сказать, но подойдя к старику, по непонятной причине оцепенел.

— Спасибо, — выдавил он через силу.

Старик устремил на него взгляд, наполненный сострадания и родительской нежности.

— Если бы Вас случайно здесь не оказалось, то я бы, наверное, уже был мертв.

— В вопросах жизни и смерти случайностей не бывает, — ответил спокойным тоном старик.

Лука вопросительно посмотрел на него.

— На все воля свыше, — пояснил он.

— Я больше не верю в волю свыше. Я уже ни во что не верю, — сказал Лука, и голос его задрожал на последних словах.

— Напрасно. Вера дает жизнь. Безверье — убивает.

— Напрасно люди обманывают сами себя, — ощетинился Лука.

— А еще напрасно люди отбрасывают чистое, и тянуться к грязи, — продолжал старик тем же спокойным голосом. — Вера поднимает душу над всеми невзгодами. Без нее человек опускается, становясь на уровень ниже животного заботящегося лишь о том, чтобы справить природные потребности и в этот момент к нему прилепляются все пороки в более изощренной форме. Ведь если клетка в организме откажется признавать остальную часть и посчитает, что сама является организмом, то неизбежно станет раковой. Без Бога нет и человека.

Представь, что прогуливаясь по лесу, ты случайно находишь часы. Ты видишь: как они ходят, их красивую форму, отлично продуманный и слаженный механизм. И вдруг тебе говорят, что они возникли сами по себе. Ты поверишь?

— Нет, конечно.

— Так человек в тысячу раз сложнее устроен, нежели часы.

— Если Бог и вправду есть, то почему все так убого? Почему вокруг столько страданий?

— Большинство наших страданий мы порождаем сами. Есть причина и следствие. Страдание — всегда следствие, причина же — мы, а не Бог. Ему не нужны наши страдания.

— А сколько за всю историю было несправедливости? Рабство! Болезни! Войны и большинство из-за того же Бога, — злился в исступлении Лука.

— Убивая и порабощая, друг друга, они выполняли свою волю, чтобы исполнить волю Творца человек должен быть смиреннее праха под ногами.

— Получается, что Бог тиран, который говорит: «хочешь, чтобы все было хорошо будь мне предан, либо будешь мучиться до конца жизни и после».

— Нет. Тирания не терпит свободы, а в его воле было подарить нам свободу выбора. Неужели ты думаешь, что когда Творец давал запрет первым людям о вкушении плода добра и зла, то не мог огородить дерево забором, сделав его недоступным для них? Он не сделал этого. И каждый человек волен сам выбирать, с кем ему быть и как ему поступать.

В твоей воле прыгнуть с моста, в твоей же воле жить. Не нужно перекладывать ответственность за свои поступки на Бога. Топором можно нарубить дров и согреться в холодную погоду, а можно отрубить соседу голову и замерзнуть в одиночной камере, и Бог тут будет не причем. Он создал нас, но это не значит, что он должен жить за нас.

— Зачем тогда он дал свободу, если столько проблем из-за этого?

— Жизнь без свободы — существование в рабстве, а человек — «бездумный манекен», выполняющий заданную функцию. Сколько подвигов за всю историю совершило человечество ради желания быть свободным? Человек всегда будет стремиться к ней, свобода заложена в природной сущности души. Проблема не в том, что Творец даровал ее, а в том, что людям еще предстоит учиться пользоваться свободой. Если человек не научился этому, то всегда найдется тот, кто захочет распоряжаться ею за него. Вступает в действие природный закон самосохранения и человек подсознательно сам ищет себе хозяина, поскольку бесконтрольная свобода уничтожает, — внушительно проговорил старик.

— И как же научиться пользоваться ею? — спросил Лука с долей иронии в голосе.

— Истинная свобода в Творце. Но люди противятся его воле, думая, что преданность Творцу ограничивает радостей жизни, лишает свободы и делает рабом. При этом они не разумеют, что быть рабом Божьим и быть рабом у людей далеко не одно и то же. И уж куда страшнее находиться в рабстве у своих страстей. Человек же, склонивший колени перед Творцом, больше не сможет склонить их не перед кем: ни перед царем, ни перед грехом, ни перед идолом и в этом его свобода. Его не сможет удержать в рабстве ни одна система, как бы вычурно она не была продумана.

— Мой лучший друг ни перед кем не стоял на коленях, при этом был атеистом и не выглядел несчастным. Наоборот думаю, многие завидовали ему. Он искренне верил в атеизм.

— Был?

— Он умер.

— Как ты думаешь, мирным ли было его сердце в последнюю минуту, и как помогла ему его вера?

— Я не знаю.

— Ты представляешь, как страшно умирать людям с подобной верой и сколько у них прочих страхов? Всю жизнь они старательно прячут их от окружающих, интуитивно чувствуя, что что-то не так. Сверлящий душу шепот глушится криками о том, что Бога нет. Все их попытки убедить окружающих в разумности быть атеистом говорят о том, что не их они хотят убедить, а в первую очередь себя. Если кто-то примет их доводы, то атеисты на миг утешатся, получив подтверждение верности своей «концепции» в другом человеке. Они просят у человека, к которому бросаются с насмешками и доказательствами своего рода разрешение на атеизм.

Большинство из них просто обижены и называют себя атеистами из-за того, что когда-то пытались заключить сделку с Богом, выдвигая свои условия и не получив ответа озлобились на него. «Давай я буду в тебя верить — говорят они — а ты не заберешь моих родных или избавишь мое тело от болезней, тогда я буду в тебя верить и даже схожу в церковь и помолюсь тебе».

— А как же ученые?!

— Что с учеными? — спросил, улыбаясь, старик.

— Они приводят доказательства, что человек произошел от обезьяны, следовательно, Бога нет.

— Ученые безрезультатно пытаются постичь творца умом, тогда как к Богу приходят сердцем. Понимание творца открывается через чувство, а их преисполненный гордостью ум подавляет веру в сердце.

Таким людям сложно поверить в Творца из-за довлеющего багажа грехов. Ведь они понимают, что если примут Бога, тогда придется им принять его волю и жить по совести, искореняя свои пороки, а это огромный труд. Не каждому хватает смелости и сил выполнить его до конца.

Ученые, о которых ты говоришь, не хотят брать на себя такую ответственность. Им проще найти тысячи аргументов, что Бога нет, искренне уверовав в то, что они являются правнуками обезьян. Не обращая никакого внимания на то, что за две тысячи лет ни одна из обезьян так и не стала человеком, даже не заговорила. Зато есть великое множество людей, из-за пороков, опустившихся до уровня обезьян, — заключил старик убедительным тоном и Лука почувствовал, как проникается доверием к нему.

Голова закружилась, и Лука пошатнулся, словно от удара.

— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался старик с обеспокоенным выражением лица.

— Я не знаю… Мне плохо. Я запутался… Не знаю что делать, куда идти. Все совсем не так как должно быть! Я не знаю для чего жить. Все кажется таким пустым и глупым, — говорил он рассеяно, глядя в пространство.

— Я смогу тебе помочь, если ты захочешь принять мою помощь.

— Я приму, — решительно кивнул головой Лука.

— Тогда пойдем, остановишься у меня и восстановишь силы.

— А где Ваш дом? — поинтересовался Лука, закидывая на плечо рюкзак.

— За городом. Несколько часов ходьбы.

Они спустились с моста. Лука с трудом поспевал за своим спутником. Стари шел, не уставая и не замедляя темпа. Движения его были свободны, а тело дышало здоровьем.

По дороге страдания Луки, как будто потоком прорвали плотину стеснения и выплеснулись на старика. Он рассказал ему, ничего не утаивая обо всем, что мучило его последние несколько недель: о скандалах с матерью, о смерти друзей, о предательстве Киры и о невыносимом одиночестве. Изливая свои переживания незнакомцу, с каждым шагом Лука ощущал долгожданное облегчение, словно летающий шар, устремлявшийся вглубь неба, с которого сбросили весь лишний груз.

Старик внимательно слушал его откровения, вникая в каждое слово, не перебивая своего попутчика и лишь время от времени сострадательно поглядывал на него. Внимательный слушатель оказался для Луки глотком свежего воздуха. Рассказанное заставило еще раз оживить в памяти все последние события и глаза его стали влажными.

— Извините, — сказал он, сконфузившись утирая слезы.

— Не извиняйся. Слезы снимают груз лишений с наших душ, — отозвался добрый голос старика. — Мы уже почти пришли.

Все время Лука говорил, не обращая внимания на дорогу, и не заметил, как городской асфальт под ногами сменился лесной тропинкой, воздух стал свежим, а шум автомобилей заменило игривое чириканье птиц.

II

Лес находился в десяти километрах за чертой города. Машины в той местности не ездили из-за отсутствия дорог. Старик хорошо ориентировался, сворачивая по извилистым тропинкам леса.

Когда они вышли на живописную лесную поляну, где одиноко стояла небольшая хижина, небо освятил багровый закат, покрывая верхушки высоких елей и зрелых сосен.

По спине Луки пробежал холод. Девственность природы во всей ее красе поражала его. Густая зеленая трава, небо, высокие деревья, пение птиц, чистый, прохладный воздух наполнявший силой и свежестью все сплеталось в одном приятно завораживающем пейзаже. Колодец рядом с хижиной, аккуратно посаженные цветы и ветви яблонь, свисающие до земли, гармонично вписывались в общую картину природы и были ее неотъемлемой частью.

— У Вас тут целое хозяйство, — сказал Лука, приметив за хижиной грядки.

— Человек должен уметь сам прокормить себя, не попадая в зависимость от системы. Поэтому я добываю пропитание трудом своих рук.

— И долго уже Вы здесь живете? — спросил Лука, оглядываясь по сторонам.

— Двадцать лет.

— А друзья и родные?

— Я лишен этого.

— Почему?

— Я родился в иудейской семье и с детских лет ортодоксальные родители приучали меня к своей религии, но в ее рамках я не видел Бога, его заменял механический ритуал.

После одного печального события мне пришлось на многое пересмотреть свое отношение. Часто горе оказывает на нас сильное влияние, и мы растем.

В тайне я проводил много времени за изучением Евангелия. Вскоре принял Христа, а когда крестился все мое окружение, включая родных, разом отвернулось от меня.

Я стремился избавиться от своего изолированного одиночества и мысль о том, чтобы находиться среди единомышленников согревала меня. Я все оставил за спиной и ушел в монастырь.

— Что такого Вы увидели в христианстве, чего не хватало в Вашей религии?

— Иисус слишком многое дал нам, чтобы не замечать этого?

— Что именно?

— Любовь.

— Разве до него люди не любили друг друга?

— Не так как он. Любить тех, кто любит тебя в этом мало подвига, все язычники любили так. Идея любви к врагам была чуждой. Такой уровень любви доступен только Богу.

В тридцать три года его приговорили к наказанию. Он снес сорок ударов плетей. На кончиках каждой из них крепились металлические шарики, при ударе разрывавшие плоть.

После того как Иисуса высекли, легионеры издевались над ним играя в жестокую игру. Во всю комнату чертились квадраты, обреченного назначали «императором» и заставляли передвигаться по ним. Когда «император» оказывался в последнем квадрате по правилам игры, его убивали.

Солдаты надели ему на голову венок из колючего терновника, которым отапливались их казармы. Накинули на плечи старый плащ полководца багряного цвета и дали в руки палку символизирующую скипетр. Принять участие в издевательстве собрался весь полк. Солдаты, глумясь, вставали перед ним на колени, оказывая насмешливые почести. Но когда он зашел в последний квадрат убить его не могли, так как окончательно приговор еще не был оглашен Пилатом.

Истерзанного, его вывели к толпе. Пилат надеялся, что иудеи при виде окровавленного Иисуса сжалятся над ним, но произошел обратный эффект. Они выбрали убийцу Варраву, считавшимся местным Робин Гудом.

Смерть на кресте считалась унизительной, но чтобы еще больше подчеркнуть презрение к Иисусу, бревна для его креста взяли с моста. Они были почерневшими от времени и ног паломников, проходивших по ним в храм.

Первую часть креста вбили в землю, а вторую привязали к его рукам, заставив самостоятельно нести до места казни. Обессиленный он шел, запинаясь о маленькие острые камни, с размаху падая лицом вниз, а вес бревна придавливал его сверху. Привязанные к бревну руки полностью лишали его возможности смягчить удар при падении. Толпа, вокруг злобно потешаясь, избивала его. Ему не хватило сил донести бревно до голгофы, где ему пробили кисти рук и ноги. Но не из-за этого Цицерон называл распятие самой ужасной казнью из всех возможных.

На кресте весь вес тела держится за счет грудных мышц. Через некоторое время от напряжения мышцы сводит, и человек начинает задыхаться. Смерть наступает от удушья. Чтобы сделать глоток воздуха подвешенный вынужден опираться на пробитые гвоздями руки. Это все равно, что проткнуть насквозь руку ножом и крутить его по кругу. При каждом вздохе испытывая чудовищную боль в мучительной агонии, он просит у Бога за людей, совершивших с ним все это: «прости им, ибо не ведают что творят». За всю историю существования мира не было любви выше. Он испускает последний вздох, и римский солдат Лонгин втыкает ему в подреберье копье, приводя в исполнение завершающую часть игры.

