Колсон Уайтхед

Мальчишки из «Никеля»

Colson Whitehead

The Nickel Boys

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2023

* * *

Посвящается Ричарду Нэшу

Пролог

Даже после своей смерти мальчики доставляли беспокойство. Тайное захоронение находилось на поросшем сорняками клочке земли с северной стороны кампуса Никеля, между старым сараем и школьной свалкой. Раньше, когда благодаря правительственной программе льготного налогообложения школа имела собственную ферму, тут было пастбище. Местные жители покупали молоко, что помогало школе снизить нагрузку на содержание мальчиков. Сейчас на этом месте застройщики решили возвести бизнес-парк с обеденным двориком с четырьмя фонтанчиками и бетонной эстрадой для мероприятий. Однако найденные тела стали досадной и довольно затратной помехой для агентства недвижимости, которому пришлось дожидаться отмашки от экспертов-экологов; впрочем, это не сулило ничего хорошего и окружному прокурору, только-только завершившему расследование фактов насилия в Никеле. Теперь придется затевать новую проверку, устанавливать личности погибших и причину смерти, и черт его знает, как скоро эту злосчастную школу сровняют с землей, сотрут в пыль и вымарают из самой истории, что, по единодушному мнению общественности, уже давно не мешало бы сделать.

О чудовищном захоронении знали все никелевцы. Но благодаря одной студентке из Южно-Флоридского университета о нем стало известно всему остальному миру – спустя десятилетия после того, как в мешке из-под картошки туда сбросили тело первого воспитанника. Когда Джоди спросили, как она отыскала этот могильник, она ответила: «Это место показалось мне каким-то странным». Осевшая земля, поросшая сорняками. Джоди вместе с другими студентами-археологами несколько месяцев вела раскопки на месте школьного кладбища. Власти штата не могли дать разрешение на получение прав собственности на эту землю, пока останки не перезахоронят, а студенты воспользовались поводом набрать побольше часов полевой работы. Колышками и проволокой они разделили кладбище на поисковые участки и приступили к работе; копали и лопатами, и с помощью техники. После просеивания почвы на лотках, точно экспонаты какой-то кошмарной экспозиции, лежали горки костей, пряжки от ремней и банки из-под газировки.

Никелевцы, вдохновленные вестернами, на которые они когда-то охотно ходили по субботам, пока их не сослали в исправительный дом и не лишили прежних радостей, – окрестили официальное кладбище Сапожным холмом[1]. Название прижилось, и даже десятилетия спустя оно звучало в речи студентов Южно-Флоридского университета, которые в жизни не видели ни одного вестерна. Кладбище располагалось на самом краю высокого склона с северной стороны кампуса. В погожие дни возвышавшиеся над могилами белые бетонные кресты, на большинстве из которых были высечены имена, поблескивали в лучах солнца. Опознание шло трудно, но дух соперничества, взыгравший в юных археологах, делал свое дело. Школьная документация, пускай обрывочная и бессистемная, помогла, например, выяснить, кем был некий «УИЛЛИ 1954». В обгоревших телах распознали жертв пожара в школьном общежитии, произошедшего в 1921 году. Тесты ДНК с участием выживших родственников – точнее, тех из них, кого студенты сумели разыскать, – протянули нить от мира мертвецов к миру живых, который не прекратил своего существования и после гибели мальчиков. Из сорока трех тел неопознанными остались семь.

Студенты сложили кресты неподалеку от места раскопок. Но как-то утром, вернувшись на холм, чтобы продолжить работу, обнаружили лишь гору обломков, присыпанных бетонной пылью.

Сапожный холм прощался с никелевцами нехотя. Когда Джоди, промывая находки, найденные в траншеях, обнаружила первые фрагменты скелета, она не на шутку воодушевилась. Однако профессор Кармин посчитала, что маленькая косточка, тонкая и вытянутая, точно флейта, вероятнее всего, принадлежит еноту или какому-то другому зверьку. Но тайный могильник, на который Джоди наткнулась, бродя по окрестностям в поисках сотового сигнала, не обманул ее ожиданий. На этот раз и профессор подтвердила догадку студентки, учитывая характер повреждений у находок с Сапожного холма: многочисленные переломы, вмятины на черепах, дробь, застрявшая в костях грудной клетки. Если даже останки, найденные на официальном кладбище, вызывали подозрения, что же тогда сотворили с теми, кто похоронен в безымянной могиле? Через два дня благодаря служебным собакам, натасканным на поиск трупов, и радиолокационным приборам опасения ученых подтвердились. Тут уже не было ни белых крестов, ни имен. Одни только кости, ждущие, когда их наконец отыщут.

«Они называли это школой», – возмущалась профессор Кармин. Чего только не прячут люди в недрах земли.

Внимание прессы к школе привлек один из воспитанников – или кто-то из их родственников. Последовали многочисленные интервью. Студенты во время раскопок также получили возможность пообщаться с некоторыми из них. Бывшие никелевцы напоминали им брюзгливых дядюшек и неуживчивых соседей, суровых с виду мужчин, которые, стоит узнать их поближе, вдруг оттаивают. Студенты рассказали никелевцам о втором месте захоронения, оповестили о нем семьи тех, кого удалось опознать, а потом местный таллахасский канал прислал в школу репортера. Бывшие ученики школы упоминали о тайном могильнике и раньше, но так уж повелось, что верить им начали только после того, как о том же рассказал кто-то другой.

Потом эстафету подхватила американская пресса, и люди впервые увидели этот «исправительный дом» в истинном свете. К тому моменту Никель вот уже три года как закрылся, что объясняло заброшенность окрестных территорий и следы неизбывного подросткового вандализма. Даже самые невинные места – та же столовая или футбольное поле – навевали жуть безо всяких фотоэффектов. Кадры с места событий бередили души. По углам расползались дрожащие тени, в любом пятне чудились следы засохшей крови. Как если бы все предметы, пойманные объективом, проявляли на экране свою темную сущность, а вместе с Никелем видимым открывался взгляду еще и Никель незримый.

Одно дело, произойди такое в каком-нибудь безобидном месте, но там, где и впрямь обитают призраки прошлого?..

Как любили говорить никелевцы, за них никто и десяти центов не дал бы, да и то дороговато. В последние годы некоторые из бывших воспитанников организовали «группы поддержки», общались в сети и встречались друг с другом в дешевых закусочных типа «Макдоналдса». Или за столом у кого-нибудь на кухне, в часе езды от дома. Вместе они занимались собственной фантомной археологией, счищая слои десятилетий и вытаскивая на всеобщее обозрение обломки и артефакты тех дней. Каждый вносил свою лепту. Один любил повторять: «Уж я к вам еще наведаюсь!» И лестница, ведущая в подвал, так и скрипит. Однажды иду в кроссовках, а меж пальцев кровь хлюпает. Из этих фрагментов они собирали доказательства общего мрака: если он окутал не только тебя, но и ближнего, выходит, ты не одинок.

Джон Харди по прозвищу Великан из Омахи, торговец коврами, вышедший на пенсию, взялся вести сайт, посвященный никелевцам. Он регулярно добавлял что-нибудь новое и сообщал читателям, как продвигаются петиция с требованием повторного расследования и попытки добиться официальных извинений от государства. Еще на сайте мигал цифровой счетчик средств, собранных на обещанный мемориал. Кроме того, Великану Джону можно было присылать воспоминания о своем пребывании в Никеле – и он публиковал их вместе с фотографией автора. Поделиться такой ссылкой с родными было все равно что сказать: «Вот откуда я такой взялся». Разом и объясниться, и попросить прощения.

Ежегодные встречи, проводившиеся уже в пятый раз, были хоть и странными, но необходимыми бывшим мальчикам. Все они успели постареть и обзавестись женами – нынешними и бывшими; детьми, поддерживающими или прервавшими с ними связь; недоверчивыми внуками, которых одни приводили на встречи, а другим их даже видеть не разрешалось. Кто-то из воспитанников сумел после прощания с Никелем собрать себя по кусочкам и худо-бедно жить дальше, а кто-то так и не вписался в «нормальное общество». Это последние знатоки табачных марок, о которых многие даже не слышали, те, кого уже давно не спасают никакие программы «Помоги себе сам» и кто вечно балансирует на грани исчезновения. Это люди, обреченные на пожизненное прозябание в съемных комнатушках с еженедельной оплатой, замерзающие до смерти в лесу, перебрав суррогатного самогона. Это те, кто после встречи в конференц-зале отеля «Элеанор Гарден Инн» отправляется торжественным караваном в паломничество к Никелю. Одним хватает духу, чтобы пройти по бетонной дорожке, ведущей к одному из самых страшных мест в жизни, другим – нет. Ты либо смело глядишь на фасад, либо обходишь его стороной – все зависит от того, сколько сил найдешь в себе с утра. Великан Джон выкладывает отчеты о каждой встрече никелевцев для тех, кто так и не смог на нее выбраться.

Один из никелевцев – Элвуд Кертис – обосновался в Нью-Йорке. Время от времени он наводил в интернете справки о судьбе бывшего исправительного учреждения, отслеживал новости, но по ряду причин встреч с остальными чурался и не значился ни в каких списках. Ну в самом деле, взрослые же люди. Готовы передавать по кругу носовые платочки? Один из воспитанников опубликовал пост о том, как однажды вечером припарковался у дома Спенсера и несколько часов просидел в машине, наблюдая за силуэтами в окнах, прежде чем отказался от мести. А сам изготовил кожаную плеть, чтобы отделать надзирателя как следует. Элвуд не мог понять, как так можно. Раз уж преодолел такой путь, иди до конца.

Когда нашли тайное захоронение, он ни секунды не сомневался, что вернется туда. При виде разлапистых кедров над головой репортера Элвуда обдало жаром, а в ушах у него зазвенела мошкара. Не так уж и далеко это прошлое. От него вовек не скрыться.

Часть первая

Глава первая

Лучший в своей жизни подарок Элвуд получил на Рождество 1962 года, пускай даже в мыслях, которые после этого зародились у него в голове, крылась его, Элвуда, погибель. Пластинка под названием «Мартин Лютер Кинг в церкви “Гора Сион”» была единственной в его коллекции и почти не сходила с проигрывателя. У его бабушки Гарриет сохранилось несколько записей в жанре госпел, но она включала их, только когда житейские невзгоды совсем ее одолевали. Элвуду слушать популярные песенки строго-настрого запрещалось – из-за их безнравственности. В тот год ему дарили еще и одежду – носки, новый красный свитер, который он охотно носил, но с пластинкой, заигранной почти до дыр, это не шло ни в какое сравнение. Каждая царапинка, каждая щербинка, появившаяся на ее поверхности за эти месяцы, знаменовала собой открытие, новую веху в постижении слов преподобного. Истины, потонувшей в трескучем шипении.

Телевизора у них не было, но речи доктора Кинга представляли собой такую яркую хронику всего, через что негритянский народ уже прошел, – и что ждет его дальше, – что записи эти были все равно что телерепортажи. Если не лучше и не масштабнее: подобно демонстрации на огромном экране кинотеатра под открытым небом – пару раз Элвуд в таких бывал. Он отчетливо видел и как белый грех рабства преследует африканцев, и как сегрегация унижает и подавляет темнокожих; а еще любовался грядущим триумфом, предвкушая день, когда все двери, прежде закрытые перед людьми его расы, будут распахнуты настежь.

Речи эти записывали по всей стране – от Детройта до Шарлотт и Монтгомери – и приносили Элвуду вместе с вестями с полей битвы за гражданские права, охватившей континент. А одно выступление даже заставило его почувствовать самое настоящее родство с семейством Кинг. В то время каждый ребенок хотя бы раз слышал о парке развлечений Фан-таун – одним довелось в нем побывать, другие завидовали этим счастливчикам. В грамзаписи под номером три на стороне А доктор Кинг говорил, как сильно его дочери Иоланде хотелось попасть в парк, что на Стюарт-авеню в Атланте. Всякий раз, когда она видела на шоссе огромные плакаты или рекламу по телевизору, умоляла родителей сводить ее туда. Тогда доктор Кинг и рассказал ей – своим раскатистым, безрадостным баритоном – о сегрегации, вытесняющей цветных мальчиков и девочек на задворки общества. О том, что белые сильно ошибаются – не все, конечно, – но и их голоса вполне достаточно, чтобы придать сегрегации смысл и вес. Он посоветовал дочери научиться противостоять соблазнам ненависти и обиды, а напоследок уверенно произнес: «Пусть ты не можешь попасть в Фан-таун, но никогда не забывай, что ты ничем не хуже тех, кого туда пускают».

Элвуд тоже был ничем не хуже. Пускай и жил в Таллахасси, за двести тридцать миль к югу от Атланты. Когда он гостил в Джорджии, у кузенов, он иногда видел рекламу Фан-тауна. Крутые горки, беспечная музыка, бойкие белые дети, выстроившиеся в очередь, чтобы прокатиться на аттракционе «Дикая мышь» или сыграть в мини-гольф. Или пристегнуться к креслу «атомной ракеты» и отправиться на Луну. В рекламе упоминалось, что для отличников вход свободный – надо только показать табель с красным штампиком от учителя. Элвуд, к которому это как раз относилось, уже скопил целую стопку доказательств своих успехов, чтобы было что предъявить в тот день, когда ворота Фан-тауна распахнутся перед всеми чадами Господними, как предрекал доктор Кинг. «Я туда целый месяц смогу бесплатно ходить, это уж как пить дать!» – сказал он бабушке, лежа на полу в гостиной и обводя большим пальцем проплешину на ковре.

Этот самый ковер его бабушка Гарриет раздобыла в переулке за отелем «Ричмонд» после недавнего ремонта. Комод, стоявший у нее в спальне, маленькая прикроватная тумбочка из комнаты Элвуда и три светильника тоже были в свое время выдворены из отеля. Гарриет работала в нем с тех самых пор, как в четырнадцать лет пришла помогать с уборкой матери. А как только Элвуд перешел в старшие классы, управляющий «Ричмонд», белокожий мистер Паркер, недвусмысленно намекнул ему, что готов взять такого смышленого парня швейцаром хоть сегодня, но его ждало разочарование: мальчик нанялся в лавку «Табак и сигары от Маркони». Мистер Паркер всегда с теплотой относился к их семье, даже после того как ему пришлось уволить матушку Элвуда за воровство.

Элвуду нравился и «Ричмонд», и мистер Паркер, но от одной мысли, что уже четвертое поколение его семьи будет работать в отеле, ему становилось не по себе, а почему – он и сам толком не мог объяснить. Так было еще до энциклопедий. Когда Элвуд был младше, он много времени проводил на кухне отеля – приходил после уроков, садился на перевернутый ящик и читал комиксы и детективы о братьях Харди, пока бабушка наводила наверху чистоту. После исчезновения родителей Элвуда ей было спокойнее, если девятилетний внук ждал ее где-нибудь неподалеку, а не дома, в одиночестве. А заметив, как он общается с мужской половиной кухонной обслуги, она рассудила, что посиделки в отеле – это в некотором роде школа для мальчишки и мужское общество уж точно принесет ему пользу. Для поваров и официантов Элвуд стал вроде талисмана. Они играли с ним в прятки и разглагольствовали на житейские темы: о нравах белых, о том, как захомутать девчушку-хохотушку или куда лучше прятать деньги в доме. Элвуд редко понимал, о чем толкуют эти взрослые, но всегда храбро кивал в ответ и возвращался к своим книжкам.

Бывало, что после наплыва посетителей Элвуд подбивал кого-нибудь из посудомойщиков вытирать с ним тарелки наперегонки, а они добродушно изображали разочарование, когда ему удавалось выиграть. Его улыбка и чудаковатый восторг от каждой победы доставляли им радость. А потом персонал стал меняться. Новые гостиницы, открывшиеся в центре, переманивали людей к себе, повара не задерживались надолго, а несколько официантов вообще не вернулись, когда кухню снова открыли после затопления. Следом за сменой штата и Элвудовы состязания утратили приятную новизну и превратились в подловатенькую суету: новеньким мойщикам посуды нашептали, что внук одной из уборщиц охотно делает работу за других, если его убедить, что все это просто игра, так что, мол, не упустите шанс. Что это за надменный мальчишка, который слоняется тут без дела, пока остальные гнут спины, и которого, точно щеночка, будь он неладен, нет-нет да и погладит по головке сам мистер Паркер? Сидит себе, сунув нос в комиксы, да забот не знает! «Новобранцы» кухни решили преподать юному уму совершенно другие уроки. Научить тому, что знают о мире они сами. Элвуду было неведомо, что условия поединка изменились. Всякий раз, когда он предлагал посостязаться, вся кухня с трудом сдерживала смех.

Когда появились энциклопедии, Элвуду было двенадцать. Как-то раз один из помощников официанта притащил на кухню стопку коробок и созвал всех поглядеть на его улов. Элвуд тоже протиснулся сквозь толпу – поглядеть на собрание энциклопедий, забытое в одном из номеров заезжим торговым агентом. О том, какие богатства оставляют в своих комнатах белые толстосумы, ходили легенды, но до кухни завидный куш добирался редко. Повар по имени Барни открыл верхнюю коробку и достал томик Всемирной энциклопедии Фишера, Аа-Бр, в кожаном переплете и с красным обрезом. Он протянул книгу Элвуду, и тот удивился, до чего же она тяжелая – настоящий кирпич. Мальчик пролистал том, щурясь, чтобы лучше разобрать напечатанные мелким шрифтом заголовки: Авгий, Аргонавт, Архимед, – и живо представил, как сидит на диване в гостиной и переписывает понравившиеся слова. Те, что цепляют взгляд на бумаге, – или забавно звучат в его воображаемом исполнении.

Кори, тот самый помощник официанта, который сказал, что готов продать книгу, сам читать не умел и учиться этому пока не планировал. Элвуд назвал свою цену. Учитывая, что за люди крутились на кухне, не трудно было догадаться, что на энциклопедию никто больше не позарится. Тем не менее Пит, один из новых посудомойщиков, предложил за нее побороться.

Пит родился в Техасе, и был грубоват и неуклюж. Пару месяцев назад его наняли помощником официанта, но из-за нескольких неприятных инцидентов перевели на кухню. За работой он то и дело озирался, точно боялся, что за ним следят, и болтать не любил, но из-за визгливого хохота то и дело становился объектом всеобщих насмешек. Он вытер руки о штаны и сказал:

– До ужина как раз есть еще времечко, если ты не против.

Кухня как нельзя лучше подходила для состязания, равных которому здесь еще не видывали. Тут же достали секундомер и вручили его Лену, седовласому официанту, работавшему в отеле уже больше двадцати лет. Он всегда методично следил за тем, чтобы его черная форма выглядела опрятной, и в обеденной зале – к позору белых завсегдатаев – не находилось мужчины, одетого лучше. Лен со своей внимательностью к деталям превосходно подходил на роль арбитра. Перед соперниками тут же поставили две стопки посуды – в каждой по пятьдесят тарелок, тщательно облитых водой под надзором Пита и Элвуда. Двое помощников официантов выступили в этой дуэли секундантами, взяв по охапке сухих полотенец, чтобы при необходимости быстро подать их участникам. У дверей выставили дозорных – на случай, если появится управляющий.

Элвуду была не свойственна бравада, но за последние четыре года он в таких состязаниях ни разу не проигрывал, и в его лице отчетливо читалась уверенность. У Пита вид был сосредоточенный. Элвуд не чувствовал в техасце угрозы – недаром ведь в прошлые разы он побеждал посудомойщика «всухую». Пит, как правило, принимал поражение спокойно.

Лен начал обратный отсчет с десяти – и схватка началась. Элвуд придерживался метода, который отточил за долгие годы, его движения были осторожными и машинальными. Он не выронил и не сколол о край стола в спешке ни одной тарелки. Другие кухонные служки стали шумно подначивать их, а растущая гора посуды рядом с Питом начала не на шутку тревожить Элвуда. Техасец сумел вырваться вперед, у него точно открылось второе дыхание. Зрители изумленно заахали. Элвуд старательно вообразил стопку книг в гостиной их дома и поднажал.

– Стоп! – объявил Лен.

Элвуд опередил соперника на одну тарелку. Мужчины заулюлюкали, засмеялись и принялись обмениваться взглядами, смысл которых Элвуд поймет гораздо позже.

Гарольд, один из помощников официанта, похлопал Элвуда по спине.

– Да ты прирожденный посудомойщик, а, пройдоха? – воскликнул он, и кухня наполнилась хохотом.

Элвуд убрал том Аа-Бр в коробку. Какой же шикарный ему достался трофей!

– Заслужил, – сказал Пит. – Надеюсь, книги пойдут тебе на пользу.

Элвуд попросил завхоза передать его бабушке, что он идет домой. Ему не терпелось увидеть, каким станет ее лицо, когда она заметит на полках у них дома тома энциклопедии – изысканные и солидные. Сгорбившись от натуги, он дотащил коробки до автобусной остановки на улице Теннесси. Этого серьезного парнишку, взвалившего на себя бремя мировых знаний, вполне мог изобразить на своей картине Норман Роквелл, если б только тот родился белокожим.

Вернувшись домой, он первым же делом вынул из зеленого книжного шкафа, стоявшего в гостиной, «Братьев Харди» и «Тома Свифта» и стал разбирать коробки. Когда в руки ему попал том с буквами «Га» на корешке, в нем взыграло любопытство: он решил узнать, как же эрудиты из компании Фишера объясняют, что такое галактика. Вот только страницы оказались пустыми – все как одна. Все до единой книги из первой коробки были с чистыми страницами – кроме той, которую он листал на кухне. Элвуд бросился открывать остальные коробки. К щекам прилил жар. Все книжки оказались пустышками.

Когда пришла бабушка, она, покачав головой, предположила, что это, наверное, брак, а может, коммивояжер нарочно возил с собой образцы для покупателей – чтобы те без особого труда могли представить, как будет смотреться у них в библиотеке полное собрание. Той ночью, когда Элвуд лежал в постели, мысли тикали и гудели у него в голове, точно она вдруг обратилась в какой-то диковинный, сложный механизм. Он вдруг понял: тот самый помощник официанта, да что там, все служки с кухни знали, что книги пусты. Они устроили весь этот цирк нарочно.

Но энциклопедии он с полок так и не убрал. Выглядели они внушительно, даже несмотря на то, что скоро от жары у них стали облезать обложки. Кожа тоже оказалась поддельной.

Следующий день на кухне стал для него последним. Все чересчур внимательно всматривались Элвуду в лицо. Кори полюбопытствовал, «как ему книжки», и застыл в ожидании реакции. Пит стоял себе у раковины, и с его губ не сходила ухмылка – ее будто высекли на лице ножом. Они и впрямь знали. Бабушка согласилась с тем, что он уже взрослый и может сидеть дома один. В старших классах он нет-нет да и задумывался, а не играли ли все это время посудомойщики с ним в поддавки. А он ведь так гордился своими способностями – вот ведь наивный, вот дурачье. Впрочем, твердого ответа он так и не нашел – пока не попал в Никель, где волей-неволей уяснил всю правду о состязаниях.

Глава вторая

Распрощаться с кухней значило распрощаться и с одиночной игрой, которой Элвуд забавлялся втайне от всех: всякий раз, когда распахивались двери столовой, он мысленно делал ставки – есть сейчас в зале чернокожие клиенты или нет. В соответствии с судебным решением по делу «Браун против совета по образованию» школам полагалось провести десегрегацию – и уже недалек был час, когда все невидимые стены падут. Вечером, когда по радио зачитали постановление Верховного суда, бабушка Элвуда вскрикнула, точно кто-то опрокинул ей на колени горячий суп, но тут же осеклась и расправила юбки.

– Вот только этого негодника Джима Кроу с его законами так просто не изгнать, – заметила она.

А наутро снова встало солнце, и все было в точности как всегда. Элвуд спросил у бабушки, когда же негры начнут останавливаться в «Ричмонде», а она ответила, что одно дело – указать человеку, как поступать правильно, и совсем другое – заставить его эти указания исполнить. В пример бабушка привела некоторые поступки самого Элвуда, и он кивнул: наверное, так и есть. И все-таки рано или поздно дверь распахнется, и за ней проглянет смуглое лицо франтоватого бизнесмена, прибывшего в Таллахасси по делам, или изысканно разодетой дамочки, приехавшей полюбоваться городскими видами, – и они тоже смогут насладиться ароматными кушаньями от местных поваров. Элвуд в этом не сомневался. Свою потайную игру он впервые затеял, когда ему было девять, но за три года так ни разу и не увидел в столовой других темнокожих, кроме полотеров да разносчиков тарелок и бокалов. Игры он не прекращал до тех самых пор, пока не покинул «Ричмонд». Соперничал он все это время с собственной глупостью или с ослиным упрямством мира, который не желал меняться, так и осталось неясным.

Не один мистер Паркер жаждал заманить Элвуда к себе на службу. Белые вообще частенько зазывали его на работу – одни отмечали в нем прилежание и спокойствие, а другие, увидев, что держится он совсем не как его темнокожие ровесники, считали, что это свидетельствует о трудолюбии. Мистер Маркони, владелец табачной лавки на Макомб-стрит, наблюдал за Элвудом с тех самых пор, когда тот еще лежал в скрипучей, насквозь проржавевшей коляске и хныкал. Мать Элвуда, стройная женщина с темными, уставшими глазами, даже не пыталась утихомирить свое дитя. Она бы предпочла скупить все журналы о кино и раствориться в них под громкие младенческие крики.

Мистер Маркони крайне редко покидал свой «насест» у кассы. Приземистый, потный, с невысоким начесом в стиле помпадур и черными усиками, к вечеру он неизбежно выглядел потрепанным и усталым. У входной двери резко пахло его тоником для волос, а еще за ним повсюду тянулся шлейф знойного полудня. Со своего стула мистер Маркони наблюдал, как взрослеет Элвуд, как он начинает тянуться к собственному солнцу, отдаляясь от других ребят, живущих по соседству, – те уже вовсю безобразничали, шумно толкались в проходах между полками, прятали по карманам комбинезонов пачки конфет «Ред Хотс», думая, что мистер Маркони ничего не замечает. А он все видел – но молчал.

Элвуд принадлежал ко второму поколению его покупателей из Френчтауна. Мистер Маркони занялся торговлей в сорок втором, через несколько месяцев после открытия военной базы. Чернокожие солдаты приезжали на выходные во Френчтаун на автобусе из лагеря «Гордон Джонстон» или с военного аэродрома Дэйл-Мэбри, устраивали тут шумные гулянки, а потом устало тащились назад, чтобы продолжить муштру перед отправкой на фронт. Кое-кто из родственников Маркони открыл магазинчики в центре города и неплохо на этом зарабатывал – белому, который разбирается в сегрегационной экономике, не так уж трудно обогатиться. Лавочка Маркони находилась неподалеку от отеля «Блубел». А за углом располагались бар «Тип-Топ» и бильярдная «Мэрибель». Маркони хорошо подзаработал на продаже всевозможных сортов табака и презервативов «Ромео» в жестяных коробочках.

Когда война кончилась, он переместил табак в заднюю часть магазина, перекрасил стены в белый, добавил стойку с журналами, дешевые конфетки, автомат с газировкой, – и это помогло спасти репутацию лавочки. Он нанял помощника. Не то чтобы тот и впрямь был нужен, но жене нравилось всем рассказывать, что у него есть персонал в подчинении, да ему и самому казалось, что так его магазинчик становится привлекательнее в глазах френчтаунской темнокожей «элиты».

Элвуду исполнилось тринадцать, когда Винсент, исполнявший раньше обязанности кладовщика у Маркони, записался добровольцем в армию. Внимательностью Винсент не отличался, зато опрятности и проворности ему было не занимать – а эти качества мистер Маркони очень ценил в других, раз уж сам не мог ими похвастать. В последний рабочий день Винсента Элвуд по своему обыкновению заглянул в лавочку, чтобы полистать комиксы. У него была любопытная привычка: прежде чем оплатить комикс, он прочитывал его от корки до корки, притом что покупал каждый, к которому притрагивался. Мистер Маркони поинтересовался, зачем он их читает, раз уж все равно купит – и не важно, плох комикс или хорош, – и Элвуд ответил: «Да так, просто проверить». Владелец магазинчика спросил, не нужна ли Элвуду работа. Тот закрыл выпуск «Путешествия в тайну» и ответил, что сперва надо спросить у бабушки.

Гарриет установила в доме определенные правила, регламентирующие, что можно делать, а чего ни в коем случае нельзя, и порой для Элвуда единственным способом усвоить этот длинный перечень оставалось просто его нарушить. Он дождался окончания ужина, который состоял из жареного сома и маринованной зелени, и, когда бабушка поднялась, чтобы убрать со стола, обо всем ей рассказал. На этот раз у нее не возникло серьезных возражений, если не считать напоминания о том, что Эйб, дядя Элвуда, курил сигареты, – и поглядите, что с ним теперь стало; а Макомб-стрит с давних времен известна как рассадник порока; мало того, несколько десятилетий назад с бабушкой дурно обошелся один торгаш-итальянец, но сейчас ее гнев сменился сдержанной неприязнью. «Они, поди, и не родственники вовсе, – предположила она, вытирая руки. – Разве что совсем дальние».

Она разрешила Элвуду работать в лавочке после уроков и по выходным. Половину недельного жалованья внук должен был отдавать на хозяйственные расходы, а половину – откладывать на колледж. Прошлым летом он упомянул, что хочет поступить туда, – вскользь, не придав этим словам особого веса. Положительный исход дела «Браун против совета по образованию» был маловероятен, а получение высшего образования кем-нибудь из родни для Гарриет казалось и вовсе чудом. Перед этим стремлением рассеивались любые опасения относительно работы в табачной лавке.

Элвуд аккуратно расставлял газеты и комиксы на проволочных стойках, стирал пыль с залежавшихся пакетиков с конфетами, раскладывал сигаретные пачки в соответствии с теорией Маркони об упаковках и их воздействии на «островок счастья в человеческом мозге». Временами он по-прежнему задерживался у раздела с комиксами и осторожно – точно в руках у него динамит – перечитывал их, но особым магнетизмом обладали новостные журналы. Сильное впечатление на Элвуда произвел журнал «Лайф» со всем присущим ему шиком. По четвергам стопку таких журналов привозил белый грузовик – Элвуд научился узнавать его по скрипу тормозов. Рассортировав «возврат» и выставив на продажу новые поступления, он присаживался на корточки, даже не спускаясь со стремянки, раскрывал свежий номер журнала и отправлялся в путешествие по бесчисленным уголкам Америки.

Он знал френчтаунскую историю негритянского сопротивления, знал, где кончается его район и вступают в действие «белые законы». А фоторепортажи в журнале «Лайф» переносили его в самый эпицентр битвы: автобусные бойкоты в Батон-Руж, сидячие забастовки в Гринсборо – туда, где к сопротивлению присоединялись ребята немногим старше его. Их избивали железными прутьями, поливали из пожарных шлангов, в них плевались белые домохозяйки с разъяренными лицами, устремляли свой прицел камеры, чтобы запечатлеть эти картины благородного несогласия. В происходящем Элвуда поражали мельчайшие детали: мужские галстуки, перечеркивающие ровными черными стрелками водоворот насилия, идеальные лекала девичьих причесок на фоне протестных плакатов. Все эти юноши и девушки очаровывали, даже когда по их лицам струилась кровь. То были рыцари, бросившие вызов драконам. Элвуд был узок в плечах, худ как жердь и вечно переживал, как бы не сломать очки, которые стоили немалых денег и в его кошмарах не раз разбивались о дубинки полицейских, монтировки, бейсбольные биты; но он все равно мечтал присоединиться к протестам. Просто у него не оставалось выбора.

Он листал журналы каждую свободную минутку. Рабочие смены в лавке Маркони дарили Элвуду представление о том, каким человеком он может стать, и отдаляли от френчтаунских мальчишек, с которыми он не имел ничего общего. Бабушка уже давно запрещала ему играть с местной ребятней, которую считала безвольной и чересчур шебутной. Табачная лавка, как и кухня отеля, была для Элвуда своего рода убежищем. Гарриет воспитывала внука в строгости, об этом все знали, и остальные родители, соседствующие с ними на Бревард-стрит, ставили Элвуда в пример своим детям, чем только увеличивали пропасть между ними. И когда мальчишки, с которыми он когда-то играл в ковбоев и индейцев, носились за ним по улице и забрасывали его камнями, то было не вполне озорство – скорее обида.

Его соседи постоянно заходили в лавочку Маркони, и их миры схлестывались. Однажды колокольчик над дверью звякнул, и на пороге появилась миссис Томас.

– Добрый день, миссис Томас! – поприветствовал ее Элвуд. – Не желаете ли холодной апельсиновой газировки?

– Я подумаю, Эл, – ответила посетительница. Заядлая модница, она пришла сегодня в самопальном желтом платье в горошек, сшитом по образцу наряда Одри Хепбёрн с обложки журнала. Мало кто из окрестных жительниц смотрелся бы в этом платье столь же уверенно, и миссис Томас прекрасно это понимала. Когда она замирала, трудно было отделаться от ощущения, что она позирует, дожидаясь града фотовспышек.

В юности миссис Томас и Эвелин Кертис были лучшими подругами. Одно из ранних воспоминаний Элвуда запечатлело тот знойный день, когда он сидел у мамы на коленях, а та играла с миссис Томас в кункен. На улице стояла страшная жара, Элвуд все ерзал, силясь заглянуть в мамины карты, а она просила его не озорничать. Когда она отлучилась в туалет, миссис Томас тайком дала ему попробовать апельсиновую газировку. Язык у него тут же сделался оранжевым и мигом выдал заговорщиков, но, пока Эвелин добродушно журила их, они весело хихикали. Элвуд тепло вспоминал тот день.