Своей жизнью он показал нам пример высшей любви. К сожалению, она остается непонятной для моих родных. У них есть выбор, и они делают его, я не виню их.

— Вы видите в этом зло?

— Я не знаю зла кроме невежества. Всмотрись во все злые поступки и везде увидишь его корень. Хорошо, когда человек держится своих традиций. Плохо, когда его традиции гордыней застилают глаза, и он начинает превозносить себя выше остальных народов.

Когда люди становятся осознанней, они перестают делить друг друга, по национальности, понимая, что кровь у всех одинаково красная.

— Но почему вы ушли из монастыря?

— Городская суета — род заразной болезни, она проникает и в стены монастырей, а здесь ничто не отвлекает меня от Творца.

— Но зачем лишатся всего?

— Отшельника делают сильным его лишения.

— И Вам не одиноко здесь?

Старик покачал головой, открывая со скрипом дверь хижины.

— Никто из нас никогда не бывает, одинок. Бог всегда с нами, только мы не слышим его. Слишком поглощены ложью, суетой, желаниями и страхами. Я долгое время пытался найти Бога в ярлыках религий, пока не ощутил, что он всегда рядом. Он рядом с каждым. Нужно лишь быть умиротворенным и чистым душой, чтобы почувствовать его присутствие.

Они вошли в хижину, разделенную на две маленькие комнаты и кухню. Внутри небогатая обстановка хижины состояла: из печи, деревянного стола, нескольких стульев, двух твердых односпальных кроватей и встроенного в стену самодельного шкафа. Несмотря на обветшалость в хижине старика, все выглядело чистым и уютным, а каждая вещь пропиталась хвойным запахом. Луке было приятно находиться в ней.

Он сразу же заметил на столе рядом с керосиновой лампой библию.

— У Вас мало книг, — сказал он, пролистав несколько страниц.

— Первую часть жизни мы живем для общения с мертвыми — ответил старик, указывая на книгу. — Вторую часть для общения с живыми, а третью для общения с самим собой.

Ты должно быть голоден? — предположил старик, выставляя на стол тарелки с нарезанными фруктами.

К Луке вернулся аппетит, и он принялся, с жадностью есть сочные фрукты.

— Тут даже электричества нет? — спросил он, когда увидел, как старик достает из печи котелок с кипяченой водой.

— Нет.

— Прямо как в средневековье, — ухмыльнулся Лука.

— Люди мало изменились со времен средневековья, разве что стали больше страдать.

— Мне кажется, что напротив современный человек по большей части счастлив.

— Современный человек живет с необузданным желанием обладать всем, чтобы демонстрировать свою состоятельность окружающим, до которых ему нет дела. И в тоже время обеспокоен тем, что окружающие подумают о нем. Он ставит себя в зависимость от их мнения и растворяется в масках, презирая толпу за смерть своего подлинного «я». Подобно белке в колесе он гонится всю жизнь за одобрением общества и статусами, чтобы казаться чуть лучше своего соседа не осознавая, что в бесконечной гонке за признанием победителей не бывает, поскольку все ее участники проиграли уже на старте.

— И что проигрывает тот, кто чрезмерно озабочен мнением других?

— Вместо того чтобы пребывать в мире с собой и с окружающими такой человек томится жизнью.

— В чем это выражается?

— В том, что он живет чужой правдой.

— А в чем, по-вашему, состоит правда общества?

— Общество, не задумываясь, определяет счастье как обрастание хламом, который сгниет рано или поздно. Сказано: «не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе… Ибо, где сокровище ваше, там будет и сердце ваше».

Захламляя сердце вещами, мы упускаем самое главное. Чем больше вокруг вещей, тем меньше остается места для счастья и тем больше суеты привносится в жизнь.

— Как избыток вещей может повлиять на мое счастье? — недоумевал Лука.

— Все, чем ты владеешь — владеет тобой. И чем больше владений, тем больше тебе предстоит потерять во время смерти.

Мне вспоминается случай, когда умирала одна старая женщина, имевшая в жизни безудержную страсть к платьям. В свой последний час она попросила, чтобы принесли ее любимое платье. Как только в комнату внесли красивое платье из дорогой ткани, она набросилась на него в предсмертной агонии, схватила и, прижав к сердцу, испустила дух. Ее труп окоченел. Кулак, сжимающий платье не смогли разжать. Так и похоронили с куском тряпки от любимого платья в намертво сжатом кулаке.

Из-за своей внутренней неуверенности люди пытаются обезопасить себя вещами, должностями, автомобилями и счетами в банках. Привязываются к роскоши и тратят свои жизни, расплачиваясь за нее. Они до маразма обеспокоены политикой, курсами валют и прочей суетой прозябая в уютном комфорте рабства до тех пор, пока сердце, не зарастет жиром, остановив колесо в котором они крутятся навсегда. И что тогда? Принесут ли успокоение на смертном одре банковские счета, роскошные дома, былой успех и лесть окружающих?

— От них не будет никакого толку, — тихо произнес Лука.

— Так же как и роскошное надгробье, сделанное на заказ, не принесет покойнику радости. Смерть уравнивает всех и лишь в последние минуты просыпается осознание тщетности мелочных стремлений. Блажен тот, кто осознает это раньше.

— Получается все проблемы людей из-за стремления к богатству?

— Проблема не в деньгах, как таковых. Многие люди всю жизнь гоняются за богатством думая, что большие деньги избавят их от всех проблем, не замечая, что с увеличением доходов увеличиваются и проблемы. Большие беды ждут того, кто ставит деньги в центр жизни и вместо того чтобы пользоваться ими сам превращается в их инструмент.

— И где золотая середина?

— Кому хватает того, что есть — лишь тот по-настоящему богат. Для разумного обращения с деньгами личность должна быть зрелой и закаленной, не понаслышке знающая противоположность богатству. Иначе деньги сломают. Природу сложно обмануть.

— Мне всегда было жутко от одной только мысли потерять заработанное.

— Среди моих знакомых есть немало богатых праведников. Некоторым из них случилось потерять все, но их лица не омрачила тень печали, так как деньги для них никогда не были самоцелью. Не теряя присутствия духа, они с полным смирением рассуждали что «Бог дает и Бог забирает».

— Если там, куда устремляется душа, доллары не принимают, то в чем измеряется сокровище имеющее ценность?

— Истинное золото в добродетели. До скончания веков она — единственная неизменная валюта, как на земле, так и на небесах. Но приобретение добродетели беспокоит людей намного меньше, нежели покупка модной одежды.

Представь себе будущее, в котором люди разработали гигантский космический корабль и отправили экспедицию из нескольких миллионов людей на далекую планету. Лететь им предстояло тысячи лет. Они понимали, что должны будут долететь их правнуки в десятом поколении, тем не менее, они все согласились отправиться и умереть в путешествии. Во время полета у них присутствовала общая цель — освоить новую планету. Но шли годы, люди рожали детей и умирали. Сменялись поколения и со временем они совсем позабыли о цели своего полета. Никто не понимал, куда и зачем они летят.

Эти люди занялись смешными вещами. На корабле стало важным, у кого какой скафандр. Их жизненная цель заключалась в том, чтобы владеть самым красивым скафандром. Чем красивее скафандр носил человек, тем в большем почете находился и тем сильнее ему завидовали остальные. Постоянно проводились выставки скафандров. Мастера, изготавливающие скафандры считались самыми уважаемыми людьми. Лишь где-то в закоулках корабля в заброшенной библиотеке сидел старик, бредивший про какую-то далекую планету, но его никто не слушал. Старик жил отшельником на корабле. Всем он казался странным, потому что говорил непонятные вещи, да и скафандра у него не было.

— В чем тогда заключается наш полет?

— Все мы приходим с криком и болью в этот мир и если прожили достойно, то покидаем его с умиротворенной улыбкой праведника. Лишь после этого можно сказать, что человек прожил по-настоящему счастливую жизнь.

Мы здесь не для того чтобы обрастать хламом, искать себя в вещах и завоевывать популярность у своих собратьев.

Сейчас по всему миру как грибы возникли тысячи учений похожих друг на друга, дающие подробные советы о том, как разменять свою душу на вещи. «Моделируйте будущее! Визуализируйте! Думайте только о хорошем, и вы будете как боги» кричат они лишая человека смирения — основной добродетели, без которой невозможен рост.

Их слушатели устремляются слепо к фальшивому счастью, без понимания чему служат и куда хотят попасть в конце пути. Трагедия в том, что они так и не встают на путь и все бытие проводят в ожидании фортуны. Без понимания кто они есть и без сожаления расплескивают жизни, расточая себя в удовольствиях. Они блуждают от одного желания к другому, обременяя свои души едой, вином и суетой. Поглощенные бесконечным приумножением символов успеха являющихся барьером между человеком и Богом. За годы у них становятся больше по размерам дома, машины, животы, экраны телевизоров только пустеют сердца и мельчают души.

Старик взял со стола самое крупное яблоко.

— Видишь с виду вкусный плод и самый большой среди остальных, — сказал он, с легкостью разломив его пополам.

Яблоко оказалось гнилым внутри. Старик взял нож и когда срезал всю гниль от большого яблока остался маленький кусочек. Он протянул его Луке со словами:

— Так же и с человеком, вроде большой и все уважают, но Бог видит его содержимое. Ему нужен этот чистый кусочек в каждом из нас. В этом кусочке наша бессмертная сущность, созданная по образу его.

— Люди стремятся к признанию и богатству из-за уверенности, что это принесет удовольствие и сделает их счастливыми.

— Лишь жизнь полная отчаяния ожидает тех, кто проводит знак равенства между удовольствием и счастьем.

— Если в удовольствиях тоже нет счастья, тогда где оно вообще есть?

— Счастье полностью свободное от желаний и страхов следует искать не в вещах и других людях, а внутри себя.

— Поэтому древние греки твердили «познай себя»?

— Они были правы, познавая себя, ты познаешь Творца.

— Звучит красиво, но как применить это на практике?

— Останься у меня на две недели, я покажу тебе путь.

— Зачем Вам это?

— Солнце дает тепло, деревья воздух, не требуя платы, земля приносит плоды тем, кто готов трудиться. Мои действия в согласии с природой. Тебе нужна помощь, ты искал ее, возможно, просил у Бога и через нашу встречу, ты получаешь ее. Случайностей не бывает.

На минуту Лука задумался, осознавая, что идти ему некуда, с матерью он в ссоре, а в компании старика он успокоился и впервые за последние несколько дней почувствовал себя уравновешенным. «Старик благотворно на меня влияет», — подумал он.

— Что нужно будет делать?

— Эти две недели ты должен провести в тишине. Меньше говори, отключи телефон, не слушай музыки и не выходи за пределы поляны.

Рядом с прудом стоит баня, можешь там мыться. Дрова бери здесь — сказал старик, указывая на маленький дровяной сарай, пристроенный сбоку хижины. — О питании не беспокойся.

Откажись от всего, что затуманивает ум. Будь трезв и честен — это необходимые шаги на пути к себе. Предай забвению все заменители подлинного счастья и окажешься на ладони у Творца.

— В чем будет заключаться мой труд?

— Каждое утро я буду будить тебя в полпятого, и до вечера ты будешь с закрытыми глазами наблюдать свое дыхание.

— Зачем это нужно?

— Путь к себе лежит через созерцания дыхания, наблюдая его, ты сможешь освободиться, оставив все мысли, и чистый разум приведет тебя к божественной мудрости.

— Две недели ничего не делать только сидеть с закрытыми глазами отслеживая вдох и выдох?

Старик утвердительно качнул головой.

— Вроде все просто. Думаю, я легко с этим справлюсь. Даже интересно себя проверить.

— Отнесись к этому серьезно. Возможно, это самая важная работа, которую ты когда-либо делал в жизни. Следуя этому пути, ты обретешь истинную свободу и больше не сможешь вернуться к прежнему уровню сознания. Твоя потребность в боли останется в прошлом и никакие страдания не смогут тебя захлестнуть.

Лука ощущал усталость, его взгляд был рассеян, а зрачки затуманены.

— Тебе нужно отдохнуть. Иди в ту комнату и ложись спать, завтра начнем, — сказал старик, когда Лука глубоко зевнул.

Лука лег на твердую кровать, не снимая одежды. Глаза закрылись, его охватило чувство глубокого покоя, и он заснул крепким здоровым сном.

III

Удары колокола разбудили его. На улице было еще темно, но Лука чувствовал себя отдохнувшим. Он умылся у колодца и вошел обратно в дом. В середине темной комнаты на полу друг напротив друга лежали две подушки. Старик сидел на одной из них, с выпрямленной спиной в позе лотоса.

— А теперь сядь удобней, — сказал он, указывая на подушку — закрой глаза и устрани все лишнее из сознания. Пусть ничего не занимает тебя кроме дыхания. Будь без мыслей и желаний чистым как белый лист бумаги. Тогда сможешь растворить свое эго, слившись в гармонии с вселенной, и окажешься под покровительством Творца.