Миссис Томас полезла в кошелек, чтобы заплатить за две банки газировки и свежий номер журнала «Джет».

– Уроки хоть успеваешь делать? – спросила она.

– Да, мэм.

– Я мальчонку сильно не загружаю, – подал голос мистер Маркони.

– Хм-м-м… – протянула в ответ миссис Томас. В ее голосе слышалась подозрительность. Дамы из Френчтауна хорошо помнили табачную лавку с самых ее бесславных истоков, и считали, что в их семейных невзгодах отчасти повинен и итальянец. – Делай, что должен, Эл, – напутствовала она на прощание, забирая сдачу. Элвуд проводил ее взглядом. Его мать бросила их обоих; и пускай сыну она писать забывала, не исключено, что подруге все же присылала открытки из своих странствий. Как знать, быть может, однажды миссис Томас поделится с ним новостями.

В магазинчике мистера Маркони можно было купить журнал «Джет» и, конечно, «Эбони». Элвуд попросил его добавить в ассортимент «Крайсиз», «Чикаго дефендер» и другие издания для темнокожих. И его бабушка, и ее друзья были подписаны на них, а он все не мог взять в толк, отчего в лавочке они не продаются.

– Правда твоя, – сказал мистер Маркони и поджал губы. – Кажется, раньше они у нас продавались. А потом что-то случилось, а что, и сам не знаю.

– Понятно, – отозвался Элвуд.

Мистер Маркони уже давно перестал печься о покупательских нуждах своей клиентуры, зато Элвуд четко помнил, кто и зачем приходит в лавку. Его предшественник, Винсент, мог разрядить обстановку какой-нибудь сальной шуточкой, но предприимчивостью не блистал. Зато у Элвуда ее было предостаточно: он регулярно напоминал мистеру Маркони, кто из поставщиков табака обсчитал их в прошлый раз и какие конфеты больше закупать не стоит. Мистер Маркони с трудом отличал френчтаунских дам друг от друга – тем более что все они при виде его принимались сердито хмуриться; из Элвуда же вышел прекрасный посредник. Итальянец подолгу смотрел на мальчишку, пока тот жадно читал журналы, и гадал, как же он таким вырос. Строгое бабушкино воспитание сразу бросалось в глаза. Элвуд был трудолюбив и умен, настоящая гордость своего народа. Но порой в упор не видел простейших вещей. К примеру, не умел вовремя отступить, пустив все на самотек. Взять хотя бы историю с синяком.

Дети воруют конфеты безо всякой привязки к цвету кожи. Мистер Маркони и сам в годы беспечной юности каких только фокусов не выкидывал. Да, бывают мелкие убытки – тут недостача, там недостача, – но важнее всего не это. Пускай сегодня ребенок крадет шоколадку, но ведь и он, и его друзья годами приносят лавочке прибыль. Да и родители тоже. Если выставить хулиганов на улицу за крошечную провинность, пойдет молва, особенно в таком райончике, где все без конца суют нос не в свое дело, – а потом уже и родители шалопаев приходить перестанут – им попросту будет стыдно. С точки зрения мистера Маркони, закрывать глаза на ребячье воровство – это почти что инвестиция.

Но за время работы в лавочке Элвуд пришел к другим выводам. Еще до того, как стать кладовщиком, он не раз слышал, как его приятели с гоготом хвастались «конфетными грабежами», и видел, как они дерзко выдувают огромные розовые пузыри жвачки «Базука», отдалившись от лавочки на приличное расстояние. В таких налетах Элвуд не участвовал, да и вообще был к ним равнодушен. Свое отношение к воришкам босс изложил ему в первую же смену, вкупе с уточнениями, где хранится швабра и в какие дни ожидать крупных поставок. За несколько месяцев Элвуд частенько наблюдал, как сладости исчезают в карманах мальчишек. Мальчишек, которых он знал. Иногда они даже подмигивали ему, если их взгляды пересекались. Целый год Элвуд молчал. Но в тот день, когда Ларри и Уилли схватили лимонные леденцы, заприметив, что мистер Маркони нырнул под прилавок, он не сдержался:

– Положите на место.

Ребята застыли. Ларри и Уилли знали Элвуда всю свою жизнь. Они вместе играли в стеклянные шарики и салки, когда были совсем еще маленькими, правда, игры сошли на нет, после того как Ларри поджег пустырь на Дейд-стрит, а Уилли дважды оставили на второй год. Гарриет вычеркнула их из списка порядочных приятелей. Все трое были выходцами из семей, которые целыми поколениями жили во Френчтауне. Бабушка Ларри ходила вместе с Гарриет в воскресную школу, а отец Уилли в детстве близко дружил с Перси, отцом Элвуда. Когда-то они вместе отбыли в армию. Теперь же отца Уилли каждый день выкатывали в инвалидном кресле на крыльцо, и он сидел там, покуривая трубку, и всякий раз махал Элвуду, когда тот проходил мимо.

– Положите на место, – велел Элвуд.

Мистер Маркони склонил голову набок – хватит, мол. Мальчишки вернули конфеты на полку и вышли, затаив в душе кипучую ярость.

Маршрут Элвуда они знали. Когда он возвращался домой и проезжал мимо окон Ларри на велосипеде, они редко упускали возможность позубоскалить и подразнить его «паинькой». А в тот вечер накинулись с кулаками. Уже темнело, и аромат магнолии смешивался с резким запахом жареной свинины. Парни опрокинули Элвуда вместе с велосипедом на новый асфальт, который по приказу окружной администрации положили как раз минувшей зимой. Потом они сорвали с него свитер, а очки швырнули на землю. Пока они его колотили, Ларри полюбопытствовал, все ли у Элвуда в порядке с его чертовой головой, а Уилли заметил, не пора ли ему преподать урок, – и поспешил исполнить задуманное. Элвуд пару раз пытался дать сдачи – но неуклюже, что уж тут скажешь. Плакать – не плакал. Обычно, увидев на улице потасовку, Элвуд всегда вмешивался и старался разнять драчунов. Теперь же и он получил свое. Какой-то старик, заметив драку, пересек улицу и прогнал Ларри с Уилли, а потом спросил Элвуда, не желает ли тот умыться или выпить воды. Тот отказался.

Цепь на велосипеде лопнула, и его пришлось катить до самого дома. Когда Гарриет спросила, что с его глазом, Элвуд молча покачал головой. Докучать расспросами она не стала. К утру синяк под глазом налился кровью.

Пришлось признать: Ларри отчасти прав. Время от времени Элвуду и самому казалось, что он не в своем уме. Объяснить этого чувства – даже самому себе – он не мог, но ровно до тех пор, пока проповеди с «Горы Сион» не даровали ему нужный язык. В душе мы все обязаны верить, что мы – личности, что мы значимы и достойны, и с этим чувством собственного достоинства и значимости мы должны изо дня в день шагать по дороге жизни. Запись все повторялась и повторялась, она была точно спор, то и дело возвращающийся к неопровержимому аргументу; а слова доктора Кинга заполнили все пространство гостиной крошечного одноэтажного домика. Элвуд покорился своду правил, которому доктор Кинг придал форму, звучание и смысл. Существуют мощные силы, такие как Джим Кроу, жаждущие подавить негров; а еще есть силы послабее, как разные другие люди, которые хотят сломать одного тебя; но против всех этих невзгод, что больших, что маленьких, непременно надо выстоять, не утратив своего «я». Энциклопедии бывают пустыми. На свете есть люди, которые так и норовят обмануть, с улыбкой на губах вручить тебе пустышку, а некоторые не прочь лишить тебя самоуважения. Но нужно всегда помнить, кто ты есть.

Чувство собственного достоинства. Сколько неисчерпаемой силы в этих надрывно звучащих словах. Даже если несчастья подкарауливают тебя в темных закоулках по пути домой. Они побили его, порвали одежду, вообще не понимая, зачем он защищает белого человека. Как им объяснишь, что их жульничество в отношении мистера Маркони оскорбляет самого Элвуда, и не важно, о чем речь: о карамельках или о книжке комиксов. Совсем не потому, что, как уверяет нас церковь, преступление против ближнего – это преступление против тебя самого, а потому, что для него, Элвуда, бездействие означало утрату достоинства. И не важно, что мистер Маркони сам говорил, будто ему все равно; не важно, что Элвуд ни слова не сказал своим приятелям, когда они при нем воровали. Все это было не важно до тех пор, пока не обрело главный смысл.

Таков был Элвуд – ничем не лучше других. В день, когда его арестовали, как раз перед самым появлением помощника шерифа, по радио крутили рекламу Фан-тауна. Он стал подпевать. Вспомнил, что Иоланде Кинг было всего шесть, когда отец открыл ей правду о парках развлечений и «белом законе», из-за которого ей только и оставалось, что смотреть из-за ограды, как веселятся другие. Вечно вглядываться в этот иной мир. Когда родители бросили Элвуда, ему тоже было шесть, и он вдруг подумал, что это еще одна из тех вещей, которые роднят их с Иоландой, – потому что именно тогда он впервые увидел мир в его истинном свете.

Глава третья

В первый учебный день старшеклассникам средней школы Линкольна выдали их «новые» учебники, принадлежавшие ранее ребятам стоявшей напротив школы для белых. Узнав, кому передадут их книжки, белые школьники оставили на страницах послания для новых владельцев: «Подавись, ниггер-вонючка, нашим дерьмом!» Сентябрь прошел за изучением неологизмов, которыми щедро пересыпала свою речь белая таллахасская молодежь, – меняющимися год от года, подобно прическам и длине юбок. Унизительно было открыть учебник по биологии на разделе, посвященном пищеварительной системе, и наткнуться на фразу «Сдохни, НИГГЕР!», но со временем ученики старшей школы Линкольна перестали обращать внимание на оскорбления и непристойности. Как пережить очередной день, если любая грубая выходка способна свалить тебя с ног? Для того человек и научился переключать внимание.

Мистер Хилл начал преподавать историю в Линкольне, когда Элвуд только-только перешел в одиннадцатый класс. Он поприветствовал парня и его одноклассников и написал на доске свое имя. Потом раздал ученикам черные маркеры, а следом они получили первое задание: вымарать из учебников все ругательства.

– Всякий раз выхожу из себя, когда это вижу, – сетовал учитель. – Вы здесь для того, чтобы получить образование, – вот и нечего отвлекаться на то, что говорят эти недоумки.

Элвуд да и весь класс в этот момент замерли в оцепенении. Ребята уставились в книги, а потом на мистера Хилла. Взяли маркеры, принялись за работу. У Элвуда шла кру́гом голова, даже сердце заколотилось быстрее: вот так бунт! И почему им раньше никто не давал таких заданий?

– Только ничего не пропустите, – напутствовал мистер Хилл. – Знаете, до чего хитры эти белые подростки!

Пока ребята вычеркивали проклятия и ругательства, он рассказал о себе. В Таллахасси он перебрался недавно – а до этого учился на педагога в колледже Монтгомери. Впервые побывал во Флориде прошлым летом: приехал на автобусе из Вашингтона, примкнув к движению борцов за права темнокожих[2]. А еще он участвовал в демонстрациях. Заявлялся в кафе, куда черным был вход заказан, и ждал, пока его обслужат.

– Я там чуть ли не всю курсовую успел написать, пока дожидался своей чашки кофе, – поведал он.

Шерифы не раз арестовывали его за нарушение порядка. Рассказывал он об этом чуть ли не со скукой, точно о самой обыденной вещи на свете. Элвуд гадал, а не видел ли он мистера Хилла на страницах журналов «Лайф» или «Дефендер», рука об руку с лидерами великого сопротивления; а может, он стоял где-нибудь на заднем плане, посреди толпы, воспрянувшей духом и гордой.

А еще историк мог похвастать обширной коллекцией галстуков-бабочек: и в горошек, и ярко-алых, и бананово-желтых. Его округлое беззлобное лицо отчего-то казалось еще добрее из-за шрама-полумесяца над правым глазом, оставшегося в память о том, как белый ударил его монтировкой.

– Нэшвилл, – коротко ответил он, когда его однажды спросили об этом шраме, и откусил кусочек груши.

Ребята изучали историю времен Гражданской войны, но мистер Хилл при каждом удобном случае переключал их внимание на день сегодняшний, соединяя то, что случилось сто лет назад, с их нынешней жизнью. Дорога, по которой устремлялись ученики в начале каждого урока, неизменно приводила их обратно, к собственному порогу.

Мистер Хилл разглядел в Элвуде человека, живо интересующегося борьбой за права, и всякий раз, когда тот вмешивался в разговор, растягивал рот в улыбке. Остальные линкольнские преподаватели высоко ценили парнишку, в особенности его спокойный нрав. Те из них, кто много лет назад обучал его родителей, не сразу отыскали к Элвуду подход: пусть он и носил фамилию своего отца, в нем не было и капли той чарующей необузданности, которой мог похвастать Перси, как не было и пугающей мрачности Эвелин. Счастлив был тот учитель, которого Элвуд выручал в нужный момент, растормошив начавший клевать носом от полуденного зноя класс рассказами об Амстердаме или Архимеде. Как-никак, у мальчишки дома стоял единственный полноценный томик Всемирной энциклопедии Фишера, вот он им и пользовался, а что еще было делать? Все лучше, чем ничего. Он часто листал его, зачитал чуть не до дыр, то и дело возвращался к излюбленным страницам, точно это была книжка о приключениях, которые он так обожал. «Истории», напечатанные в энциклопедии, были разрозненными и неполными, но по-своему захватывающими, особенно занятные определения или этимологические справки, которые Элвуд выписывал к себе в тетрадку. Позже это вылавливание мелочей стало казаться ему пустой тратой времени.

Когда под конец девятого класса пришло время готовить ежегодную постановку к Дню освобождения, главную роль, как не трудно догадаться, предложили Элвуду. Он должен был сыграть Томаса Джексона, человека, объявившего таллахасским рабам, что отныне они свободны, – и, репетируя эту роль, он точно готовился к собственному будущему. Своего персонажа Элвуд играл с той же искренностью и самоотдачей, с какими выполнял все прочие свои обязанности. По сюжету Томас Джексон был рубщиком сахарного тростника на плантации, в начале войны бежал, чтобы вступить в ряды Армии Союза, а домой вернулся видным государственным мужем. Каждый год Элвуд находил для Томаса новые жесты и интонации, а из его речей потихоньку исчезала фальшь – по мере того как портрет персонажа оживляли собственные убеждения Элвуда.

– С превеликой радостью сообщаю вам, любезные дамы и господа, что настал час сбросить оковы рабства и занять наше место истинных американцев – в конце-то концов!

Автор пьесы, учительница биологии, несколько лет назад побывавшая на Бродвее, постаралась воссоздать в своем детище волшебство тамошней атмосферы.

За те три года, что Элвуд играл в постановке, сильнее всего он волновался в момент, когда Джексон должен был чмокнуть в щечку самую прекрасную девушку. Дальше их ждала свадьба и – как подразумевалось – счастливая и плодовитая жизнь в обновленном Таллахасси. Кто бы ни играл эту самую Мэри Джин – веснушчатая, луноликая Энни или Беатрис с длинными, как у кролика, верхними зубами, вонзающимися в нижнюю губу, или, как в последний год, Глория Тейлор, которая была на целый фут выше, и Элвуду даже приходилось вставать на мыски, – у него всякий раз сосало под ложечкой от волнения и даже кружилась голова. Бесконечные часы, проведенные в библиотеке Маркони, к пылким речам его подготовили, а вот к общению с темнокожими красавицами Линкольна – что на сцене, что за ее пределами – нет.

Он читал и грезил о протестном движении, которое поначалу казалось недосягаемым, а потом подобралось ближе. Во Френчтауне устраивали акции протеста, но Элвуд по причине слишком юного возраста не мог к ним присоединиться. Когда ему было десять, две девушки из Флоридского университета сельского хозяйства и машиностроения предложили провести автобусный бойкот. Бабушка не сразу поняла, для чего им понадобилось устраивать в городе такой бедлам, но спустя несколько дней уже и сама приноровилась добираться до отеля, подсев попутчицей к кому-нибудь в машину, – и так делали все.

– Все в округе Леон с ума посходили, и я в том числе! – заявила она.

А зимой в городе появились автобусы для всех, и она, однажды войдя в салон, наконец-то увидела за рулем темнокожего водителя. Она села, куда ей хотелось.

Элвуду запомнилось, что четыре года спустя, когда студенты решили устроить сидячую забастовку в «Вулвортсе», бабушка одобрительно усмехнулась. Она даже пожертвовала пятьдесят центов на услуги адвоката, когда протестующих отправили за решетку. А когда протесты улеглись, она все равно продолжила бойкотировать магазины в центре, хотя трудно сказать, из солидарности она это делала или просто возражала против высоких цен. Весной шестьдесят третьего поползли слухи, что студенты колледжа собираются устроить пикет у Флоридского кинотеатра, чтобы туда стали пускать и негров. Элвуд не сомневался, что Гарриет будет им гордиться, если он примкнет к пикетчикам.

Но он ошибся. Гарриет Джонсон, маленькая и худенькая, точно птичка, бралась за дело с неистовой решимостью. Работаешь ли ты, принимаешь пищу или беседуешь с человеком, делать это надо со всей серьезностью или не браться за это совсем – так она считала. Под подушкой бабушка хранила мачете для рубки тростника – на случай, если ночью нагрянут воры, и Элвуд был твердо уверен, что в этой жизни она ничего не боится. Вот только страх был для нее топливом.

Да, Гарриет присоединилась к автобусному бойкоту. Ей пришлось. Не она одна во Френчтауне пользовалась общественным транспортом. Всякий раз ее бросало в дрожь, когда Слим Харрисон показывался на своем «кадиллаке» пятьдесят седьмого года выпуска, а ей и другим женщинам, вынужденным, как и она, выбираться в центр, приходилось втискиваться в заднюю часть автобуса. Когда начались сидячие забастовки, Гарриет радовалась тому, что никто не ждет от нее активного участия. Это была битва молодых, а ей не хватало на это духу. Станешь вести себя как выскочка – заплатишь сполна. Таково было убеждение Гарриет, шла ли речь о гневе Господнем за ропот на свой удел или о белых, которые научили ее никогда не просить больше тех жалких крох, что сами готовы ей отсыпать. Ее отец поплатился за то, что не уступил дорогу белой даме на Теннесси-авеню. Супруг, Монти, пострадал за свое неравнодушие. Перси, отец Элвуда, подхватил в армии столько идей, что, когда вернулся, в Таллахасси ему стало тесно. А теперь вот Элвуд. Гарриет купила пластинку с выступлениями Мартина Лютера Кинга у торговца неподалеку от «Ричмонда», выложив за нее десять центов, и это была самая бессмысленная трата в ее жизни. Запись изобиловала идеями, не более того.

Фундаментальной добродетелью Гарриет считала трудолюбие – ведь тому, кто трудится, не до демонстраций с забастовками. Нечего Элвуду участвовать в этой нелепой битве за кинотеатр и нарушать общественный порядок, говорила она. «Ты ведь пообещал мистеру Маркони, что будешь помогать ему после уроков. Если работодатель не сможет на тебя рассчитывать, ты вмиг потеряешь место». Она надеялась, что Элвуда спасет чувство долга, которое когда-то спасало ее саму.

Где-то под полом застрекотал сверчок. Он столько лет живет с ними, что пора уже брать с него арендную плату. Элвуд оторвал взгляд от учебника по химии и сказал: «Ладно». А на следующий день попросил у мистера Маркони выходной. Он уже как-то раз брал отгул по болезни на пару дней, но больше за все три года ни разу работы не пропускал, если не считать поездок к родственникам.

Да, конечно, ответил мистер Маркони, даже не поднимая глаз от программы скачек.

Элвуд надел черные брюки, в которых выступал на прошлогоднем праздновании Дня освобождения. С тех пор он подрос на несколько дюймов, и штанины пришлось отпустить, но из-под них все равно выглядывала тонкая полоска белых носков. Черный галстук, который Элвуд сумел завязать всего с шестой попытки, украшал новенький зажим изумрудного цвета. Туфли были начищены до блеска. Словом, выглядел он презентабельно, пускай и переживал, что будет с очками, если полицейские выхватят дубинки, а белые – обрезки труб и бейсбольные биты. Элвуд отогнал от себя кровавые картинки из газет и журналов и заправил рубашку.

На подходе к бензоколонке «Эссо» на Монро-стрит он услышал, как толпа скандирует: «Чего мы хотим? Свободы! Когда? Немедленно!» Перед кинотеатром маршировали змейкой студенты Университета сельского хозяйства и машиностроения, а под навесом, у самого входа, протестующие выкрикивали лозунги и размахивали плакатами. В эти дни в кинотеатре крутили «Гадкого американца», и при наличии семидесяти пяти центов на билет и белой кожи можно было увидеть Марлона Брандо. Шериф с помощниками стояли на тротуаре в черных очках, скрестив руки на груди. Сзади них собралась горстка белых – они подначивали и осмеивали демонстрантов, а по улице к ним спешила еще вереница таких же. Вперив взгляд в землю, Элвуд обошел толпу и скользнул к протестующим, встав за девушкой постарше в полосатом свитере. Она улыбнулась и кивнула ему, точно ждала его тут все это время.

Стоило ему стать новым звеном этой людской цепи и начать повторять одними губами слова лозунгов, как пришло спокойствие. ТРЕБУЕМ РАВЕНСТВА ПО ЗАКОНУ! А он почему без плаката? Элвуд так старательно готовил себе костюм поприличнее, что совсем забыл об этом атрибуте. Правда, у него не получилось бы так же красиво и аккуратно, как у ребят постарше. Их транспаранты были нарисованы будто по трафарету – чувствовалась опытная рука. НАШ ДЕВИЗ – НЕНАСИЛИЕ. ЛЮБОВЬ ПОБЕДИТ. Невысокий бритоголовый парнишка размахивал плакатом с надписью «А ТЫ – ГАДКИЙ АМЕРИКАНЕЦ?» со множеством мультяшных вопросительных знаков. Кто-то схватил Элвуда за плечо. Он приготовился увидеть нависающий над ним разводной ключ, но рядом стоял мистер Хилл. Учитель истории пригласил Элвуда присоединиться к группке линкольнских старшеклассников. Билл Тадди и Элвин Тэйт, ребята из школьной команды по баскетболу, пожали ему руку. А ведь раньше они делали вид, что его не существует. Элвуд был до того увлечен грезами о справедливости, что ему не приходило в голову, что в школе есть и другие ученики, разделяющие его протестный пыл.

За следующий месяц шериф арестовал две с лишним сотни демонстрантов: их с презрением хватали за воротники, пустив в лицо слезоточивый газ; но самая первая демонстрация прошла мирно. В этот раз к студентам Университета сельского хозяйства и машиностроения присоединились ребята из Технологического колледжа Мелвин-Григгс. И белые из Флоридского университета и Университета штата Флорида[3]. А еще опытные активисты из Конгресса расового равенства. В тот день их освистывали белые – и стар, и млад, – но в потоке этих оскорблений Элвуд не услышал ничего такого, чего бы ему не кричали из окон автомобилей, когда он ехал на велосипеде по улице. Элвуду показалось, что в толпе раскрасневшихся белых парней он увидел Кэмерона Паркера, сына ричмондского управляющего, и, когда он пошел с демонстрантами на новый круг, его догадка подтвердилась. Всего несколько лет назад они с Кэмероном менялись комиксами в переулке за отелем. Кэмерон его так и не узнал. Прямо перед глазами полыхнула вспышка, и Элвуд испуганно замер, но выяснилось, что фотограф делал снимки для газеты «Реджистер», а бабушка отказывалась ее читать, потому что расовый вопрос в ней рассматривался слишком уж однобоко. Какая-то студентка в синем свитере в обтяжку протянула ему плакат с надписью «Я – ЧЕЛОВЕК», и, когда демонстранты направились к Национальному кинотеатру, он поднял его над головой и во весь голос присоединился к гордому хору. В кинотеатре шел фильм «День, когда Марс напал на Землю», и в тот вечер Элвуду казалось, что и он за сегодня преодолел сотню тысяч миль.

Через три дня Гарриет обо всем узнала – кто-то из ее окружения видел Элвуда, и ровно столько времени потребовалось, чтобы до нее долетели эти новости. Последний раз она наказывала его ремнем много лет назад – теперь он был уже слишком взрослым, так что ей пришлось прибегнуть к давней джонсоновской тактике – молчанию. В семье ею пользовались еще со времен Реконструкции Юга, чтобы внушить жертве чувство, будто ее не существует. Еще бабушка запретила включать проигрыватель и, отдавая должное выдержке нынешней цветной молодежи, отнесла его к себе в спальню и придавила кирпичами. Они оба страдали молча.

Через неделю все дома вернулось на круги своя, вот только Элвуд изменился. Он стал ближе. На демонстрации он вдруг почувствовал, что стал ближе к самому себе. Всего на мгновение. Стоя под солнцем. Этого было достаточно, чтобы пробудить в нем новые грезы. Как только он поступит в колледж и съедет из их крошечного домика на Бревард-стрит, то заживет собственной жизнью. Будет водить девчонок в кино – хватит уже себе в этом отказывать! – определится, какие предметы станет изучать. Отыщет свое место в толпе юных мечтателей, посвятивших себя борьбе за процветание негритянского населения.

Последнее лето в Таллахасси пролетело быстро. Перед самыми каникулами мистер Хилл принес издание «Записок сына Америки» Джеймса Болдуина, и мир Элвуда перевернулся. «Негры – это американцы, и их судьба есть судьба страны». Выходит, он протестовал перед Флоридским кинотеатром вовсе не для того, чтобы защитить собственные права – или права тех, кто, как и он, принадлежит к черной расе; нет, он отстаивал права всех и каждого, даже тех, кто его освистывал. Моя борьба – это и ваша борьба, а ваше бремя – это и мое бремя. Но как донести эту мысль до людей? Он стал засиживаться допоздна – писал письма на тему расизма в «Таллахасси реджистер», где их так и не опубликовали, и в «Чикаго дефендер», где одно напечатали. «Мы спрашиваем старшее поколение: присоединитесь ли вы к нашей битве?» Застеснявшись, он никому не сказал о публикации и подписался псевдонимом: Арчер Монтгомери. Имя выглядело старомодным и интеллигентным, и, лишь когда Элвуд увидел его напечатанным на бумаге, вдруг сообразил, что так звали его дедушку.

В июне дедушкой стал и мистер Маркони – это поворотное событие высветило в итальянце новые грани. Лавочка вдруг сделалась вместилищем его добродушного энтузиазма. Затяжное молчание сменилось уроками иммигрантской борьбы и эксцентричными советами по ведению бизнеса. Он стал порой закрываться на час раньше, чтобы успеть навестить внучку, но Элвуду платил за полную смену. В такие дни Элвуд шел на баскетбольные площадки – посмотреть, кто там играет. Сам он в игру не вмешивался, но после участия в протестах слегка осмелел и даже завел нескольких приятелей среди таких же зрителей. Это были ребята, жившие в паре улиц от Элвуда. Он заприметил их несколько лет назад, но заговаривать с ними не решался. А иногда он ходил гулять в центр с Питером Кумбсом, соседским парнишкой, который нравился Гарриет тем, что умел играть на скрипке и разделял с ее внуком любовь к книгам. Если у Питера не было репетиций, они бродили по магазинам, где продавались пластинки, и украдкой рассматривали обложки альбомов, которые им покупать запрещалось.

– А что такое Дайнасаунд? – спросил как-то раз Питер.

Новый музыкальный стиль? Особенный проигрыватель? Они понятия не имели.

В знойные деньки девчонки из Университета сельского хозяйства и машиностроения иногда забегали в лавку за газировкой – Элвуд помнил их по демонстрации. Он спрашивал о протестных новостях, и они, вспыхнув от радости, делали вид, что узнали его. Не раз они принимали его за студента колледжа. Для него это было комплиментом, который только расцвечивал новыми красками его мечты об отъезде из дома. Оптимизм придал Элвуду мягкости – он стал точно дешевая ириска с прилавка у кассы. И когда в июле мистер Хилл переступил порог лавочки и рассказал ему о своем предложении, он был готов тут же кинуться в бой.

Элвуд его не сразу узнал. Без цветастой бабочки на шее, в оранжевой клетчатой рубашке, из-под которой выглядывала майка, в модных солнечных очках мистер Хилл производил впечатление человека, который не вспоминал о работе несколько месяцев – не то что недель. Бывшего ученика он поприветствовал с ленивой беспечностью счастливца, чей отпуск продлится аж до конца лета. Он рассказал Элвуду, что впервые за долгое время никуда не уехал на каникулы.

– Мне и тут есть чем заняться, – признался он, кивнув в сторону тротуара. Там, прикрывая узенькой ладонью глаза от яркого солнца, стояла девушка в широкополой соломенной шляпе.

Элвуд спросил, не нужно ли чего мистеру Хиллу.

– Хочу кое-что тебе предложить, Элвуд, – ответил учитель. – Мой приятель поделился со мной одной идеей, и я тут же подумал о тебе.

Приятель мистера Хилла, активист, работал в Технологическом колледже Мелвин-Григгс – расположенном к югу от Таллахасси учебном заведении для цветных. Там он последние три года преподавал английский язык и американскую литературу. До недавних пор начальство мало заботилось о судьбе колледжа, но новый президент основательно взялся за дело. В Мелвин-Григгс есть курсы для одаренных старшеклассников, но среди местных мало кто о них знает. Президент поделился проблемой с приятелем мистера Хилла, и тот предложил: может, в Линкольне есть талантливые ребята, которым это было бы интересно?

Элвуд стиснул метлу, которую держал в руках.

– Все это здорово, но, боюсь, у нас нет денег на такие курсы, – ответил он. А потом покачал головой: в самом деле, он ведь копил на учебу в колледже, так почему нельзя начать ее прямо сейчас, пока он еще учится в Линкольне?

– В этом-то все и дело, Элвуд: они бесплатные. Во всяком случае, этой осенью, чтобы привлечь побольше людей из местных.

– Мне надо обсудить это с бабушкой.

– Разумеется, Элвуд, – сказал мистер Хилл. – Если надо, я сам с ней поговорю. – Он опустил руку Элвуду на плечо. – Самое главное, что эти курсы уж точно пойдут на пользу такому юноше, как ты. Именно для таких учеников они и создавались!

Чуть позже, после полудня, гоняя по лавочке здоровую жужжащую муху, Элвуд решил, что в Таллахасси, пожалуй, не так уж много белых, которые учатся в колледже.

Отстающий должен либо плестись в хвосте до скончания века, либо поднажать и обогнать того, кто бежит впереди.

Гарриет отнеслась к предложению мистера Хилла благосклонно – слово «бесплатные» подействовало на нее, точно волшебное заклинание. А потом лето для Элвуда потянулось со скоростью черепахи. Так как приятель мистера Хилла преподавал английский, Элвуд планировал записаться на литературные курсы, и, даже узнав, что выбрать можно любое направление, не изменил своего решения. Обзорный курс британской литературы не нес в себе практической пользы, как заметила бабушка, но именно тем и притягивал Элвуда, – тем сильнее, чем больше он о нем думал. Слишком уж долго он пекся об одной лишь «практической пользе».

Как знать, может, в колледже выдадут новенькие учебники. Не исчерканные. В них нечего будет вымарывать. Такое ведь возможно.

Накануне первого учебного дня в колледже мистер Маркони подозвал Элвуда к кассе. Из-за занятий на курсах Элвуду предстояло пропускать четверговые смены, и он было подумал, что босс хочет удостовериться, все ли он оставляет в лавочке в порядке на время своей отлучки. Итальянец прочистил горло и подтолкнул к нему коробочку, обитую бархатом.

– На вот, учись, – сказал он.

Внутри лежала перьевая ручка темно-синего цвета с латунной отделкой. Красивый подарок, даже если мистер Маркони приобрел его по скидке, пользуясь тем, что хозяин канцелярского магазинчика был его давним клиентом. Они обменялись по-мужски крепкими рукопожатиями.

Гарриет пожелала ему удачи. Перед школой она каждое утро оценивала его внешний вид, следя за тем, чтобы он выглядел опрятным, но обычно не вносила никаких корректив – разве что снимала с ткани приставшую ворсинку. Так было и на этот раз.

– Какой же ты красавец, Эл! – сказала она и, поцеловав внука в щеку и вскинув плечи – она всегда так делала, когда пыталась не расплакаться на глазах у Элвуда, – пошла к автобусной остановке.

Элвуду до того не терпелось увидеть Мелвин-Григгс, что он отправился туда сразу после школьных уроков, хотя времени до начала занятий оставалось еще много. В тот вечер, когда ребята поставили ему синяк, два звена на велосипедной цепи погнулись, и с тех пор она постоянно слетала во время долгих поездок. Так что ему предстояло либо поймать попутку, либо пройти семь миль пешком. Войти в ворота, погулять по кампусу, затеряться среди корпусов, а может, просто посидеть на лавочке во дворе, окунуться в здешнюю атмосферу.

Он остановился на углу Олд-Бэйнбридж и стал ждать какого-нибудь темнокожего водителя, направляющегося в сторону шоссе. Мимо пронеслось два пикапа, а потом рядом притормозил сверкающий зеленый «плимут-фьюри» шестьдесят первого года, приземистый и с «плавниками», как у гигантского сома. Водитель наклонился в сторону Элвуда и открыл пассажирскую дверцу.

– Я на юг, – сообщил он.

Зеленовато-белое сиденье, обтянутое винилом, скрипнуло, когда Элвуд на него опустился.

– Родни, – представился водитель. Невысокий и коренастый, в сером костюме в тонкую сиреневую полоску, он сидел в кресле развалившись и напоминал темнокожую версию Эдварда Робинсона. Когда он пожал Элвуду руку, кольца на его пальцах вонзились ему в кожу, и Элвуд поморщился.

– Элвуд, – представился он в ответ и, пристроив портфель между ног, посмотрел на серебристую, точно аэрокосмическую, панель «плимута», из которой торчало множество кнопок.

Они устремились на юг, в сторону трассы 636. Родни барабанил по кнопкам, тщетно пытаясь настроить радио.

– Никак я с ним не разберусь. Давай ты.

Элвуд тоже потыкал в кнопки и нашел станцию, где крутили музыку в стиле ритм-энд-блюз. Он уже собирался переключиться, когда осознал, что Гарриет тут нет и никто не станет ворчать на двусмысленность песен, пускаясь в туманные разъяснения и оставляя Эвуда в замешательстве и смятении. Он остался на той же радиоволне. Звучала какая-то композиция в духе ду-вопа. От волос Родни исходил аромат тоника, которым пользовался мистер Маркони. От него воздух в салоне стал тягучим и едким. Даже в выходной Элвуду не удалось сбежать от этого запаха.

Родни возвращался от матушки, которая жила в Валдосте. Он сказал, что никогда раньше не слышал о Мелвин-Григгс, что слегка уязвило гордость Элвуда, которую он испытывал в этот знаменательный для него день.

– Ах, колледж, – проговорил Родни и присвистнул. – Сам-то я в четырнадцать лет уже начал работать на фабрике стульев, – добавил он.

– Я тоже работаю: в табачной лавке, – сказал Элвуд.

– Вот оно что, – произнес Родни.

Радиоведущий зачитал объявление о воскресной ярмарке. А потом пустили рекламу Фан-тауна, и Элвуд стал вполголоса подпевать.

– Это еще что такое? – спросил Родни. Он шумно выдохнул и ругнулся. Почесал рукой свой крупный нос.

В зеркале заднего вида замигали красные огоньки патрульной машины.

Они ехали по сельской местности, и других автомобилей на дороге не было. Родни что-то пробормотал себе под нос и свернул на обочину. Элвуд положил портфель себе на колени, и Родни велел ему сохранять спокойствие.

Сзади в нескольких ярдах от них припарковался автомобиль белого полицейского. Он вышел из машины, положил левую руку на кобуру и направился в их сторону. Затем он снял солнечные очки и убрал их в нагрудный карман.

– Мы с тобой незнакомы, – произнес Родни.

– Незнакомы, – подтвердил Элвуд.

– Я ему так и скажу.

Полицейский тем временем уже держал в руке пистолет.

– Первое, о чем я подумал, когда мне передали ориентировку на «плимут», – сказал он, – такую машину сопрет только ниггер.

Часть вторая

Глава четвертая

Последние три ночи перед отправкой по приговору судьи в Никель Элвуд провел дома. А во вторник в семь часов утра за ним прислали машину. Судебный пристав оказался добродушным парнем с густой нечесаной бородой и нетвердой хмельной походкой. Он давно вырос из своей рубашки, пуговицы которой трещали от натяжения ткани, что делало его похожим на плотно набитую подушку. Но пристав был белым, да еще при оружии, и потому, несмотря на неряшливый вид, вызывал трепет. Многие из окрестных жителей высыпали на крыльцо с сигаретой в зубах и наблюдали за ним, вцепившись в перила с такой силой, точно боялись рухнуть в морскую пучину. Соседи выглядывали в окна, и сцена, которая открывалась их взгляду, пробуждала в памяти события прошлых лет, когда у них на глазах точно так же забирали мальчика или мужчину, – только не того, что жил чуть поодаль по улице, а своего, родного. Брата. Сына.

Когда пристав что-нибудь говорил – а он оказался немногословен, – во рту у него перекатывалась зубочистка. Он приковал Элвуда наручниками к металлической перекладине позади переднего сиденья и за все двести семьдесят пять миль не проронил ни слова.

Они добрались до тюрьмы города Тампы, и уже через пять минут пристав вступил в перебранку с тюремным охранником. Произошла накладка: в академию Никель поручили доставить троих юных нарушителей, но цветного мальчишку требовалось забрать последним, а вовсе не первым. Таллахасси ведь всего в часе езды от школы. Не кажется ли вам, поинтересовался охранник, что скакать с парнишкой по всему штату не больно-то сподручно? Он вам что, игрушка йо-йо? В ту минуту лицо у пристава уже пылало.

– Я действовал по инструкции, – ответил он.

– Там фамилии по алфавиту расставлены, – заметил охранник.

Элвуд потер отметины от наручников на запястьях. Он готов был поклясться, что в тюремном приемнике стоит скамья из церкви – во всяком случае, точно такой же формы.

Через полчаса они снова пустились в путь. Франклин Т. и Билл У. далеко отстояли бы от Элвуда, расположи их фамилии в алфавитном порядке, но еще дальше – на шкале темпераментов. С первого же хмурого взгляда он распознал в своих белых попутчиках заносчивый нрав. Такого веснушчатого лица, как у Франклина Т., Элвуд отродясь не видывал. Франклин, очень смуглый парнишка с ежиком рыжих волос, держался понуро, смотрел себе под ноги, но, стоило ему поднять глаза, в них отчетливо читалась ярость. Черно-фиолетовый ореол от синяков вокруг глаз Билла У. внушал настоящий ужас. Губы его распухли и покрылись язвами. Коричневое родимое пятно грушевидной формы на правой щеке добавляло еще один оттенок его пятнистому лицу. Завидев Элвуда, Билл фыркнул, и всякий раз, когда в пути их ноги случайно соприкасались, он дергался, точно обжегшись о раскаленную печь.

Как бы сильно ни различалось их прошлое и преступления, за которые их отправили в Никель, мальчиков сковали единой цепью и пункт назначения у них был один. Чуть погодя Франклин и Билл начали обмениваться короткими репликами. Оказалось, что для Франклина это уже вторая поездка в Никель. В первый раз его упекли туда за непослушание, а теперь – за прогулы. Однажды его высекли за то, что он пялился на жену одного из воспитателей, но в остальном, по его словам, местечко вроде как приличное. Уж куда лучше, чем жить под одной крышей с отчимом. Билла воспитывала сестра, а потом он связался со «стадом паршивых овец», как выразился судья. Они разбили витрину в аптеке, но Билл еще легко отделался. В Никель его отправили, потому что ему всего четырнадцать, а остальных сослали прямиком в Пидмонтскую тюрьму.

Пристав сообщил белым мальчишкам, что они сидят рядом с автоугонщиком, и Билл расхохотался.

– Ой, ну тачки-то я уводил постоянно, – похвастался он. – Вот за что надо было меня хватать, а не за дурацкую витрину.

Неподалеку от Гейнсвилла они съехали с магистрали. Пристав остановился на обочине, дал мальчишкам справить нужду и вручил каждому по сэндвичу с горчицей. Когда они снова уселись в машину, он не стал надевать на них наручники. Сказал, что знает, что они и так не сбегут. Таллахасси они обошли стороной, съехав на проселочную дорогу, точно никакого города тут и не существовало. «Я даже деревьев не узнаю», – подумал Элвуд, когда они въехали в округ Джексон. От этого ему стало горько.

Он взглянул на школу, и в голове пронеслась мысль, что Франклин, наверное, прав, – в Никеле вовсе не так уж и плохо. Воображение рисовало Элвуду высокие каменные стены с колючей проволокой, но тут не было никакой ограды. Ухоженный кампус – изумрудно-зеленая лужайка, усеянная постройками из красного кирпича в два-три этажа. Под буковыми деревьями и кедрами – старинными, высокими – тенистые островки. Эта картина радовала глаз – и подобных ей Элвуд в жизни не видывал; казалось, перед ним настоящая школа, хорошая школа, а вовсе не жуткий исправительный дом, мысли о котором наводили на него ужас вот уже несколько недель. Иронично, но как раз таким он воображал себе колледж Мелвин-Григгс, разве что без нескольких статуй и колонн.

Они проехали по длинной подъездной дороге к главному административному корпусу, и Элвуд заметил футбольное поле и ватагу мальчишек, которые шумно толкались, отбирая друг у дружки мяч. Он ожидал увидеть детей в кандалах и цепях – точно из мультиков, – но эти беспечно сновали по траве и явно радовались жизни.

– Ну и дела! – с нескрываемым удовольствием сказал Билл. Увиденное успокоило не только Элвуда.

– Вы тут особо не выпендривайтесь, – сказал пристав. – Если воспитатели с вами не сладят и вы не утопнете в здешнем болоте…

– …то по нашу душу пришлют собак из исправительного дома, что в Аппалачах, – закончил за него Франклин.

– Не нарывайтесь – не схлопочете, – подытожил пристав.

Они зашли в здание, пристав подозвал секретаря, и тот отвел их в выкрашенную в желтый цвет комнату, вдоль стен которой располагались деревянные шкафы с ящиками. Стулья стояли рядами – совсем как в школьном классе, и мальчики расселись подальше друг от друга. Элвуд по привычке выбрал местечко в первом ряду. Когда дверь с шумом распахнулась и на пороге возник старший надзиратель Спенсер, все как один вытянулись по струнке.

Мэйнарду Спенсеру было далеко за пятьдесят, и его коротко стриженные черные волосы серебрила седина. В каждом жесте этого белокожего «солдафонишки» – как наверняка окрестила бы его Гарриет – чувствовалась продуманность, точно он заранее отрепетировал их перед зеркалом. Его заостренное лицо напоминало мордочку енота – Элвуд сразу обратил внимание на маленький нос, темные круги под глазами и густые щетинистые брови, которые только подчеркивали сходство. Спенсер со всей педантичностью следил за состоянием своей темно-синей никелевской формы; каждая складочка на его одежде была отутюжена до того тщательно, что казалось, от одного прикосновения к ней можно порезаться; впрочем, и сам он напоминал ходячее лезвие.

Спенсер кивнул Франклину, и тот вцепился пальцами в край парты. Надзиратель спрятал улыбку, будто с самого начала знал, что мальчишка вернется. Он прислонился спиной к доске и скрестил руки на груди.

– Поздновато вас привезли, – заметил он, – так что буду краток. Сюда попадают те, кто не умеет существовать в приличном обществе. Ничего страшного. У нас тут школа, а мы – учителя. Мы вас научим жить, как все. Знаю, Франклин, ты все это уже слышал, но к сведению так и не принял. Может, теперь исправишься. Пока что все вы – черви. У нас тут есть четыре ранга поведения: новенькие – это черви, затем они дослуживаются до испытателей, потом – до пионеров и, наконец, до асов. Веди себя как полагается, зарабатывай очки – и поднимешься по этой лесенке. Ваша задача – дослужиться до асов, и тогда вас выпустят отсюда и вы вернетесь в свои семьи. – Он выдержал паузу. – Если вас там, конечно, примут; впрочем, это уже не наше дело. – Затем он пояснил, что асы слушаются надзирателей и воспитателей, добросовестно выполняют свою работу, никогда не прогуливают, прилежно учатся. Не дерутся, не бранятся, не богохульствуют и не хулиганят. Всеми силами пытаются исправиться, от рассвета и до заката. – Только от вас зависит, сколько времени вы проведете в этих стенах, – сказал Спенсер. – Миндальничать тут с вами никто не станет. Для бунтарей у нас есть особое местечко, и оно вам не понравится. Я лично об этом позабочусь.

Он коснулся рукой внушительной связки ключей, висевшей у него на поясе, и уголки губ на его суровом лице дернулись – то ли от самодовольства, то ли в знак зловещего предостережения. Старший надзиратель устремил взгляд на Франклина, мальчишку, который вернулся еще раз хлебнуть никелевской жизни. – Расскажи им, Франклин.

Голос Франклина дрогнул, и он не сразу совладал с собой, но все же проговорил:

– Да, сэр. Здесь правила лучше не нарушать.

Старший надзиратель обвел взглядом каждого из мальчишек, делая в уме какие-то заметки, и поднялся.

– Мистер Лумис поможет вам с размещением, – объявил он и вышел. Ключи, висевшие на его поясе, позвякивали, точно шпоры на сапогах у шерифа в каком-нибудь вестерне.

Через несколько минут пришел хмурый белокожий юноша – Лумис – и повел их в подвальное помещение, где хранилась школьная форма. Джинсы, серые рабочие рубашки и разных размеров коричневые башмаки громоздились на стеллажах, тянувшихся вдоль стен. Лумис велел белым мальчикам подобрать одежду себе по размеру, а Элвуда отвел в уголок «для цветных», где лежали куда более потрепанные вещи. Ребята переоделись. Свою рубашку и комбинезон Элвуд сложил в холщовый мешок, прихваченный из дома. Еще у него в сумке лежало два свитера и костюм для походов в церковь, в котором он играл в спектакле ко Дню освобождения. А вот Франклин и Билл ничего с собой не взяли.

Пока ребята одевались, Элвуд старался не таращиться на отметины, оставленные на коже мальчиков. У обоих тела покрывали длинные бугристые шрамы – судя по всему, от ожогов. После того дня ни Билла, ни Франклина Элвуд больше не видел. В школе училось свыше шести сотен воспитанников; и жизнь белых протекала у подножия холма, а черных – на его вершине.

Вернувшись в комнату ожидания, они оставались там, пока за ними не явились воспитатели. За Элвудом пришли прежде других: это был пышнотелый темнокожий старик с седыми волосами и серыми радостными глазами. Если Спенсер казался суровым и устрашающим на вид, Блейкли, напротив, выглядел мягким и обходительным. Он встретил новичка теплым рукопожатием и сообщил, что именно он отвечает за Кливленд – общежитие, куда определили Элвуда.

Когда они шли в корпус для цветных, напряжение, сковавшее поначалу Элвуда, стало потихоньку спадать. Его страшила власть таких, как Спенсер, и мысли о том, что ждет его впереди: каково это, жить под надзором тех, кто сыплет угрозами и наслаждается произведенным эффектом; впрочем, возможно, за черными приглядывают черные. И даже если они ничуть не добрее белых, Элвуд не позволит себе совершить то, за что тут принято наказывать. Он успокоил себя мыслью, что достаточно попросту делать то, чего он и так придерживался всю жизнь, – не нарушать правил.

По пути они почти никого не встретили. В окнах жилых корпусов мелькали тени. Наверное, сейчас как раз время ужина, подумал Элвуд. Горстка темнокожих мальчишек, поравнявшись с ними на бетонной тропинке, почтительно поприветствовала Блейкли, а на Элвуда не обратила никакого внимания.

Блейкли рассказал, что работает в этой школе уже одиннадцать лет, «с самых лютых времен и по сей день». Он пояснил, что в стенах школы действует своя философия, по которой удел мальчиков зависит от них самих и все отдано им на откуп.

– Это вы тут за все в ответе, – сказал Блейкли. – И за обжиг каждого кирпичика, и за бетонные дорожки, и за газон. Неплохо получилось, как видишь. – Дальше он пояснил, что труд сбивает с воспитанников спесь, а еще дает возможность приобрести навыки, которые можно использовать после выпуска. Рассказал, что в местной типографии печатают всевозможные документы, какие только требуются флоридскому правительству, от положений о налогах и строительных норм до парковочных талонов. – Научись всему этому, отвечай за свои поступки – и эти знания пригодятся тебе до конца твоих дней!

Каждый должен ходить на уроки, сообщил Блейкли, и это обязательно. Пускай в других учреждениях не всегда уделяется внимание балансу между исправлением и образованием, но администрация Никеля тщательно следит за тем, чтобы воспитанники не отставали в учебе. Занятия в классе ежедневно перемежаются с трудовыми обязанностями. В воскресенье – выходной.

Выражение лица Элвуда переменилось, и воспитатель это заметил.

– А ты что же, другого ожидал?

– Я в этом году собирался пойти в колледж, – признался Элвуд. На дворе стоял октябрь, самый разгар осеннего семестра.

– Обсуди это дело с мистером Гудэллом, – посоветовал Блейкли. – Он преподает у старших ребят. Уверен, что-нибудь да придумаете. – Он улыбнулся. – Ты в поле работал когда-нибудь? – уточнил воспитатель.

В собственности Никеля был участок в тысячу четыреста акров, и на нем чего только не выращивали: лаймы, батат, арбузы.

– Я-то сам вырос на ферме, – добавил Блейкли. – Но мальчишки эти… Многие из них отродясь ни о чем не пеклись.

– Да, сэр, – отозвался Элвуд. Под рубашкой ему что-то мешалось – наверное, бирка – и неприятно царапало шею.

Блейкли остановился.

– Если знаешь, когда сказать «да, сэр!» – а лучше это говорить всегда, – точно не пропадешь, сынок. – Он сообщил, что знаком с Элвудовой «ситуацией», смягчив неприятный эвфемизм своей добродушной интонацией. – Многие тут переступили границу дозволенного. Вот им и представилась возможность переосмыслить свое житье, взяться за ум.

Внешне Кливленд ничем не отличался от других жилых корпусов Никеля: кирпичный, под зеленоватой медной кровлей. Вокруг – живая изгородь, подстриженные в форме квадратов кусты, торчащие прямо из красной земли. Блейкли провел Элвуда через главный вход, и тут же стало понятно, что внешний вид здания с внутренним никак не соотносится. Щербатые полы то и дело скрипели, по облезлым желтым стенам змеились трещины. Из кресел и диванов, стоявших в комнате отдыха, выглядывала набивка. Столы были усеяны инициалами и прозвищами, вырезанными сотнями шаловливых рук. Элвуду бросилось в глаза то, на что непременно обратила бы его внимание Гарриет, – расплывчатые отпечатки грязных пальцев на дверной ручке и на задвижке, клочья волос и мусор по углам.

Блейкли разъяснил ему планировку жилых корпусов. На первом этаже всегда располагается маленькая кухонька и кабинеты руководства, а также два актовых зала. На втором были спальни – две для воспитанников-старшеклассников и одна для ребят помладше.

– Младших тут называют цыпами – только не спрашивай почему. Этого никто не знает, – сообщил он.

Наверху размещались подсобные помещения и комната Блейкли. Мальчишки уже скоро пойдут спать, пояснил воспитатель. До столовой надо пройтись, да и ужин уже закончился, но, если Элвуд проголодался, можно заглянуть на кухню, пока та не закрылась на ночь. Но Элвуд и думать не мог о еде – слишком был взволнован.

Свободное место нашлось в комнате номер два, где на синем линолеуме тремя рядами по десять в каждом выстроились койки. В изножье каждой кровати стояло по баулу с вещами воспитанников. Пока Элвуда вели к корпусу, мальчишки не обращали на него внимания, но теперь, когда он шел вслед за Блейкли меж рядами, впились в него взглядами; одни тихонько перешептывались, остальные решили пока что придержать свое мнение при себе. Одному из воспитанников на вид было лет тридцать, хотя Элвуд точно знал, что такое невозможно – ведь как только никелевцу исполняется восемнадцать, его отпускают. Некоторые встретили его сурово, как белые мальчики, с которыми он ехал сюда из Тампы, но Элвуд с облегчением отметил, что многие из них выглядят точь-в-точь как ребята из его квартала, разве что погрустнее. Если сходство это не только внешнее, он уж как-нибудь продержится.

Несмотря на все те ужасы, о которых он слышал, Никель и впрямь был школой, а вовсе не мрачной тюрьмой для несовершеннолетних. Адвокат Элвуда даже сказал, что он еще легко отделался. Угон машины – нешуточное обвинение по никелевским меркам. Позже он узнает, что большинство попало сюда по куда более безобидным поводам – порой туманным и необъяснимым. Некоторые вообще находились на попечении у штата, будучи сиротами, и им просто не нашли другого места.

Блейкли открыл сундук, показал Элвуду мыло и полотенце, лежащие внутри, и познакомил с соседями по кроватям – Десмондом и Пэтом. Они тут же получили задание «разъяснить новичку, что тут да как».

– Я за этим прослежу, вы не думайте, – пригрозил воспитатель. Парни едва слышно поздоровались с Элвудом, а как только Блейкли ушел, тут же вернулись к своим бейсбольным карточкам.

Элвуд никогда не был плаксой, но после ареста он не раз утирал слезы. Они наворачивались на глаза по ночам, когда он представлял, что ждет его в Никеле. Когда он слышал, как в соседней комнате, не в силах сдержать рыдания, мечется его бабушка, то открывая, то закрывая дверцы и ящики, чтобы только чем-нибудь занять руки. Когда он безуспешно пытался понять, почему его жизнь устремилась под этот злосчастный откос. Он знал: слез показывать нельзя, и потому перевернулся на живот, накрыл голову подушкой и прислушался к голосам: к шуткам и колкостям, к историям о доме и закадычных друзьях, которые теперь так далеко, к незрелым домыслам о том, как устроен этот мир и к наивным планам его перехитрить.

Еще утром он жил своей прежней жизнью, а теперь оказался здесь. От наволочки пахло уксусом, стрекот сверчков и кузнечиков то усиливался, то слабел, точно шум волн, снова и снова.

Он задремал, когда откуда-то снаружи грянул совсем иной звук. Рассекающий воздух свист, уже безо всяких вариаций; жуткий, механический, не дающий никаких подсказок о своей природе. Шквалистый. Элвуд и сам не помнил, в какой книге вычитал это слово, но именно оно сейчас пришло на ум.

Кто-то в дальнем углу комнаты сказал:

– Кажется, кто-то пошел за мороженым!

И горстка мальчишек загоготала.

Глава пятая

С Тернером Элвуд познакомился на второй день пребывания в Никеле – тогда же, когда уяснил зловещую природу того шума.

– Большинство ниггеров попадают вниз лишь спустя несколько недель, – скажет ему потом парнишка по имени Тернер. – Так что лучше не нарывайся зря, Эл, ни к чему это.

По утрам ребята обычно просыпались от бойкой побудки горниста. Блейкли колотил по двери в комнату номер два и вопил: «Подъем!» И никелевцы встречали новый день стонами и проклятиями. Выстраивались в шеренгу по двое на перекличку, а затем шли принимать двухминутный душ. Никелевцы натирались хрупкими, как мел, кусками мыла, – торопливо, пока время не истекло. Элвуд вполне убедительно сделал вид, будто такое вот совместное мытье его вовсе не удивляет, но, когда на него хлынула ледяная вода, пробирающая до костей, скрыть ужас не удалось. Жидкость, хлынувшая из труб, пахла тухлыми яйцами, ими же потом несло от всех, кто принимал такой душ, пока они обсыхали.

– А сейчас завтрак, – сообщил Десмонд.

Его койка стояла рядом с койкой Элвуда, и он предпринял попытку исполнить вчерашний приказ воспитателя. Десмонд, круглолицый парнишка с по-детски пухлыми щечками, говорил до того грубым и низким голосом, что каждый, кто слышал его впервые, столбенел от изумления. Он любил подкрадываться к цыпам сзади и пугать их своим басом, и частенько этим промышлял, пока однажды надзиратель с голосом еще ниже не проучил его тем же способом.

Элвуд еще разок представился, решив начать общение с чистого листа.

– Вчера же познакомились, – отозвался Десмонд. Он затягивал шнурки на коричневых ботинках, начищенных до блеска. – Те, кто уже тут пробыл немного, должны помогать червям, чтобы получить баллы. Я вот уже на полпути к пионерам.

Вместе они прошли с четверть мили до столовой, а потом разминулись в очереди, и, когда Элвуд стал искать себе местечко, он Десмонда так и не нашел. В столовой было шумно и суетливо, ее заполонили кливлендцы со своей дурацкой болтовней. Элвуд снова сделался невидимкой. Он высмотрел свободное местечко за одним из длинных столов. Но когда подошел ближе, незнакомый парень хлопнул рукой по скамье и сказал, что тут занято. За следующим столом сидели ребята помладше, но, когда Элвуд опустил свой поднос, на него поглядели как на ненормального.

– Старшим с маленькими нельзя, – сказал один из воспитанников.

Элвуд плюхнулся на подвернувшееся свободное место и во избежание новых упреков стал есть, не глядя никому в глаза. Чтобы скрыть мерзкий привкус, овсянку щедро приправили корицей. Но Элвуд проглотил ее в два счета. Только когда заканчивал чистить свой апельсин, он осмелился взглянуть на мальчишку, сидевшего напротив. Тот все это время не сводил с него глаз.

Первое, что бросилось Элвуду в глаза, – это левое ухо парнишки, надорванное, точно у бродячего кота, изувеченного в драках.

– Ты так ее уплетаешь, овсянку эту, будто ее твоя мама приготовила.

Кто это вообще такой и с какой стати упоминает его мать?

– Чего?

– Да я не в обиду, просто не припомню, чтобы здешнюю еду так ели – точно она и впрямь вкусная.

Второй Элвуду бросилась в глаза жутковатая невозмутимость парня. Несмотря на ребяческий гам и сутолоку, царившие вокруг, он словно дрейфовал в своем собственном море спокойствия. Со временем Элвуд подметил, что тот приноравливается к любой ситуации, в которой только оказывается, и сохраняет отрешенность, точно его тут и быть не должно; будто он одновременно и внутри происходящего, и выше его, и причастен, и безучастен. Как дерево, упавшее поперек ручья, – казалось бы, оно здесь не к месту, да и быть его здесь не должно, но вот оно – вырисовывает рябь на бурливых водах.

Он сказал, что его зовут Тернер.

– А я Элвуд. Из Таллахасси. Из Френчтауна.

– Френчтауна. – Мальчишка за соседним столом передразнил Элвуда, придав голосу сюсюкающую интонацию, и его дружки рассмеялись.

Их было трое. Самого крупного Элвуд уже видел накануне – это он показался ему слишком зрелым, чтобы находиться в Никеле. Великана звали Гриффом; кроме слишком взрослого лица он мог похвастать широкой грудью, а еще сутулился, как большой бурый медведь. Поговаривали, что его папаша сейчас в Алабаме, на каторжных работах, – за убийство матери Гриффа; от отца, должно быть, парень унаследовал и свой злодейский нрав. Дружки Гриффа были одного роста с Элвудом. С виду – кожа да кости, но глаза – звериные, беспощадные. У Лонни была широкая, бульдожья челюсть, но ближе к гладко выбритой макушке череп сужался, точно пуля. Он уже отрастил жидковатые усики, и всякий раз, замышляя недоброе, задумчиво поглаживал их, зажав двумя пальцами. Последнего члена этой троицы звали Черный Майк. Этот жилистый парнишка из Опелусаса постоянно боролся с собственной непоседливостью. Тем утром он раскачивался на месте, подсунув под себя ладони, чтобы не размахивать руками. Приятели занимали весь дальний конец стола, а места между ними и Элвудом пустовали, потому что никому не хотелось с ними связываться.

– Не возьму в толк, с чего это ты так расшумелся, Грифф, – проговорил Тернер. – Знаешь же, что на этой неделе ты под особым прицелом.

Наверное, заключил Элвуд, он имеет в виду надзирателей; восемь из них сидели по разным углам столовой и завтракали вместе со своими подопечными. Тот, что был ближе всех к ребятам, никак не мог слышать их разговор, но, когда поднял на них взгляд, все тут же старательно сделали вид, что ничего необычного не происходит. Здоровяк Грифф облаял Тернера, и двое его приятелей прыснули со смеху, – видимо, собачьи повадки входили в число их излюбленных шуток. Бритоголовый парнишка, Лонни, подмигнул Элвуду, и все вернулись к своим делам.

– Я-то сам из Хьюстона, – сказал Тернер. В голосе слышалась скука. – Вот это город что надо. Не то что здешнее захолустье.

– Спасибо, – сказал Элвуд и кивнул на задир.

Тернер взял поднос в руки.

– Да брось.

А потом все поднялись из-за столов – подошло время занятий. Десмонд похлопал Элвуда по плечу и сопроводил в класс. Школа для цветных располагалась у подножия холма, по соседству с гаражом и складом.

– Раньше я школу терпеть не мог, – признался Десмонд. – Но тут хоть вздремнуть можно.

– Я думал, тут строгая дисциплина, – сказал Элвуд.

– Дома меня отец ремнем хлестал, если я хоть день прогуляю. А в Никеле…

Успехи в учебе никак не ускоряют выпуск, пояснил Десмонд. Тут не следят за посещаемостью и не ставят отметок. Смышленые ребята стараются заработать побольше баллов. Дослужишься до нужного уровня – могут даже отпустить домой раньше времени. Трудолюбие, образцовое поведение, готовность безропотно подчиняться – именно эти качества приносили воспитаннику заветные баллы, и потому были в фокусе внимания Десмонда. Ему не терпелось вернуться домой, в Гейнсвилл, где его отец держал уличное кресло для чистки обуви. Десмонд до того часто сбегал из дома и попадал в передряги, что отец чуть ли не на коленях молил власти отправить его в Никель.

– Я так привык спать под открытым небом, что он, видимо, решил, будто мне пора научиться ценить крышу над головой.

Элвуд спросил, удалось ли ему это.

Десмонд отвел взгляд и сказал только:

– Поскорей бы дослужиться до пионера, вот что. – Его раскатистый, взрослый бас, рвущийся из тщедушного тельца, прибавил горечи этой мечте.

Здание школы для цветных было построено раньше жилых корпусов и входило в число немногих построек, возведенных здесь еще до открытия Никеля. На верхнем этаже размещались две классные комнаты для цып, на первом – два кабинета для ребят постарше. Десмонд отвел Элвуда в нужный класс, где теснилось десятков пять парт. Элвуд пробрался во второй ряд. Стоило ему оглядеться, и он пришел в ужас. С плакатов на стенах смотрели очкастые совы, выкрикивающие буквы алфавита, а рядом с ними висели иллюстрации к словам, которые обычно проходят малыши: дом, кот, сарай. Точно для первоклашек. А учебники оказались куда хуже исчерканных книг, которые раздавали ребятам в школе Линкольна, – старые, напечатанные задолго до рождения Элвуда издания тех пособий, которые он помнил еще по первому классу.

В кабинет вошел учитель, мистер Гудэлл, но никто и бровью не повел. Это был розовощекий старик лет шестидесяти пяти, в очках в толстой черепаховой оправе, льняном костюме и с гривой седых волос, которые придавали ему ученый вид. Впрочем, скоро от профессорской выправки не осталось и следа. Вялые попытки учителя привлечь к себе внимание смутили разве только Элвуда, остальные ребята откровенно валяли дурака и развлекались. Грифф с дружками резались на заднем ряду в карты, а Тернер, чей взгляд Элвуд случайно поймал, читал помятый комикс про Супермена. Заметив Элвуда, Тернер пожал плечами и перевернул страницу. Десмонд крепко спал, изогнув шею под опасным углом.

Элвуд, который во время работы у мистера Маркони вел все необходимые подсчеты в уме, примитивный урок математики воспринял чуть ли не как личную обиду. Он планировал поступать в колледж – собственно, ради этого он и оказался в той самой машине. С соседом по парте – упитанным парнем, который смачно рыгал после завтрака, – ему пришлось делить один букварь на двоих, и они стали по-дурацки перетягивать его каждый в свою сторону, точно канат. Почти все никелевцы не умели читать. И пока ребята по очереди одолевали текст – несусветную чушь о трудолюбивом зайке, – мистер Гудэлл никому не делал никаких замечаний и не исправлял речевые ошибки. Элвуд отчеканил каждый слог до того чисто, что воспитанники, сидевшие неподалеку, даже очнулись от своих грез и с любопытством стали высматривать, кто это из одноклассников-негров там отвечает.

После звонка на обед он подошел к Гудэллу, и учитель сделал вид, будто узнал его:

– Здравствуй, сынок, чем могу помочь?

Очередной цветной мальчишка: сколько уже было таких и сколько еще будет. Вблизи румяные щеки и нос Гудэлла оказались бугристыми и пористыми. От него тянуло сладковатым запахом – пота вперемешку с парами выпитой накануне бутылочки спиртного.

Стараясь скрыть свое раздражение, Элвуд спросил, нет ли в Никеле занятий для продвинутых учеников, которые собираются поступать в колледж. А потом застенчиво пояснил, что предложенный материал он уже прошел много лет назад.

Гудэлл был сама доброжелательность.

– Конечно-конечно! Я обсужу этот вопрос с директором. Еще разочек, как тебя зовут?

По дороге в Кливленд Элвуд нагнал Десмонда. Он пересказал ему свой разговор с учителем.

– И ты веришь в эту чушь? – спросил Десмонд.

После обеда, когда пришло время для занятий в классе рисования и мастерской, Блейкли отвел Элвуда в сторонку. Воспитатель велел Элвуду присоединился к другим червям, которые убирались в саду. У них, правда, работа уже в самом разгаре, проговорил он, но зато труд во дворе даст Элвуду, так сказать, представление о местности.

– Увидишь все вблизи, – пообещал Блейкли.

В тот первый день Элвуд в компании пяти других воспитанников – в большинстве своем цып, – вооружившись косой и граблями, бродил по «цветной» половине кампуса. Возглавлял этот отряд мальчишка по имени Джейми – немногословный и, как и многие никелевцы, тощий, точно спичка. Джейми часто перебрасывали из корпуса в корпус: его мать была мексиканкой, и начальство попросту не знало, что с ним делать. Когда он только прибыл сюда, его поместили к белым, но в первый же день работы на лаймовом поле он так загорел, что Спенсер отправил его к цветным. Джейми провел месяц в Кливленде, но потом во время обхода территории директор Харди заметил его бледное лицо в ряду смуглых и велел вернуться в корпус для белых. Спустя несколько недель Спенсер перевел его обратно.

– Так вот и шпыняют меня из угла в угол, – рассказывал Джейми, сгребая в кучу сосновые иглы. Улыбка у него была печальная, щербатая. – Надеюсь, в конце концов они определятся!