Лука надеялся, что все пройдет, как отдых сродни лежанию на диване в полусонном состоянии.

— «Проще-то, наверное, и быть ничего не может, чем сидеть и наблюдать за тем как дышишь?» — думал он, располагаясь на подушке.

Подобрав под себя ноги, он закрыл глаза и стал дышать, концентрируясь на каждом вдохе и выдохе.

Спустя полчаса Лука понял, как сильно недооценил задание старика. К нему пришло осознание, что впереди его ожидают тяжелые дни. Для него стало настоящим открытием, что наблюдение за своим дыханием в полной тишине изматывает больше, чем любой другой труд.

Ум не поддавался контролю, и Луке никак не удавалось удержать внимание на одном дыхании. Сознание штормило из стороны в сторону и в нем вырисовывались различные образы. Прошел час, когда он понял, что очередная фантазия полностью увлекла его своим сюжетом. Лука оставил ее и вернулся к дыханию, но чем старательней он пытался сосредоточиться на дыхании, отметая все лишние мысли, тем увлекательней и красочней фантазии создавал его ум.

Из темноты сознания появились Марк и Ян, дружелюбно втягивая его в разговор. Они весело о чем-то с ним спорили, но Лука вспомнил о дыхании и образы друзей исчезли. Почти сразу же возникла новая картина как мимо него проходит Кира, держась за руки с Бесом. Ярость охватила его, зубы плотно сжались. Жар пронизывал кожу, словно тело бросили в пламя костра. Лука в гневе набросился на образ Беса, разрывая его плоть кулаками. Упиваясь истязанием врага, он вспомнил о своей цели и остановился. Образы их потускнели, и он вернулся к дыханию. Меньше чем через минуту, его охватила другая фантазия. В ней Лука увидел себя со стороны как, развалившись в дорогом автомобиле, он мчится в свой большой, роскошный дом. Все окружающие заглядываются на него и льстиво улыбаются. Среди них и его мать с торжеством смотрит на него глазами, преисполненными гордости.

С трудом и сожалением он отбросил приятные образы и вернулся к наблюдению за дыханием. Ноги затекли скованные болью, как будто под кожу впились тысячи иголок. Из-за подавленной потребности в движениях напряжение в теле нарастало, изрядно осложняя наблюдение за дыханием. В животе заурчало, и Лука ощутил сильный голод. В этот момент своим сюжетом его влекла очередная фантазия, в которой он представал командиром, победившим в войне неприятеля. На грудь увешенную орденами президент надевает орден героя нации, толпа, вокруг ликуя, берет его на руки и подбрасывает вверх. Зрелище транслируется по всем мировым телеканалам. Охваченный всеобщей любовью и восхищением он довольно улыбнулся.

Для того чтобы выйти из-под чар фантазии и снова вернуться к дыханию изнуренный в борьбе со своим мозгом Лука сделал несколько глубоких вдохов. Приятная сонливость окутала его и тихо шептала на ухо: «К черту дыхание. Это бесполезно. Что за пустая трата времени? Лучше отдохни, ты же устал». Шея плавно опускалась к полу. Несколько раз он успел остановиться и прийти в равновесие от начавшихся падений носом вниз.

Когда прозвучал звон колокола, Лука проснулся и понял что задремал, сохранив равновесие в сидячем положении. Ноги сильно затекли. Он чуть не упал, поднимаясь с пола, и первые шаги дались с трудом. Ему думалось, что уже давно наступил вечер, но открыв глаза, к удивлению обнаружил, что прошло всего три часа.

Лука позабыл обо всех неприятностях за порадовавшим его завтраком. Вкусовые рецепторы обострились, и ему казалось, что аппетитнее блинчиков с фруктовым джемом приготовленных стариком он в жизни ничего не ел.

— Чем сильнее набьешь желудок, тем сильнее ослабишь концентрацию, — предупредил старик, когда Лука с жадностью принялся за еду.

Но чувство голода затмило предупреждение, и Лука не придал его словам никакого значения. Насытившись до отвала, он почувствовал сонливость. Старик выделил свободный час для усвоения пищи. Удобно разместившись на кровати Лука, провалился в сон, пока не услышал очередной удар колокола.

Сидя с закрытыми глазами Лука, ощущал сильное раздражение. Оно нарастало с каждой минутой. Тяжесть сковала внутренности, как будто органы залили свинцом, и он вспомнил о предупреждении старика не переедать.

Его сомнения крепли: «Что я здесь делаю? И что мне все это даст? Стоит ли вообще доверять старику? Сидит тут один в этом лесу! Может, он вообще на голову не здоров? Надо же было выдумать такую пытку!»

Не в состоянии усидеть на одном месте Лука ерзал на подушке, изменяя положение, но как ни усаживался, ему всегда было неудобно. В мучениях он проерзал на месте пять часов, подряд пока не прозвенел колокол.

Старик приготовил сытный вегетарианский обед и Луке он показался еще вкуснее, чем завтрак. Вспоминая утреннюю тяжесть, Лука ел значительно меньше, не давая воли своему аппетиту.

Старик предупредил, что Луке предстоит отойти ко сну с пустым желудком и разрешил пить только воду. Лука испугавшись голода, после обеда спрятал пару яблок под подушку и задремал.

Спустя час его сон вновь прервался пронзительным звуком колокола. Через силу он встал с кровати, начиная всей душой ненавидеть этот звон.

В комнате старика Лука закрыл глаза, разместившись как можно комфортней на подушке, но сконцентрироваться на дыхании стало труднее, чем с утра.

«Черт с ним! Сделаю все как говорил старик — «ничего кроме дыхания», — подумал Лука и со всей решимостью вступил в очередной бой со своим умом.

В ответ на его старания мозг активизировался и щедро выдавал сочные фантазии всего, о чем Лука мечтал на протяжении всей жизни. Не в силах сопротивляться манящим картинам он всецело отдался власти фантазий, с упоением погружаясь в них. Полностью позабыв о дыхании, Лука игрался с одной фантазией, вскоре отбрасывал ее и сразу же хватался за другую, уподобившись маленькому ребенку, избалованному обилием игрушек.

В какой-то момент ему стало страшно при мысли, что все его усилия подчинить хаотичный ум оказались бесплодными. Совершенная беспомощность перед своим умом угнетала его. Он содрогался от того, что подобно сумасшедшему видит образы и слышит голоса не в силах при всем своем желании остановиться, чтобы сконцентрироваться на дыхании.

После того как прозвучал удар колокола Лука открыл глаза. За окном начинало темнеть. Старик сидел напротив в том же самом положении, что и с утра.

— Как продвигаются твои наблюдения? — умиротворенно спросил он.

— Думаю это не мое. Я даже не способен сосредоточиться на такой простой вещи как дыхание, — отчаянно произнес Лука.

— Как правило, простые вещи чаще всего самые сложные.

— У меня ничего не получается.

— Необузданный ум имеет склонность всегда преувеличивать трудности. Сейчас ты с помощью дыхания пытаешься взять его под контроль, и он сопротивляется, норовя спрятать в мыслях настоящий момент. Победителем выйдет тот, кто будет более настырным.

— Это очень тяжело, — простонал Лука.

— Конечно, тебе тяжело. Всю жизнь ты смотрел на мир вокруг, пытаясь отыскать свое «я» в глазах окружающих и сейчас впервые пытаешься заглянуть вглубь себя, чтобы узнать свою подлинную сущность. Это никому не дается легко, но как только ты обуздаешь свой ум, то сможешь сбросить с себя бремя накопленной печали.

— Я как будто пытаюсь бежать во сне. Падаю, встаю, делаю несколько шагов и снова падаю.

— Ты и сейчас еще во сне, но с каждой попыткой становишься на шаг ближе к тому, чтобы проснуться. Оставайся с дыханием и достигнешь свободы. При появлении мыслей не иди за ними, останавливай себя и сразу же возвращайся к дыханию. Выполняя эту работу, ты сделаешь свой ум твердым и устойчивым, уподобив его хорошо настроенному инструменту. Продолжай упорствовать, и все сомнения исчезнут, уступая место успеху. Для этого потребуется время, поэтому я пригласил тебя не на один день, а на две недели. Сегодня ты хорошо потрудился, теперь ступай, отдохни. Завтра продолжим.

Лука зашел в комнату, обдумывая слова старика. Он ужаснулся от мысли, что прошел всего лишь один день, но как только прилег на жесткую кровать, сразу же погрузился в глубокий сон.

IV

Ранним утром было темно и холодно. Лука лежал, не шевелясь затаив дыхание с открытыми глазами, слушая, как прозвучал третий удар колокола. Устроившись, тепло и уютно под одеялом ему совсем не хотелось выбираться из-под него.

— «Еще девять дней», — первое, что с самого утра врезалось ему в голову.

От нервного напряжения в нем проявилась необузданная ранимость.

— Что за тупые правила! Как будто нельзя поспать чуть подольше? Так нет же! Тут как тут со своим идиотским колоколом! — капризничал он.

Раздражение от недовольства накапливалось и росло как снежный ком, превращаясь в ярость.

«В топку все! Уеду!» — решил он, в гневе откидывая от себя одеяло.

В тишине пустой комнаты старик сидел умиротворенно в позе лотоса с отрешенным видом. Лука стоял перед ним с тупым взглядом, испытывая неловкость.

— «Надо все ему сказать, но как отвлечь его? Он как будто находится в другом мире, и если я его сейчас потревожу, то с моей стороны это будет очень не красиво. Когда я ему скажу, наверное, подумает, что я струсил? Будет считать меня слабаком, который не в состоянии выдержать до конца. Или припомнит мне, как я залихватски вел себя вначале. Нет, я все же решил уйти, пусть думает, что хочет. Но лучше, чтобы не отвлекать скажу ему, когда будем завтракать, а пока подожду», — рассудил он про себя.

Машинально Лука сел перед стариком на свою подушку и закрыл глаза. Через десять минут его конечности сковала боль. Ему казалось, что она была намного сильнее, чем в первый день. Он вновь начал суетливо ерзать не находя себе места пытаясь подобрать удобное положение. Лука ощущал в теле сильное покалывание, жжение, стягивание и эта боль страшно угнетала его.

Спустя два часа мысли рассеялись. Не обращая внимания на боль и раздражение, у него впервые получилось дольше обычного сосредоточиться на дыхании. Оно стало тонким и почти неуловимым, боль сделалась не заметной, и в полной тишине Лука ощутил легкость. Когда он услышал звон колокола, ему не хотелось открывать глаз. Он готов был и дальше сидеть, созерцая дыхание.

«Ладно. Пока вполне терпимо, посмотрю, что будет дальше. В конце концов, уехать всегда можно», — подумал он за обедом.

Во второй половине дня боль снова напомнила о себе, продолжая одолевать его волю. Напрягая все свои душевные силы, он терпел раздражение от наплыва тягостных ощущений. Дыхание сделалось грубым, а мысли рассеяно блуждали, перекидываясь с одного предмета на другой.

«Как же скучно» промелькнула мысль, и в голове как по сигналу навязчиво заиграла знакомая с детства мелодия под аккомпанемент пианино учительницы школьных уроков музыки. Из памяти слово за словом всплывали слова, которые хором пели детские голоса:

«На маленьком плоту сквозь бури, дождь и грозы,

Взяв только сны и грезы, и детскую мечту,

Я тихо уплыву, лишь в дом проникнет полночь,

Чтоб рифмами наполнить мир, в котором я живу.

Я не от тех бегу, кто беды мне пророчил.

Им и сытней, и проще на твердом берегу.

Им не дано понять, что вдруг со мною стало,

что в даль меня позвало, успокоит что меня.

Нить в прошлое порву, и дальше будь, что будет —

Из монотонных будней я тихо уплыву

На маленьком плоту, лишь в дом проникнет полночь.

Мир, новых красок полный, я, быть может, обрету.

Ну и пусть будет нелегким мой путь,

Тянут ко дну боль и грусть,

Прежних ошибок груз.

Но мой плот, свитый из песен и слов,

Всем моим бедам назло

Вовсе не так уж плох».

Песня, не переставая, звучала в голове снова и снова. Как Лука не пытался у него не получалось заглушить ее. Она повторялась по кругу, пока не раздался звон колокола извещавшим о том, что день закончился, и пришла пора спать.

V

Третий день оказался самым сложным. Луку вновь терзали сомнения о напрасном труде. Боль не утихала, концентрироваться на дыхании не получалось и легче не становилось. Голова кружилась, он испытывал сильную тошноту и отвращение ко всему. Нервы обострились, как оголенные провода. Напряжение росло и давило.

После обеда преисполненный отчаяния он все же набрался решимости поговорить со стариком о своем уходе. Лука подошел к нему в растерянности, не зная как начать разговор.

— Я, наверное, все же уйду, — робко произнес он первое, что пришло в голову.

— Куда? Искать спасение в самоубийстве? Его всегда легче задумать, нежели совершить, — спокойно ответил старик.