Первая экскурсия Элвуда по окрестностям состоялась, когда он с ребятами шагал в гору мимо двух других жилых корпусов для цветных, мимо баскетбольных площадок из красной глины и большой прачечной. С высоты за деревьями просматривалась почти вся «белая» половина кампуса: три жилых корпуса, лазарет и административные здания, в одном из которых – в большом, из красного кирпича и с американским флагом – располагался офис директора Харди. На территории школы находилось еще несколько крупных построек, которыми попеременно пользовались и черные, и белые воспитанники: гимнастический зал, часовня, столярная мастерская. Сверху казалось, будто школа для белых воспитанников ничем не отличается от школы для черных. Интересно, подумал Элвуд, а внутри там тоже все лучшее, как в школах Таллахасси, или в Никеле всем, вне зависимости от цвета кожи, дают дрянное образование?

Когда «садовая бригада» добралась до самого верха, ребята огляделись. На другой стороне холма находилось кладбище – Сапожный холм. Невысокая стена из неотесанного камня окружала белые кресты, серые заросли сорняков, накренившиеся, изогнутые деревья. Мальчики обходили это место стороной.

Джейми разъяснил, что если пойти по дороге, огибающей холм с другой стороны, то скоро выйдешь к типографии, первым фермерским домикам, а потом и к болоту у северной границы никелевских территорий.

– Ты не волнуйся, скоро и тебя отправят на картошку, – заверил Джейми Элвуда.

Группки воспитанников шли по тропинкам и дорожкам выполнять свои трудовые повинности, а надзиратели в казенных автомобилях колесили по кампусу и наблюдали за ними. Элвуд изумленно замер при виде темнокожего парня лет тринадцати-четырнадцати за рулем старого трактора, тянущего за собой деревянную повозку, полную никелевцев. В огромном водительском кресле паренек, везущий своих пассажиров на ферму, выглядел сонным и безмятежным.

Если ребята вдруг осекались и замирали как вкопанные, это значило только одно – Спенсер где-то поблизости.

На полпути от «цветного» кампуса к «белому» стояло одноэтажное прямоугольное здание, приземистое и узкое, – поначалу Элвуд принял его за сарай. По бетонным стенам, выкрашенным в белый, тянулись, точно виноградные лозы, вереницы ржавых пятен, но зеленая краска на наличниках двери и окон была яркой и свежей. На продольной стене виднелось одно большое окно, а к нему, точно утята, льнули три оконца поменьше.

Постройку окружал островок нескошенной травы в фут шириной, непокоренный, нетронутый.

– Может, и это скосить? – спросил Элвуд.

Двое никелевцев, шагавших рядом, шумно вздохнули:

– Ниггер, тут лучше ни во что не впрягаться, пока не попросят.

Свободное время до ужина Элвуд провел в кливлендской комнате отдыха. Он изучил содержимое ящиков, полных карт, настольных игр и пауков. Воспитанники спорили, кто следующим будет играть в настольный теннис, отбивали ракетками подачи в сторону провисшей сетки, отпускали ругательства после промахов; белые шарики стучали по столу обрывистым сердцебиением подросткового полудня. Элвуд осмотрел скудное содержимое книжных полок в поисках детективов о братьях Харди и комиксов, но обнаружил только покрывшиеся плесенью научно-популярные книжки с космическими картинками и снимками крупным планом морского дна на обложке. Элвуд открыл коробку с картонными шахматами. Внутри лежало только три фигурки: ладья и две пешки.

А кругом царила суета: кто-то отправлялся работать или на спортивные занятия, кто-то – возвращался, другие спешили наверх, к кроватям, – в гавань своих детских шалостей. Мистер Блейкли прервал обход, чтобы познакомить Элвуда с Картером, одним из чернокожих надзирателей. Он был моложе воспитателя и казался человеком строгим и педантичным. Картер окинул Элвуда быстрым, подозрительным взглядом и отвернулся, чтобы отругать мальчика, сосавшего большой палец в углу.

Половина надзирателей в Кливленде была черной, половина – белой.

– Начнут тебя донимать или даже внимания не обратят, заранее неизвестно – хоть монетку кидай, – рассказывал ему Десмонд, – и цвет кожи тут ни при чем. – Он лежал на одной из кушеток, подложив под голову газету, раскрытую на разделе юмора, чтобы только не касаться головой сомнительного пятна на обивке. – Есть там и славные парни, но некоторые точно с цепи сорвались.

В качестве примера Десмонд привел старосту из числа воспитанников, чья задача сводилась к тому, чтобы выявлять нарушителей правил и прогульщиков. На этой неделе обязанности старосты исполнял светлокожий мальчишка с густой шапкой золотистых кудрей, прозванный – и вполне справедливо – Косолапкой. Беспечно напевая себе под нос, Косолапка расхаживал по первому этажу с планшетом и карандашом – главными атрибутами своей власти.

– Этот в два счета на тебя настучит, – предупредил Десмонд. – Но если староста попадется хороший, то можно разжиться щедрыми баллами и поскорее выбиться в испытатели и пионеры.

Где-то на юге, у подножия холма, взвыла сирена. Что это было, никто из них не понял. Элвуд перевернул деревянный ящик и сел на него, поникнув головой. И как это место вообще встретилось на тропе его жизни? Краска сходила с потолка тонкой корочкой, а перепачканные сажей окна час от часу делались все темнее. Ему вспомнилась речь доктора Кинга, обращенная к старшеклассникам из Вашингтона. Он тогда говорил о последствиях законов Джима Кроу и что пора бы обратить их в призыв к действию. «Вот что несравненно обогатит вашу душу. Вот что подарит вам то редкостное благородство, которое может произрасти лишь из любви и самозабвенной помощи ближнему. Посвятите себя человечеству. Пусть это станет для вас главной целью в жизни».

«Пускай я и оказался в этих стенах, – думал Элвуд, – но я сделаю все, что могу, чтобы выбраться поскорее». Дома все знали его как человека спокойного и надежного – вскоре и в Никеле это заметят. За ужином он расспросит Десмонда, сколько баллов надо набрать, чтобы выбиться из червей и как быстро обычно поднимаются к высшему рангу и уходят отсюда. Он добьется этого вдвое быстрее. Это будет его бунт.

С этим решением он перебрал три коробки с шахматами, собрал один полный комплект фигур и выиграл две партии подряд.

Позже он и сам не сможет толком ответить, почему вмешался в ту потасовку в туалете. Кажется, так же поступил его дед в одной из историй, рассказанных Гарриет: не сумел пройти мимо, заметив несправедливость.

С Кори, мальчиком, которого вздумали дразнить старшие, он раньше не встречался. А вот задир уже видел за завтраком: Лонни с его бульдожьей челюстью и его дружка с маниакальными повадками – Черного Майка. Элвуд зашел в туалет на первом этаже, чтобы справить нужду, и увидел рослых парней и Кори, прижавшегося к потрескавшейся кафельной стене. Может, Элвуд и впрямь был не в своем уме, как подметили ребята из Френчтауна. Или все дело в том, что обидчики оказались крупнее малыша Кори. Адвокат Элвуда уговорил судью разрешить его подзащитному провести последние дни на свободе, дома, поскольку в тот день некому было везти его в Никель, а таллахасская тюрьма стояла переполненной. Возможно, проведи он больше времени в горниле окружной тюрьмы, он бы усвоил, что лучше не мешать разгулу насилия, и неважно, чем оно вызвано.

– Эй! – позвал Элвуд и шагнул вперед.

Черный Майк развернулся, ударил его в челюсть, и он влетел спиной в раковину.

Тут дверь распахнул еще один мальчик из цып и вскрикнул: «Вот черт!» Фил, один из белокожих надзирателей, как раз делал обход. Держался он вяло и безучастно и вечно делал вид, будто в упор не видит того, что творится у него под носом. Еще в юном возрасте он решил, что так будет проще. «Хоть монетку кидай», как описывал Десмонд никелевское правосудие.

– Что это вы тут затеяли, а, крошки-ниггеры? – спросил Фил беззаботным тоном, скорее выдававшим его любопытство.

Пытаться разобраться в случившемся, понять, кто виноват, кто зачинщик и почему, – это в его обязанности не входило. Он должен всего лишь приглядывать за цветными мальчишками – вот и сегодня ничто не изменило его отношения к своей работе. Он спросил новенького, как его зовут, имена остальных он и так знал.

– Мистер Спенсер во всем разберется, – пообещал Фил. А потом велел мальчишкам готовиться к ужину.

Глава шестая

Синяки на светлой коже выглядели совсем не так, как на темной, и белые мальчики окрестили это место Фабрикой мороженого, потому что оттуда они возвращались с синяками всех мыслимых цветов. Черные же называли его «Белым домом», поскольку это было его официальное название и в дополнительных эпитетах не нуждалось. Белый дом приводил закон в исполнение, и все повиновались.

Они явились в час ночи, но мало кого разбудили – трудно заснуть, если знаешь, что они придут, пусть и не за тобой. Мальчишки слышали хруст гравия под шинами, скрип дверей, топот на лестнице. Их слух превратился в зрение – так отчетливо воображение рисовало все яркими мазками на холсте их сознания. В спальне заплясали лучи фонариков. Они знали, где стоят нужные им кровати, несмотря на то что их разделяла всего пара футов; после тех случаев, когда они схватили не тех мальчишек, они стали уточнять заранее. В этот раз они забрали Лонни и Черного Майка, даже Кори, ну и Элвуда тоже.

Ночными гостями оказались Спенсер и надзиратель по имени Эрл, рослый и проворный, что выручало, если воспитанник в страхе забивался в какую-нибудь из подсобок и надо было вытаскивать его оттуда. Казенные машины, коричневые «шевроле», те самые, которые днем колесили по окрестностям по нехитрым поручениям, – по ночам становились предвестниками беды. На одной из них Спенсер увез Лонни и Черного Майка, а на другой Эрл – Элвуда и всхлипывающего Кори.

За ужином с Элвудом никто словом не обмолвился, точно участь его была заразна. Некоторые при виде его перешептывались: «Ну что за дурак?!» Задиры глядели на него волком. В общежитии воцарилась тяжелая гнетущая атмосфера – тревога спала, лишь когда парней увезли. Только тогда с воспитанников схлынуло напряжение, и некоторые смогли наконец-то уснуть.

Когда после отбоя в спальне погасили свет, Десмонд шепотом посоветовал Элвуду не шевелиться, если что-то начнется, потому что на конце плети имеется зазубрина, и она вопьется в кожу и вспорет ее, если сильно дернуться. А в машине по пути на место Кори не уставал повторять: «Буду тихо лежать и не шелохнусь. Буду тихо лежать и не шелохнусь», – так что, возможно, совет Десмонда и впрямь был разумным. Элвуд не спросил у него, сколько раз он сам побывал там, потому что тот затих сразу же после своего совета.

В прошлом Белый дом выполнял функцию сарая для рабочих инструментов. Они припарковались сзади, и Спенсер со своим спутником завели ребят внутрь через заднюю дверь: «вход для битья», как называли его никелевцы. Человек, идущий по дороге с другой стороны от Белого дома, ничего дурного и не заподозрил бы. Спенсер быстро отыскал ключи на своей внушительной связке и отпер два замка. Вонь стояла невыносимая – от мочи и прочих человеческих выделений, въевшихся в бетон. В коридоре подрагивал свет единственной лампочки. Спенсер и Эрл провели ребят мимо двух ниш в комнату, расположенную в передней части здания, где стояли соединенные друг с другом стулья и стол.

Прямо в стене Элвуд увидел дверь и даже подумал о побеге. Да куда там. Это место объясняло, почему вокруг школы нет никакой ограды с колючей проволокой и почему отсюда почти никто не убегает. Вот она, та самая стена, что удерживает ребят здесь.

Первым Спенсер и Эрл увели Черного Майка.

– Думал, ты после того раза за ум возьмешься, – сказал Спенсер.

– Давай, обмочись еще разок, – добавил Эрл.

Послышался рев – штормовой, мерный. Стул под Элвудом задрожал под действием мощной силы. Кажется, заработал какой-то механизм; какой, Элвуд так и не понял, – в грохоте тонули и крики Черного Майка, и хлесткие звуки плети. Спустя время Элвуд стал подсчитывать удары: он рассудил, что по суровости, с какой накажут других, можно будет судить и о том, что ждет его самого. Если только тут не задействована система посложнее и длительность порки не зависит от того, кто ты: рецидивист, подстрекатель, свидетель. Никто не стал выслушивать версию Элвуда, что он попросту пытался разнять драку в туалете, но, может, ему все же смягчат наказание, ведь он просто вмешался, ничего больше. Он успел досчитать до двадцати девяти, и порка закончилась, после чего Черного Майка потащили в одну из машин.

Кори продолжал всхлипывать, и когда Спенсер вернулся за Лонни, то грубо велел ему закрыть пасть. Лонни досталось около шестидесяти ударов. Что ему говорили Спенсер с Эрлом, было не разобрать, но Лонни получил куда больше инструкций и предупреждений, чем его товарищ.

Потом увели Кори, и Элвуд заметил на столике Библию.

Кори влепили около семидесяти ударов – несколько раз Элвуд сбивался со счета – и это было совсем уже непонятно. Почему обидчиков наказали мягче, чем их жертву? Теперь уже Элвуд и сам не знал, чего ждать. Бессмыслица какая-то. Может, они сбились со счета? Может, насильники вообще действовали без какой бы то ни было системы и никто – ни жертвы, ни палачи – не знали, как все сложится?

Потом настал черед Элвуда. Камеры были расположены напротив друг друга и разделены коридором. В той из них, где происходила порка, на кровати лежали окровавленный матрас и подушка без наволочки, заляпанная множеством пятен, оставленных вгрызавшимися в нее ртами. Тут-то и находился тот самый огромный промышленный вентилятор, от которого исходил дикий рев, разносившийся по всему кампусу, вопреки всем мыслимым законам физики. Когда-то он висел в прачечной – летом эти старые приборы превращали ее в настоящий ад, но после очередной реформы, когда власти штата приняли новые законы касательно телесных наказаний, кому-то пришла гениальная идея перенести его сюда. На стенах остались следы крови, разметанные по комнате лопастями винта. С акустикой тут творилось что-то странное: крики никелевцев тонули в реве вентилятора, но рядом с ним все команды начальства были слышны отчетливо: Держись за перекладину и не вздумай отпускать. Только пикнешь – всыплю еще. Рот свой грязный закрой, ниггер.

Трехфутовую, с деревянной рукоятью плетку еще в доспенсеровские времена прозвали Черной Красавицей, – впрочем, в руках он теперь держал вовсе не оригинал. Время от времени Красавицу приходилось ремонтировать и даже менять. Прежде чем хлестнуть по ногам, плеть билась о потолок, предупреждая о новом ударе, от которого каждый раз поскрипывали пружины койки. Элвуд крепко держался за перекладину в изголовье и кусал подушку, но все равно потерял сознание еще до конца порки, так что, когда его потом спрашивали, сколько раз ему всыпали, он не знал, что ответить.

Глава седьмая

Гарриет так ни разу и не довелось по-божески попрощаться с дорогими людьми. Ее отец умер в тюрьме, куда попал после того, как белая дама обвинила его в том, что он не уступил ей дорогу на одном из тротуаров в центре города. «Бесцеремонный контакт», как это определил Джим Кроу. Обычное дело по тем временам. Отца поместили в камеру – дожидаться приговора судьи, а потом нашли повешенным. Версии полицейских никто не поверил. «Ниггеры и тюрьма, – многозначительно заметил дядя Гарриет. – Ниггеры и тюрьма». За пару дней до этого Гарриет по пути из школы на другой стороне улицы увидела папу – этого жизнерадостного великана, спешащего на вторую работу, – и помахала ему. Такой была их последняя встреча.

Мужа Гарриет, Монти, со всей силы приложили стулом по голове, пока он пытался помешать драке в закусочной мисс Симон. Цветные солдаты из лагеря «Гордон Джонстон» не поделили бильярдный стол с горсткой таллахасской молодежи, и завязалась драка. Итог – двое погибших. И один из них – ее Монти, вступившийся за местного посудомойщика, на которого накинулись трое белых громил. Спасенный парень и по сей день шлет Гарриет письма к Рождеству. Он перебрался в Орландо, стал таксистом, и у него уже трое детей.

А вот с дочерью, Эвелин, и зятем, Перси, Гарриет перед их отъездом попрощаться успела. Перси всегда был кочевником по натуре, но она и предвидеть не могла, что он и Эвелин за собой утащит. После возвращения с войны Перси стало тесно в этом городе. Он служил на Тихоокеанском фронте, в тылу, занимался поставками.

А вернулся озлобленным. Вот только не из-за того, что повидал за морями, – а от увиденного в родном городе. Армию он горячо любил и даже получил благодарность за письмо своему капитану, в котором Перси рассказал о несправедливом отношении к цветным солдатам. Быть может, его жизнь сложилась бы иначе, если бы только правительство США дало дорогу темнокожим с той же охотой, с какой оно привечало их в армии. Но одно дело – разрешить кому-нибудь убивать других ради тебя и совсем другое – позволить ему жить по соседству. Льготы для фронтовиков пришлись очень кстати для его белых однополчан, вот только военная форма давала своим обладателям неодинаковые преимущества. Что толку в беспроцентных ссудах, если белые тебя и на порог своего банка не пускают? Как-то раз Перси поехал в Милледжвилл – навестить одного из сослуживцев – и столкнулся с белым хулиганьем. По пути он остановился заправиться бензином в одном из таких маленьких городков. Шайки-что-любому-свернут-шейку. Чудом ноги оттуда унес – всякий знал, что белые парни линчуют черных в военной форме, но Перси и подумать не мог, что встретится с ними. Немыслимо. Стать жертвой горстки белых мальчишек, объятых завистью, потому что у них нет формы, и, самое главное, страшащихся мира, где ниггеру вообще позволено ее надевать.

Эвелин стала его женой. Они оба с малых лет знали, что так и будет. Появление Элвуда не поумерило пыла Перси: он так и продолжил глушить кукурузный виски и кутить по ночам в придорожных забегаловках, внося разбитную нотку в жизнь дома на Бревард-стрит. Силой характера Эвелин не отличалась никогда; когда Перси был рядом, она превращалась в его придаток, делалась чем-то вроде еще одной руки или ноги. Или ртом: именно ее Перси заставил сообщить Гарриет об их отъезде в Калифорнию за лучшей жизнью.

– Ну и кто вообще уезжает в Калифорнию посреди ночи? – спросила Гарриет.

– Мне надо встретиться с одним человеком и обсудить перспективы, – ответил Перси.

Гарриет предложила разбудить мальчика.

– Нет, пускай спит, – сказала Эвелин, и это было последнее, что Гарриет от них услышала.

Если ее дочери и были присущи хоть какие-то материнские чувства, она никогда их не выказывала. Ее лицо в минуты, когда маленький Элвуд впивался ей в грудь, ее безрадостный, невидящий взгляд, устремленный сквозь стены в пустоту, – воспоминания об этом пробирали Гарриет до костей.

Но самое страшное прощание состоялось в тот день, когда пристав явился за Элвудом. Они ведь уже столько прожили бок о бок. Она заверила внука, что адвокат продолжит за него хлопотать, уж она с мистером Маркони проследит за этим. Мистер Эндрюс был родом из Атланты и по примеру некоторых других «новых крестоносцев» из числа белой молодежи поехал на север учиться на юриста – и вернулся другим человеком. Гарриет никогда не отпускала его голодным. Он был неумерен и в похвалах в адрес ее пирогов, и в оптимизме, который питал в отношении перспектив Элвуда.

Уж мы из этой западни выберемся, пообещала Гарриет внуку, а еще заверила, что непременно приедет его навестить в первое же воскресенье. Но когда она появилась в Никеле, ей сказали, что Элвуд болен и не может с ней встретиться.

Гарриет спросила, что с ним случилось. Служитель ответил:

– А мне почем знать, леди?

На стуле рядом с больничной койкой Элвуда висела новая пара джинсов. После порки лоскутья ткани так глубоко впились в его кожу, что врач добрых два часа доставал волокна из ран, вооружившись пинцетом. Эта обязанность временами ложилась на его плечи. Пострадавший мальчик оставался в лазарете до тех пор, пока не начинал ходить, не испытывая боли.

По соседству со смотровой располагался кабинет доктора Кука, в нем тот целыми днями курил сигары и висел на телефоне: спорил из-за денег с женой или бранил ее бесстыжую родню. От дыма его сигар тянуло сырой картошкой, этот запах пропитал всю палату, смешиваясь с вонью от рвоты и потных немытых тел; к рассвету он рассеивался, пока доктор, возвращаясь на рабочее место, не закуривал по новой. У него имелся стеклянный шкафчик с медикаментами в пузырьках и коробочках, который он всегда открывал с чрезвычайно серьезным видом, чтобы достать оттуда всего лишь большую склянку аспирина.

До самой выписки Элвуд пролежал на животе. По очевидным причинам. Лазарет быстро вовлек его в свои ритмы. Медсестра Уильма, бойкая и бесцеремонная, то и дело недовольно рявкала, хлопала ящиками и дверцами. У нее был лакрично-алый начес, а на щеках яркие румяна, чем она напомнила Элвуду ожившую куклу из комиксов-страшилок вроде «Баек из склепа» или «Гробницы ужасов», которые он читал у чердачного окна в доме кузена. Когда-то он пришел к выводу, что в комиксах наказание бывает двух видов: незаслуженные невзгоды и страшная, но справедливая кара для злодея. Свои нынешние злоключения Элвуд определил в первую категорию и ждал возможности перевернуть страницу.

С белыми мальчишками, приходившими к Уильме со своими ссадинами и другими недугами, она была почти ласкова, точно вторая мама. А вот черные не слышали от нее ни одного доброго слова. Утку из-под Элвуда она выносила с особой брезгливостью – точно он на ладони ей помочился. Не единожды его бунтарские сны наделяли лицом Уильмы официантку за прилавком, которая отказывалась его обслужить, или домохозяйку, которая, брызжа слюной, бранилась, точно сапожник. Сны о том, как он марширует со всеми по улице вдали от Никеля, придавали ему сил каждое утро, когда он просыпался в лазарете. Его сознание еще не утратило способности путешествовать.

В первый день в палате кроме него был только один воспитанник – он скрывался в дальнем углу за ширмой. Всякий раз, когда медсестра Уильма или доктор Кук подходили к нему, они тщательно задвигали за собой эту самую ширму, и ее колесики скрипели по белому кафелю. Когда они к нему обращались, он не отвечал, но в их голосах слышалась жизнерадостность, которой не было и в помине, когда они говорили с другими ребятами: больной был либо уже обречен, либо из очень влиятельного семейства. Никто из других пациентов не знал, кто он и как тут оказался.

Приток и отток мальчишек не прекращался. Элвуд познакомился с некоторыми белыми – в другой обстановке они вряд ли бы встретились. Кто-то из них попал под опеку государства, кто-то лишился родителей, кто-то сбежал из дома, спасаясь от матери, ублажающей мужчин за деньги, или от отца-алкоголика, которые врывался к нему в комнату посреди ночи. Были среди них те, кто уже успел отличиться. Они воровали деньги, дерзили учителям, портили общественную собственность, имели в запасе истории про кровавые драки в бильярдной или про дядюшек, торговавших самогоном. В Никель их отправляли за провинности, о которых Элвуд прежде не слышал: симуляцию, склонность к депрессии, антиобщественное поведение. Порой мальчишки и сами не до конца понимали значение этих слов, но это было и ни к чему, ведь основной посыл и так был ясен: это Никель.

«Меня скрутили за то, что спал в гараже, чтобы не умереть от холода».

«Я украл пять долларов у учителя».

«Я как-то раз выпил пузырек микстуры от кашля и словно с цепи сорвался».

«А я просто жил сам по себе и перебивался как мог».

– Вот это да. Здорово тебе досталось, – говорил доктор Кук всякий раз, когда менял Элвуду повязки.

Элвуду не хотелось на себя смотреть, но пришлось. Однажды он мельком увидел ярко-алые рубцы – они тянулись поперек бедер, от внешней стороны к внутренней, точно мерзкие пальцы. Доктор Кук выдал ему аспирин и ушел в свой кабинет. А через пять минут уже ругался с женой по телефону из-за кузена-дармоеда, который просит в долг денег не пойми на что.

Посреди ночи Элвуда разбудил чей-то храп, и он несколько часов провалялся без сна. Пылающую кожу подергивало под бинтами.

Однажды утром, через неделю после того, как Элвуд попал в лазарет, он открыл глаза и увидел на соседней кровати Тернера. Тот насвистывал мелодию из «Шоу Энди Гриффита», беззаботно и заливисто. Свистуном Тернер был отменным, и до самого конца их дружбы его трели не раз становились аккомпанементом для шалостей и довеском для контраргументов в спорах.

Тернер дождался, пока медсестра Уильма выйдет покурить, и объяснил свое появление.

– Решил вот отпуск себе устроить, – сказал он.

Оказалось, что он наелся стирального порошка до тошноты – боль в животе длиною в час стоила целого выходного. А то и двух – если уметь грамотно все обставить.

– У меня в носке еще порошка припасено, – признался Тернер.

Элвуд задумчиво отвернулся.

– И как тебе злобный доктор? – спросил Тернер чуть погодя.

Доктор Кук как раз измерил температуру белому никелевцу, который лежал в соседнем ряду, тяжело дышал и мычал, точно корова. Зазвонил телефон, и врач, сунув парню в руку две таблетки аспирина, метнулся к себе в кабинет.

Тернер подкатил к Элвуду. По палате он перемещался на старом, лязгающем инвалидном кресле для больных полиомиелитом.

– Вот придешь к нему с отрубленной башкой – а он тебе все равно аспирин сунет.

Смеяться Элвуду не хотелось – казалось, тем самым он предаст свою боль, – но он не сдержался. Яички у него опухли – плеть успела хлестнуть между ног, – но от смеха его тело содрогнулось, и боль вновь дала о себе знать.

– Если заявится ниггер, – не унимался Тернер, – без башки, без ног и без рук, а этот чертов докторишка непременно его спросит: «Вам одну таблеточку или две?» – Он выровнял колеса кресла и укатил.

Кроме школьной газеты под названием «Аллигатор» и брошюры по случаю пятидесятилетнего юбилея Никеля, отпечатанных здешними же воспитанниками в местной типографии в дальней части кампуса, читать было нечего. Мальчишки на всех фотографиях улыбались, но Элвуд, пускай он и пробыл в школе всего ничего, прочел в их взглядах мертвенное безразличие, каким отличались все никелевцы. Наверное, теперь он и сам им обзавелся, раз уж прошел обряд посвящения. Осторожно повернувшись на бок, Элвуд приподнялся на локте и несколько раз перечитал брошюру.

Никель был открыт властями штата в 1899 году и изначально назывался Флоридской ремесленной школой для мальчиков. Это было «исправительное учреждение, где юный нарушитель закона, изолированный от дурного влияния окружения, совершенствуется физически, интеллектуально и нравственно, исправляется, чтобы вернуться в общество с намерениями и качествами, присущими благонадежному гражданину, почтенному и честному человеку с профессией или квалификацией, позволяющими заработать себе на жизнь». Мальчишек называли учениками, а не заключенными, чтобы подчеркнуть их отличие от нарушителей закона, упрятанных в тюрьмы. Хотя вообще-то, мысленно добавил Элвуд, злостные преступники тут тоже были: они все числились в штате.

Когда школа открылась, туда стали принимать учеников начиная с пятилетнего возраста, и мысль об этих беспомощных малышах взволновала Элвуда до слез, не давая ему уснуть. Первую тысячу акров школе даровал штат; а в течение следующих лет местные жители щедро пожертвовали еще четыре сотни. К тому же Никель стремился прокормиться самостоятельно. Строительство типографии обернулось во всех отношениях бесспорным успехом. «Только за 1926 год типография заработала 250 000 долларов, не говоря уже о том, что ученики овладели полезным ремеслом, которому смогут себя посвятить после выпуска». На кирпичном станке ежедневно изготавливалось по двадцать тысяч кирпичей, которые после ложились в фундамент домов – и больших, и маленьких – по всему округу Джексон. Ежегодная выставка рождественских фонариков, которую подготавливали и проводили сами ученики, собирала гостей из самых отдаленных городков. Каждый год газетчики присылали сюда репортера.

В 1949 году, когда и была отпечатана брошюра, школу переименовали в честь Тревора Никеля, реформатора, который за несколько лет до этого прибрал школу к своим рукам. Мальчишки любили говорить, что школу переименовали из-за того, что их жизнь и пяти центов не стоит[4], что, конечно же, не так. Временами, проходя мимо портрета Тревора Никеля, висевшего в холле, трудно было отделаться от мысли, что хмурится он оттого, что догадывается, о чем ты думаешь. Точнее, даже так: потому что он знает, что ты знаешь, о чем он думает.

Когда в лазарет заглянул парнишка со стригущим лишаем, который тоже жил в Кливленде, Элвуд попросил его занести что-нибудь почитать, и тот выполнил просьбу. Притащил ему стопку потрепанных научных книжек, из которых по случайному совпадению можно было составить целый курс по древнейшим могущественным силам и узнать о столкновении тектонических плит, образовании горных хребтов, взмывающих к самому небу, о вулканической активности. О той гигантской энергии, что бурлила в недрах земли, формируя мир над собой. Это были толстые тома с яркими иллюстрациями, огненно-красными, так контрастировавшими с мутной, туманной серостью палаты.

На второй день своего пребывания в лазарете Тернер достал из носка лист бумаги, сложенный в несколько раз, высыпал себе в рот его содержимое и спустя час заголосил. Доктор Кук подскочил к нему, и Тернера вырвало прямо ему на ботинки.

– Я же тебе говорил: рот на замок, – отчитал его доктор Кук. – От здешней еды тебя снова тошнить начнет.

– А что же мне тогда есть, мистер Кук?

Доктор нахмурился.

Когда Тернер закончил вытирать за собой рвоту, Элвуд спросил:

– Разве от этого живот не болит?

– О, еще как, дружище, – признался парень. – Но на работу завтра совсем неохота. Кровати тут бугристые до ужаса, но, если знать, как улечься, можно неплохо так вздремнуть.

Таинственный пациент за ширмой тяжело вздохнул, и Элвуд с Тернером от неожиданности даже подскочили. Как правило, он лежал тихо – и порой они вовсе забывали о его существовании.

– Эй! – позвал Элвуд. – Эй, слышишь меня?

– Ш-ш-ш! – шикнул на него Тернер.

В воздухе повисла тишина.

– Иди глянь, – велел Элвуд. Наконец он начал приходить в себя и сегодня чувствовал себя лучше. – Посмотри, кто это. Спроси, что с ним.

Тернер взглянул на него как на помешанного.

– Не буду я спрашивать, еще чего!

– Слабо, да? – спросил Элвуд. Так подначивали друг друга мальчишки с его улицы по пути домой.

– Черт возьми, а я почем знаю, кто там! – воскликнул Тернер. – Может, только заглянешь туда, и придется с ним местами меняться! Как в страшилках про призраков!

В тот вечер медсестра Уильма задержалась на работе: она все читала мальчишке за ширмой. Читала какой-то библейский псалом, и тон у нее был под стать божественным славословиям.

Кроватей на всех не хватало. Сюда поместили никелевцев, пострадавших от некачественных консервированных персиков. Они спали вповалку, валетом, испуская газы и урча животами. На сбившихся простынях. Черви, испытатели и прилежные пионеры. Раненые, заразные, симулянты и честные пациенты. Паучий укус, перелом лодыжки, потеря фаланги пальца, застрявшего в погрузочной машине. И да, посещение Белого дома. Теперь, когда ребята знали, что Элвуд тоже там побывал, они перестали его чураться. Он стал одним из них.

Когда смотреть на новые штаны, висевшие на стуле у кровати, стало невыносимо, Элвуд сложил их и спрятал под матрас.

Огромный радиоприемник, стоявший в кабинете доктора Кука, не смолкал целыми днями, соревнуясь в громкости с шумом из мастерской, расположенной по соседству, – визгом электропилы и лязгом металла о металл. Доктор считал, что радио оказывает на никелевцев благотворный эффект; а вот медсестра Уильма не понимала, зачем их баловать. В эфире крутили «Завтрак с Доном Макнейлом», проповеди, мыльные оперы, которые любила слушать бабушка Элвуда. Беды белых из радиошоу прежде казались далекими, они будто бы доносились из чужой страны. Теперь же оказались не дальше Френчтауна.

Впервые за многие годы Элвуд снова услышал «Эймоса и Энди». Обычно бабушка выключала радио, как только начиналась эта программа, щедро сдобренная малапропизмами[5] и сценками унизительных злоключений. «Белые любят такое, но нам вовсе не обязательно это слушать», – говорила она. Гарриет обрадовалась, прочитав в «Дефендере» новость о том, что программу сняли с эфира. Но ее старые эпизоды – эти радиопризраки – еще крутили на местной станции, расположенной неподалеку от Никеля. Ни у кого не поднималась рука переключить повторы выпусков, и все хохотали над ужимками Эймоса и Кингфиша – и белые мальчишки, и черные. «Макрель пресвятая!»[6]

На одной из волн временами проигрывали мелодию из «Шоу Энди Гриффита», и Тернер насвистывал ей в такт.

– А ты не боишься, что по твоему беспечному свисту они поймут, что ты симулируешь? – спросил как-то Элвуд.

– Ничего я не симулирую – стиральный порошок та еще мерзость, – возразил Тернер. – Но это мой выбор, никого другого.

Какой глупый ответ, подумал Элвуд, но промолчал. Мелодия из шоу вертелась у него в голове, и он бы тоже промурлыкал что-нибудь или просвистел, но ему не хотелось выглядеть повторюшкой. Песня эта отождествлялась с крошечным островком безмятежности, оторванным от всей остальной Америки. Никаких тебе пожарных шлангов и национальной гвардии. Элвуд вдруг поймал себя на мысли, что в маленьком городке Мэйберри, в котором разворачивается действие сериала, ни разу не упоминался ни один негр.