— Я все делаю неправильно! Уже третий день, а я до сих пор не могу удержать внимание на дыхании дольше пяти секунд, — жаловался Лука задыхающимся голосом.

— Продолжай наблюдать, — с теплотой в голосе ответил старик.

— Все бесполезно! Я просто зря трачу свое и Ваше время.

Но в ответ услышал тот же ответ:

— Продолжай наблюдать, — повторил старик с улыбкой.

— Но я даже когда сижу, не могу спину держать прямо. Будет ли вообще результат от того что я делаю? Все неправильно!

— Все хорошо. Все идет как нужно. Главное продолжай и дальше наблюдать за дыханием, — успокаивал старик добродушным тоном.

— Мне кажется, что все это бесполезно.

— Это кажется не тебе, а твоему эго. Сейчас ты как никогда близок чтобы, подавить его, и оно подбрасывает сотни причин, почему тебе следует просто уйти, оставив борьбу за свою свободу. Всего пару дней назад ты хотел прыгнуть с моста. Неужели этот сценарий хуже, чем тот, что ты обдумывал, когда мы встретились?

Успокойся, прими, что есть и продолжай наблюдать, как в ноздри входит и выходит кислород. Боль уйдет, раздражительность стихнет. Все непостоянно.

— Мне очень тяжело… — простонал Лука.

— С чего ты решил, что будет просто? Я предупреждал тебя, что это самая важная работа, которую ты когда-либо делал в жизни. А самое важное не дается легко, но все приходит с опытом. Количество неизбежно превратится в качество. Сейчас ты можешь удержать внимание на дыхании всего пять секунд. Потом десять. Со временем у тебя получиться удерживать его минуты, затем часы. Рано или поздно ты добьешься того, что мозг будет находиться в состоянии осознанности постоянно. Когда это случиться ты сможешь успешно воздействовать на тончайшие энергии вселенной. Поэтому терпи, прими и наблюдай.

После разговора Лука почувствовал облегчение, нервозность отступила. Он закрыл глаза и, набравшись терпения, продолжил свой бой за осознанность.

VI

На следующий день дыхание стало более легким, поверхностным и незаметным, а концентрация многократно усилилась. Во второй половине дня, Лука разместился на подушке после обеденного сна и услышал заботливый голос старика:

— Наблюдая за дыханием, ты сделал свой ум более острым, и теперь можно приступить к основной работе.

— Что нужно делать?

— Сейчас необходимо приступить к наблюдению за ощущениями в теле. Отмечай все, что чувствуешь от макушки головы и до кончиков пальцев. Просто наблюдай все ощущения приятные и неприятные, без каких либо реакций.

— Что я должен буду увидеть?

— Непостоянство своих ощущений, как появляется и уходит боль.

— Зачем это нужно?

— Твои ощущения — это перекресток ума и тела. Наблюдая их, ты наблюдаешь свой ум. С момента рождения в теле как в архиве скапливается боль. Сейчас она начнет выходить наружу. Твоя задача принять ее, наблюдая и изучая с уравновешенным умом и стойкостью. Тогда она исчезнет из твоей жизни. Сфокусируйся полностью на внутренних ощущениях, вне зависимости приятны они или нет. Наблюдай с чистым умом, без каких либо реакций позволяя быть тому, что есть. Таким образом, наблюдая перемены в своем теле, ты на личном опыте познаешь вселенский закон непостоянства.

Внимательно выслушав старика, Лука вновь закрыл глаза. Он долго фокусировал внимание, чтобы уловить ощущения в макушке головы и когда ему это удалось, стал пропускать через внутреннее внимание поочередно все части тела. Ощущения разнились: в плечах он чувствовал ломоту, в ладонях легкость, в спине жар, в ногах пощипывание. Но его внимание постоянно отвлекалось из-за постоянного зуда в голове. Она чесалась, точно в волосах ползали муравьи.

Лука не смог усидеть и тихо опасаясь потревожить старика, вышел из комнаты. Он набрал из сарайчика стопку сосновых дров и направился к бане, стоявшей чуть подальше от дома рядом с прудом.

Внутри баня была обита гладкими досками. Большое окно выходило на пруд и освещало комнатку. Справа от окна находился бак с водой, под ним, печь, а напротив деревянная лавочка. В углу висели ведра, жестяной таз, медные ковшики. На полках лежало все необходимое для мытья.

Лука положил в печь несколько крупных поленьев, покрошил сверху щепок и скомкал листы старой пожелтевшей бумаги. Огонь стремительно поедал бумагу, постепенно перебрасываясь на дерево. Лука заворожено смотрел на разрастающееся пламя, пока дым не заставил его закрыть дверцу. В печке послышался треск, а из трубы повалил густой дым.

Лука подкинул в печь еще стопку дров, взял ведра, и мостик рядом с баней вывел его к пруду.

— «Доски совсем новые, наверно старик построил его недавно. Можно с него понырять», — подумал он.

Гладкая поверхность пруда навевала безмятежное состояние покоя.

Лука носил ведра, выливая воду в металлический бочок над печкой. Дрова быстро прогорели, наполнив стены бани душистым ароматом леса.

Он скинул одежду и взмостился на лавочку. Тело пощипывало от жара. Сухой пар прогревал его до костей, вызывая приятную расслабленность. Минут двадцать он сидел, неторопливо вдыхая горячий воздух, покрываясь обильным потом.

Когда жар стал невыносим, распаренный Лука выскочил на улицу, разбежался по мостику и, прыгнув в пруд, с головой ушел под воду. Когда он вынырнул, тело затряслось от ледяной воды. Она еще не успела прогреться и оставалась холодной. Взбодрившись, он вбежал обратно в баню и сразу же облился горячей водой. Несколько раз он намыливался и ополаскивался, а напоследок опять выбежал и с разбегу нырнул в пруд.

После бани Луку переполняло чувство свежести и чистоты, как будто с него сбросил старую кожу, ставшую тяжелой, и он переродился заново. Утомляемость исчезла и вместо нее в теле ощущалась свободная легкость.

Лука напился холодной воды из колодца и, вернувшись на свое место, продолжил наблюдать за ощущениями. Но уже через пару часов услышал удар колокола.

— Как твои успехи? — поинтересовался старик.

— В некоторых частях тела я ничего не чувствую…

— Сейчас твой ум распознает только поверхностные ощущения, но с практикой он будет все более успокаиваться и начнет улавливать более тонкие вибрации тела.

— Тогда ведь и боль обостриться? — испуганно спросил Лука.

— Не пытайся избежать боли. Наблюдай ее с полной отрешенностью как чужую. Сознательно задерживай внимание, на боли познавая ее суть, и не отдавайся власти приятных ощущений. Так ты уходишь от привычки слепо реагировать на внешние раздражители. Так ты становишься осознанным. Работай над этим прилежно и стойко. Со временем боль уйдет, а прекратив слепо реагировать на свои ощущения, ты обретешь свободу от страданий.

— А что если боль слишком долго не будет уходить?

— Это не важно. Важна только твоя невозмутимость перед ней.

— Как мне понять получается ли у меня или нет?

— Критерий только один — невозмутимость перед болью.

VII

Лука проснулся, не дождавшись удара колокола. Старик как обычно сидел в позе лотоса с закрытыми глазами. Лука устроился напротив него и стал концентрироваться на ощущениях в теле. Боль проявилась через час и ступни ног начали неметь. Из темноты сознания вновь появились образы Киры и Беса. Фотография, присланная Луке на телефон, точно оживала в его воображении. Они смотрели на него с насмешкой, шепчась между собой и заливаясь смехом. Луку захлестнул гнев, дыхание сделалось тяжелым и грубым. Спина горела ее, словно обжигали раскаленными углями. Злоба мешала ему сосредоточиться на дыхании и ощущениях. Чем сильнее нарастала злость, тем сильнее жар охватывал тело.

Перед его внутренним взором предстал Долгов, со звериным оскалом забивающий насмерть Марка. Он видел плачущую и кричащую в бешеном исступлении мать. Промелькнул взгляд отца за секунду до того как он навсегда переступил порог их дома. Образы, словно слайды, сменяли друг друга в его воображении, и вскоре он чувствовал, как огонь пожирал каждую клеточку тела.

Весь день тянулся в мучениях адской агонии.

С наступлением вечера старик поинтересовался у него, о том, как продвигаются дела.

— Целый день я злился и не мог собраться. Наверное, есть какое-то особое наслаждение в том, чтобы упиваться своим печалями? Я чувствую, что крепко связан ненавистью и не знаю, как мне отпустить прошлые обиды.

— Люди эмоционально хрупки, самолюбивы и не замечают боли причиненной другим. Их уязвленное самолюбие само находит себе беды, а поглощенное внимание на себе не дает понять страданий ближнего. Своими же мыслями и делами люди сеют ненависть, а когда приходит время собирать плоды, сетуют на то, что жизнь к ним несправедлива. В погоне за счастьем ложными путями сами обрекают себя на существование без того что им так необходимо. При этом обвиняя в своих неудачах всех вокруг, тогда как корень их страданий в невежестве.

— В чем оно выражается?

— В вывихнутом мировоззрении: есть «я» и есть «другие», а значит они мои враги. Такой человек живет и дышит ненавистью, сея ненависть вокруг. Она делается неотъемлемой частью его реальности, и он не может дать миру ничего, кроме своей ненависти. Подобно животным такие люди лебезят перед сильными и безжалостно пожирают слабых. Это те, кто оценивают по одежде, и постоянно желают во всем обойти своего ближнего. Они всегда осуждают и всем недовольны.

— Мне кажется, что Вы и сами не очень-то довольны людьми. Скорее всего, и в лес ушли, потому что не любите их.

— Я отошел от них, потому что не хочу жить в обществе, где люди изо дня в день порождают пустоту в умах и сердцах друг друга. В то же время я готов предоставить помощь каждому из них, если они будут готовы принять ее.

— Что вообще может быть плохого в зацикленности на себе?

— Один философ древности сказал «если я жив, то мир есть. Если меня нет, то и мира не существует». Присмотрись внимательней к его словам и увидишь циничное утверждение ни во что не верящего человека зацикленного на себе. Если следовать его мысли, то реален только он, а все остальное иллюзия. Для человека с таким мировоззрением нет зла, ему позволено делать все, что вздумается с людьми, как поступал Калигула. Мир для него игровая площадка, где другие люди просто плод воображения и не более чем материал для игры. Это путь ненависти.

— Как от неё избавиться?

— Старайся понять мысли своего обидчика и посмотреть на мир его глазами. Каждый из нас живет в своей собственной реальности, попытайся увидеть его мир. Тогда тебе будет легче простить его. Когда простишь его, ты перестаешь сжигать свои жизненные силы и сможешь пустить их на реализацию своего потенциала.

— Это не так-то просто. Мне кажется, что я сам себя предам, если прощу обидчика.

— Прощая кого-то, ты делаешь свободным в первую очередь себя. Ведь твоему обидчику без разницы, думаешь ты о нем или нет. Наоборот, в большинстве случаев он будет рад, что уже ничего тебе не делает, а ты до сих пор не можешь спать по ночам и сжигаешь себя в ненависти.

— Мне думается, что простив его, я дам свое согласие на то, что его действия были оправданы.

— Прощение не значит, что ты миришься с несправедливым поступком. Ты можешь осуждать поступок, но не человека.

— Я попытаюсь сделать, как Вы говорите. Но я не знаю, как можно по-настоящему, не лицемеря, простить того, кто заставил испытать сильнейшую боль?

— Боль облагораживает, закаляя душу. Если чувствуешь ее, значит ты живой, а если чувствуешь чужую боль, значит ты человек.

Подумай над тем, в какой реальности существует твой обидчик. Что он чувствует внутри и чего неспособен испытать никогда при всем своем желании.

Ожесточая сердце против кого-либо, ты убиваешь человека в себе. Зло не является частью нашей природы. Оно не более чем ошибка в мышлении, ведущая к саморазрушению. Поэтому злой человек не любит в первую очередь самого себя.

— Все равно мне кажется, что любить своих врагов это против природы.

— Против природы то, что ты считаешь своих братьев врагами. Теряя сострадание к ним, ты обкрадываешь собственную душу.

— Разве грешники не противны Творцу? — настаивал Лука.

— Грех — болезнь. Ты же не обижаешься на калек, потому что у них нет рук или ног? Так же как ты не обижаешься на умственно отсталых? Вот и от них не требуй сверх меры. Нельзя обижаться на грешника, поскольку он болен. Если твой ребенок заболел, ты будешь переживать за его здоровье, давать лекарство и не сможешь отвернуться от него в момент, когда наиболее необходим ему.

— Они не мои дети.

— Человек, стремящийся к осознанности, сеет любовь в своем сердце. Он старается владеть собой на всех уровнях и нести в мир гармонию. У него есть выбор. У неосознанного выбора нет, поэтому он и не знает другого языка кроме ненависти.

Спрашивать можно только с осознанного человека, но и с него право спросить имеет один лишь Бог. Не бери на себя обязанностей Творца. Непосильной окажется ноша.