Диктор объявил, что Сонни Листон скоро сойдется в поединке с восходящей звездой по имени Кассиус Клей.

– Это еще кто такой? – спросил Элвуд.

– Ниггер какой-то, которого скоро отправят в нокдаун, – отозвался Тернер.

В один из дней Элвуд уже было задремал, как вдруг его буквально парализовал раздавшийся рядом звук – точно китайские колокольчики, звякнули ключи. Спенсер заглянул в палату поговорить с доктором. Свист кожаной плети, полоснувшей по потолку, перед тем как обрушиться вниз, так и стоял в ушах Элвуда… Но старший надзиратель ушел, и комнату снова наполнили звуки радио. Элвуд вспотел так, что его простыни стали влажными.

– И так со всеми, да? – спросил он у Тернера после обеда.

Медсестра Уильма раздала ребятам – сначала белым – сэндвичи с ветчиной и разбавленный виноградный сок.

Хотя этот вопрос на Тернера как с неба свалился, он сразу понял, о чем идет речь. Он подкатил поближе на своей каталке, пристроив еду у себя на коленях.

– Ну нет, не всех так отхаживают, как тебя, – сказал он. – Я вот никогда там не бывал. Мне только разок пощечину влепили за курение.

– У меня адвокат есть, – сказал Элвуд. – Наверняка он что-нибудь придумает.

– Да тебе, считай, повезло, – сказал Тернер.

– В смысле?

Тернер шумно допил остатки сока.

– Например, уводят тебя в Белый дом, и больше нам уже никогда не видать твоей задницы.

Тишину в палате нарушали только их голоса и жужжание бензопилы по соседству. Элвуду не хотелось знать правду, но он же сам спросил.

– Семья поинтересуется, что случилось, а им скажут, что ты сбежал из школы, – продолжал Тернер. Он огляделся, желая удостовериться, что белые ребята на них не смотрят. – Понимаешь, в чем беда, Элвуд, – добавил он, – ты понятия не имел, как тут все устроено. Взять хотя бы Кори и тех двух мальцов. Тебе захотелось сотворить какое-нибудь дерьмо в духе Одинокого рейнджера – броситься спасать ниггера. Но они давно подцепили его на крючок. Понимаешь, эта троица постоянно так развлекается. Кори же не возражает. Они его задирают, а потом он ведет их в кабинку – или еще куда – и опускается на колени. Вот так.

– Я же видел его лицо, он испугался, – возразил Элвуд.

– Ты же не знаешь, что у него на уме, – отозвался Тернер. – Да и у кого другого тоже. Раньше я думал, что там, за стенами, один мир, а тут – другой и никелевцев делает непохожими на остальных само пребывание здесь. Спенсер, к примеру, и прочие – может, на свободе все они хорошие люди. Улыбчивые. Добрые к своим детям. – Уголки губ у него дернулись, точно от резкой зубной боли. – Но теперь, когда я и на свободе побывал, и сюда вернулся, я знаю, нет тут ничего такого, что меняет людей. Что там, что тут – никакой разницы, разве что здесь никто не притворяется.

Он говорил одно и то же, по кругу, то и дело возвращаясь к исходной мысли.

– Но это противоречит закону, – возразил Элвуд.

Закону штата, а еще его собственному. Если все делают вид, что ничего особенного не происходит, значит, они – соучастники. Если он закроет на все это глаза, то станет таким же пособником, как и остальные. Вот так он это себе представлял – в своей обычной манере.

Тернер промолчал.

– Так нельзя, – не отступал Элвуд.

– Да тут всем плевать, что можно, а что нет. Если прижать Черного Майка с Лонни, получится, что ты заодно бросаешь вызов всем, кто это допустил. Настучишь на всех разом.

– Так я тебе о том и говорю. – Элвуд рассказал Тернеру о своей бабушке и адвокате, мистере Эндрюсе.

Они сообщат куда надо о Спенсере, Эрле и остальных негодяях. А еще его преподаватель, мистер Хилл, – он настоящий активист, участвовал во всех маршах и даже не вернулся в школу Линкольна после летних каникул, из-за того что продолжил организовывать протесты. Элвуд написал ему о своем аресте, но не был уверен, что тот получил письмо. Мистер Хилл знает тех, кто заинтересуется таким местом, как Никель, – надо только с ним связаться.

– Времена изменились, – сказал Элвуд. – Мы сами можем за себя постоять.

– Тут это дерьмо не прокатит. Как думаешь, что здесь тогда начнется?

– Ты так говоришь, потому что никто за тебя ни разу не заступался.

– Это правда, – согласился Тернер. – Но это не значит, что мне невдомек, как тут все устроено. Может, как раз поэтому я все вижу куда отчетливей. – Порошок снова дал о себе знать, и лицо Тернера исказила гримаса. – Правила выживания тут такие же, как на свободе: присматривайся к людям и решай, как их обойти, – будто ты на полосе препятствий. Если, конечно, хочешь отсюда свалить.

– Выпуститься.

– Свалить, – упрямо поправил Тернер. – Разве же это сложно? Наблюдать и думать? Никто тебя отсюда не вытащит, кроме тебя самого.

Наутро доктор Кук выставил Тернера из лазарета, вручив ему две таблетки аспирина и вновь повторив свое назначение – ничего не есть. В палате остался один Элвуд. Ширма, заграждавшая незнакомого парня, стояла в углу сложенной. Кровать опустела. Он исчез ночью, даже никого не разбудив.

Элвуд взял совет Тернера на вооружение и следовал ему, но ровно до того момента, пока не увидел своих ног. На какое-то время это выбило его из колеи.

В лазарете Элвуд провел еще пять дней, а потом вернулся к остальным никелевцам. Уроки, работа. Теперь он стал одним из них – во многих смыслах, в том числе в намерении хранить молчание. Когда бабушка приехала его навестить, Элвуд так и не смог рассказать ей о том, что он обнаружил, когда доктор Кук снял с него бинты и он зашагал по холодному кафелю в туалет. Оглядев себя, он понял, что ее сердце не выдержит этого зрелища, к тому же он сгорал от стыда, что позволил такому случиться. Они сидели напротив друг друга, но он почувствовал, что так же далек от Гарриет, как и ее пропавшие родственники. Во время свидания он сказал ей, что с ним все в порядке, а грустный он оттого, что здесь трудновато, но он держится, – хотя на языке вертелось одно: «Только погляди, что они со мной сделали, только погляди, что они со мной сделали».

Глава восьмая

После выписки Элвуд продолжил убирать двор вместе со всеми. Мексиканца Джейми опять перебросили к белым, так что теперь их группку возглавлял другой парень. Не раз Элвуд ловил себя на том, что орудует косой слишком ожесточенно, точно в руках у него кожаная плеть, и он хочет выпороть ею траву. Он останавливался, уговаривая свое сердце биться медленнее. Через десять дней Джейми вернули к цветным никелевцам – его приволок Спенсер, – он и не возражал:

– Такова моя жизнь, сплошной пинг-понг!

С учебной программой Элвуду – ему пришлось это признать – никто помогать не спешил. Как-то за пределами учебного корпуса он тронул за руку мистера Гудэлла, учитель не узнал его и опять пообещал подобрать задания посложнее; к тому моменту Элвуд уже раскусил его и больше ни о чем не спрашивал. В конце ноября его с горсткой других никелевцев отправили убираться в школьном подвале, и там под коробками с календарями за 1954 год он нашел целую стопку чипвиковских изданий британской классики. Тут были и Троллоп, и Диккенс, и прочие под стать им авторы. Элвуд читал книги одну за другой на уроках, пока его одноклассники запинались и сбивались при ответах. Прежде он собирался изучать британскую литературу в колледже, теперь же ему приходилось заниматься этим самостоятельно. Что ему оставалось делать?

Неизбежность наказания для выскочек была центральной идеей в мировоззрении Гарриет. В лазарете Элвуд гадал, уж не связана ли жестокость, с какой он был избит, с его просьбой усложнить учебную программу: на, получи, упрямый ниггер. Теперь у него в голове крутилась новая мысль: не существует никакой иерархической системы, которая регулирует уровень человеческой жестокости в Никеле, а есть только беспредельная злоба, не имеющая отношения к конкретным людям. Эдакий «увечный двигатель» – образ, пришедший ему на ум вместе с воспоминаниями об уроках физики в десятом классе, – машина, которая работает сама по себе, без участия человека. Вспомнился ему и Архимед, которому была посвящена одна из первых энциклопедических статей, прочитанных им в жизни. Насилие – вот единственный рычаг, способный сдвинуть Землю.

Как он ни старался, но так и не получил четкого ответа на вопрос, каким образом можно выпуститься из Никеля пораньше. Десмонд, этот знаток поощрений и наказаний, ничем ему не был полезен.

– Баллы за поведение ты получаешь еженедельно, если выполняешь все, что велят, не откладывая. Но если воспитатель тебя с кем-то спутает или у него зуб на тебя – тогда труба. С взысканиями еще сложнее.

Список причин, по которым баллы списывали, варьировался от общежития к общежитию. Курение, драки, безграничная неряшливость – строгость наказания за все эти проступки зависела от того, в какой корпус вас отправили, и от фантазий местного воспитателя. В Кливленде за богохульство вычитали сотни балов – Блейкли был человеком набожным, – а вот в Рузвельте за то же самое снимали лишь пятьдесят. За дрочку в Линкольне минусовали целых двести баллов, а во всех остальных корпусах – всего сотку.

– Всего сотку?

– Чего ты хочешь, это же Линкольн, – отозвался Десмонд, точно речь шла о какой-то заморской стране, джиннах и дукатах.

Как Элвуд понял, Блейкли любил заложить за воротник. Трезвел тот обычно к обеду. Означало ли это, что при подсчете баллов на него не стоило полагаться? Элвуд поинтересовался у Десмонда, как быстро можно подняться от самой нижней ступеньки в ранге червей до последней в ранге асов, если он будет послушным и не станет ввязываться в неприятности:

– Сколько в идеале на это уйдет времени?

– Если ты хоть раз оступился, ни о каком идеале и речи быть не может, – ответил Десмонд.

Проблема в том, что, даже если сейчас удастся избежать неприятностей, они в любом случае настигнут и вцепятся мертвой хваткой. Кто-нибудь из воспитанников узнает о твоих слабостях и обязательно затеет что-то недоброе; кому-нибудь из работников настолько не понравится твоя улыбка, что он решит стереть ее с твоего лица. Ты можешь невольно вступить в ту же злосчастную реку, воды которой тебя сюда изначально и принесли. Элвуд твердо решил: к июню, на целых четыре месяца раньше, чем постановил судья, он непременно выкарабкается по ранговой лестнице из этой ямы. Эта мысль утешала – он привык отмерять время по школьному календарю, так что «выпускной» в июне означал, что его заточение в Никеле можно смело приравнять к пропуску учебного года.

Ровно через год, осенью он уже вернется в школу Линкольна, чтобы доучиться в последнем классе, и, заручившись рекомендациями от мистера Хилла, снова подаст документы в Мелвин-Григгс. Деньги, отложенные на колледж, пришлось потратить на адвоката, но, если Элвуд как следует поработает летом, возможно, у него получится восполнить эту сумму.

Срок он себе установил, и теперь осталось решить, как именно достичь цели. Первые дни после выписки из лазарета он был сам не свой, пока наконец не придумал план, в котором наставления Тернера слились с уроками, позаимствованными у героев сопротивления. Наблюдай, вникай, думай наперед. Мир представлялся Элвуду огромной толпой, через которую он пробьется. Даже если в ней его будут проклинать, оплевывать, бить, он непременно выберется на другую сторону. Пускай окровавленный, пускай обессиленный, но он вырвется на свободу.

Он ждал, но Лонни и Черный Майк не спешили мстить ему за случившееся. Если не считать случая, когда Грифф толкнул его на лестнице с такой силой, что он полетел вниз по ступенькам; но никто из троицы не обратил на него внимания. Кори, мальчишка, на защиту которого он тогда бросился, однажды ему подмигнул. Все готовились к грядущим невзгодам – их в Никеле никому не удавалось избежать.

Однажды в среду после завтрака надзиратель Картер велел Элвуду явиться к складу за новым заданием. Тернер тоже пришел, а еще белый парень, долговязый, в шляпе из мягкого фетра по битницкой моде и с россыпью сальных светлых волос. Элвуд уже не раз замечал его на территории кампуса: он часто курил, притаившись в тени какого-нибудь здания. Звали его Харпер, и, если верить официальным данным, он руководил исправительными работами. Харпер окинул Элвуда взглядом и сказал:

– Сойдет.

Надзиратель закрыл высокую дверь, ведущую на склад, запер ее, и они забрались на переднее сиденье серого фургона. В отличие от остальных казенных машин на этой не красовалась надпись «НИКЕЛЬ».

Элвуд уселся посередине.

– Понимаешь, какая история, – начал Тернер, опустив окошко. – Харпер спросил у меня, кем лучше заменить Смитти, – и я назвал тебя. Сказал ему, что ты совсем не похож на остальных недоумков, которые тут ошиваются.

Смитти – парень постарше Элвуда – жил по соседству, в корпусе Рузвельт. На прошлой неделе он добрался до высшей ступени асов и выпустился, хотя это слово применительно к Смитти звучало скорее как издевка: ясно как божий день, что он и читать-то почти не умел.

– Он сказал, что ты умеешь держать язык за зубами, – а это обязательное условие, – сказал Харпер, и машина устремилась за пределы кампуса.

После лазарета Элвуд и Тернер стали чаще общаться. Почти каждый день они встречались в кливлендской комнате отдыха и играли в шашки или резались в пинг-понг с Десмондом и еще кем-нибудь из ребят поспокойнее. Тернер обычно наведывался в комнату с таким видом, точно искал что-то, потом начинал дурачиться и напрочь забывал, зачем вообще сюда пришел. В шахматы он играл лучше, чем Элвуд, шутил смешнее Десмонда и, в отличие от Джейми, мог похвастать стабильностью своего положения. Элвуд знал, что Тернер приписан к службе исправительных работ, но стоило завести об этом разговор, как тот начинал юлить.

– Суть работы в том, чтобы забрать кое-что и проследить, чтобы оно попало туда, куда ему положено попасть.

– Н-н-ни хера не понятно, – заключил Джейми. По своей природе он не был склонен к сквернословию, да и заикание, донимавшее его временами, смягчало эффект, но из всех возможных никелевских пороков он пристрастился именно к брани – как к меньшему из зол.

– Да понятно: исправительные работы, – отозвался Элвуд.

Несомненный плюс общественно полезной работы для Элвуда заключался в возможности на несколько часов вырваться из Никеля, позволившей ему пофантазировать, будто это не он тогда ловил попутку по дороге в колледж. Это было его первое путешествие на волю после прибытия сюда. «Воля» – слово из тюремного лексикона, но оно перекочевало в исправительную школу, потому что подходило ей как нельзя кстати: через парнишку, услышавшего его от непутевого отца или дяди; одного из сотрудников, не постеснявшегося рассказать, что он на самом деле думает о своих подопечных, наплевав на школьный вокабулярий, которому в Никеле старались отдавать предпочтение.

Прохладный воздух обжег Элвуду легкие, а вид за окном ослепил своей новизной. «Эту или ту?» – спрашивал его во время осмотров окулист, предлагая выбрать между двумя линзами с разными диоптриями. Элвуд недоумевал, как же можно смириться с тем, что ты изо дня в день видишь только крошечный лоскуток мира. Не осознавать, что тебе явлен лишь промельк реальности. Эту или ту? Ну конечно, эту – ту самую картину, открывшуюся за окном фургона, это нежданное величие, сквозящее даже в обветшалых лачужках и унылых домах из бетонных блоков и в брошенных машинах, почти утонувших в сорной траве у кого-то в саду. Он увидел проржавевший рекламный щит с изображением вишневого сока «Хай-Си» в яркой упаковке, и его одолела жажда, какой он не испытывал никогда прежде.

Харпер заметил, как внимательно Элвуд глядит в окно.

– А ему на воле-то понравилось! – подметил надзиратель, и они с Тернером покатились со смеху. Включили радио. Из динамика послышался голос Элвиса. Харпер ритмично забарабанил по рулю.

По темпераменту Харпер не слишком подходил на должность никелевского сотрудника. «Славный малый, хоть и белый», как охарактеризовал его Тернер. Он, можно сказать, вырос в кампусе: его воспитывала сестра его матушки, работавшая секретаршей в административном корпусе. Несчетное множество дней он провел на территории школы, стал вроде талисмана для белых воспитанников, а когда подрос, начал выполнять всякую нехитрую работенку. Едва он научился держать в руках кисточку, стал рисовать оленей к ежегодной рождественской выставке. Теперь же, когда ему стукнуло двадцать, его взяли на полную ставку.

– Тетя говорит, я умею находить с людьми общий язык, – сказал он парням во время одной из поездок, когда они бесцельно стояли на улице у магазинчика «Все от 5 до 10». – Пожалуй, так и есть. Я же вырос среди вас, ребята, и белых, и цветных, и знаю, что мы с вами одинаковые, просто вам меньше повезло.

Они сделали в городке Элеанор четыре остановки, прежде чем подъехать к дому начальника городской пожарной службы. По дороге они заскочили в закусочную «Джон Дайнер» под ржавой вывеской, от которой отвалилась одна буква и апостроф. Припарковались в переулке, и Элвуд наконец увидел, чем загружен фургон: картонными коробками и деревянными ящиками с продовольственного склада Никеля. Горошек в банках, консервированные персики, яблочное пюре, запеченная фасоль, соусы для вторых блюд. В общем, набор продуктов, которые на этой неделе прислали в школу флоридские власти.

Харпер закурил и склонился к радиоприемнику – послушать спортивные новости. Тернер доставал ящики с горошком и мешки с луком и передавал их Элвуду, а потом они вместе относили их к черному ходу, ведущему на кухню кафе.

– Патоку не забудьте, – крикнул Харпер им вслед.

Когда они перетащили все, пришел владелец – толстобрюхий реднек в фартуке с черными разводами, точно палимпсест, – и похлопал Харпера по спине. Он протянул ему конверт и спросил, как поживает семья.

– Вы же знаете тетю Люсиль, – ответил Харпер. – Ей велели лежать да отдыхать побольше, но куда там!

Еще дважды они останавливались возле закусочных: в одной из них готовили барбекю, а в другой, у самой границы округа, предлагали мясо с тремя гарнирами[7]. Несколько ящиков консервированных овощей они передали магазину «Топ-шоп». И каждый раз Харпер складывал вдвое полученный конверт с наличкой, обматывал его резинкой и кидал в бардачок, после чего они ехали дальше.

Тернер, видимо, считал, что то, чем они занимаются, красноречиво говорит само за себя, и не требовал разъяснений. В отношении же Элвуда Харпер хотел убедиться, что того не смущает его новое задание.

– Гляжу, ты ни капельки не удивлен, – заметил белый юноша.

– Так вот куда все девается, – отозвался Элвуд.

– Так уж заведено. Спенсер говорит мне, куда ехать, и договаривается с директором Харди. – Харпер покрутил ручку приемника, сменить рок-н-ролл на что-нибудь другое, и снова зазвучал голос Элвиса – судя по всему, он был повсюду. – Раньше дело обстояло и того хуже, если верить рассказам моей тети. Но вмешались власти штата, и нам пришлось уволить сотрудников южного кампуса. А значит, отныне можно продать лишь то, что предназначается для черных воспитанников. Раньше Никелем заправлял малый по имени Робертс – вот это был редкостный пройдоха! Он бы и кислород весь распродал, если б мог.

– Всяко лучше, чем унитазы драить, – подал голос Тернер. – Или траву косить.

На воле Элвуду и впрямь понравилось, и он честно об этом сказал. За грядущие месяцы во время вылазок их команды из трех человек он успел изучить флоридский городок Элеанор как свои пять пальцев. Увидел коротенькую Мэйн-стрит с изнанки, пока Харпер вставал на стоянку у служебных входов. Иногда они выгружали тетради и карандаши, иногда лекарства и бинты, но чаще всего еду. Индейка ко Дню благодарения и рождественский окорок исчезали в руках поваров, а помощник директора начальной школы, открыв коробочку с ластиками, пересчитывал их все до единого. Если раньше Элвуд гадал, почему у никелевцев нет зубной пасты, теперь он знал ответ. Они парковались за магазинчиками класса эконом и аптекой «Фишерз», заранее звонили местному доктору, который бочком подходил к водительскому окну, пугливо оглядываясь по сторонам. Время от времени они подъезжали к трехэтажному зеленому дому на одной из тупиковых улиц, где Харпер получал деньги от похожего на муниципального служащего холеного господина в вязаном жилете. Харпер говорил, что ничего об этом парне не знает, но он вежлив, платит хрустящими купюрами и любит обсуждать достижения флоридских спортивных команд.

Эту или ту? Всякий раз, когда Элвуд покидал территорию школы, новая линза точно вставала на место, а вместе с ней и все то, что она позволяла увидеть.

В первый день, когда кузов опустел, он подумал, что они сейчас вернутся в Никель, но вместо этого они приехали на чистую, тихую улочку, напомнившую ему самые благополучные, белые районы Таллахасси. Они остановились у большого белого дома, походящего на корабль, покачивающийся на зеленых травянистых волнах. Над крышей реял американский флаг, закрепленный на флагштоке. Когда они выбрались из кабины и бросили мимолетный взгляд в грузовой отсек, то обнаружили под куском брезента малярные принадлежности.

– Миссис Дэвис! – сказал Харпер, опустив голову.

На крыльце стояла белая дама с высоким пышным пучком на голове и махала им рукой.

– Как я рада! – сказала она.

Дама повела всю троицу на задний двор, где по соседству с несколькими дубами стояла старая, видавшая виды беседка.

– Это? – уточнил Харпер.

– Мой дед построил эту беседку сорок лет назад, – пояснила миссис Дэвис. – Тут Конрад сделал мне предложение. – На ней было желтое платье в «гусиную лапку» и темные очки, как у Джеки Кеннеди. Она заметила у себя на плече какую-то зеленую букашку, смахнула ее и улыбнулась.

Им велели покрасить беседку. Миссис Дэвис вручила Харперу метлу, Харпер передал метлу Элвуду, и Элвуд подмел беседку, пока Тернер таскал краску из фургона.

– Я так признательна вам за помощь, мальчики! – сказала миссис Дэвис и вернулась в дом.

– Я приеду к трем, – сообщил Харпер. И исчез.

Тернер объяснил, что у Харпера девчонка на Мэйпл-стрит. Ее муженек работает на каком-то заводе, а домой возвращается поздно.

– И что, мы сами будем красить? – спросил Элвуд.

– Да, приятель.

– И он так спокойно нас тут оставляет?

– Все так, приятель. Мистер Дэвис – начальник городской пожарной службы. Мы часто к нему приезжаем, помогаем по мелочи. Мы со Смитти, к примеру, весь верхний этаж отделали. – Тернер указал на мансардные окна, точно Элвуд снаружи мог оценить плоды его трудов. – Все эти ребята из школьного совета без конца дают нам задания. Иногда не шибко приятные, но лучше уж горбатиться на воле, чем в школе.

Элвуд не возражал. Стоял жаркий ноябрьский денек, и он наслаждался звуками свободы – песнями насекомых и птиц. К их брачным зовам и предупреждениям об опасности скоро добавился свист Тернера – что-то из Чака Берри, если Элвуд не ошибался. На краске значилось название компании – «Дикси», оттенок – «белый».

Последнее, что красил до этого Элвуд в своей жизни, – это уличный туалет за домом миссис Ламонт, тогда Гарриет одолжила ей ненадолго своего внука за десять центов. Тернер, смеясь, поведал Элвуду, что в стародавние времена Никель постоянно отправлял в Элеанор бригады из воспитанников, чтобы те прислуживали «большим шишкам». По словам Харпера, иногда им поручали несложную работу, как сегодня, – что-нибудь покрасить, к примеру, но чаще за их труд щедро платили. Школа забирала эти деньги якобы на содержание воспитанников, как и выручку от продажи урожая, кирпичей и типографской продукции. В те времена порядки были пострашнее нынешних.

– После выпуска ты не возвращался к родным. По факту при условно-досрочном освобождении твою обезьянью задницу просто продавали кому-нибудь из горожан. И ты батрачил как проклятый, жил в подвале или еще не пойми где. Терпел побои, пинки, жрал дерьмо.

– В смысле еду дерьмовую, вроде той, которой нас сейчас кормят?

– О нет. Куда хуже.

И он пояснил, что воспитанников отпускали только после того, как они отработают долг.

– А откуда этот долг вообще брался?

Вопрос поставил Тернера в тупик.

– С этой стороны я еще не заходил, – признался он и схватил Элвуда за руку. – Не спеши ты так. Если все грамотно обставить, работу можно на три дня растянуть. Миссис Дэвис лимонадом нас угостит.

Когда на бронзовом подносе появилось два стакана с лимонадом, это было сродни чуду.

Они успели покрасить перила и решетчатые участки деревянных стен. Элвуд встряхнул новую банку белой краски, открыл ее и размешал. Он рассказал Тернеру, как его сцапали полицейские и как он попал в Никель. «Жесть, дружище», – ответил тот, хотя сам никогда не откровенничал о своем прошлом. Он отбывал в Никеле очередной срок после почти годового перерыва. Может, расспроси Элвуд, как Тернер умудрился во второй раз угодить в эту ловушку, это помогло бы ему разобраться, что происходит в Никеле, который, как омут, поглощал все без остатка, и история друга стала бы новым тому подтверждением.

Услышав вопрос Элвуда, Тернер присел.

– Знаешь, кто такие пинсеттеры?

– Это в боулинге, что ли? – уточнил Элвуд.

– Я работал пинсеттером в боулинг-клубе «Холидей», в Тампе. Обычно кегли собирает специальная машина, но мистер Гарфилд ее покупать не спешил. Ему нравилось наблюдать, как мальчики ждут у конца дорожки, встав в стойку, точно спринтеры. Или охотничьи псы. Работа-то неплохая: собирай кегли после каждого броска и выставляй их перед следующим. Мистер Гарфилд приятельствовал с Эвереттами, у которых я жил. Они брали к себе детей на попечение, а власти штата платили им за это, и не то чтоб огромные деньги. Так что у них всегда ломился дом от беспризорников, одни приходили, другие уходили.

В общем, как я уже сказал, работка была непыльная. По четвергам устраивали «цветные вечера». Посетители собирались со всей округи, приезжали цветные боулингисты от разных лиг, как же здорово, но чаще к нам заваливались тупые реднеки из Тампы. Белые – кто погнилее нутром, кто чуть получше. Я парень шустрый, а еще всегда улыбаюсь, пока работаю, хоть и витаю мыслями где-то далеко-далеко. Клиентам я нравился, мне давали чаевые. У меня появились знакомые среди завсегдатаев – не то чтобы прям друзья закадычные, но мы виделись пару раз в месяц, ну или около того. Я даже начал с ними дурачиться: если играл парень, которого я знал, я мог над ним подшутить, если он нарушал правила, и состроить клоунскую гримасу, если шар отлетал в желоб или получался смешной сплит. Перешучиваться с завсегдатаями вошло у меня в привычку, да и чаевые радовали.

На кухне работал один тип по имени Лу. Из тех, кто уже повидал на своем веку дерьмишка. Языком он чесать не любил, знай себе штамповал бургеры. Дружелюбием тоже не отличался, так что мы и не общались особо. И вот как-то вечером выхожу я на площадку за грилем покурить, а он там стоит. В фартуке своем замызганном. Денек выдался очень душный. И вот он меня взглядом окидывает и говорит: «Видал я, ниггер, какую ты клоунаду устраиваешь. Охота тебе заигрывать перед этими белыми, а? Неужели никто никогда не учил тебя уважать себя?»

Там стояли еще двое парней-сеттеров, и они тоже все это слышали, и у них прям в глазах читалось: «Вот черт!» У меня щеки тут же залило краской, я готов был врезать этому старому недоумку – он ведь совсем меня не знает! Ничегошеньки не знает о моей жизни! И вот я смотрю на него, а он с места не двигается, стоит курит себе свою самокрутку и знает прекрасно, что я ему ничего не сделаю. Потому что он сказал чистую правду.

И в следующую смену я, как бы это сказать, стал вести себя по-другому. Вместо того чтобы с ними шутить, я закипал от злости. Если шар попадал в желоб или игрок переступал линию, на моем лице и капельки дружелюбия не было. И я видел по их глазам: они заметили перемену. Может, до этого мы и делали вид, будто мы все заодно и равны, но теперь все было иначе.

И вот, вечер уже близится к концу, я всю дорогу допекаю своими шуточками одного гребаного дятла. Громилу безмозглого, который только гоготать и умеет. Наступил черед для его броска, и надо ему попасть в сплит из четвертой и шестой. Вот я и скажи: «Ну не гад, а?» – голосом Багза Банни. У него, видно, лопнуло терпение – так и бросился на меня. Бегал за мной по всему залу, а я перескакивал через дорожки, мешал людям, сбивал шары, пока наконец его же приятели его не остановили. Они там завсегдатаи, и не в их интересах подкладывать мистеру Гарфилду свинью. Они знали меня, или им так казалось, пока я не начал вести себя по-другому, и тогда они схватили своего дружка, успокоили и увели.

Эту историю Тернер рассказывал в лицах и широко ухмылялся, пока мы не добрались до финала. Он уставился в дощатый настил беседки, точно пытался разглядеть на нем что-то крошечное.

– На самом деле на этом все и закончилось, – проговорил он, почесывая ложбинку в изувеченном ухе. – Через недельку я увидел на парковке его машину и кинул в окно осколок бетона. Тут-то меня копы и повязали.

Харпер опоздал на час. Но они и не думали жаловаться. На одной чаше весов лежало свободное время в Никеле, на другой работа на воле – совсем несложная арифметика.

– Нам лестница понадобится, – сообщил Элвуд Харперу, как только тот появился.

– Без проблем, – сказал он.

Они отъехали от дома, а миссис Дэвис стояла на крыльце и махала им вслед.

– Как твоя дамочка поживает, Харпер? – поинтересовался Тернер.

Харпер заправил рубашку в брюки.

– Это ж надо: только-только ты настроился хорошенько развлечься, как начинается это нытье о всякой ерунде, которую она успела напридумывать с нашей последней встречи.

– О да, понимаю, – сказал Тернер. Он потянулся к Харперовым сигаретам и закурил одну.

Элвуд жадно выхватывал из окружающего детали свободного мира, чтобы потом пересобрать его в памяти заново. Запоминал, как что выглядит, как что пахнет, и все в таком духе. Через пару дней Харпер сообщил ему, что он теперь навсегда прикреплен к отделу соцобеспечения. Ну что ж: белые всегда обращали внимание на его трудолюбие. Новость его обрадовала. Всякий раз по возвращении в Никель он записывал подробности поездки в тетрадь. Дату. Имена людей. Названия заведений. На заполнение тетради у него уходило немало времени, но Элвуд всегда отличался терпеливостью – и прилежностью.

Глава девятая

Мальчишки болели за Гриффа, хоть он и слыл жалким задирой, выискивал у ребят слабые места и дразнился, а если не находил, то что-нибудь придумывал; к примеру, мог обозвать парня кривоногим придурком, несмотря на то что ноги у того были вполне прямыми. Он ставил подножки и гоготал над результатами своих выходок, а еще раздавал тумаки при любой возможности. Лапал парней, затащив в темную комнату. От него несло как от лошади, а еще он отпускал шуточки про их матерей, что было совсем уж низко, учитывая, что большинство воспитанников росли без материнской заботы. Он уводил у них из-под носа что-нибудь вкусненькое – просто, ухмыляясь, смахивал с подноса, и все; стоящая досталась ему добыча или нет, не имело значения, он делал это из принципа. Мальчишки болели за Гриффа, потому что ему предстояло отстаивать честь всей цветной половины Никеля на ежегодных боксерских соревнованиях; и не важно, что он вытворял в течение всего года, главное, что в день поединка он воплотит в своем черном теле их всех и непременно отправит в нокаут белого соперника.

Если перед этим Гриффу так уж надо сходить с ума от злости, пускай.

Чемпионский титул оставался у цветных никелевцев добрых пятнадцать лет. Старожилы из числа местных работников еще помнили последнего белого чемпиона и до сих пор его расхваливали; в остальном же о прошлом они вспоминали куда реже. Славный малый Терри Бернс по прозвищу Док из захолустья в округе Сувонни обладал тяжелыми, точно наковальни, кулаками. В Никель его отправили за то, что он задушил соседских цыплят. Двадцать одного цыпленка, если быть точным. Сделал он это потому, что «они без конца его преследовали». Боль отскакивала от него, точно капельки дождя от шиферной крыши. С тех пор как Док Бернс вернулся на волю, все белые ребята, доходившие до финального поединка, были робкими дохляками, до того слабенькими, что с годами небылицы, которыми обрастало имя бывшего чемпиона, становились все более фантастичными: что природа наделила Дока Бернса неестественно большим размахом рук; что он не знал усталости, а его легендарный комбинированный удар укладывал на лопатки любого соперника и сотрясал оконные стекла. На самом же деле Дока Бернса в жизни так часто унижали и избивали – и родня, и чужие люди, – что, когда он прибыл в Никель, любые наказания казались ему лишь ласковым ветерком.