Учись принимать и наблюдать то, что есть. Не вешай ярлыков и мнений на то, как должно было быть, а как нет, иначе не достигнешь свободы. С помощью шаблонов эго пытается все упорядочить и загнать в определенные рамки, всему дать название, так как свобода пугает его.

— Почему эго боится свободы?

— Свобода подразумевает выбор и человек может сделать его не в пользу эго.

В задумчивости Лука ушел в соседнюю комнату и лег на кровать, но долго не мог заснуть. Он прокручивал в памяти разговор со стариком, впервые задумавшись над тем: «А как провели свое детство: Кира, мать, Бес, Долгов? Если меня на всю жизнь покалечил уход отца. А ведь он даже не бил меня. Тогда, что должны были испытать они, если превратились в то, что есть?» То, что есть… — повторил он шепотом. — «Я не в силах изменить их или исправить. Я могу только принять то, что есть…

Они бояться любви. Кира не врала мне, она действительно мечтает о любви. Но ее душа настолько травмирована, что боится повторного причинения боли. И подсознательно сама же уходит от любви, разменивая ее на дешевую интригу.

А в каких условиях росла мать? В ненависти, нищете, связанная постоянной нуждой и долгом. Какие условия были у Вити, которого с детства отец избивал до полусмерти?

То, что они такие их болезнь. Они сами стыдятся ее и старательно маскируют свою слабость, выставляя ненависть за силу. А сколько всего таких несчастных и угнетенных смолоду?».

VIII

Лука ворочался на жесткой кровати, а мысли не переставали лезть в голову. За ночь он не сомкнул глаз, а наутро был усталым и разбитым.

При медитации голова постоянно опускалась в низ, и он проваливался в дремоту, где стирались границы между сном и реальностью.

Из глубины подсознания в мельчайших деталях и ярких красках перед внутренним взором оживали давно забытые события детства.

Лука увидел себя со стороны шестилетним ребенком. Как вместе с матерью они выходят из подъезда погулять во дворе. Его умилил свой невинный детский вид: маленький рост, розовые щечки, широко открытые глаза с интересом разглядывающие загадочный мир вокруг.

Во дворе к нему с дружелюбным настроем подбежал мальчик на несколько лет старше его. Они начали играть и сразу же сдружились. Новый друг рассказал Луке, что за домом раскапывают трубы и там огромные кучи земли, по которым можно полазить. После уговоров мать согласилась отпустить Луку, и они побежали. Оказавшись впервые без присмотра на улице в компании старшего друга, Лука считал себя взрослым.

Они подбежали к раскопанным трубам. По горкам земли карабкалась большая компания подростков. Как по команде они все замерли на месте, злобно рассматривая Луку. Новый друг сразу же взобрался к ним.

— Кидай в него! — запальчиво крикнул он.

И Луке в лицо полетели камни. В растерянности он даже не поднял рук, чтобы защититься. От неожиданности и непонятной ему жестокости он застыл неподвижно на месте, глядя открытым детским взглядом, как его забрасывают камнями.

На крик прохожих прибежала мать, загородив собой Луку. С бешеным криком она схватила его на руки и понесла домой промазывать йодом раны. Обидчики продолжали дразнить его и злобно насмехались им с матерью в след. В непонимании Лука смотрел на своего нового «друга», который весело смеялся вместе с остальными.

Лука ощущал себя мучительно, словно оказался в аду. Осознание своего бессилия и полной беспомощности оставило в душе след глухого отчаяния. Утраченное чувство безопасности дало повод нашептывать внутреннему голосу, что этот мир совсем не доброе место, а люди в нем подобны хищным животным готовым в любую секунду наброситься и растерзать того, кто слабей и беззащитней.

Годами подавляемая злоба и гнев от воспоминания рвались наружу. Тело охватил жар. Острая боль пронизывала все его существо: кости, мышцы, суставы, нервы. Не в силах превозмочь ее Лука открыл глаза. Его переполняло желание поделиться увиденным со стариком, чтобы узнать его мнение. Он застал его на кухне за приготовлением обеда.

— Теперь я знаю, что создавало беды всю мою жизнь, начиная с детских лет…

— Ты что здесь делаешь? — строго перебил старик, глядя на него с упреком.

— Я отыскал в своем подсознании случай, повторяющийся раз за разом в моей жизни.

— Сейчас это не имеет значения. Мы здесь разгоняем тучи, поэтому послушай моего совета и продолжай наблюдать за ощущениями.

Лука резко повернулся спиной к старику и, обидевшись, вышел. Он расстроился, что старик не проявил никакого интереса к его воспоминанию. Остаток дня он провел, отслеживая ощущения в теле, преодолевая навалившуюся сонливость.

IX

Ночью Лука проснулся от того, что ему показалось, будто он услышал знакомый смех. За окном уже светило солнце, а небо устилало северное сияние.

— Почему старик не ударил в колокол? — подумал он про себя.

Выходя на улицу, он испытывал необычайную легкость. Тело было, словно невесомым и на мгновенье Луке показалось, что он не идет, а летит. У колодца вновь раздался смех прямо над его головой. Он посмотрел вверх и увидел парящего в воздухе Марка.

— Наша спящая красавица, наконец, то проснулась! — засмеялся подлетевший к нему Ян.

— Это ты его разбудил тем, что ржешь, как конь. Всех птиц распугал, — со смехом отвечал Марк.

— Нет, — вмешался в разговор Лука.

— Что нет? — удивились друзья.

— Вы оба ржете как лошади, — твердо сказал Лука, и все засмеялись.

— Полетели! — громко сказал Марк, воспарив ввысь.

— Я не умею.

— Это ерунда. Нужно — всего лишь захотеть.

Усилиями мысли его ступни оторвались от земли и вопреки законам физики Лука оказался в воздухе рядом с друзьями.

— Ну, просто же…

— Не думал, что небо такое теплое, — тихо произнес Лука, на что его друзья покатились со смеху.

Лука начал делать зигзаги в небе, рассекая по нему, он наслаждался ощущением полета.

— У тебя долго уже не было женщины? — спросил Марк, поравнявшись с ним рядом.

— А ты хочешь предложить ему, что-то неприличное?! — громко засмеялся Ян, подлетев к ним сзади.

— Наверху я слышал, что воздержание это ключ к гениальности и прямой путь на небеса, — ответил невозмутимо Марк.

— Есть пример?

— Ганди воздерживался и много достиг, как на земле, так и на небе.

— Гитлер тоже воздерживался, — заметил Лука — кстати, Ганди написал ему два письма и оба начинались со слов «мой дорогой друг…»

— «Лучше бы ты трахался»! — перебил Ян и все трое залились хохотом.

От смеха у Луки потекли слезы.

Они подлетели к центру сияния. Лука хотел его разглядеть, но не мог. Оно излучало ярко белый свет и ослепляло его.

Марк с Яном остановились, их лица приняли серьезное выражение.

— Нам пора, — сказал Марк с долей грусти в голосе.

— Ну, так полетели! — задорно отозвался Лука.

— Куда?! Тебе еще рано, — ответил Марк и все трое опять закатились смехом.

— Еще увидимся… — сказали по очереди друзья, обнимая его на прощанье.

— Помни о воздержании! — выкрикнул Ян, когда они летели вдалеке от него и все снова засмеялись.

Лука открыл глаза продолжая смеяться, все лицо было в слезах. За окном стояла кромешная темнота. Подойдя к колодцу, он в завороженном исступлении смотрел на небо, пока не услышал удар колокола.

Из-за большей расслабленности наблюдения стали глубже и напряжение отступило. Внимание непринужденно скользило вверх и вниз, отмечая все ощущения в теле. Мыслей стало меньше, фантазии растворились и только время от времени, внимание отвлекалось постройкой планов на будущее.

Вечером прозвучал колокол, Лука распрямил затекшие ноги и непривычную тишину нарушил мягкий голос старика.

— Как ты ощущаешь себя? — поинтересовался он.

— Напряжение спало и мне стало намного легче концентрироваться.

— Хорошо, — сказал старик и развернулся, чтобы уйти.

— Почему вчера Вы сказали, что мои воспоминания не имеют никакого значения? Что тогда имеет? — окликнул его Лука.

— Если ты не в состоянии достичь максимальной концентрации сознания, значит, не сможешь управлять своими мыслями и эмоциями. Эго захватывает власть, и твое мышление несет по течению: мысли скачут с предмета на предмет, разыгрывая в твоем воображении одну сцену за другой, голос в голове все говорит и говорит, а ты не в силах заставить его замолчать. Ты не можешь спать по ночам, он подкидывает тебе все новые проблемы, внушая, что срочно нужно закончить это и еще более срочно начать то… Ты слышишь без конца одни и те же вопросы: «А что они подумают обо мне? А что она скажет? Правильно ли я поступаю?». Голос убедительно нашептывает, почему ты хуже этого и лучше того. Он мастерски доказывает, что тебе должно быть страшно перед будущим, стыдно за прошлое и что ты несовершенен, беспомощен, слаб в настоящем. Вот мир сумасшедшего человека и мало, что в нем имеет значение.

— Так ведь почти все такие.

— Теперь пусть тебя не удивляет бесконечные войны, голод, рост преступности. Если мы живем в сумасшедшем мире, где каждый постоянно слышит голоса у себя в голове и мечтает стать хозяином другим, не потрудившись над тем чтобы вначале сделаться хозяином собственному уму.

— Вы о том, что себя изменить сложнее чем, что-то вокруг? Но ведь если вокруг будет создана хорошая атмосфера, тогда и себя изменять станет намного легче.

— Посмотри, люди постоянно строят различные системы: коммунизм, капитализм, фашизм и все они подобны вавилонской башне, построены без Бога с целью создать свой маленький и ущербный рай здесь на земле. Человечество как в темноте на ощупь пытается отыскать идеальное устройство общества, полагая, что в нем заключено счастье. Раз за разом оно падает, встает запачканным из лужи крови, пытается еще и, наткнувшись на очередную утопию, снова поскальзывается. За все существование человечества не было создано ни одной идеальной системы.

— Так без системы и государств люди не смогли бы выжить.

— В чем состоит основная задача государства?

— Защита от внешних врагов.

— Первоначальной задачей является сдерживать людей, чтобы соотечественники не поедали друг друга. Люди объединяются в государства лишь из-за своей слабости.

Свободный человек, поборов навязанные страхи, может жить вне системы. Для него она не нужна и обременительна. Ему без надобности границы, государства. Он не делит людей по национальности и принадлежности. Не смотрит на них категориями «они» — «мы», осознавая, что все люди один вид, все дети Божьи и братья по сущности своей. Он дает свободу себе и свободу другим. Ему становятся, не нужны символы успеха, навязанные системой в обмен на свободу.

— Было бы здорово, если бы все стремились к этому.

— А что было, если бы все люди ничем не отличалась друг от друга?

— Идеальное общество.

— Насколько идеально общество, где все думают, говорят и делают одно и то же?

— Я назвал его идеальным, потому что в таком обществе невозможно совершить ошибку.

— Но не в человеческой ли природе совершать ошибки? Разве не на них мы учимся?

Может ли страх перед ошибками оправдать себя перед массовой перекройкой живых людей в бездушное общество роботов?

— Нет. Это неразумно.

— А разве не к этому стремится большинство общественных институтов: школы, армии, религии? Не к тому ли чтобы обезличить человека и превратить его в бездушную функцию.

— Я всегда думал, что цель религии в том, чтобы приблизить человека к Богу.

— Основная масса любой религии далеки от Бога, так как понятия не имеют во что веруют.

— Как так?

— Людей просто клеймят по факту рождения какой-либо религией, не давая им возможности самим разобраться и все взвешенно проанализировать. Поэтому они инертны и не имеют своего мнения. В итоге получаются люди, хорошо знающие ритуал поклонения, но не имеющие никакого понятия о смысле священных писаний. По большому счету им без разницы, во что верить самое важное для них — регламент. Церемонный ритуал фанатики чтут выше Бога и его заповедей. В подтверждение моих слов попроси знакомых называющих себя верующими напомнить самую первую заповедь и выслушай. Ответы, чаще всего, заставляют улыбнуться. А если они не знают основы, то и не слишком усердствуют в исполнении. Зато они искренне уверены, что именно их религия самая правильная и ни одно важное событие не обходиться без религиозных ритуалов: рождение, брак, смерть — все за конкретную плату сопровождают священнослужители.

Адепты вязнут в показной набожности и существуют в духовном лицемерии, продолжая безоговорочно верить своим наставникам, которые с непоколебимой уверенностью делают утверждения о Боге, так будто каждый вечер ужинают с ним вместе. Пастыри не желают давать человеку свободу самому творить свою жизнь и создавать реальность. Из-за своей духовной гордыни они убеждают, что только их путь единственно правильный и ведет к Богу, а все остальные будут гореть в аду.

— Зачем?

— Любая религия стремится к власти, желая доминировать. Ни одна не признает истинность другой, если она совершит это, тогда просто перестанет существовать.

И та религия, что громче остальных проповедует любовь к ближнему, за всю историю на деле никогда не принимала и только осуждала ближнего.

Проповедники любви и мира разделяют народы, когда внушают, что Бог любит американцев больше, нежели эфиопов.

— Я никогда не понимал, чем вызвана такая убежденность в своей правоте.

— Все живут по-разному, но из-за своей внутренней неуверенности каждый считает, что только он живет правильно. А с целью контроля, чтобы адепт не покинул конфессию, каждому навязывается чувство вины.

— Каким образом?

— Ты слышал об идеи первородного греха?

— Конечно! Вы не верите в первородный грех?

— Если новорожденный невинный младенец появляется на свет обреченный всю жизнь просуществовать с грузом вины, за не совершенный грех, который невозможно исправить, то мир не справедлив. Следуя этой логики, если творение Бога — несовершенная душа, значит и творец не совершенен. И зачем тогда кому-то пытаться стать благочестивым, если все уже предрешено?

Невозможность стереть постоянное чувство вины оставляет мало шансов стать добродетельным. Внушается, что каким бы праведным человек не стал, какой бы святости не достиг и не зависимо от всех приложенных усилий — ему всегда предопределено оставаться с печатью первородного греха.

Навязанная религией вина уводит от Творца. Укоренившееся ощущение падшего человека с годами крепнет, усиливая душевную боль. Сверлящая день ото дня вина, не позволит человеку любить себя, а как может любить ближнего тот, кто презирает себя? Человек невинен до тех пор, пока не начнет совершать ошибки, но и тогда Бог не отворачивается от своих блудных сыновей. И у них всегда есть возможность познать невинность, вернувшись к небесному отцу.

— Как-то возможно избежать ошибок?

— На это нам даны заповеди. Они не отягощают, а служат человеку, охраняя его на пути.

— Но зачем догматики так поступают?

— Навязанный комплекс вины не позволит человеку искать Бога за пределами религиозной конфессии.

— Война за мировоззрение? Поэтому каждая религия пытается удержать адепта и кричит, что она самая правильная, а все другие не верные, демоны, не осознанные и…

— Да, они запугивают толпы дьяволом, забывая, что дьявол начинается с пены на губах ангела доказывающего свою правоту. Они сделали дьявола жандармом религии и раздули до уровня Бога. Находятся и те, кто считает, что он выше Бога.

— Да я слышал, что в некоторых странах стали появляться церкви сатаны.

— В построении очередной Вавилонской башни они позабыли о Боге. Их поделка неизбежно рухнет и когда это случится — мир захлебнется в братской крови.

Священнослужители, в предвкушении ожидают антихриста и во всем он мерещиться им. При этом они даже не допускают возможности, что антихрист выйдет из лона церкви.

Скажи, задумывался ли ты когда-нибудь, почему все религии презирают женщину? Считая ее чем-то уничижительным, грешным и низменным.

— Возможно, потому что она совратила Адама.

— Но если, кто-то, предложив совершить недостойный поступок, обманет тебя, разве не будет в том и твоей вины? Когда Творец спросил у Адама о случившемся вместо того чтобы попросить у отца небесного прощения Адам обманул его, не признавая своей вины он обвинил во всем Еву. Поэтому твоя догадка не верна, они оба совратились.

— Тогда я не понимаю…

— Женщина подобно Богу дает человеку жизнь, а религия жизнь презирает. За всю историю ни эпидемии, ни природные катастрофы не унесли столько жизней, сколько нескончаемые религиозные войны. Любая религия требует жертв и по ее утверждению высшее, что может сделать человек это отдать ради нее свою жизнь.

— Например?

— В индии считается верхом добродетели на праздник Шивы совершить ритуальное самоубийство, прыгнув с баньяна в Ганг, а для вдовы считается порядочным взойти на костер вместе с телом покойного мужа. В Палестине шахидов взорвавших себя вместе с людьми других убеждений приравнивают к национальным героям. В Риме многие первые христиане могли избежать мучительной смерти в Колизее, но предпочли быть растерзанными на потеху толпе, позабыв о том, что завещал Моисей. Передавая волю Творца, он четко указал, что Бог дал законы, чтобы жили ими, а не умирали из-за них.

Своими действиями религии отбирают у человека то, что подарил Творец — выбор. Иисус не строил храмов и не создавал научных кафедр богословия. В место этого он говорил о любви и законе.

— Получается, что храмы не нужны? — спросил Лука, разведя руками.

— Нужны. Они костыли для больного общества, но так же нужно понимать разницу между Богом, религией и храмом. Христа распяли самые ревностные и набожные блюстители законов, а первым в рай вошел разбойник.

— Что это значит?

— Не все миряне попадут в ад и не все в монастырях спасутся.

В детском приюте жили две сестры. В раннем детстве их разлучили. Первую взяли в монастырь. Всю жизнь она провела там, прилежно выполняя церковные обряды. Вторая попала в публичный дом и всю жизнь была вынуждена провести на панели. После их смерти одному из прозорливых старцев открылась участь сестер: та, что попала в монастырь — оказалась в аду, а та, что на панели вознеслась в рай.

Жизнь принадлежит людям не религиям и политикам. Сами они не создают жизни, а всего-навсего паразитируют на ней. Убери из своего дома телевизор, и ты не вспомнишь об их существовании. Не разумно требовать от них лучшей жизни, они не дадут ее, просто потому что не способны дать. А если бы и дали, то счастливым бы это никого не сделало. У человека все уже есть для счастья, только он позабыл об этом.

Старик улыбнулся и молча, вышел из комнаты.

X

На следующий день во время завтрака Лука поинтересовался у старика:

— Есть ли какой-нибудь способ, чтобы как то ускориться на пути?

— Если хочешь ты можешь попробовать один … — ответил старик, приглаживая бороду.

— Что за способ?

— Полная неподвижность. Сиди, не шевеля ни одним членом тела изучая при этом боль, какой бы сильной она не была.

Спустя час, сосредоточенно наблюдая за ощущениями, Лука принял твердое решение сделать, так как посоветовал наставник.

«Старик не сказал, но мне кажется, что эта боль расплата или своеобразное искупление за свои неправильные мысли, слова, поступки. По сути это может быть очищением через боль. Если сейчас не сделаю, то не сделаю уже никогда, а значит, зря тратил время и силы. Какая бы адская боль не поразила — я не пошевелюсь», — мысленно рассудил Лука.

Через полтора часа проведенных в неподвижности его настигли чудовищные муки. Из-за невозможности пошевелиться ноги сводило судорогой, а мышцы нервно пульсировали от боли.

Возник страх граничащий с паникой, что «все это противоестественно». Он боялся, что в ногах повредятся суставы и потом их придется ампутировать.

Боль расшатывала нервы и в голову закрадывались печальные мысли: «Любили ли меня когда-нибудь родители? Он ушел, она же, питаясь моими нервами, ломала мне психику. И когда отец уходил, то знал, с кем оставляет меня, но собственная похоть была ему важней. Был, ли я дорог кому-нибудь по-настоящему кроме друзей, которых больше нет?»

Ему стало невыносимо грустно, тоскливые мысли подавляли его и в этот момент он услышал мягкий голос старика: «Ты не то, что у тебя есть. Не то, что ты сделал или нет. Не то, как относятся к тебе окружающие и что они думают о тебе. Бог всегда любит тебя, и ты никогда не бываешь одинок. Одиночество не более чем обман твоего эго».

Лука сделал глубокий вдох и успокоился, но сразу же ощутил нестерпимую ломоту в спине. Жар огня охватил все тело, и ему представлялось, что его кожу жгут на костре. Одновременно ощущая, как невидимый палач дробит кости в области таза и насквозь протыкает раскаленными спицами ладони. Суставы в ногах ныли, боль перерастала в настоящую пытку, как будто ноги медленно разрезали по кусочкам острой пилой. Лука тяжело дышал и время от времени из груди вырывались глухие стоны. Боль нарастала, и напряжение достигало своей кульминации. Перед глазами возникли черные круги. Он вглядывался в них, теряя сознание не в силах дальше превозмогать боль. На побледневшем лице от напряжения выступили капли пота. Они медленно сползали вниз, щекоча кожу и усиливая раздражительность.

Когда боль сделалась настолько сильной, что вынести ее физически становилось не возможно, полностью обессиленный Лука безмолвно произнес про себя: «Все могу в укрепляющем меня Творце». Это придало ему сил, чтобы продолжить наблюдение за тем как острая и одновременно давящая боль пульсируя, сдавливала тело. Напрягая всю свою волю, Лука продолжал терпеть. Ему казалось, что с него заживо сдирают кожу.

В сознании вновь тихо послышался спокойный голос старика: «Отбрось эмоции. Осознай дыхание. Почувствуй каждую клеточку тела. Мир найти можно только в себе».

Лука собрал все свои душевные силы, направив стремление на то, чтобы полностью присутствовать в каждом вдохе и выдохе. Тяжело дыша, он внимательно изучал жгущую в спине боль, вглядываясь в нее со всех сторон и пытаясь проникнуть вниманием в ее сущность.

В середине спины был центр боли. Она пульсировала, как огонь. То вспыхивала, то становилась меньше, потом опять разгоралась сильней, и вся спина полыхала пламенем.

Лука заметил, что каждая случайная мысль усиливала пламя, и плоть как будто разрывали острыми камнями. Сразу же возникал соблазн пошевелиться, открыть глаза и вытянуть ноги. Выбор превращал боль в мучение. Но также он заметил, что если никакая мысль не попадает в границы внимания, то высидеть вполне реально.

Спустя час ум полностью успокоился, уносясь, прочь от всех мыслей, образов и чувств. Концентрируясь на боли, он вошел в состояние покоя, достигнув глубины созерцания. Нервные окончания больше не реагировали на нее, и боль перестала быть болью.

Внимание стало острым как скальпель хирурга. Ни на что, не отвлекаясь, оно беспрепятственно исследовало внутри глубинные состояния собственного чистого «я». И в этот промежуток между сном и смертью глаза залил яркий белый свет. Боль растворилась в свете. Пламя, бушующее в теле, преобразовалось в приятные и легкие вибрации. Давящую тяжесть сменила невесомость. Вместе с растворяющейся болью Лука наблюдал, как растворяется и его тело.

«Я есть все. Я есть везде, в каждом предмете, в каждом человеке. Это невероятно».

Понятия «я» и «мое» исчезали, не оставив ничего кроме постоянного теплого потока переполняющего ум и тело блаженством. Душевное состояние преисполнилось возвышенным счастьем. В сравнение, с которым все удовольствия, какие только Лука испытал на протяжении жизни, казались тусклыми и пустыми.

Лука пропустил обед, не отвлекаясь на колокол, и весь день провел в этом состоянии всеблаженства. Вечером он открыл глаза и не застал старика на своем привычном месте. Лука вышел на улицу, окрашенную мягким светом заката. Потоки теплого воздуха приятно обдували его лицо. Он смотрел на мир вокруг глазами полными радости, удивляясь окружавшей его красоте. Краски стали сочнее и глубже. Словно опьяненный экстазом, он медленно прогуливался по скромным владениям старика и не мог насытиться свежим запахом леса. Он больше не испытывал одиночества, восторг и радость были его спутниками. При ходьбе ощущалась необычайная легкость. Без всяких усилий его пластичное и невесомое тело словно плыло по воздуху. Впервые за свою жизнь он чувствовал себя по-настоящему комфортно в собственном теле. Ум прибывал в глубоком спокойствии. Нескончаемый внутренний диалог сменила тишина. Вопрос «зачем жить» теперь стал не уместным, так как Лука ощущал, что он и есть жизнь. Он находился в абсолютной гармонии со всем мирозданием, и каждый миг был для него священным.

Возле пруда он увидел старика и незамедлительно подбежал к нему.

— Я как будто обрел свой внутренний рай! — обратился он к старику, не сдерживая радости. — Почему я раньше не замечал всей красоты вокруг?! Мне будто сняли мрачный фильтр с глаз.

— Человек смотрит не глазами.

— А чем же?

— Человек смотрит через глаза. Как ты думаешь кто смотрящий?

— Я? Вернее мой мозг.

— Или твоя душа?

— Скорее всего.

— Когда она меняется, то происходит и смена того, как она видит. Чем чище душа, тем чище мир вокруг. К тому же на подпитку мысли образа себя уходит много энергии, теперь она освободилась, и движется спонтанно в том направлении, в каком требует настоящий момент, как следствие ты видишь вещи такими, какие они есть без иллюзий, — пояснил старик.

— Со мной происходит что-то невероятное.

— Ты видишь, как все меняется в твоем теле. Вокруг тебя так же и происходят постоянные изменения. Нет ничего постоянного кроме души и Творца, который есть любовь. Все остальное эфемерно и не более чем миражи сновидений. Раньше ты слышал об этом и читал в книгах, теперь же знаешь из опыта. Пламя твоих страстей и привязанностей угасает, раньше они делали тебя несчастным. В глубинах ума ты разглядел всю их никчемность и приобрел понимание того что понятия «я» и «твое» — не более чем иллюзии, хотя и весьма устойчивые. Иллюзии держат нас в клетках. Тяжело всю жизнь провести в труде на благо рабовладельца, но еще тяжелее, когда ты сам себе рабовладелец. Истинная свобода лежит за пределами иллюзий, и сейчас ты близок к ней как никогда.