Для Гриффа это был первый срок в составе боксерской команды. В Никель он попал в феврале, сразу после выпуска предыдущего чемпиона, Акселя Паркса. Акселя планировали отпустить еще до боксерского сезона, но надзиратели из Рузвельта позаботились о том, чтобы он задержался и смог отстоять свой титул. Обвинение в краже яблок из столовой низвело его до ранга червя и стало гарантом участия в соревнованиях. В кампусе Грифф быстро приобрел репутацию самого отъявленного хулигана, и она естественным образом обеспечила ему статус преемника Акселя. За пределами ринга Грифф забавлялся тем, что терроризировал ребят послабее, тех, у кого не было друзей и кто легко ударялся в слезы. На ринге жертва сама шла ему в руки, он даже не тратил время на охоту. Подобно электрическому тостеру или автоматической стиральной машине, бокс для него вошел в число современных удобств, упрощающих жизнь.

Цветную команду тренировал миссисипец по имени Макс Дэвид, который работал в школьном гараже. В конце года он получал конвертик за сведения, собранные им во время муштровки бойцов в полусреднем весе. В начале лета Макс Дэвид принялся обхаживать Гриффа.

– После первой своей схватки я окосел, – разоткровенничался он. – А после финальной глаза встали на место, так что поверь мне: этот вид спорта в лепешку тебя расшибет, чтобы сделать лучше, и это факт.

Грифф улыбнулся.

Всю осень этот великан с неизбежной жестокостью стирал соперников в порошок и втаптывал в пыль их достоинство. Атлетизм и умственные способности – это не про него. Он был мощным инструментом насилия, и этого вполне хватало.

При стандартной продолжительности сроков пребывания воспитанников в Никеле, – за исключением случаев несоблюдения этого правила с подачи администрации, – большинство из них оставались в школе на один-два боксерских сезона. По мере приближения чемпионата червям внушали мысль о важности грядущих декабрьских поединков: с этой целью устраивались тренировочные бои среди обитателей одного общежития, победитель которых выступал против таких же лучших бойцов из двух других корпусов. В конечном счете наступал черед схватки между лучшим черным бойцом и каким-нибудь болваном, выставленным с белой стороны. Если Никель и имел хоть какое касательство к справедливости, то только в отношении этого чемпионата.

Бои стали для воспитанников отдушиной, своего рода оберегом, помогавшим пережить ежедневные унижения. Тревор Никель утвердил чемпионаты в 1946-м, вскоре после своего вступления в должность директора Флоридской ремесленной школы для мальчиков, правомочного проводить реформы. Раньше Никель никогда не работал в школе – его сфера деятельности ограничивалась сельским хозяйством, тем не менее на ку-клукс-клановских митингах он произвел яркое впечатление своими импровизированными речами о нравственном совершенствовании, важности труда, положении юных душ, лишенных заботы. И нужные люди вспомнили о его рвении, когда пришел черед открыть школу. В первое же Рождество жители округа смогли своими глазами увидеть плоды этого «совершенствования». Все, на чем требовалось обновить краску, покрасили, мрачные камеры быстренько переоборудовали под более безобидные цели, а порку приноровились проводить в маленькой подсобке с белыми стенами. Если бы жители Элеанора только взглянули на промышленный вентилятор, у них наверняка возникла бы пара вопросов, вот только во время экскурсий сарай не показывали.

Никель, давний проповедник бокса, даже возглавил группу лоббистов, ратующих за то, чтобы этот вид спорта включили в олимпийскую программу. Бокс всегда был популярен в стенах школы – как-никак мальчики в своей жизни чего только не насмотрелись, но новый директор решил поднять спорт на новый уровень, точно это обеспечивало ему индульгенцию. Спортивный бюджет, который директора обычно прикарманивали, пошел на снаряжение и оплату труда тренеров. Да и в целом Теодор Никель большое внимание уделял физической подготовке. Он горячо верил в превосходство людских особей, обладавших совершенным телом, и обыкновенно наблюдал за мальчиками в душевой, чтобы отслеживать прогресс в их физическом развитии.

– Сам директор? – переспросил Элвуд, когда Тернер рассказал ему последнюю подробность.

– А у кого, по-твоему, доктор Кэмпбелл фокусам своим научился? – ответил Тернер вопросом на вопрос. Да, Никель давно оставил свою должность, но доктор Кэмпбелл, школьный психолог, славился тем, что подглядывал за белыми воспитанниками, пока те мылись, и выбирал, с кем бы устроить приватное свидание. – Все эти грязные старикашки из одного клуба.

В тот день Элвуд с Тернером сидели на трибунах в гимнастическом зале. Грифф проводил тренировочный бой с Черри, мулатом, который занялся боксом в педагогических целях – научить окружающих не трепать языком о его белой матушке. Он продемонстрировал завидное проворство и гибкость, но Грифф и его разгромил.

Излюбленным времяпрепровождением кливлендцев в первые дни декабря стало наблюдение за занятиями Гриффа. Теперь к ним часто наведывались обитатели других цветных общежитий, а еще тайком заглядывали разведчики из белых, живших у подножия холма, – им не терпелось разузнать что-нибудь новенькое. С самого Дня труда Гриффа освободили от дежурств на кухне, чтобы он мог тренироваться, – то еще зрелище. Макс посадил его на странную диету из сырых яиц и геркулеса, а еще носил ему пойло, которое сам называл охлажденной козьей кровью. Тренер отмерял нужную дозу, после чего Грифф с преувеличенной театральностью выпивал ее и остервенело молотил тяжелую грушу, точно в отместку.

Два года назад, во время первой отбывки в Никеле, Тернер видел в бою Акселя. Медлительный, но несокрушимый, тот твердо стоял на ногах, точно старый каменный мост; и выдержал все, что ниспослали ему небеса. В отличие от Гриффа с его грубым нравом Аксель, добряк по природе, всегда защищал ребят помладше.

– Интересно, где он теперь, – сказал Тернер. – У этого ниггера ведь ни грамма здравого смысла. Где бы он сейчас ни находился, он наверняка портит себе самому жизнь.

Добрая никелевская традиция.

Черри пошатнулся и упал на пятую точку. Грифф выплюнул капу и взревел. Черный Майк вышел на ринг и поднял руку победителя, точно статуя Свободы, сжимающая факел.

– Думаешь, он победит? – спросил Элвуд. Вероятным белым соперником Гриффа считался парень по прозвищу Большой Чет, выходец откуда-то с болот, больше напоминавший животное, чем человека.

– Да ты только глянь на эти ручищи! – сказал Тернер. – Это же настоящие поршни! Да еще мясистые, что твой копченый окорок!

Глядя на то, как из Гриффа так и сочится не растраченная во время поединка энергия, пока двое цып, точно слуги, расшнуровывают ему перчатки, трудно было представить, что этот гигант может проиграть. Потому-то пару дней спустя Тернер чуть не сел от удивления, когда услышал, как Спенсер упрашивает Гриффа поддаться.

Тернер дремал себе на чердаке склада, где среди коробок фабричного чистящего порошка устроил что-то вроде гнезда. Никто из работников не донимал его расспросами, когда он уединялся в просторном помещении под предлогом работы на Харпера, а это значило, что отныне у Тернера было собственное убежище. Ни надзирателей тебе, ни однокашников – только он, подушка, армейское одеяло да Харперов радиоприемник. Он проводил там пару часов в неделю. Похоже, он снова вернулся в те времена, когда бродяжничал, не интересуясь ни кем – и не интересный никому. Довольно часто в своей жизни он, лишившись пристанища, болтался по улицам, точно старая газета. Чердак перенес его в прошлое.

Проснулся он от хлопка двери. Следом услышал голос Гриффа, напоминавший тупое ослиное ржание:

– Слушаю вас, мистер Спенсер, сэр?

– Как продвигаются тренировки, Грифф? Старина Макс говорит, ты делаешь большие успехи.

Тернер нахмурился. Давно известно: если белый спрашивает, как у тебя дела, жди подвоха. Однако Грифф по своей тупости не понимал, что вообще происходит. На уроках он пыхтел, подсчитывая, сколько будет два плюс три, будто не имел ни малейшего представления о количестве этих чертовых пальцев у него на руке. Иногда редкие смельчаки хохотали над ним в школе, а на следующей неделе их всех по очереди макали лицом в унитаз.

Тернер не ошибся: Грифф искренне не понимал, для чего вообще затеяли эту тайную встречу. А Спенсер рассуждал о важности грядущего состязания, о традициях, лежащих в основе декабрьских поединков. Пускал в ход намеки: чтобы достичь подлинного мастерства в спорте, надо порой уступать соперникам. Сыпал эвфемизмами: мол, даже ветке на дереве порой приходится гнуться, чтоб не сломаться. Апеллировал к фатализму: а порой вообще ничего не получается, как бы ты ни старался. Но Грифф отличался невероятной тупостью. Да, сэр… Пожалуй, вы правы, мистер Спенсер… Я с вами согласен, сэр. Наконец старший надзиратель прямым текстом велел Гриффу сыграть в поддавки в третьем раунде, а не то его поведут на задворки.

– Хорошо, мистер Спенсер, сэр, – ответил Грифф. Сверху Тернер не видел его лица, так что ему оставалось только гадать, понял Грифф то, чего от него хотели, или нет. Судя по всему, у этого парня из камня были сделаны не только кулаки, но и голова.

– Ты сам прекрасно знаешь, что ты сильнее. Этого вполне достаточно, – заключил Спенсер, прочистил горло и добавил: – Ну что, пойдем, – точно Грифф был ягненком, отбившимся от стада. Тернер снова остался один.

– Ну не дерьмо, а?! – возмущался он. Они с Элвудом сидели на ступеньках Кливленда после очередной поездки в Элеанор. Денек выдался пасмурным: зима накрыла город, точно крышка старую кастрюлю. Элвуд был единственным, кому Тернер мог рассказать о том, что слышал. Остальные болваны непременно бы обо всем разболтали, и тогда бы не обошлось без пробитых черепов.

Тернер еще не встречал таких ребят, как Элвуд. Стойкий – именно это слово приходило на ум, хотя этот мальчишка из Таллахасси казался мягким, вел себя как паинька, а еще имел раздражающую склонность к проповедям. Носил очки, которые хотелось растоптать, точно бабочку. Говорил как белый студентик какого-нибудь колледжа, читал книжки, даже если никто не заставлял, добывая из них уран, чтобы привести в действие свою собственную атомную бомбу. И все же – стойкий.

Элвуда рассказ Тернера нисколько не удивил.

– Боксерские поединки – это сфера, коррумпированная на всех уровнях, – со знанием дела проговорил он. – Об этом много пишут в газетах. – Он рассказал, о чем читал на стуле в лавочке у Маркони в часы простоя. – Единственная причина, по которой есть смысл устраивать бои, – в том, что на них ставят деньги.

– Будь у меня деньги, я б тоже поставил, – отозвался Тернер. – В «Холидее» мы делали ставки на плей-оффы. Иногда я даже что-то выигрывал.

– Народу это очень не понравится, – заметил Элвуд.

Победа Гриффа обещала стать настоящим праздником, но в ожидании финала мальчишки смаковали не менее лакомые сюжеты: вот белый соперник обделывается от страха, или пускает фонтан крови прямо директору Харди в лицо, или из его рта вылетает россыпь белых зубов, словно их высекли оттуда ледорубом. Одним словом, фантазии – искренние, бодрящие.

– Так-то оно так, – сказал Тернер, – вот только Спенсер же пригрозил отвести его на задворки, я же тебе рассказывал.

– Это в Белый дом, что ли?

– Я тебе покажу, – пообещал Тернер. До ужина как раз оставалось время.

Через десять минут они добрались до прачечной – закрытой в это время дня. Тернер спросил у Элвуда, что за книгу тот держит под мышкой. О британской семье, сказал Элвуд, которая пытается выдать замуж старшую дочь ради поместья и титула. В общем, история со сложными поворотами.

– И что, никто не хочет на ней жениться? Она страшненькая, что ли?

– Ее описывают как симпатичную.

– М-да, дела.

За прачечной стояла обветшавшая конюшня. Крыша тут давно обрушилась, и природа уже просочилась внутрь: в стойлах виднелись пучки травы и скелетоподобные кусты. Самое место сыграть с кем-нибудь злую шутку, если, конечно, ты сам не веришь в призраков, – но никто из никелевцев не мог похвастать твердым мнением на сей счет, так что просто обходили конюшню стороной – на всякий случай. Невдалеке от нее росли два дуба, в стволы которых были вбиты два железных кольца.

– Вот что такое задворки, – сообщил Тернер. – Поговаривают, что временами сюда притаскивают кого-нибудь из черных и приковывают вот к этим стволам. Чтобы руки были раскинуты. Потом берут кнут для лошадей и отделывают за милую душу.

Элвуд стиснул кулаки, но сумел взять себя в руки.

– А белых не приводят?

– В Белом доме можно пороть и тех и других. А это место особое. Если тебя сюда заберут, то в лазарет уже возвращать не станут. Запишут в беглые, и с концом.

– А как же семья?

– А у многих она тут есть? Да еще такая, которой не наплевать? Элвуд, не все же такие, как ты. – Тернера зависть брала, когда к Элвуду приезжала бабушка, да еще привозила гостинцы, и время от времени он этого даже не скрывал. Вот как сейчас. Да еще эти шоры, которые Элвуд на себя нацепил. Закон – это одно; можно пройти с маршем, размахивая плакатами, и закон перепишут, если ты убедишь достаточно белых людей. В Тампе Тернер видел студентов из колледжей в наглаженных рубашечках и галстуках – они устраивали сидячие забастовки в «Вулвортсе». Ему самому было не до того – работа есть работа, а они вот протестовали. И у них получилось: их тоже стали обслуживать за прилавком. Впрочем, у Тернера все равно не хватило бы денег, чтобы там столоваться. Закон-то изменить можно, а вот людей – нет, как и их отношение друг к другу. В Никеле расизм цвел пышным цветом – половина местных работников, наверное, даже обряжалась в ку-клукс-клановские костюмы по выходным, – но Тернеру казалось, что дело не в цвете кожи, все куда сложнее. Дело в Спенсере. В Спенсере, в Гриффе, в родителях, допустивших, чтобы их дети тут оказались. В самих людях.

Вот зачем он привел Элвуда поглядеть на эти самые деревья. Он хотел показать то, о чем не пишут ни в каких книжках.

Элвуд взялся за одно из колец и потянул. Держалось оно крепко, точно успело уже срастись со стволом. Скорее человечья кость переломится, чем получится выдрать его.

Спустя пару дней Харпер подтвердил их догадки о ставках. Они как раз выгружали несколько свиных туш в барбекю-ресторан «У Терри».

– Одной заботой меньше, – заключил Тернер, когда Харпер захлопнул дверцу машины. От их рук исходил запах бойни, и он спросил у Харпера про поединок.

– Я, пожалуй, поставлю что-нибудь, когда выяснится, кто выйдет в финал, – сказал Харпер. Во времена директора Никеля ставок почти не делали – ради чистоты спорта. Теперь же набежала толпа толстосумов аж из трех округов – там нашлось немало желающих заключить пари. Впрочем, ставки принимались не от всех – требовалось поручительство кого-то из работников школы. – Но вообще всегда надо ставить на цветного. Надо быть дураком, чтобы сделать иначе.

– Результат уже известен, – заметил Элвуд.

– Да все они проходимцы – что твои сельские проповедники, – добавил Тернер.

– Быть того не может, – возразил Харпер, вспомнив свое детство. Он вырос на этих самых поединках, которые наблюдал из VIP-ложи, поглощая попкорн. – Это ж сродни искусству.

Тернер хохотнул и засвистел.

Чемпионат проходил в течение двух вечеров. В первый день белая и черная части кампуса решали, кого отправить на финальную битву. За два месяца до этого в гимнастическом зале оборудовали три ринга для тренировок, а теперь посреди просторного помещения маячил лишь один. На улице было прохладно, и зрители начали заполнять влажный, как пещера, зал. Белые горожане заняли складные стулья поближе к рингу, следом за ними пришли работники школы, и, наконец, никелевцы забили трибуны и расселись на корточках на полу – локоть к локтю. Расовое разделение сохранялось и тут: белые мальчики заняли южную сторону, а черные – северную. На границе не обошлось без стычек.

Директор Харди выступал в роли распорядителя. Он редко покидал свой кабинет в административном корпусе. В последний раз Тернер видел его в Хеллоуин – тогда, нарядившись Дракулой, он раздавал потными пригоршнями мальчикам помладше мармеладки. Харди – невысокий мужчина в туго сидящем костюме и с лысиной на макушке, обрамленной облачками седых волос, привез с собой жену – знойную красотку, чье появление всякий раз тщательно комментировалось воспитанниками, притом украдкой – беспечно глазеть означало нарваться на порку. Поговаривали, что она носила титул «мисс Южная Луизиана». Женщина обмахивала шею бумажным веером.

Супруги Харди занимали почетное место впереди, рядом с членами школьного совета. Почти всех их Тернер знал в лицо – у кого-то он подметал двор, а кому-то возил окорока. Из-под их льняных воротников выглядывали розовые шеи – самое уязвимое место, по которому так и хотелось ударить.

Харпер с другими работниками сидел позади VIP-ряда. В компании коллег-надзирателей он держался совсем иначе, напрочь позабыв о своих лентяйских наклонностях. Тернер не раз становился свидетелем тому, как менялось его лицо и осанка при приближении кого-нибудь из воспитателей или надзирателей. Он срывал или надевал маску будто по щелчку.

Харди сделал несколько объявлений. Главе школьного совета, мистеру Чарльзу Грейсону, управляющему банком и давнему попечителю Никеля, в пятницу исполнялось шестьдесят. Харди заставил воспитанников спеть «С днем рождения вас» в его честь. Мистер Грейсон поднялся и кивнул, заложив руки за спину, точно диктатор.

Первыми состязались белые общежития. Большой Чет пролез под ограждением и встал в самый центр ринга. Его группа поддержки – а он командовал целым легионом – шумно заявила о себе. Хоть белым мальчишкам и не доставалось так, как черным, в Никель они тоже попали не от слишком большой заботы о них мира. И Большого Чета они воспринимали Главной Белой Надеждой. Если верить слухам, он страдал лунатизмом и пробивал стены уборной, даже не просыпаясь. А утром зализывал окровавленные костяшки.

– А ниггер вылитый Франкенштейн, – заметил Тернер. – Квадратная голова, длинные руки, размашистый шаг.

Три раунда первого поединка ничем толком не запомнились. Рефери – а на эту роль назначили управляющего типографией – присудил победу Большому Чету, и с этим никто не стал спорить. Рефери считался человеком выдержанным, хотя однажды ударил ребенка, да так, что тот ослеп на один глаз после встречи с его перстнем-печаткой. После этого он преклонил колени пред Спасителем и больше ни на кого – не считая жены – не поднимал руки в приступе ярости.

Второй поединок белые мальчишки начали с залпа хлопушки – этот пневматический апперкот поверг соперника Большого Чета в ужас, точно маленького ребенка. До конца этого раунда и двух последующих он сновал по рингу, как кролик. Выслушав вердикт судьи, Большой Чет покопался во рту, выплюнул капу, перекушенную надвое, и вскинул к небу свои мощные, натруженные руки.

– По-моему, он способен и Гриффа победить, – заметил Элвуд.

– Может, и так, но надо удостовериться в этом наверняка. Если ты наделен властью и можешь подчинять людей своей воле, но никогда этим не пользуешься, какой вообще в ней толк?

Поединки Гриффа с бойцами из Рузвельта и Линкольна оказались короткими. Петтибоун был на целый фут ниже – эта разница в росте особенно бросалась в глаза, когда они сошлись лицом к лицу, но Грифф повалил рузвельтовского громилу, и на этом все закончилось. Зазвенел колокольчик судьи, и Грифф отскочил в сторону и обрушил на соперника унизительный шквал ударов в грудь: бац-бац-бац. Толпа вздрогнула.

– Да он же ему ребра в труху перемелет! – завопил кто-то за спиной у Тернера. Миссис Харди вскрикнула, когда Петтибоун, приподнявшийся на мыски, неспешно, точно во сне, взмыл в воздух и рухнул лицом на грязный мат.

На втором поединке перекос слегка выровнялся. За три раунда Грифф отделал линкольнца, точно шмат дешевого мяса, но Уилсон остался стоять на ногах, чтобы доказать отцу, что он чего-то да стоит. Он участвовал разом в двух битвах – за первой наблюдали все, а вторую видел лишь он сам. Отец Уилсона умер много лет назад и потому не смог бы пересмотреть мнение о характере своего первенца, но в ту ночь Уилсон впервые за долгое время наконец спал без кошмаров. Напряженно улыбнувшись, рефери отдал победу Гриффу.

Тернер обвел взглядом зал и зрителей – мальчишек и участников пари. Если решил мухлевать, надо, чтоб дурачье ничего не заметило. Когда Тернер еще жил в Тампе, в нескольких кварталах от дома Эвереттов, у табачной лавки орудовал жулик, предлагавший прохожим сыграть в «Найди даму». И дни напролет он тасовал карты на картонной коробке и выманивал у дурачков деньги. Кольца у него на пальцах переливались и вспыхивали в лучах солнца. Тернер частенько задерживался у лавки, чтобы поглазеть на это представление. Следил за взглядом жулика, за взглядом его жертвы, пытающейся угадать, где скрывается дама червей. А затем карту переворачивали, и лицо игроков менялось на глазах, стоило им осознать, что они вовсе не так умны, как им думалось. Первое время жулик прогонял Тернера, но спустя несколько недель ему до того наскучило то, чем он промышлял, что он разрешил мальчику составить себе компанию. «Надо им внушить, будто они понимают, что происходит, – сказал он Тернеру однажды. – Они же все видят собственными глазами, отвлекаются на эту мысль и не замечают всей сути». После того как полицейские схватили его и отправили за решетку, его картонная коробка еще несколько недель валялась в переулке за углом.

Мысли о завтрашнем поединке вернули Тернера на ту самую улочку. Туда, где он, не будучи ни аферистом, ни его жертвой, не участвуя в игре, но зная ее правила, наблюдал за поиском дамы. Завтра вечером белые мужчины поставят на кон деньжата, а черные мальчишки – свои надежды, потом шулер перевернет карту, которая окажется пиковым тузом, – и обманщик сорвет куш. Тернеру вспомнилось, с каким воодушевлением встречали на ринге два года назад Акселя, какую дикую радость пробудило осознание, что и на их улице наконец праздник. Их ждало несколько часов счастья и встреча с волей, а потом все они снова вернулись в Никель.

Вот ведь дурачье, все до единого.

Утром перед финальной битвой Гриффа черные никелевцы встали разбитыми от бессонницы, а столовая так и бурлила разговорами о масштабах и значимости скорого триумфа Гриффа. Да этот белый без зубов ходить будет, как моя бабка! Пусть врач ему хоть ведро аспирина выдаст – башка гудеть не перестанет! Ку-клукс-клановцы будут всю неделю рыдать в капюшоны! Цветные мальчишки болтали, строили предположения, отвлекались от уроков, спустя рукава трудились на грядках с бататом. Они обдумывали перспективы того, что чемпионом станет черный: один из них одержит сокрушительную победу и принесет перемены, а те, кто раньше втаптывал их в грязь, будут стерты в порошок, лягут на обе лопатки.

Грифф расхаживал с важностью герцога, а за ним увивалась свитой горстка цып. Ребята помладше молотили кулаками своих личных, незримых врагов и сочиняли песню, восхвалявшую доблесть их нового героя. Уже целую неделю Грифф за пределами ринга не избивал и не оскорблял никого, точно поклялся на Библии, что больше не станет этого делать, и Черный Майк с Лонни из солидарности тоже сдерживались. Гриффа, судя по всему, нисколько не заботил приказ Спенсера – во всяком случае, так думал Элвуд.

– Он о нем как будто забыл, – шепотом поделился он с Тернером по пути на склад после завтрака.

– Если б меня таким почетом окружили, я б тоже наслаждался, – признался Тернер. А завтра все пойдет так, точно никакой победы и в помине не было. Ему вспомнилось, как Аксель на следующий день после своего триумфа, мрачный и вновь униженный, месил в тачке цемент. – Ну когда еще болваны, которые тебя боятся и ненавидят, будут держаться с тобой так, точно ты сам Гарри Белафонте?

– Может, он и впрямь забыл, – повторил Элвуд.

В тот вечер они снова набились в гимнастический зал. Горстка мальчишек с кухни возилась с огромным чаном, в котором готовилось целое море попкорна, и рассыпала его по бумажным кулькам. Цыпы опустошали кульки за считаные секунды и тут же неслись в конец очереди за новой порцией. Тернер, Элвуд и Джейми протиснулись на трибуне в самую середину. Местечко было что надо.

– Слушай, Джейми, а тебе разве не с другой стороны положено сидеть? – уточнил Тернер.

Джейми ухмыльнулся:

– Зато я сегодня так и так в выигрыше останусь!

Тернер скрестил руки на груди и обвел взглядом нижний ярус. Увидел Спенсера. Он обменялся рукопожатиями с толстосумами с первого ряда, потом с директором и его супругой, а затем сел рядом с другими сотрудниками школы, чопорный и уверенный в себе. Выудил из кармана своей ветровки серебристую фляжку, отхлебнул. Управляющий банком достал сигареты и предложил остальным угоститься. Миссис Харди взяла одну, и все стали смотреть, как она курит. Дымные, серые силуэты заплясали в свете ламп, точно живые призраки.

А в противоположном углу зала белые мальчишки затопали по деревянному полу, и этот шум громовым эхом отдавался от стен. Черные никелевцы подхватили забаву, и вскоре топот разнесся по всему залу – казалось, это испуганно разбегается врассыпную целая толпа. Топот пронесся по всем трибунам, описав полный круг, и только потом закончился, а мальчишки радостно заулюлюкали.

– К гробовщику его отправь! – крикнул кто-то.

Рефери позвонил в колокольчик. Соперники оказались одинакового роста и телосложения, точно вырубленные на одной каменоломне. Их силы были как будто равны, несмотря на то что в списке чемпионов прошлых лет числились сплошь темнокожие. Первые раунды прошли безо всяких уверток и «танцев». Парни молотили друг друга снова и снова, бросались в атаку по очереди, преодолевая боль. Толпа ревела и поднимала свист всякий раз, когда бойцы шли на сближение и расходились. Черный Майк и Лонни повисли на веревках, которыми обтянули ринг, и принялись сыпать грязными ругательствами в адрес Большого Чета, пока рефери не оттащил их в сторону. Если Грифф и боялся отправить Большого Чета в нокаут ненароком, то не подавал виду. Черный гигант избивал белого соперника безо всякой пощады, гасил его контратаки, молотил по лицу с таким остервенением, будто пытался пробить стену темницы. Даже когда глаза ему залило кровью и по́том, он продолжил с пугающей точностью определять следующий шаг Большого Чета и давать ему жесткий отпор.

В конце второго раунда победу присудили Гриффу, несмотря на первоклассные атаки Большого Чета.

– Пока что неплохо идет, – заметил Тернер.

Элвуд наблюдал за поединком, презрительно сдвинув брови, и, взглянув на него, Тернер улыбнулся. Схватка оказалась такой же бесчестной и подлой, как соревнования по вытиранию тарелок, о которых он как-то поведал Тернеру, – еще один винтик в механизме, который душит темнокожих ребят. Тернеру нравилось наблюдать, как в приятеле постепенно просыпается циник, даже когда обнаружил, что его самого заворожило волшебство этой масштабной битвы. Он видел как Грифф, их враг и чемпион, причиняет страдание белому парню, и в эти минуты становится для него славным малым. Тернер ничего не мог с этим поделать. И теперь, когда надвигался третий, финальный раунд, ему хотелось удержать это чувство. Оно было подлинным – бурлило в умах и крови, – даже если потом окажется, что все это ложь. Тернер нисколько не сомневался в победе Гриффа, хотя знал, что ей не бывать. Тернер и сам был жертвой шулера, еще одним дурачком, но его это не волновало.

Большой Чет приблизился к Гриффу и серией коротких быстрых выпадов загнал его в угол. Грифф оказался в западне, и Тернер подумал: «Пора». Но черный парнишка тут же обездвижил соперника в клинче и устоял на ногах. Несколько ударов в корпус – и белый зашатался. До конца раунда оставались считаные секунды, но Грифф и не думал сбавлять обороты. Большой Чет вмазал ему по носу с глухим стуком, но Грифф отбил его руку. Всякий раз, когда, по мнению Тернера, выдавалась отличная возможность сыграть в поддавки, – рвение Большого Чета легко замаскировало бы нехватку актерских талантов у соперника, – Грифф и не думал ею воспользоваться.

Тернер толкнул Элвуда, на чьем лице проступил неподдельный ужас. Они оба видели: Грифф сдаваться не собирается. Он намерен идти до конца.

И плевать, что будет потом.

Когда колокольчик прозвенел в последний раз, двое никелевцев, окровавленных, липких от пота, стояли, тесно сплетясь телами и подпирая друг дружку, точно вигвам из человеческих тел. Рефери разнял их, и они, изнуренные, разошлись, спотыкаясь, по своим углам.

– Проклятье, – сказал Тернер.

– Может, не засчитают, – проговорил Элвуд.

И действительно: если судью тоже подкупили, то своим решением он может исправить ситуацию. Вот только реакция Спенсера мгновенно развеяла эту теорию. Старший надзиратель – единственный из всех, кто сидел на втором ряду, не вскочил на ноги, а его лицо исказила злобная, хмурая гримаса. Один из толстосумов, залившись краской, обернулся к нему и схватил за руку.

Грифф торопливо поднялся, неуклюже вышел в центр ринга и закричал. Его слова потонули в реве толпы. Черный Майк и Лонни схватили своего дружка, который, казалось, лишился рассудка. Он все рвался в дальний угол ринга.

Рефери потребовал тишины и огласил свой вердикт: победа в первых двух раундах присуждается Гриффу, а в последнем – Большому Чету. Черные мальчишки победили.

Вместо победных плясок на ринге, Грифф вырвался из хватки приятелей и кинулся туда, где сидел Спенсер. На этот раз Тернер расслышал его слова: «Я думал, сейчас только второй раунд! Только второй!» Он кричал и всю дорогу до Рузвельта, в толпе других черных никелевцев, чествующих громкими криками своего триумфатора. Они никогда прежде не видели, чтобы Грифф плакал, и решили, что это от радости победы.

От удара по голове можно заработать сотрясение мозга. А от удара такой силы можно помутиться рассудком и отупеть. Тернер и представить не мог, что из-за этого и впрямь можно забыть, сколько будет два плюс один. С другой стороны, Грифф умением считать никогда не славился.

В тот вечер на ринге он воплощал в своем черном теле их всех, как и позже, когда белые повели его на задворки, туда, где висели железные кольца. В тот вечер они явились за Гриффом, и назад он уже не вернулся. Поползли слухи, будто гордость не дала ему сыграть в поддавки. Что он отказался вставать на колени. Мальчишкам проще было верить, что Грифф сумел спастись, что он вырвался и сбежал на волю, и никто не спешил их разубеждать, хотя некоторым казалось странным, что в школе не стали включать сигнализацию и высылать ищеек. Когда пятьдесят лет спустя по распоряжению флоридских властей останки Гриффа были эксгумированы, криминалист заметил трещины на запястьях и предположил, что перед смертью мальчику сковали руки, и это не считая других изуверств, о которых свидетельствовали переломанные кости.

Сегодня в живых не осталось почти никого из тех, кто знал историю колец на деревьях. А вот само железо еще на месте. Оно проржавело. Впилось глубоко в древесину. И готово поведать правду всякому, кому она небезразлична.

Глава десятая

Хулиганы раскурочили оленьи головы. После праздников, когда мальчики убирали нарядные рождественские декорации, всегда что-нибудь портилось. Гнулись рога, повисала на лоскутке нога, почти оторванная в суставе. Но то, что произошло, могли устроить только злостные вандалы.

– Вы только гляньте, – сказала мисс Бейкер и прицокнула языком. Мисс Бейкер, слишком молодая для Никеля учительница, легко закипала от негодования. В стенах школы ее праведный гнев вызвало и плачевное состояние кабинета ИЗО, и хаос в рабочих материалах, и институциональный протест – иначе не назовешь – в адрес ее многочисленных реформ. Молодые учителя в этой школе редко задерживались. «Все-таки работа непростая».

Тернер достал из оленьей черепушки скомканную газету и развернул ее. Заголовок гласил, что первым дебатам Никсона и Кеннеди вынесен окончательный вердикт: «РАЗГРОМ».

– Эту уже не починишь, – заключил он.

Элвуд поднял руку:

– Мисс Бейкер, вы хотите, чтобы мы только новые головы приделали или починили все целиком?

– Думаю, туловища мы можем сохранить, – сказала она. Потом сдвинула брови и собрала рыжие кудри в пучок. – Займитесь головами. Потом подкрасим шерстку на туловищах, а в следующем году переделаем все заново.

На ежегодную рождественскую ярмарку съезжались семьи не только со всего штата, но даже из Джорджии и Алабамы. Гордость администрации, надежный источник средств, ярмарка подтверждала, что идея об исправлении – не только благородная теория, но и работающий инструмент. Надо только организовать процесс да подкрутить шестеренки. Пять миль разноцветных гирлянд оплетали кедры и крыши южной части кампуса. Чтобы поставить тридцатифутового Санту у подъездной дорожки, пришлось подогнать подъемный кран. Инструкции по сборке миниатюрного паровоза, который должен был курсировать вокруг футбольного поля, десятилетиями передавались из рук в руки, точно священные рукописи древней секты.

Прошлогодняя выставка привлекла сотню тысяч гостей. И директор Харди настаивал, что славным воспитанникам академии Никель ничто не мешает улучшить этот показатель.