— Я видел вспышку перед глазами и все залил яркий белый свет.

— Этот свет знаменует конец твоим блужданиям в лабиринтах тьмы.

— И что мне делать дальше?

— Продолжай оттачивать свой дух.

XI

На следующее утро Лука проснулся от собственного смеха во сне. Как только он встал с кровати, ему не терпелось приступить к медитации и снова погрузиться в состояние безмятежного счастья.

В предвкушении невесомости и полета он закрыл глаза, сделав глубокий вдох. Весь день он безуспешно пытался вернуть вчерашнее блаженство, но сосредоточенное внимание замечало только легкие вибрации во всех частях тела, а чуть позже в спине и ногах снова проявилась боль.

Уныние полностью овладело им. Он испытывал печаль и разочарование от утраты вчерашнего рая.

«Все исчезло так же внезапно, как и появилось. Неужели все впустую?» — томился он, вопросом сдерживая порыв слез.

Дождавшись вечера Лука, рассказал старику о своей проблеме.

— Все меняется и проходит, счастье не исключение, — ответил старик, внимательно выслушав его. — Отрешенность должна быть не только к боли, но и к удовольствиям.

— Но что плохого может быть в удовольствиях?

— Страдание и удовольствия разные стороны одной медали, они следуют друг за другом, так же как день сменяет ночь. Привязываясь к удовольствиям в настоящем, ты обрекаешь себя на боль в будущем.

— Поэтому некоторые люди находят наслаждение в боли?

— Отчасти. Просто не нужно воспринимать удовольствие как смысл бытия. Критерий — стойкость, в том числе и перед счастьем. Ни к чему не привязывайся ни к боли, ни к счастью. Уподобься воде. Жизнь становиться не обременительной и легкой, если находиться в потоке настоящего момента, где сознание и тело сливаются воедино на перекрестке бытия.

— Я долго думал над этим и раньше… Значит, счастье не цель нашей жизни?

— Оно побочный эффект добродетельной жизни.

— Тогда в чем суть?

— Все мы участвуем в грандиозном сотворении мира вместе с Творцом, но в нашей же власти отказаться от своего подлинного величия разменявшись на ложь и суету. Творец создал каждого человека уникальным отличным от собрата. Принимая свою уникальность, человек становиться цельным и прибывает в гармонии со своей природой. Подавляя ее в приспособленчестве и в подражании из-за попыток угнаться за признанием окружающих, он теряет себя. А потом безутешно пытается найти утраченное в других.

— Мы ищем в других, то, что утратили в себе?

— По большей части. И тебе казалось, что ты нашел…

— Что же я пытался найти в ней? — едва слышно произнес Лука.

— Любовь, утраченную в себе, — уверенно произнес старик — но вместо этого нашел похоть.

— Разве похоть не часть любви?

— Нет. Похоть — обман духовной жажды, где подменен объект. Она выражает потребность заделать течь в одиночестве и приблизиться к Творцу. Целомудрие — путь на небеса.

— У меня сейчас дежавю. Как будто я уже слышал эти слова… — сказал Лука и на несколько минут погрузился в молчание, осмысливая сказанное, после чего спросил: — Почему вокруг столько масок?

— Тому, кто потерял себя, быть подлинным страшно. Посмотри на детей, у них нет этого страха. Они цельны и счастливы, так как не оторваны от источника. По мере взросления система навязывает им свои ценности и комплексы вины, завещая в наследство каждому поколению изуродованные судьбы. Система вынуждает их постоянно носить маски, а со временем люди отождествляют себя с масками и маски начинают жить вместо них. Не зная самих себя, они всю жизнь тщетно пытаются отыскать в суете свое маленькое личное счастье, подобно мухам, что бездумно бьются о стекло и умирают на подоконнике.

— Отчего система так работает?

— Система работает сама на себя и живет за счет поедания людей. Она рассматривает человека не как уникальное божье творение с безграничным потенциалом, а как функцию, как один из миллионов винтиков своего механизма. Для нее человек не более чем строительный материал. Поэтому система ломает дух и подавляет волю, делая человека мягким как пластилин, чтобы подчинить своим правилам и удерживать в отведенных рамках всю сознательную жизнь.

— Если система так жестока и не знает сострадания, тогда почему люди сами допускают, чтобы она питалась ими?

— Как только ребенок становится более сознательным, учится ходить и говорить его забирают у родителей на пять дней в неделю туда, где посторонние люди воспитывают его. Они решают, когда ему есть, спать, гулять, во что можно играть, а во что нет. Потом школа, где его пичкают информацией зачастую непригодной для жизни, нагружая левое полушарие мозга, оставляя по минимуму свободного времени. Умным считается тот, кто гонится за ложными символами в виде оценок и может точно повторить закладываемую в него информацию. Школы не учат рассуждать и критически мыслить. Такой задачи не ставиться, потому что школа — конвейер рабов.

Учебные заведения кидают в жизнь своих выпускников, не знающих основного. Они выходят неуверенными, забитыми, озлобленными, не готовыми нести ответственности за свои жизни. Умеют читать и писать, знают закон Ньютона и таблицу Менделеева, теорему Пифагора, но не знают о Боге, чести, о том, как жить в свободе и без ненависти. В большинстве случаев школа прививает отвращение к развитию и, выйдя за ее порог, человек никогда больше не берет в руки книг. Мерилом успешности в его жизни становятся вещи.

Конечный продукт на выходе — покорный класс рабов не способный самостоятельно мыслить, решать и принимать ответственность. Класс, нуждающийся в хозяине, чьи распоряжения можно выполнять, не утруждая себя лишними размышлениями.

В торжественной атмосфере выпускного вечера родители аплодируют своим детям, рассказывая о вступлении в самостоятельную взрослую жизнь. Насколько такая жизнь может считаться самостоятельной? Когда человека бросают в реку жизни не научив плавать и не беспокоясь, выплывет он или пойдет ко дну.

Это замкнутый круг. Поколение за поколением родители приносят своих детей в жертву, кидая в пасть системе самое дорогое, что у них есть. Поступая так, от того что сами не научились самостоятельно плыть в океане жизни. Всю жизнь их несло по течению и ничего другого они не знали. Никто из них не тревожится, что за школьными партами мир потеряет очередного Леонардо Да Винчи. Из-за своей ограниченности, лени и страха они предпочитают не слышать очевидных доводов разума. Им проще оставаться глухими к тому, что можно жить совсем по-другому. Все вокруг подсказывает им, что нужно просто смириться, приспособившись к тихому и безопасному течению, уносящему тела в небытие. Они ревностно отстаивают свой образ жизни как единственно верный. Их не переубедить, ведь лучший раб тот, кто готов драться и умирать за свое рабство.

Дальше юных выпускников страхом втягивают в борьбу за существование, и они пополняют строй безвольной массы рабов высчитывающих минуты до окончания рабочего времени, чтобы вечером повалиться на диваны, устремив потухшие взгляды в свои большие телевизоры. Они томятся от скуки и готовы делать все, лишь бы не думать о своей жизни и о своем предназначении в ней.

Все свое время, творческие силы, знания они безвозвратно растрачивают, делая богатыми своих начальников и кредиторов, не забывая исправно оплачивать налоги.

В глубине души узник системы понимает, что попал в капкан. Испытывая душевную тоску, и дрожа как слепой котенок, он неуверенно мечется по жизни. В попытках заглушить боль, теряется в разврате, наркотиках, выпивке. Одна душевная язва развивает другую и человек тонет в пороке.

Люди полюбили систему поощряющую грех и в благодарность преданно служат ей, позабыв о своем предназначении. Они рассудили, что можно все, если это приносит наслаждение и стремление к низшему состоянию гордо называют свободой. Вот где нужно искать корень убожества, что беспокоило тебя.

Такое существование в постоянном напряжении, приводит людей к выводу, что жизнь это борьба и если другой оказался, слаб, то можно без стеснения поедать себе подобного. Система даже разрешает получать наслаждение при этом. Она внушает, что существование слабого оправдано лишь в том случае если он послужит пищей более сильному.

В цивилизации потребления «просто бизнес» или «о себе нужно думать» — дежурные фразы. И те, кто произносят их, пытаются придать значение своим жизням, через постоянное соревнование в том у кого больше денег, чтобы те не казались пустыми и бесполезными. Они быстро обретают умение приспосабливаться и выживать, но не понимают, зачем жить. Свое самоуважение строят на вещах и поклоняются не Богу любви, а Богу торговли. В обществе, где все потребляется и продается становиться не зазорным, торговать: честью, телом, совестью, душой.

Находясь в постоянном страхе самим оказаться пищей, неуверенные в себе каннибалы заняты постоянным сравнением себя с другими. Первое что их интересует при знакомстве — это где ты работаешь. Их не интересует что ты за человек и человек ли ты вообще. Заслуживаешь ли ты, чтобы с тобой обращались как с человеком или нет, укажет твое место в пищевой цепи и количество денег имеющихся у тебя.

Они всматриваются, чтобы с первых же минут понять насколько ты важная шестеренка в механизме системы и можно ли использовать тебя как ресурс для своих целей.

Приверженцы золотого тельца не осознают, что вид исчезнет, при поедании себе подобных, так же как исчезли целые народы малазийских островов. Каннибализм не предусмотрен природой и ни одно общество не смогло выжить без нравственности. Но тщеславие ослепляет, а самолюбие жаждет всеобщего восхищения. И вместо того чтобы крепнуть в добродетели они укрепляются в приспособленчестве. По факту они признают всего лишь одну добродетель — набить карманы любым способом.

Их желания и пороки становятся все больше и больше. Сейчас человечество олицетворяет собой проклятого богиней плодородия Эрисихтона: чем больше оно ест, тем жестче становится сжигающий внутренности голод, а когда есть нечего или некого общество поедает самое себя.

— Я не понимаю, почему те, кто у руля не могут изменить систему?

— Каждый тиран заинтересован в тотальном рабстве духа среди людей, так как без этой системы лишится своего руля.

— В чем их интерес?

— Человек обречен на рабство, если не знает себя и позабыл о Боге. Они же затрачивают огромные усилия, чтобы с помощью чернения, пропаганды и насмешек, увести людей от Творца выставив его пережитком прошлого. Печатающим деньги выгодно заменить веру в Бога на веру в золотого тельца. Пастухи толпы понимают и опасаются, что при свободных людях построенная на оболванивании система рухнет, а вместе с ней и весь рабовладельческий строй, контроль и нищета, на которой зиждется их власть. Поэтому они будут продолжать взращивать в сознании человечества культы: удовольствий, комфорта, эго и усыпляющего разум потребления. Поскольку сердце, обремененное желаниями, отрекается от Бога.

Правители внушают, что без системы наступит хаос, в котором никто не выживет, но тут нужно уточнить, что не выживут только они, так как паразитируют на жизнях людей, а паразиты гибнут в здоровом организме.

Если бы сильные мира сего хотели, они бы создали другую, более человечную систему, в которой подготавливали лидеров. Видно, что их действия преднамеренны и хорошо спланированы, они получают то общество, которое хотят видеть. Им выгодны опустившиеся и деградировавшие люди, морально изведенные до уровня скота. У таких нет ни сил, ни воли что-либо изменить, они подобны человеку со сломанным хребтом и не представляют никаких проблем для хозяев.

— Но так же много людей дисциплинированных и умных.

— Для них предусмотрен сценарий нескончаемой гонки. Система дает им иллюзорные цели, начиная с отметок в школе потом в виде статуса, комфорта, денег, красивых вещей. За ними человек будет бегать первую часть жизни, стараясь сохранить и приумножить во второй с криком «каждый сам за себя».

— Почему они не видят, что этот путь бесполезен?

— Система всеми своими инструментами формирует потребителей, внушая людям, что вещи сделают их счастливыми. Люди же в свою очередь не желают замечать, что никакие деньги и вещи не в силах насытить их, а лишь создают им еще больше забот. В попытке купить счастье за суету разъедающую душу не разумеют, что счастье это — состояние души, а не вещи, которыми они владеют.

Есть древняя притча о человеке, получившем в дар от демона волшебную способность. Заключалась она в том, что стоило ему только подумать о любом своем желании, как оно моментально исполнялось.

В первый день этот человек не мог нарадоваться, наслаждаясь своей новой способностью. На следующий день радость спала, и чудо превратилось в повседневность. На третий день он покончил с собой.

Стремление к материальному росту — это развитие по горизонтали, но существует и развитие по вертикали. Это то, чем ты сейчас занимаешься. Вертикальный рост имеет конечную цель, и она не иллюзорна. Чтобы пройти этот путь до конца от тебя потребуется решимость и дисциплина. Работай над этим прилежно.

— Работать, чтобы сломать систему?

— Нет. Твоя задача созидать, а не ломать. Система так устроена, что крепнет, когда ее пытаются разрушить. То, что не способно выжить исчезнет само. Она жива за счет того, что люди пока не пришли к достойной альтернативе.