Белые никелевцы отстраивали и пересобирали крупные объекты – гигантские сани, диораму с вертепом, рельсы для паровоза, а черные в основном занимались покраской: обновляли, дополняли. И исправляли художнические огрехи своих менее старательных предшественников, латали старых «рабочих лошадок». Карамельные трости высотой в три фута украшали дорожки у каждого жилого корпуса, их постоянно приходилось подновлять мазками красной и белой краски. На гигантских рождественских открытках изображались забавные сценки на Северном полюсе, любимые всеми сказочные герои вроде Гензеля и Гретель или трех поросят, сюжеты из Библии. Открытки покачивались на стендах, расставленных вдоль школьных дорожек, – казалось, будто они украшают фойе роскошного театра.

Воспитанники любили это время года: кому-то оно напоминало о рождественских вечеринках дома, пускай и скромных, а у кого-то праздник случался впервые за всю жизнь. Без подарков не оставался никто, ни белые, ни черные – в этом смысле округ Джексон не скупился, – причем вручали ребятам не только свитера и нижнее белье, но и бейсбольные перчатки и наборы оловянных солдатиков! На одно только утро они превращались в мальчишек из приличных домов, расположенных в приличных кварталах, где по ночам обычно тихо и никого не мучают кошмары.

Даже Тернер невольно улыбался, касаясь открытки с изображением Пряничного человечка и вспоминая насмешливый крик этого сказочного героя: «Не поймаешь меня! Не поймаешь!» Неплохой жизненный принцип. Чем заканчивалась сказка, он не помнил.

Мисс Бейкер приняла у него работу, и он присоединился к Джейми, Элвуду и Десмонду, стоявшим у столика, заваленного папье-маше.

– Джейми говорит, Эрлу, – прошептал Десмонд.

Десмонд нашел банку, а Джейми придумал план. Неожиданно было получить такое предложение от парня, который только что выбился в пионеры. Считай, одной ногой на воле. Джейми, как и Элвуд, вырос в Таллахасси, но прежде они не встречались. Разные районы – это как разные города. Отец Джейми, по слухам форменный прохвост, подрабатывал агентом по продажам в компании, производящей пылесосы, – возил эти самые пылесосы по всему штату и стучал людям в двери. Как он познакомился с матерью Джейми, доподлинно неизвестно, но сам Джейми был веским доказательством этой встречи, как и пылесос, который они таскали с одного съемного жилья на другое.

Элли, мать Джейми, работала уборщицей на заводе кока-колы на улице Саут-Монро, в районе Олл-Сейнтс. Джейми с приятелями часто ошивался на вокзале неподалеку. Они играли в кости, пускали по кругу потрепанный номер «Плейбоя». Если бы не вокзал, Джейми – вполне нормальный ребенок, разве что не самый дисциплинированный по части посещения школьных занятий, – так никогда бы и не увидел изнанки Никеля. Какой-то пьяный старик, ошивавшийся близ путей, сунул руку в штаны одному из его приятелей, и извращенца избили до беспамятства. Джейми один не сумел сбежать от полиции.

Во время пребывания в Никеле мексиканец старался не участвовать в общих перебранках, в бесчисленных спорах по выяснению отношений и непрестанных заговорах. Несмотря на постоянные переводы из одного корпуса в другой, Джейми вел себя сдержанно и соблюдал целый свод правил поведения в Никеле, что само по себе выглядело экзотичным, потому что подобного руководства никто отродясь в глаза не видел, несмотря на постоянную отсылку к нему персонала. Как и справедливость, оно существовало лишь в теории.

Подмешать что-то в питье надзирателю – не в его характере.

Да, Эрлу.

Десмонд работал на картофельных полях. И не жаловался. Ему нравился запах клубней в самый разгар сбора урожая – теплый, землистый. Он напоминал запах пота, которым веяло от отца, когда тот, вернувшись с работы, заглядывал к Десмонду, чтобы поплотнее укутать его в одеяло.

Но на минувшей неделе Десмонда вместе с группкой других ребят отрядили на уборку рабочего сарая – большого серого здания, где стояли тракторы. Половина лампочек тут перегорела, а еще внутри поселилась разная мелкая живность. Один угол особенно густо покрывала паутина, и Десмонд с опаской вонзил метлу в белый паучий кокон: только бы тот не лопнул. Сваленные в кучу консервные банки он водворил на положенное им место. Определить содержимое одной из них он так и не смог – этикетка на зеленой жести полностью выцвела. Десмонд потряс ею и понял, что она полная. Тогда он спросил у парня постарше, что с ней делать, и тот ответил, что ей тут вообще не место.

– Это рвотное снадобье для лошадей, его дают, если они сожрут что-нибудь не то.

Вероятно, когда закрыли старую конюшню, находившуюся неподалеку, банка и попала в этот сарай. Вообще, в Никеле все вещи обычно оставались на своих местах, но периодически какой-нибудь озорник или лентяй этот порядок нарушал.

Десмонд спрятал банку в карман ветровки и забрал с собой в Кливленд.

А потом кто-то – впоследствии никто этого уже не помнил – предложил подлить рвотное кому-нибудь из надзирателей. Зачем же еще Десмонд его взял? Но реальность этому плану придал именно Джейми, спокойно отражая все контраргументы. «Вот ты бы кому подлил?» – спрашивал он по очереди у своих приятелей с риторической интонацией. Джейми слегка заикался (он рос с дядей, проворным на тумаки), особенно когда задавал вопросы, но в ходе обсуждения плана с рвотным он ни разу не запнулся.

Десмонд выдвинул кандидатуру Патрика – надзирателя, который избил его за то, что он описался в кровати, и заставил тащить грязный матрас в прачечную посреди ночи.

– Поглядел бы я, как этот дятел кишки свои выблевывает.

Они сидели в кливлендской комнате отдыха после уроков, одни. Временами до них доносились крики с одной из спортивных площадок. Вот ты бы кому подлил? Элвуд предложил Даггина. До этого никто и не подозревал, что у Элвуда с Даггином вражда. Даггин, крепко сбитый белый парень с телячьим взглядом, повсюду расхаживал с сонным видом и имел манеру внезапно возникать перед тобой, как лужа или рытвина на дороге, и тогда ты быстро усваивал, что его крупные, мясистые руки куда проворнее, чем ты думал: они сжимали тощие шеи и стискивали лопатки. Элвуд рассказал, что однажды надзиратель ударил его в живот только за то, что он разговаривал с белым никелевцем, с которым познакомился в лазарете. Панибратство между обитателями двух кампусов не поощрялось. Мальчишки кивнули: «Ну да, понимаем», – хотя знали, что на самом деле Элвуд подлил бы рвотного Спенсеру. Чтобы отомстить за ноги. Но, мечтая об этом, никто даже не осмелился произнести имя Спенсера – иначе и вовсе не стоило затеваться.

– А я бы Уэйнрайту плеснул, – признался Тернер.

Он рассказал приятелям, как во время его первой отбывки в Никеле Уэйнрайт поймал его с сигаретой и так приложил его головой, что у него даже щека опухла. Несмотря на светлый оттенок кожи Уэйнрайта, по волосам и форме носа любой черный сразу определял, что в его жилах течет негритянская кровь. Сам он делал вид, будто не знает этой правды о себе, и бил темнокожих мальчишек только за то, что они догадывались о его лицемерии.

– Я тогда был еще наивнее, чем ты, Эл. – С тех пор никто не заставал его с сигаретой.

Подошла очередь Джейми.

– Эрлу, – коротко ответил он, избегая подробностей.

Но за что?

– Он знает.

Дни шли, а они все продолжали обсуждать свою задумку в перерывах между шашками и пинг-понгом. Список жертв корректировался, стоило им увидеть, как кто-то измывается над никелевцем, или вспомнить какую-нибудь неприятную встречу, выговор, оплеуху. Но одно имя оставалось неизменным: Эрл. Однажды Элвуд даже отверг кандидатуру Даггина и проголосовал за Эрла, хотя он и не бил Элвуда в ту ночь, когда его водили в Белый дом. Но Эрл был эдаким недо-Спенсером, отставал от него лишь на шаг. Еще чуть-чуть – и догонит.

И когда Элвуд спросил: «А что такое праздничный обед?» – он наверняка уже и сам знал ответ.

Праздничный обед даже отметили в большом календаре, висевшем в вестибюле жилого корпуса. Десмонд объяснил, что он для работников, а не для воспитанников. Это посиделки в столовой северного кампуса в честь завершения очередного трудного года.

– А перед этим они обчищают мясохранилище и забирают себе все лакомые кусочки, – добавил Тернер. Многие никелевцы вызывались прислуживать официантами на этом застолье, чтобы заработать баллы.

– Момента удачнее не найти, – сказал Десмонд. Намекнул, или как?

Джейми остался верен себе и повторил:

– Эрлу.

Эрл работал то в южном кампусе, то в северном. Они бы почти наверняка услышали о раздоре между Джейми и надзирателем, вот только оба большую часть времени проводили на белой половине, так что одному богу известно, что там между ними произошло. Свидания в Закоулке влюбленных, словесные перепалки, клевета со стороны кого-то из белых воспитанников. Эрл почти не пропускал попоек у школьного гаража. Когда вечерами там зажигался свет и оттуда раздавались голоса, приходилось молить небеса о том, чтобы ты сегодня не угодил под горячую руку никому из них и чтобы не тебя выбрали для встречи в Закоулке влюбленных. Это сулило беду.

Загадочное снадобье в старой зеленой жестянке. Мальчики подбирали слова и интонации, заклиная правосудие. Правосудие – или отмщение. Никто не хотел признать реальности планов, которые они так давно вынашивали. Близилось Рождество, и они нет-нет да и возвращались к этой задумке, обменивались идеями, чтобы каждый мог осмыслить ее размах и последствия. По мере того как этот розыгрыш из абстракции превращался в твердый замысел, полный вопросов «как», «когда» и «что, если», Десмонд, Тернер и Джейми, даже сами того не осознавая, исключили из него Элвуда. Эта шутка шла вразрез с его нравственными представлениями. Трудно ведь было вообразить, как преподобный Мартин Лютер Кинг – младший угощает губернатора Орвала Фобуса парочкой унций щелочи. Да и потом, порка в Белом доме избороздила шрамами не только ноги Элвуда – а все его существо. Въелась глубоко в его личность, точно жук-паразит в зерно. Не просто же так его плечи никли и он каждый раз вздрагивал и ежился, стоило рядом появиться Спенсеру. Мстить он мог разве что на словах, а дальше реальность наваливалась на него тяжким грузом.

Но вскоре что-то в них надломилось, и они перестали это обсуждать.

– Да нас закопают за такое, – сказал Десмонд, когда Джейми вновь задался вопросом «Кому плеснем рвотного?».

– Значит, надо быть осторожнее, – парировал Джейми.

– Пойду в баскетбол поиграю, – сказал Десмонд и ушел.

Тернер вздохнул. Стоило признать, что игра всем успела наскучить. Поначалу их завораживало воображаемое зрелище: один из мучителей блюет прямо на аппетитные закуски праздничного обеда, разбрызгивая это месиво на всех этих дятлов. А может, наложит в штаны, его лицо станет клубнично-алым от боли, а изо рта начнет хлестать уже даже не съеденное – а его собственная дурная кровь. Приятная картинка, тоже своего рода лекарство. Но ее портил тот факт, что они не собирались этого делать. Тернер встал, Джейми покачал головой и тоже пошел играть в баскетбол.

В пятницу – в день, на который и выпадал праздничный обед – команда по организации исправительных работ снова отправилась в город. Харпер, Тернер и Элвуд едва успели управиться с магазинчиком дешевых товаров, когда надзиратель сообщил, что у него есть одно дельце.

– Ребята, я вернусь через пару минут, – пообещал он. – Обождите тут.

Фургон унесся прочь. Тернер с Элвудом зашагали по неказистому переулку в сторону улицы. Харпер уже оставлял их одних, когда они работали около дома члена школьного совета. Но на главной улице города – впервые. Даже после двух месяцев нелегальной торговли Элвуд не мог поверить своим ушам.

– И что, нам можно вот так разгуливать? – спросил он у Тернера.

– Ну да, если суматоху не поднимать, – ответил Тернер, делая вид, что с ним такое уже сотню раз случалось.

Присутствие никелевцев на главной улице города никого не удивляло. Они высыпали из серых школьных автобусов в казенных джинсах, выданных им специально для работы – настоящей, общественно полезной, а не той, которой занимались Тернер и Элвуд, – к примеру, для уборки парков после праздничных фейерверков в День независимости или парада в День основателей. Раз в сезон школьный хор приезжал в местную баптистскую церковь, чтобы продемонстрировать свои красивые голоса, пока секретарь директора Харди раздавал конверты для пожертвований. Иногда надзиратели отправлялись в город по делам и брали с собой в помощники кого-нибудь из мальчишек. Но двое цветных мальчишек без надзора – то еще зрелище. Да еще в обеденный час. Белые жители Элеанора мерили их озадаченными взглядами. Ребята совсем не походили на мошенников, да и напуганными не выглядели. Наверное, их надзиратель заглянул в хозяйственный магазин, а так как мистер Бонтемпс ведь терпеть не может ниггеров, вот им и приходится ждать снаружи. С этими мыслями белые следовали по своим делам. Это их не касалось.

Фронтальную витрину магазинчика «Все от 5 до 10» заполонили рождественские игрушки – заводные роботы, пневматические ружья, разноцветные поезда. Эти безделушки для малышей по-прежнему восхищали мальчишек, но они понимали, что лучше об этом помалкивать. Ускорив шаг, они прошли мимо банка: в этом месте могли оказаться члены школьного совета или кто-нибудь из белых, чьи подписи стояли под официальными документами, вроде приказов о реформировании школы.

– Странная ситуация, – сказал Элвуд.

– Да нормальная, – возразил Тернер.

– Никто на нас не смотрит, – заметил Элвуд в ответ.

Тротуар пустовал – обычное затишье в этот полуденный час. Тернер огляделся и улыбнулся. Он знал, о чем сейчас думает Элвуд.

– Многие судачат о том, что бежать надо на болото, – поведал он. – Чтобы смыть с себя запах – тогда тебя не найдут собаки. Потом затаиться, пока шумиха не поутихнет, и двинуть дальше. На запад или на север. Но тогда тебя непременно поймают, потому что именно туда-то все и бегут. Да и запах с себя до конца не смыть, это тебе не кино.

– И что же делать?

Тернер прокручивал эти мысли в голове уже по многу раз, но впервые решил ими поделиться.

– Бежать надо в свободный мир, но не на болота. Стащить одежду с бельевой веревки. Рвануть на юг, а не на север, потому что там тебя точно никто искать не станет. Заметил пустующие дома, мимо которых мы проезжали, когда развозили продукты? Дом мистера Толливера один из них, этот господин вечно пропадает в столице по работе. Так вот, его можно обчистить, забрать все необходимое и двинуть как можно дальше – чтобы как следует вымотать собак. Главное – делать то, чего от тебя никто не ждет. – Он вспомнил самое важное и добавил: – Ах да, а еще нельзя никого с собой брать. Недотепы в пути ни к чему. Они и тебя с собой на дно утащат.

Они добрели до входа в аптеку. В окно было видно, как светловолосая женщина склонилась над коляской и кормит с ложечки мороженым своего малыша. Мальчишка весь перепачкался шоколадом и радостно горланил.

– У тебя деньги есть? – спросил Тернер.

– Да уж побольше, чем у тебя, – парировал Элвуд.

У Тернера их не было вовсе. Они расхохотались, потому как знали, что в таких магазинчиках не обслуживают цветных покупателей, а смех помогал выбить несколько кирпичиков из сегрегационной баррикады, такой высокой и необъятной. А еще они смеялись потому, что мороженого хотели меньше всего на свете.

Отвращение Элвуда к этому лакомству объяснялось просто: визит на Фабрику мороженого наложил на это свой отпечаток. А Тернер не любил мороженое из-за ухажера своей тетушки, который вселился к ним в дом, когда мальчику было всего одиннадцать. Мэвис приходилась сестрой его матери и оставалась для него единственным родным человеком. Флоридские власти о ней не знали, и в графах официальных документов, где должно было значиться ее имя, зияли пустоты; однако он прожил с ней немало времени. Кларенс, его отец, не мог усидеть на месте, но Тернер не нуждался ни в каких доводах отца, так как и сам страдал от этого недуга. Единственное, что он помнил об отце, – это его большие черные ладони и скрипучий смех. И когда по осени шуршал листвой ветер, Тернер возвращался мыслями к нему. Точно так же и никелевцы спустя десятилетия вспоминали о визитах в Белый дом, стоило им заслышать хлесткий звук рассекающего воздух ремня.

Последний раз Тернер видел отца в три года, ну а потом того унесло куда-то ветром. Мать Тернера, Дороти, находилась рядом с сыном дольше – пока не захлебнулась собственной рвотой. Из-за своей слабости ко всякому пойлу – чем крепче, тем лучше. От дряни, выпитой ею в последнюю ночь, ее тело скрутило судорогой на диванчике в гостиной, а потом оно посинело и остыло. Тернер знал, где она теперь – под шестью футами земли, на кладбище Сент-Себастиан; и в этом заключалось его единственное преимущество перед другом, паинькой Элвудом. Родители Элвуда рванули на Запад и за все время не прислали даже открытки. Ну какая мать бросит свое дитя посреди ночи? Только та, которой на него плевать. Тернер решил приберечь этот удар ниже пояса на случай, если они с Элвудом по-настоящему рассорятся. Сам Тернер в материнской любви не сомневался. Просто выпивку его мать любила сильнее.

Тетушка Мэвис забрала его к себе и стала следить за тем, чтобы Тернер ходил в школу в опрятной одежде и питался три раза в день. В последнюю субботу месяца она надевала свое нарядное красное платье, прыскала на шею духами и шла встречаться с подружками, но в остальные дни все свое время она посвящала больнице, где работала медсестрой, – и Тернеру. Никто никогда не говорил ей, что она хорошенькая: маленькие черные глазки, подбородок будто слепили наскоро. Исмаил называл ее красавицей и говорил много такого, чего она в жизни не слышала, и, когда он начал за ней ухаживать, она быстро сдалась. Он работал механиком в аэропорту Хьюстона, и, когда приходил к ней с цветами, их аромат едва мог перебить тяжелый химический запах, до того впитавшийся в его кожу, что, как он ни старался, отмыться от него не мог.

Исмаил принадлежал к той категории людей, кто таит в себе тайную угрозу, аккумулируя ярость, точно батарея – заряд; знакомство с ним научило Тернера сразу распознавать таких мужчин. А Мэвис от одной мысли о нем вся расцветала и, запираясь в ванной на нижнем этаже с выпрямителем волос, беззаботно пела песенки из любимых мюзиклов под тихий треск радио. То попадая в ноты, а то и нет. Но когда она по две недели ходила в темных очках, когда по утрам задерживалась в спальне и выползала только после обеда, согнувшись и тихо постанывая, Тернер не мог понять, в чем дело.

На следующий день после того, как Тернер загородил Мэвис от кулаков Исмаила, тот повел Тернера в кафе «Эй-Джей-Смит», что на Маркет-стрит, поесть мороженого. «Принесите этому юноше самое большое мороженое, что у вас только есть!» Каждый кусочек был точно кляп в рот. Тернер съел все до последней несчастной ложечки. Тогда-то он и понял, что взрослые вечно пытаются подкупить детей, чтобы те забыли об их проступках. Привкус этого вывода еще оставался на языке, когда он в последний раз сбегал из тетиного дома.

Никелевцев раз в месяц угощали ванильным мороженым, и оно радовало их до визга. Тернеру они до того напоминали стадо поросят-несмышленышей в свинарнике, что хотелось набить всем морды. А в третью среду месяца Тернер с Элвудом выгружали добрую часть холодного лакомства, выделенного для обитателей северного кампуса, в черный ход аптекарского магазинчика в Элеаноре. Тернер считал, что оказывает товарищам добрую службу, избавляя их от такого угощения.

Блондинка покатила коляску к выходу, и Элвуд придержал ей дверь. Она не проронила ни слова.

Когда подъехал Харпер, то жестом пригласил их занять места рядом с собой в фургоне.

– Ну что, мальчишки, опять бедокурим?

– Да, сэр! – отозвался Тернер. А потом прошептал на ухо Элвуду: – Только не вздумай красть мой план, Эл! Это чистое золото! – Они забрались в машину.

Проезжая мимо административного корпуса к цветному кампусу, они заметили, что на лужайке кучкуются взволнованные воспитанники. Харпер притормозил и окликнул одного из белых никелевцев:

– Что стряслось?

– Мистера Эрла забрали в больницу. Ему очень худо.

Харпер припарковался у склада и кинулся в лазарет. Элвуд с Тернером поспешили в Кливленд. Первый тревожно водил головой по сторонам, точно белочка, а второй старался не растерять самообладания, из-за чего походка у него сделалась скованная, будто у космического робота. Им нужен был отчет о случившемся. Несмотря на сегрегацию между кампусами, черные и белые воспитанники безопасности ради обменивались новостями. Порой пребывание в Никеле напоминало жизнь дома, когда старший брат или сестра, которых ты терпеть не можешь, вдруг предупреждают тебя, что родитель сегодня не в духе или в запое, чтобы ты успел принять меры.

Десмонда они встретили неподалеку от столовой для цветных. Тернер заглянул внутрь помещения. Стол для персонала после случившегося еще не успели привести в порядок. Точнее, успели только наполовину: опрокинутые стулья свидетельствовали о суматохе, а на полу, там, где Эрла волокли к выходу, темнели пятна крови.

– Вряд ли дело в снадобье, – заметил Десмонд. Его глубокий бас только усугублял зловещую обстановку.

Тернер щипнул его за локоть.

– Нас всех из-за тебя прикончат!

– Не я это! Не я! – воскликнул Десмонд. Он обернулся и посмотрел через плечо Тернера на Белый дом.

Элвуд прикрыл рот ладонью: на полу алела половинка кровавого отпечатка мужского ботинка. Он резко развернулся и посмотрел вниз, на подножие холма, – вдруг за ними уже идут?

– А где Джейми?

– Не знаю, где его черти носят, – отозвался Десмонд.

Они обговорили план дальнейших действий. Тернер предложил пока побродить по кампусу и пособирать информацию о состоянии Эрла у других никелевцев. Он не стал откровенничать, что хочет находиться поближе к столовой, потому что отсюда недалеко до дороги, тянувшейся вдоль восточной границы кампуса. Если Спенсер явится с полицейским отрядом, он пулей бросится прочь, только его и видели. Не поймаешь меня, я Пряничный человечек!

Джейми показался спустя час – помятый и пришибленный, точно только что прокатился на быстрой карусели. Он добавил финальных штрихов в историю, которую они уже выслушали от других ребят. Праздничный обед начался как и полагается. Стол покрыли скатертью, которую достают лишь раз в год, а нарядную посуду протерли от пыли. Надзиратели расселись по местам, стали пить пиво и травить скабрезные байки, заодно обмениваясь сальностями о пышногрудых секретаршах и учительницах. За столом было шумно, и все явно наслаждались праздником. Через несколько минут после начала застолья Эрл вскочил и схватился за живот. Сначала всем показалось, что он задыхается, но потом его стало выворачивать наизнанку. Когда показалась кровь, его понесли к подножию холма, в лазарет.

Джейми рассказал, что с другими мальчишками дежурил у его палаты, пока Эрла не забрали на скорой помощи.

– Ты с ума сошел, – сказал Элвуд.

– Это не я, – ответил Джейми. Лицо у него побледнело. – Я в футбол играл! Все меня видели!

– Жестянка пропала из моего шкафчика, – сказал Десмонд.

– Я же тебе говорил: не я это! – повторил Джейми. – Может, кто-то стащил это дерьмо у тебя и провернул дельце! – Он похлопал Десмонда по плечу: – Ты же говорил, что это лекарство для лошадей!

– Мне так сказали, – ответил Десмонд. – Ты же сам видел – там на банке лошадь была нарисована.

– А может, это козел, – возразил Тернер.

– А может, это лошадиный яд, – предположил Элвуд.

– Или козлиный яд, – не унимался Тернер.

– Тупая твоя башка, они тебе что, крысы? – сказал Десмонд. – Лошадей не травят, а пристреливают.

– Ну, значит, повезло ему, что вообще в живых остался, – заключил Джейми. Элвуд и Десмонд продолжили на него давить, но он так и не изменил своей версии.

Трудно было не заметить улыбку, которая нет-нет да и трогала губы Джейми. Тернер не злился на то, что приятель лгал им в лицо. Он горячо любил лжецов, которые продолжали сочинять, даже когда вранье становилось очевидным, потому что никто с этим уже не мог ничего поделать, что, в свою очередь, являлось очередным доказательством бессилия человека перед другими людьми. Джейми ни в чем сознаваться не собирался, и Тернеру только и оставалось, что наблюдать за мальчишками и событиями у подножия холма.

Эрл не умер. Но и к работе не вернулся. Этого требовало врачебное предписание. Они узнали о нем через несколько дней. А по прошествии недель познакомились и со сменщиком Эрла – великаном по имени Хеннепин, обладателем куда более гнусного нрава, от чьих жестоких прихотей пострадал впоследствии не один мальчишка. Но зато в тот первый вечер никого из них не вздернули, а позже доктор Кук вынес вердикт, что причина приступа Эрла – в особенностях его организма, у него, дескать, в семье уже случалось подобное; тогда Тернер и вовсе перестал обдумывать побег.

Перед самым отбоем они с Элвудом стояли у большого дуба, растущего напротив общежития. В кампусе воцарилась тишина. Тернеру хотелось курить, но его сигареты так и остались на складском чердаке. Вместо этого он начал насвистывать ту самую песню Элвиса, которую обычно напевал во время их поездок Харпер.

Стрекот ночных насекомых потихоньку нарастал.

– Ну и история с Эрлом вышла, – сказал Тернер. – Дерьмище.

– Жаль, меня там не было и я не видел, что да как, – сказал Элвуд.

– Ха.

– Лучше б Спенсера отравили, – продолжал Элвуд. – Вот от этого был бы прок. – Он притронулся к тыльной стороне бедра – он всегда потирал это место, когда вспоминал о Спенсере.

Они услышали ликующие возгласы. Надзиратели зажгли рождественские огоньки у подножия холма, и ребята выглянули полюбоваться на плоды трудов последних недель. Зеленые, красные и белые фонарики, протянутые меж деревьев и зданий южного кампуса, проложили маршрут праздничного веселья, а чуть дальше, у ворот, поблескивал во мраке гигантский Санта, точно внутри у него пылало адское пламя.

– Вот это да, – сказал Тернер.

А за Белым домом мерцающие гирлянды оплетали старую водонапорную башню. Пока их к ней прикрепляли, один белый парнишка даже свалился с лестницы и сломал ключицу. Огоньки обвивали деревянные Х-образные подпорки, оплетали огромную цистерну, очерчивали треугольную верхушку. Башня походила на космический корабль, который вот-вот отправится в путь; что-то это напомнило Тернеру – чуть позже он понял что: парк развлечений Фан-таун из рекламы, которую крутили по телику. Дурацкая веселая музыка, машинки на автодроме, американские горки, «атомная ракета». Мальчишки иногда обсуждали это место – строили планы, как побывают там, когда окажутся на воле. Тернеру это казалось страшно глупым. Цветных к таким диковинкам никогда не подпустят. Но прямо сейчас она была перед ним – устремленная в небо, опутанная сотнями мерцающих огоньков, – ракета, ждущая старта. Она полетит во тьму к другой темной планете, которую отсюда не разглядеть.

– Красиво, – сказал Тернер.

– Мы потрудились на славу, – отозвался Элвуд.

Часть третья

Глава одиннадцатая

– Элвуд! Он что-то неразборчиво проворчал в ответ из гостиной. За окном виднелся кусочек Бродвея: мастерская по ремонту обуви «Сэммис», закрытое турагентство и разделительная полоса шоссе, уходящая вдаль в направлении проспекта. В поле его зрения, ограниченном пространством в форме трапеции, город выглядел так, точно его поместили в стеклянный снежный шар, в его личный шар. Тут было удобно курить, к тому же он нашел способ примоститься у подоконника, чтобы не ныла спина.

– Пойду схожу за льдом, это же просто невыносимо! – крикнула Дениз и заперла за собой входную дверь. Ключи он вручил ей на прошлой неделе.

Его-то жара не донимала. Этот город умел состряпать невыносимое лето, бесспорно, но местный зной южному и в подметки не годился. Жалобы ньюйоркцев на жару, которыми они сыпали и в метро, и в кабаках, смешили его с самого приезда сюда. А еще первый день его пребывания в городе пришелся на забастовку мусорщиков, но тогда был февраль. И потому воняло не так уж и сильно. А сейчас, стоило только покинуть вестибюль на первом этаже, в нос сразу же бил такой густой смрад, что хоть мачете режь. Он приехал всего на второй день протестов.

Стихийная забастовка шестьдесят восьмого года: до того неприятный сценарий знакомства с городом, что он подумал, будто Нью-Йорк нарочно так зло над ним подшутил. Переполненные железные мусорные баки, выстроившиеся на тротуарах, не вывозили уже несколько дней, к тому же их успели завалить огромными мешками и картонными коробками с мусором поновее. Первое время он избегал общественного транспорта – хотел сам разобраться на местности, да и в метро никогда прежде не ездил. От Портового управления до городской окраины он ходил пешком; шагать напрямик попросту не получалось – приходилось петлять между горами отбросов. Подойдя к «Статлеру» – общежитию на 99-й улице, – он увидел, что его обитатели протоптали между двух гигантских мусорных куч тропинку к входной двери. Повсюду сновали крысы. Если бы кто захотел вломиться в комнаты на втором этаже, достаточно было бы просто взобраться на эти завалы.

Управляющий выдал ему ключ от комнаты на четвертом этаже, в самом дальнем крыле. Это была настоящая парилка с единственным туалетом на этаже. Эту ночлежку ему в самых жутких тонах описал один парень, с которым он работал в Балтиморе. На самом деле все оказалось не так уж плохо. Он останавливался в местах и похуже. Через пару дней он купил чистящее средство в универсаме сети «Эй-энд-Пи» и по собственному почину вычистил туалет и душ. Больше никто тут себя подобным не утруждал – еще чего. Где только он не драил вонючие унитазы, не сосчитать.

На коленях, посреди зловония. Добро пожаловать в Нью-Йорк.

Спустившись вниз, Дениз пересекла Бродвей и исчезла из поля его зрения. Если смотреть на скверик с улицы, то он, скорее всего, покажется вам опрятным. Но если взглянуть на деревья и лавочки с четвертого этажа, то сразу бросается в глаза мусор, забивший решетки вентиляции метро и разбросанный по тротуару. Бумажные пакеты, банки из-под пива, бульварная пресса. Мусор кочевал по городу, наметая целые горы. Последняя забастовка наконец-то высветила то, что он видел с самого начала: городом правил беспорядок.

Он потушил сигарету о дно чайной чашки и подошел к дивану, стараясь избегать болезненных движений. С тех пор как он сорвал себе спину, иногда он чувствовал себя вполне сносно, но стоило только забыться и сделать резкое движение, как вдруг – дзынь! – и по телу растекалась боль, точно его позвоночник был гонгом, по которому стукнули колотушкой. Дзынь! – пока сидел на унитазе, дзынь! – пока натягивал штаны. Он взвизгивал, точно собачонка, и на несколько минут сворачивался на полу. Плитка в ванной холодила кожу. Сам виноват. Никогда не угадаешь, что в этих коробках да ящиках. Однажды, когда они перевозили вещи старика-украинца – копа, который вышел на пенсию и решил перебраться в Филадельфию, к племяннице, – он нагнулся, чтобы поднять ночной столик, и что-то в спине хрустнуло. Ларри потом рассказывал, что этот звук он услышал из коридора. Коп хранил в этих ящиках гири – триста фунтов веса на случай, если ему посреди ночи вдруг приспичит их потягать. А на прошлой неделе он потянул спину, пока возился с большим деревянным бюро, совсем не страшным на вид; вот только он взял дополнительные смены, чтобы подзаработать побольше. И был сонным и неуклюжим. «Полегче-ка с этим датским модерном, будь он неладен», – наставлял его тогда Ларри. Когда Дениз вернется, он попросит ее налить ему грелку – она обязательно наведается на кухню, чтобы приготовить еще рома с колой.

По вечерам на весь дом гремела сальса, а сегодня вообще стоит невыносимый шум: из-за жары все распахнули окна; к тому же завтра Четвертое июля, и всем дали выходной. Если б не боли в спине, они бы с Дениз пошли на Кони-Айленд любоваться фейерверками, но сегодня они точно останутся дома и посмотрят по четвертому каналу «Скованных одной цепью». Увидят, как Сидни Пуатье и Тони Кертис, двое заключенных, прикованных друг к дружке, снуют по болотам, прячась от ищеек и вооруженных недотеп-полицейских. Пошлое голливудское дерьмо, но он всегда пересматривал этот фильм, когда его показывали – обычно в эфире «Очень позднего шоу», да и потом, Дениз нравился Сидни Пуатье.

Его квартира была уставлена всяким скарбом, что он натащил с работы. Своего рода музей мебели жителей самых разных районов Нью-Йорка, решивших избавиться от старого и приобрести новое. Двуспальная кровать с супержестким матрасом, который очень ему нравился, комод с изящными латунными ручками, светильники, коврики. Во время переезда люди выкидывают многое – порой они меняют не только место жительства, но и свою личность. Кто-то поднимается по «экономической лестнице», кто-то опускается. А бывает, что кровать попросту не помещается в новую комнату, или диван оказывается слишком громоздким, или приходится иметь дело с новобрачными, которые решают обставить гостиную заново в честь свадьбы. Многие из «белых беглецов»[8] вместе с семьями перебираются в пригород, на Лонг-Айленд или в Уэстчестер, и там начинают все с чистого листа, – но для этого нужно смыть с себя все следы столицы и вместе с тем избавиться от былых представлений о самих себе. Ему и другим работникам транспортной компании «Сдвигаем горизонт» разрешалось осматривать вещи раньше старьевщика. Диван, на котором он теперь лежал, – двенадцатый за последние семь лет. Непрерывное обновление. Очевидное преимущество работы в транспортной компании, пускай тут и приходится горбатиться.