— Я думал, что она жива за счет массового сумасшествия?

— Не без этого. Чем больше вокруг невротиков, тем лучше для системы, ведь неосознанные толпы — это именно та почва, где она расцветает.

— Интересно чтобы было, если бы все люди отбросили соревноваться в том у кого дороже вещи и выросли по вертикали?

— Такого никогда не случится, но для того чтобы произвести в мире позитивные изменения и сменить ход истории, этого и не нужно. Достаточно будет всего десяти процентов таких людей.

— Что могут сделать десять процентов?

— Сообща они будут в силах остановить войны, убийства, голод и предотвратить надвигающуюся экологическую катастрофу, к которой толкают мир существа с мировоззрением паразитов. Своим личным примером они дадут достойное образование потомкам, чтобы те жили в добродетели как завещали нам отцы древности.

Созидая, они превратят мир в то дружелюбное место, где человек брат человеку. Сейчас большинство позабыло, что все мы одно племя под названием человечество. С полным осознанием этого в голову не придет, кого-то убивать, воровать, предавать или пройти мимо страданий ближнего. Именно это и проповедовал Иисус, когда ушлый иудей спросил у него — «а кто мой ближний?».

— И он, кажется, ответил ему, какой-то притчей… — подхватил Лука.

— Из нее следовало, что ближний тот, кто рядом с тобой и нуждается в помощи. Ежедневно каждый из нас осознанно или нет, делает выбор между грехом и праведностью, между страхом и любовью.

Система дает безнадежное существование, в котором грех норма. Нет в этом существовании ничего кроме ожидания лучшего и у всех заготовлен свой план «отложенной жизни». Если кому-то получается его осуществить, в награду достается один миг счастья, а дальше вновь ожидание. Вся жизнь в ожидании. И я когда то ждал, пока не осознал — ничто внешнее не принесет нам подлинного счастья. Внешнее иллюзорно. Нет ни покоя, ни счастья вне нас. Снаружи только желания и страхи, заставляющие людей бежать с зажмуренными глазами к обрыву и падать на дно пропасти.

— Так значит все-таки что-то можно сделать?

— Ты уже делаешь. Любое порабощение начинается в сознании. Следовательно, и выбираться из рабства нужно путем подчинения ума своей воли.

XII

— Завтра тебе придется покинуть меня, поэтому используй последний день с максимальной пользой, — первое, что сказал старик, как только Лука вошел в комнату.

Весь день Лука провел неподвижно в глубокой медитации, воспользовавшись советом старика. На концентрацию не требовалось затрачивать так же много сил как в начале. Иногда боль рассеивалась и сменялась восторгом, но Лука оставался равнодушным к обоим состояниям.

После обеда он взял чашку с отваром из трав, приготовленную стариком и вышел на улицу. У пенька Лука присел, устремив ясный взгляд на верхушки сосен. Маленькими глотками он пил вяжущую жидкость, наслаждаясь, видом и ощущая, как отвар обжигает губы. В полной тишине и покое, он сделал глубокий вдох, размышляя обо всем, что с ним произошло за последний месяц. Он вспоминал друзей, Киру и растворившуюся боль. Прокручивал в голове вчерашний разговор со стариком, анализируя и делая выводы.

«Странная вещь признание. Многие бились за внимание Марка, но смерть показала, что его жизнь оказалась по-настоящему ценной лишь для единиц.

Как можно знать, что видишь человека в последний раз? И что ваше пожимание рук будет прощанием навсегда. Был человек, и вдруг нет. Как будто никогда и не было. Только черно-белое фото, смотрит с могильного памятника, напоминая о том, что когда то он ходил рядом, смеялся, мечтал…

Системе мои друзья не нужны. Они будут забыты, а на их места придут другие с лозунгом «Живи, как хочешь — умри молодым!». Я только сейчас понял его значение.

Что ожидает меня в конце пути? Когда система тщательно пережует меня, высосав все силы, и безжалостно выплюнет на обочину жизни. Точно так же как и миллионы стариков, выброшенных работодателями как сломанные ненужные вещи.

Лишь в старости раб, наконец-то получает свободу, о которой мечтал с детских лет. Свободу, о которой он ничего не знал и к которой не был готов. Она тяжким ярмом виснет на его шее, погружая в оцепенение. Животное, выпущенное из клетки, умирает на воле, а человек, не сделавший в жизни шага, который смог бы изменить все, остается на месте подобно взрослому цирковому слону, привязанному на тонкую веревку.

С рождения его готовили быть рабом и что делать вне системы такой человек просто не понимает. С детских лет его учили, как подстраиваться и подчиняться, а не как жить. Вся его жизнь — это цепочка из воспитателей, учителей командиров, начальников диктующих, что делать.

Полностью выжитый и обессиленный он предоставлен сам себе с памятными часами от коллег, в честь ухода на пенсию. Они болтаются на руке и как будто в насмешку напоминают о напрасно потраченном времени. Это его благодарность за растраченное здоровье и время на то, что хотели от него окружающие. И вот, оставшись совсем один в пустой комнате, он утешает себя тем, что все было не зря и на старость есть деньги. Он бегал за ними всю жизнь, но от результатов его стяжательств теперь нет проку. Каждый день он все больше молчит, понимая, что это и есть финал жизни полной тихого отчаяния.

В одиночестве он разглядывает запылившиеся вещи, доставшиеся ему с огромным трудом. И в этот момент из тишины вместе с леденящим кожу ужасом приходит осознание, что система обманула его, заставив работать за грязь вместо золота. «Никто и никогда не спросил, а чего хочу я», — шепчет он, испытывая обиду за свою жизнь. Иссохшими руками, обхватив голову, он пытается понять в какой момент жизни потребление переросло в религию. Почему вся жизнь вращалась в замкнутом круге возле вещей — работать, чтобы потреблять, казаться в место быть?

Даже перед могилой он не может перестать трястись за свои вещи. Ведь за них еще при жизни была похоронена его подлинная сущность. В сердцевине его бренного и пустого существования всегда стояли вещи и безудержное желание обладать большим.

Люди сами не замечают, как за ощущение безопасности и комфорта оказываются в должниках у системы. Они не желают забивать себе голову всем этим. Зачем? Когда есть телевизор и алкоголь — обезболивающее от рабства».

Ветреный взгляд Луки упал на тропинку, ведущую в город, и на лице проявился отпечаток мучительной тоски. «Опять туда, где нескончаемо суетятся, лгут и предают», — промелькнуло у него в мыслях.

Мимо неторопливым шагом проходил старик, и Лука сразу же обратился к нему:

— Дни, проведенные здесь были одними из самых тяжелых в моей жизни. Но здесь я прикоснулся к частичке божественного и теперь жизнь за пределами этого леса представляется в менее радужных тонах. В моей голове засело, что я хочу остаться здесь. Мне неловко просить Вас об этом, но и умолчать я не могу. Я готов трудиться, и выполнять любую работу, какую скажете, я хочу сидеть, и учиться у Ваших ног.

— Всему, что тебе было нужно знать, я уже научил. Если я соглашусь выполнить твою просьбу, то буду противоречить делом тому учению, что дал тебе. Я рушил твои привязанности не для того, чтобы ты потом сотворил себе очередного кумира. Моей задачей было указать тебе путь, а дальше «будь светильником для самого себя».

Будь предан не мне, а тому, что смог найти внутри себя за время пребывания здесь. Тебе предстоит жить так, как до этого никогда не жил — в осознанности и свободе, — ответил старик в своей спокойной манере.

— Просто после вчерашнего разговора я еще лучше понял, что системе нужны рабы. Ей нужны потребители и не важно, что они будут потреблять наркотики или автомобили главное, чтобы они не останавливались. Я не смогу мириться с этим.

Я не хочу жить в постоянном окружении психов, которые постоянно слышат голоса у себя голове. Не хочу просыпаться каждое утро, и сразу же влезать в чужую шкуру отдавая свой день другим, навсегда вычеркивая его из жизни. Не хочу делать то, что ненавижу, улыбаясь при этом тем, кого не уважаю лишь бы только купить то, что преподносит реклама как обязательное приобретение на пути к счастью. Не хочу продавать свою жизнь из-за страха.

— Теперь у тебя есть выбор. Разве причина твоего беспокойства только в этом?

— Я боюсь… Боюсь, что мне будет слишком душно в маске и слишком больно без нее.

— Навязанные символы счастья нужны больше маске, нежели человеку. Если ты будешь пребывать в истинной добродетели, то сможешь невозможное — остаться чистым в грязи и быть свободным в рабстве. Системе не удастся пленить твою жизнь и никакие цепи не смогут сковать твою душу.

Запомни, слабые ломаются под давлением системы и, прогнувшись под ней, спешат разменять души. Сильные же подобно опытным ювелирам гравируют свои души сами.

У тебя хватит сил, так гравируй сам, всегда помня о том, что ограничен во времени. Гравируй, не откладывая на завтра, потому что завтра может и не наступить.

Заключение

Когда утром Луку разбудил колокол он не пошел медитировать. В место этого он упаковывал рюкзак, готовясь уйти.

Лука застал у колодца старика и хотел попрощаться с ним.

— Не торопись с уходом, — опередил его старик — впереди осталась наша последняя совместная медитация.

Молча, они вошли в комнату и сели на свои места.

— После каждой продолжительной медитации отдохни минуту и разомни суставы. Затем вернись в тоже положение, закрой глаза и повторяй молитву в своем сознании, отправляя ее во вселенную. Чем глубже была твоя медитация тем сильнее распространиться эффект от молитвы во внешнем мире. А сейчас закрой глаза и про себя повторяй за мной.

Старик медленно заговорил:

— Пусть все страдающие сердца обретут путь умиротворения.

Да освободятся же они от оков несчастий и навсегда избавятся от рабства.

Пусть их души наполняются чистотой и светом.

Пусть все существа во вселенной будут счастливы.

Пусть все существа обретут мир.

Пусть все существа, постигнут свободу и любовь.

Лука повторял слова за стариком, и его охватило чувство единства со всем живым во вселенной. Он ощутил, как Бог прикоснулся к душе и задел струнки всего хорошего, что есть в его сущности. Таяли все прошлые обиды вместе с накопленным гневом и злобой. В этом состоянии он испытывал только сострадание и любовь. Светлое чувство переполняло его. Слова молитвы дыханием любви струились ко всему мирозданию.

После их совместной молитвы казалось, даже воздух стал ароматным. Они просидели в этой ауре десять минут, перед тем как Лука услышал колокол и открыл глаза.

Переполненный удовлетворением и покоем он вышел из комнаты за рюкзаком, а когда вернулся попрощаться, старик неподвижно сидел с закрытыми глазами в позе лотоса. Лука понял, что их молитва и была прощанием.

Он покидал своего наставника с невероятным ощущением легкости и чистоты. Улыбка не сходила с расслабленного лица. То, что две недели назад поедало его заживо, совсем перестало беспокоить и даже боль от разлуки, сделалась какой-то приятной. Его расположение духа было сравнимо с внутренним состоянием маленьких детей, когда они долго и сильно ревут, а затем у них не остается ни слез, ни сил реветь дальше и на смену унынию приходит глубокое состояние покоя.

«Наверно это и есть принятие, о котором говорил старик», — подумал Лука.

Ему хотелось вернуться домой и скорее обнять мать. В заднем кармане джинсов он нашел помятую бумажку с надписью «Я знаю, как жить. Жаль не понимаю зачем…» и рассмеялся, прочитав ее.

Неторопливо шагая по тропинке леса, он воспринимал окружающий мир полного покоя разумом. Обостренные органы восприятия передавали реальную картину мира переполненного красками. Все приняло четкость и яркий оттенок. Сосны вокруг были сочно зелеными. В унисон его плавному дыханию на ветках щебетали птицы. Медленно выдыхая сладостно-душистый воздух, он слушал шелест травы под ногами, и звук был приятен слуху. Как только густая чаща леса поредела, все его внимание поглотило безоблачное небо. Ему представлялось, что он оказался в волшебном лесу.

«Как я раньше не замечал красоты всего, когда шел сюда по этой же самой тропинке?» — удивлялся про себя Лука. — «Как вообще люди могут быть несчастными, расстраиваться из-за пустяков, ходить с мрачными лицами, когда в мире есть такой красивый закат, эти деревья, пение птиц и яркое безоблачное солнце в небе? Мы все барахтаемся и тонем в желчи собственного эгоизма в надежде угнаться за счастьем, отравляя жизнь себе и другим, в то время когда оно так рядом. Внутри каждого заложена Богом как данность».

Он ощущал присутствие чего-то великого, непостижимого, прекрасного. Он чувствовал, что подобное присутствие есть не только в нем, но и в деревьях, в облаках, во всем живом на планете.

В его глазах блестел лучезарный огонек и если пристальней всмотреться в этот огонек, то можно было увидеть, что в его глазах блестела жизнь.

Content

Александр Носов
Архат

Часть первая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

Часть вторая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

Заключение