Даже если он и пользовался чужой мебелью, точно кочевник, он успел пустить здесь корни. В этой квартире он прожил дольше всего, если не считать лет, проведенных в доме его детства. В Нью-Йорке он сначала поселился в общаге и провел там несколько месяцев, пока не получил работу посудомойщика в кафе «Четыре брата». В то время он часто переезжал: жил и в Восточном Гарлеме, и на окраине, но потом устроился на постоянную работу в «Горизонт» и обосновался на 82-й улице, неподалеку от Бродвея. Когда хозяин квартиры широко распахнул перед ним дверь, он сразу понял: это она. И живет здесь уже пятый год. «Вполне себе средний класс», – шутил он про себя. Даже тараканы тут были благороднее – они не игнорировали его присутствие, а сразу же разбегались, стоило ему включить свет в ванной. Их скромность он считал признаком благовоспитанности.

Вернулась Дениз.

– Слышал мои вопли? – Она отправилась на кухню и проткнула мешочек со льдом ножом для масла.

– Что?

– Мне прямо под ноги кинулась крыса, и я заорала! Это была я.

Дениз, высокая гарлемская крепышка, могла бы играть в баскетбол в составе какой-нибудь женской лиги; одна из тех городских девчонок, которых ничем не запугать. Он сам видел, как она осыпает проклятиями накачанного индюка, который на улице прошептал ей вслед что-то непотребное. Подойти к обидчику вплотную она не побоялась, а при виде крысы вскрикнула, как маленькая девочка. В остальном на маленькую она ничем не походила, и потому эта сторона ее натуры изумляла всякий раз, стоило ей проявиться. Ее дом стоял на 126-й улице, рядом с пустырем, и в эти дни из-за жары и обилия мусора там ощутимо прибавилось живности. Мерзкие твари выбрались из укромных нор и сновали повсюду. Дениз рассказывала, что вчера видела крысу размером с собаку. «Она к тому же еще и гавкала!» Он предположил, что это, возможно, и была собака, но, как бы там ни было, сегодня Дениз не собиралась домой, и он был этому рад.

В среду по вечерам она обычно ходила на занятия, но в преддверии праздника их отменили. У него в тот день выдался выходной, и он как раз спал, когда она пришла и легла рядышком. Ее крупные серебряные серьги – подарок от семьи Эткинсон, перебравшейся с Тертл-Бей на Йорк-авеню вместе с тремя детьми, собакой и гимбельским столовым гарнитуром, – звякнули, когда Дениз положила их на прикроватную тумбочку, отчего он проснулся. Она уже знала, где у него на спине больное место, и размяла его, а потом велела ему перевернуться и лечь сверху. К моменту, когда они кончили, тесно переплетясь, температура в комнате успела подняться градусов на десять. Теплый ром с колой какое-то время спасали, но вскоре этого стало недостаточно, и пришлось бежать за льдом.

Они познакомились в старшей школе на 131-й улице. По вечерам там проводили занятия для взрослых. Он доучивался там, чтобы сдать выпускные экзамены, а Дениз преподавала английский доминиканцам и полякам в соседнем кабинете. Он дождался окончания курса и только потом позвал ее на свидание. Не без гордости получил заслуженный аттестат, и это один из тех моментов, когда осознаешь, что радость от таких вот маленьких побед тебе разделить не с кем. Мысль о том, чтобы получить аттестат зрелости, долго вертелась у него в голове. Он лелеял ее, словно пламя свечи, которое бережно прикрывают ладонью от ветра. В метро ему постоянно попадались рекламные плакаты – «Завершите образование в вечерней школе на своих условиях!» – и испытал настоящее счастье, когда ему вручили эту бумажку. «Была не была!» – сказал он и подошел к Дениз. Эти ее большие карие глаза, россыпь веснушек на носу. На своих условиях. А иначе он поступать не привык.

Он позвал ее на свидание и получил отказ. У нее уже был парень. Спустя месяц она позвонила ему, и они сходили вместе в ресторанчик кубинско-китайской кухни.

Дениз принесла ром и колу со льдом.

– А еще я сэндвичи нам приготовила, – сказала она.

Он вытащил складной столик, оставленный мистером Уотерсом на старой квартире после переезда с Амстердам-авеню на Артур-авеню в Бронксе. Этот самый столик прекрасно умещался между диваном и вторым столиком – журнальным. Нобеля по физике тому, кто его изобрел.

– Пора бы уже пошевелить булками и убрать все это, – крикнула Дениз с кухни. – Пусть Бим поднимет наконец трубку и поговорит с людьми!

Мэра она считала бездельником и в дни забастовки охотно высказывала свое недовольство. Пока он возился с антенной, настраивая картинку, Дениз перечисляла ему свои претензии. Во-первых, сказала она, вонь – от гниющей еды и хлорки, которой ее поливают коменданты окрестных домов. Делалось это, чтобы отогнать мух, роящихся мерзкой вуалью над кучами мусора, и уничтожить их личинок, которые извивались на тротуаре. Во-вторых, дым. Жители жгли мусор, чтобы избавиться от него. Этого он понять не мог, притом что уже давно изучил звериную сущность людей: даже слабый ветерок, гуляющий по дворам, разносит дым повсюду. Свидетельством тому вой пожарных машин, курсирующих по улицам и переулкам.

А еще крысы.

Он вздохнул. В каждом таком споре он неизменно вставал на сторону простого народа – это его правило номер один. Шла ли речь о копах и политиках, дельцах-толстосумах, судьях и прочих разномастных ублюдках, в руках которых находились все рычаги.

– Раз уж поймали их за яйца, пусть выкручиваются, – сказал он. – Речь же о рабочих людях.

Мэр Бим, Никсон с его россказнями – этого почти хватило, чтобы пробудить в нем желание голосовать. Но он старался по возможности с правительством не связываться, чтобы лишний раз не испытывать изменчивую удачу.

– Детка, может, присядешь? – предложил он. – Я все сам сделаю.

– А там уже нечего делать. – Дениз успела даже поставить чайник, чтобы наполнить грелку. Он засвистел.

В комнату проникал дым от горящих отбросов, так что пришлось открыть окно в спальне, чтобы устроить сквозняк. Дениз права. Если нынешняя забастовка продлится столько же, сколько предыдущая, без стычек не обойдется. На улицах царил настоящий ад. Но остальным ньюйоркцам полезно увидеть, где они на самом деле живут.

Пусть для разнообразия взглянут с той же колокольни, что и он. И посмотрим, как им это понравится.

Ведущий зачитал прогноз погоды на выходные и краткую сводку новостей о забастовке – «переговоры продолжаются», – после чего посоветовал зрителям не переключаться, ведь сейчас начнется «Кино в девять часов».

Он чокнулся с Дениз стаканами.

– Мы теперь женаты, вот кольцо.

– Что?!

– Это же из фильма. Так Сидни Портье говорил.

Приподнимая цепи, связывающие его с реднеком.

– За языком следи.

Конечно, реплики меняли смысл в зависимости от того, кто и кому их адресовал. То же и с финалом фильма. На первый взгляд, заключенные так и не ушли от хвоста. Но если взглянуть с другой стороны – любой из них мог обрести свободу, если бы позволил другому умереть. Или все это не имело значения: в конце концов они оказались в заднице. Спустя годы он перестал пересматривать этот фильм, когда понял, что обращался он к нему вновь и вновь вовсе не потому, что он банален, полон искаженных фактов или дает ощутить, как низко он сам пал, – а потому, что ему от этого фильма грустно и какая-то изломанная часть его души жаждет этой печали. Он вдруг понял: куда разумнее избегать вещей, от которых на душе кошки скребут.

Но в тот вечер он не досмотрел «Скованных» потому, что Дениз надела джинсовую юбку, обтягивающую ее мускулистые бедра, что слишком отвлекало его от просмотра. Он потянулся к ней, когда пустили рекламу антацида.

«Скованные одной цепью», секс, сон. Вой пожарных сирен всю ночь. Утром придется встать и выйти из дома, хоть со здоровой спиной, хоть с больной, потому что на десять у него назначена встреча и покупка фургона. В ботинке под кроватью лежали банкноты, скрученные в трубочку, но в удовольствии добавить к ним еще двадцатку в день получки придется себе отказать. Висевшее в прачечной объявление – продается «форд-эколайн» шестьдесят седьмого года – он сорвал, чтобы никто его не опередил. Машине требовалась полировка, но ребята со 125-й обещали помочь. Тогда в придачу к сменам в «Горизонте» можно будет открыть свою конторку. И работать по выходным тоже, прихватив с собой Ларри, чтобы он смог расплатиться с бывшей женушкой. Если санитарное управление пользовалось весьма хилым доверием, недовольство Ларри алиментами было прочнее любой стали.

Он решил назвать свою компанию «Ас-Переезд». Вариант «ААА» уже кто-то взял, а ему хотелось занять первые строки в телефонном справочнике. Только через полгода он поймет, что это название ему навеял Никель. Ас: свобода идти извилистыми тропами.

Глава двенадцатая

Существовало четыре способа покинуть Никель. Первый: дождаться освобождения. Как правило, срок пребывания в школе варьировался от полугода до двух лет, но администрация имела законное право выпускать подопечных раньше времени по своему усмотрению. Основанием для такого освобождения служило примерное поведение, если, конечно, воспитанник проявил старание и набрал достаточно баллов, чтобы перейти в категорию асов. В этом случае он возвращался в лоно семьи, где его либо встречали с распростертыми объятиями, либо при виде того, как он бежит по дорожке к дому, кривили лица и начинали обратный отсчет времени до новой беды. Разумеется, если семья вообще существовала. При ее отсутствии флоридские органы опеки применяли различные меры социальной поддержки – приятные и не слишком.

Следующая возможность – перешагнуть возрастной рубеж. Как только никелевцу исполнялось восемнадцать, ему тут же указывали на дверь, наскоро пожав руку и всыпав в ладонь горсть мелочи. И тут уже он либо возвращался домой, либо искал себя посреди равнодушного мира, зачастую выбирая самые тернистые из путей. Прежде чем попасть в Никель, мальчишки успевали внутренне надломиться, а пребывание в школе лишь добавляло новых трещин и выбоин. Нередко впереди их ждали проступки куда страшнее и заведения куда суровее. Иными словами, жизнь поимела этих мальчишек до, во время и после Никеля, если можно так обозначить общую тенденцию.

Способ второй: вмешательство правосудия. Если случится чудо. Тетушка, с которой давно потеряна связь, а может, кто-то из старших кузенов вдруг изъявит желание стать опекуном. Адвокат, нанятый любимой мамочкой – при наличии средств, – сумеет добиться смягчения наказания ввиду изменившихся обстоятельств: «Теперь, когда отца не стало, кто-то должен кормить семью!» Бывает, по каким-то своим соображениям вмешается судья, занимающийся этим делом, – новый или прежний зануда. К примеру, ему щедро отстегнут денег. Правда, если бы у семьи были деньги на взятки, мальчик вряд ли вообще попал в Никель. Вот только во многих своих проявлениях закон порочен и избирателен, и потому чаще освобождение из Никеля принималось за божественное вмешательство.

Способ третий: смерть. Причем даже «по естественной причине», если ей поспособствовали плохие условия проживания, недоедание, безжалостная, преступная халатность. Летом 1945-го один совсем юный мальчик, запертый в карцере – популярный исправительный метод в те времена, – умер от остановки сердца, и патологоанатом назвал эту смерть естественной. Представьте, каково это – жариться в этих железных ящиках, пока твое тело не испустит дух. Грипп, туберкулез и пневмония выкосили немало подростков, как и несчастные случаи, утопления, падения. Пожар 1921 года забрал двадцать три жизни. Половина выходов из жилого корпуса оказались заперты, а двое никелевцев так и не смогли выбраться из темных каморок на третьем этаже.

Тела мальчиков закапывали на Сапожном холме или выдавали родственникам. Несколько смертей можно назвать совсем отвратительными. Загляните в школьные архивы, какими бы скупыми сведениями они ни отличались. Травма тупым предметом, выстрел из дробовика. В первой половине двадцатого века были случаи гибели мальчиков, отданных в приемные семьи. Некоторых убивали во время самовольной отлучки. Двоих переехал грузовик. Эти смерти никто не расследовал. Археологи из Южно-Флоридского университета заметили, что ребята, предпринимавшие попытки побега, погибали чаще, чем те, кто не рисковал. Предположительно. Что же до безымянного кладбища – оно своих тайн не раскрывало.

Способ четвертый: и, наконец, побег. Можно удрать – а там уж что получится.

Некоторые мальчишки сбегали в неведомое будущее и таились в тени – под новыми именами, на новом месте. И до конца своих дней боялись, что Никель с ними еще поквитается. Чаще всего беглецов перехватывали, отправляли на Фабрику мороженого, а потом на пару недель сажали в темную камеру – чтобы подумали о своем поведении. Бежать было безумием, но и оставаться тоже. Как может мальчишка, заглядываясь на свободный, живой мир за пределами школьной территории, не помышлять о побеге на волю? Чтобы наконец самому начать писать собственную историю. Не позволять себе думать о побеге – пускай и мимолетно, как взмах крыла бабочки, – означало уничтожить в себе человека.

Один из самых известных никелевских дезертиров – Клейтон Смит. Его история передавалась из уст в уста, надзиратели и воспитатели обеспечивали ей долголетие.

Шел 1952 год. Клейтон был не из тех, в ком скрывался потенциальный беглец. Не силач и не то чтобы умник, лишен дерзости и энергичности. Просто ему не хватило воли, чтобы дотянуть до конца. Еще до кампуса ему пришлось несладко, но Никель показал ему жестокость этого мира во всей ее шири и беспримесности, раскрыл глаза на более страшные горизонты. Если он к своим пятнадцати годам уже столько всего пережил, что же ждет его впереди?

Все мужчины в семье Клейтона имели существенное сходство. Соседи сразу их узнавали по ястребиному профилю, золотисто-карим глазам, летящим движениям рук и губ во время разговора. Внешней похожестью дело не ограничивалось: среди мужской половины семейства Смит не встречалось ни счастливчиков, ни долгожителей. И Клейтон лишний раз подтвердил это правило.

Когда мальчику исполнилось четыре, у его отца случился инфаркт. Рука, точно когтистая лапа, повисла на простынях, глаза и рот широко распахнулись.

В десять Клейтон бросил школу, чтобы пойти работать на манчестерские апельсиновые плантации – вслед за тремя братьями и двумя сестрами. Младший из детей, он тоже вносил свою лепту в общее дело. Здоровье его матушки сильно подорвала пневмония, и флоридские власти взяли семью под свою опеку. Детей разделили. В Тампе Никель по-прежнему звали ремесленной школой для мальчиков. Он славился как учреждение, где исправляли нравы, если в душу мальчишки успело попасть дурное семя – или ему просто некуда было податься. Старшие сестры писали Клейтону письма, которые ему зачитывали приятели-никелевцы. А братьев раскидало кого куда.

Драться Клейтон не умел – его всегда окружали старшие, они-то и защищали его от обидчиков, – поэтому во время никелевских потасовок ему изрядно доставалось. Уверенно и спокойно он себя чувствовал только на кухне, когда чистил картошку: и тихо, и никто не мешает. В то время воспитателем в Рузвельте работал Фредди Рич, из фактов трудовой биографии которого можно было составить географическую карту детской беспомощности. Дом Марка Гиддинса, Гарденвильская школа для подростков, приют Сент-Винсент в Клирвотере, академия Никель. Кандидатов Фредди Рич отбирал по походке и осанке, чтение их личных дел подкрепляло его аргументацию, а характер взаимоотношений его избранников с другими мальчиками ставил финальную точку. Юного Клейтона долго упрашивать не пришлось – достаточно было надавить на пару позвонков, и мальчик тут же уяснил: «Пора».

Комната Фредди Рича находилась на третьем этаже Рузвельта, но по старой никелевской традиции он тащил своих жертв в подвал школы для белых. После очередного путешествия в Закоулок влюбленных Клейтон понял: с него хватит. Двое надзирателей, которые видели, как он пересекает кампус в тот вечер, уже привыкли к тому, что в жилой корпус он возвращался без сопровождения. И пропустили его без вопросов. Это дало ему фору.

Клейтону потребовалась помощь сестры Белл, оказавшейся в приюте для девочек на окраине Гейнсвилла. В отличие от остальных членов семьи ей изменившиеся условия жизни пришлись по вкусу. Приютом руководили добрые люди, просвещенные в расовых вопросах. Никаких больше кукурузных похлебок и обносков. Она продолжила учиться, а работала только по выходным – чинила одежду вместе с другими девочками. Она писала Клейтону, что, когда станет постарше, обязательно его заберет и они снова будут вместе. Белл одевала и купала его, когда он был совсем крохой, и все представления об уюте он черпал из воспоминаний о тех давних, полузабытых днях. В ночь своего побега он подошел к самому краю болота. Здравый смысл твердил, что надо войти в этот черный омут, но Клейтон никак не мог решиться. Слишком жутким казался он посреди призраков, мрака, животной симфонии секса и агрессии. Клейтон всегда боялся темноты, и лишь одна Белл знала, какими песнями его успокоить; она клала его голову себе на колени, а он играл ее косами. Клейтон решил идти на восток, к границе лаймовых полей, пока не доберется до Джордан-Роуд.

На рассвете он нырнул в придорожный лесок и следующие несколько часов шел через него. Когда мимо проносились машины, он всякий раз нырял в подлесок. А когда совсем выбился из сил, затаился в сыром, зловонном подполе безлюдного серого дома. Мошкара донимала его, и он гладил укусы на коже, чтобы унять зуд и не расцарапать их до крови. Скоро вернулись и обитатели дома: мать, отец и девушка, – он видел только их ноги, от стопы до колена. Он узнал, что девушка беременна, – может, из-за этого в доме поднялся такой гвалт, а может, он всегда тут царил и этот день ничем не отличался от предыдущих. Когда перепалка затихла и все уснули, Клейтон тайком выскользнул наружу.

Он двигался по темной и пугающей обочине в неизвестном направлении, но это его не останавливало. Пока не слышно лая ищеек, все в порядке. Так получилось, что собак в те дни погнали по другому следу из-за побега трех заключенных Пидмонтской тюрьмы. К тому же Фредди Рич сообщил об исчезновении Клейтона только сутки спустя, потому что, точно крыса, загнанная в ловушку, испугался, что всем станет известно о его гнусных наклонностях. Его уже не раз увольняли, и он очень ценил достаток, который ему сулило новое место работы.

Оставался ли Клейтон когда-нибудь один? В покосившемся домике на тупиковой улице Тампы братья и сестры разве что по головам друг у друга не ходили – в тесноте трехкомнатной хибарки. Затем он жил в Никеле, где с личным пространством вообще не считались. Так долго оставаться наедине с собственными мыслями, громыхающими внутри черепа, точно игральные кости, не входило в его привычки. О будущем он планов не строил, за исключением возможности воссоединения с семьей. На третий день скитаний у него созрел план: попотеть пару лет поваром, скопить денег и открыть свой ресторан.

Когда Клейтон только начинал работать в апельсиновой роще, на ухабистом участке местной дороги собирались открыть кафе «Четс». По пути к месту работы он высматривал сквозь щели грузовика, не появится ли красно-бело-синяя неоновая вывеска на фасаде ресторана под металлическим навесом. Вскоре вдоль дороги появились-таки баннеры и завлекающие указатели, и кафе «Четс» наконец-то открылось. Белые официанты – юноши и девушки – в нарядных комбинезонах в зелено-белую полоску с улыбкой на лице разносили бургеры и коктейли. Их отутюженная одежда говорила об их усердии и уверенности в своих силах. А еще проезжающие мимо шикарные автомобили, из окон которых тянулись руки, чтобы забрать свой заказ. Это вызывало душевный подъем.

По правде говоря, Клейтон ни разу не посещал ресторана и потому переоценивал великолепие этой кафешки. А может, постоянное недоедание внушило ему мысль о том, как здорово иметь собственную закусочную. Во время его бегства у него в голове все крутилась картина ресторанных будней: вот он проходит между столиками, интересуется у посетителей, понравилась ли им еда, вот он пересчитывает доход за день в своем кабинетике – эти сцены он видел в кино.

На четвертый день он продвинулся так далеко, что осмелился поймать попутку. Никелевские брюки и рабочая рубашка могли вызвать подозрение, тогда он дождался, пока от большого фермерского дома отъедет старенький белый пикап, и стащил одежду с бельевой веревки. Улучив момент, он спрятался за домом и переоделся. Однако из окна второго этажа за ним наблюдала пожилая женщина: она видела, как он выскочил из леса и схватил вещи, которые принадлежали ее покойному мужу, а теперь их носил ее внук. Но она даже обрадовалась их пропаже, поскольку ее ранила сама мысль, что вещи ее мужа носит кто-то другой, а тем более отпрыск ее сына, который обижал животных и хулил Бога.

Клейтона не особо заботило, куда податься, – лишь бы сесть в машину и проехать в ней хотя бы пару часов. Ему ужасно хотелось есть: он еще никогда не оставался так долго без еды и не имел представления, сколько это продлится, но сейчас для него важнее всего было преодолеть как можно больше миль. Машины мимо проезжали редко, а белые лица его отпугивали, пускай ему и хватило духу выйти на асфальт. Среди водителей не повстречалось ни одного темнокожего: наверное, в этой части штата они автомобилями не владели. Наконец Клейтон заставил себя поднять большой палец, когда из-за угла показался белый «паккард» с темно-синей окантовкой. Водителя он толком не разглядел, но «паккарды» ему нравились и он научился их узнавать раньше прочих моделей.

За рулем сидел белый мужчина средних лет в кремовом костюме. Ну разумеется, белый – в такой-то машине. Светлые волосы разделял пробор, а в квадратных бакенбардах серебрилась седина. Глаза за очками в стальной оправе меняли цвет от синего до льдисто-голубого, когда на них падали лучи солнца.

Он обвел Клейтона пристальным взглядом и жестом пригласил в машину.

– Куда тебе, парень?

Клейтон выпалил первое, что только пришло в голову:

– В Ричардс, – так называлась улица, на которой он вырос.

– Не знаю, где это, – ответил белый. Потом упомянул город, о котором Клейтон раньше не слышал, и сказал, что сам едет туда и может его подбросить.

Клейтону еще не доводилось бывать внутри «паккарда». Он незаметно для мужчины потрогал обивку сиденья у своего правого бедра: на ощупь она была податливая и волнистая. Вспомнив, какой лабиринт поршней и клапанов скрывается под капотом такой машины, он подумал, до чего здорово было бы посмотреть, как мастера на заводе ее собирают.

– Так ты, выходит, живешь там? – спросил водитель. – В Ричардсе? – Выговор у него был правильный, как у образованного человека.

– Да, сэр. С мамой и папой.

– Понятно, – ответил тот. – А звать тебя как?

– Гарри, – ответил Клейтон.

– А меня можешь звать мистером Симмонсом. – Он кивнул, точно они пришли к соглашению.

Какое-то время они ехали молча. Клейтон не хотел первым начинать разговор и плотно сжал губы, чтобы не сморозить какую-нибудь глупость. Теперь, когда он уже передвигался не на своих двоих, его охватила тревога и он все высматривал полицейские машины. Бранил себя за то, что так рано перестал прятаться. Ему представился Фредди Рич во главе поискового отряда: в руках у него фонарик, а в лучах солнца сверкает тяжелая пряжка ремня в виде головы буйвола. Этот самый ремень Клейтон помнил во всех деталях: и его очертания, и звук удара о бетонный пол. Дома за окном стали попадаться все чаще, и наконец «паккард» заскользил по центральной улочке какого-то города. Парень вжался в спинку сиденья, надеясь, что водитель этого не заметит, но вскоре они снова выехали на пустынную дорогу.

– А лет тебе сколько? – поинтересовался мистер Симмонс. Они только что проехали закрытую автозаправку, колонки на которой до того проржавели, что походили на огородные пугала. В окне показалась белая церковь и маленькое кладбище, земля под ним кое-где просела, и надгробия покосились, так что теперь оно напоминало рот, полный гнилых зубов.

– Пятнадцать, – ответил Клейтон. Он вдруг понял, кого ему напоминает водитель – мистера Льюиса, хозяина дома, где они прежде жили. Не заплатишь ему в первый день месяца – на второй окажешься на улице. Клейтона замутило. Он сжал кулаки. Он твердо решил, что будет делать, если водитель положит руку ему на ногу или попробует прикоснуться к члену. Он уже много раз клялся себе, что вмажет Фредди Ричу по лицу, вот только когда наступал момент, Клейтон всякий раз замирал, точно парализованный. Но сегодня он чувствовал, что и впрямь ударит. Воля подарила ему силы.

– Ты в школе учишься, а, парень?

– Да, сэр. – Сегодня был вторник – Клейтон в этом не сомневался. Он все высчитал. Обычно Фредди Рич утаскивал его в субботу вечером. За нас никто бы и десяти центов не дал, да и то дороговато.

– Образование – это важно, – проговорил мистер Симмонс. – Оно открывает двери. Особенно таким, как ты. – Прошло мгновение. Клейтон прижал ладонь к сиденью и развел пальцы, точно баскетболист, взявший в руку мяч.

Через сколько дней он доберется до Гейнсвилла? Название приюта, где жила Белл, он запомнил, – «Дом мисс Мэри», – но придется расспросить, где его искать. Что за город Гейнсвилл? Прежде чем привести план в исполнение, многое еще надо предусмотреть. Белл придумает секретные позывные и места встречи, о которых никто, кроме нее, знать не будет, – это у нее всегда здорово получалось. Пройдет немало времени, прежде чем она снова укутает его в одеяло и успокоит своими словами. Если она будет неподалеку, он непременно этого дождется. «Тише, Клейтон, тише…»

Вот о чем он размышлял, когда «паккард» проехал мимо каменных колонн, стоявших в самом начале подъездной дороги, ведущей к Никелю. Не так давно мистер Симмонс оставил пост мэра Элеанора, но из состава школьного совета не вышел и был в курсе всех новостей. Трое белых воспитанников, направлявшихся в мастерскую, видели, как Клейтон выходит из машины, но не поняли, что это и есть тот самый сбежавший мальчишка, а когда в полночь грозно взревел вентилятор, разнося недобрую весть полусонным ребятам, они не догадались, из кого сейчас «лепят мороженое». Не знали они тогда и того, что если посреди ночи к школьной свалке едут машины, значит, тайное кладбище пополнилось на одного. Историю Клейтона Смита никелевцы узнали от Фредди Рича, который пересказал ее своей новой жертве в качестве наглядного примера.

Можно сбежать, надеясь на спасение. У некоторых получалось. Но у большинства – нет.

Существовал и пятый способ выбраться из Никеля – если верить Элвуду. Он придумал его после бабушкиного приезда в день посещений, в теплый февральский полдень, когда семьи собрались за столиками для пикника, расставленными на улице, неподалеку от столовой. К местным ребятам родители наведывались каждые выходные – с гостинцами, новыми носками и городскими вестями. Но так как в Никель свозили ребят со всего штата, от Пенсаколы до островов Кис, большинству семей приходилось проделывать огромный путь, чтобы повидаться со своими непутевыми сыновьями, а это почти всегда долгие и утомительные автобусные переезды, теплый сок и крошки, сыплющиеся на колени из вощеных бумажных кульков с сэндвичами. Когда огромные расстояния и занятость родителей на работе делали эти визиты невозможными, среди никелевцев находились и такие, кто понимал, что родственники от них просто открестились. В дни посещений после церковной службы надзиратели сообщали мальчикам, кто из них может подняться на холм к гостям, а оставшиеся внизу, отводя взгляды от вершины холма, где происходило воссоединение ребят с родителями, отправлялись на игровые площадки, в столярную мастерскую или в бассейн: белые никелевцы – утром, черные – после полудня.

Гарриет обычно приезжала в Элеанор дважды в месяц, но прошлый визит пропустила по болезни. Она прислала Элвуду письмо, в котором рассказывала, что у нее бронхит, и приложила несколько газетных вырезок, которые, как ей казалось, придутся ему по душе: заметку о выступлении Мартина Лютера Кинга в Нью-Арке, штат Нью-Джерси, и целый красочный разворот о космической гонке. Когда он наконец увидел, как она медленно идет ему навстречу, ему показалось, что она постарела на несколько лет. Болезнь обточила ее и без того миниатюрную фигуру, под тканью зеленого платья отчетливо вырисовывались ключицы. Заметив Элвуда, она остановилась, позволив ему самому подойти к ней, чтобы они смогли обняться. А заодно и воспользовалась минутной передышкой перед последними шагами до столика для пикника, который ему выделили.

Он обнимал ее дольше обычного, уткнувшись лицом в плечо. Потом вспомнил про остальных ребят и отстранился. Лучше к себе лишнего внимания не привлекать. Гарриет он ждал очень долго, и не только потому, что она пообещала, что в следующий раз приедет из Таллахасси с добрыми вестями.

Ход его жизни в Никеле замедлился до безропотного шарканья. После Нового года не произошло ничего знаменательного. Несколько раз они наведывались в Элеанор с доставкой постоянным клиентам, и Элвуд знал, что их ждет на каждой из остановок, и даже не раз напоминал Харперу, что им в эту среду, к примеру, надо заехать в магазин «Топ-шоп» и в ресторан – схожим образом он когда-то помогал мистеру Маркони в табачной лавке. В жилых корпусах стало куда тише, чем осенью. Потасовки и драки теперь случались редко, и Белый дом простаивал без дела. Когда стало понятно, что Эрл протягивать ноги не собирается, Элвуд, Тернер и Десмонд простили Джейми. Почти каждый день они играли в «Монополию», и эти игры не обходились без перекраивания правил, тайных сговоров и мести. Потерянные фишки заменили пуговицами.

Чем обыденнее протекали дни, тем мятежней становились ночи. Он просыпался после полуночи, когда все уже видели десятый сон, встревоженный воображаемым шумом: шагами у порога, визгом плети под потолком. Он щурился во мрак – но там ничего не происходило. А после часами маялся, терзаемый смутными мыслями, обессиленный отчаянием. Его сломил даже не Спенсер, не надзиратель, не неведомый враг, дремлющий в комнате номер два, его сломило то, что он перестал бороться. Он обманывал себя, думая, что одержит победу, если станет избегать неприятностей, осторожно лавировать, чтобы за весь день не получить ни единого замечания. Полагая, что перехитрит Никель, если научится жить, избегая невзгод. На деле же поражение потерпел он сам – как один из тех темнокожих, о ком в своем письме из тюрьмы рассуждал доктор Кинг: до того самодовольных и сонных после многих лет угнетения, что уже приспособились к нему и почивают в нем, точно в собственной постели.

В минуты озлобленности Элвуд причислял к ним и Гарриет. Теперь, истощав не меньше его самого, она еще и выглядела соответствующе. Легкий бриз вместо бури, которая бушевала, сколько он себя помнил.

– Можно мы тут рядышком присядем?

Барт, один из кливлендских цып, захотел усесться за тот же столик. Его мама поблагодарила Элвуда и Гарриет и улыбнулась. Совсем молодая – лет двадцать пять – с округлым, добродушным лицом. Нервными, но все же изящными движениями она укачивала на коленях младшую сестренку Барта, которая не переставая ерзала, отмахиваясь от назойливых насекомых. Их игривая возня отвлекала Элвуда от бабушкиных рассказов. Они шумели и веселились – в то время как Элвуд и Гарриет сидели чинно, точно в церкви. Элвуду показалось, что Барт хоть и непослушный, но незлобивый ребенок. Он мало знал об этом мальчишке и его невзгодах, но чувствовал, что тот после освобождения еще сможет расправить крылья и полететь в правильном направлении. На воле его ждала мама, а это огромная поддержка. Не все никелевцы могли этим похвастать.

Бабушка Элвуда может и не дождаться его возвращения. Эта мысль впервые пришла ему в голову. Гарриет болела редко, а когда это случалось, наотрез отказывалась отлеживаться. Она держалась молодцом, но жизнь потихоньку ее подтачивала. Муж умер совсем молодым, дочь уехала на Запад и пропала, а единственного внука сослали в такое вот место. Приняв на себя все отмеренные судьбой горести, она оказалась на Бревард-стрит одна-одинешенька, потеряв одного за другим членов своей семьи. Очень может быть, она не дотянет.

Элвуд чувствовал, что его ждут недобрые вести: недаром Гарриет дольше обычного пересказывала недавние происшествия, случившиеся в их уголке Френчтауна. Дочь Клэрис Дженкинс приняли в Спелман, Тайрон Джеймс курил в постели и спалил собственный дом, а на Макомб-стрит открылся новый магазин шляпок. Она даже потешила его вестями о движении сопротивления: «Линдон Джонсон поддержал закон о гражданских правах, предложенный президентом Кеннеди. Его передали в Конгресс. Если этот славный малый все правильно сделает, то мир изменится. Когда ты вернешься домой, все будет по-другому».

– У тебя палец грязный! – воскликнул Барт. – А ну вынь его изо рта! Лучше возьми мой! – Он ткнул им сестру, и та состроила гримаску, а потом залилась смехом.

Элвуд потянулся к Гарриет через стол и взял ее за руки. Он никогда еще к ней не прикасался вот так – точно она была ребенком, которого надо утешить.

– Бабушка, что случилось?

В какой-то момент почти всех гостей Никеля пробивало на слезы, чаще всего после расставания, – когда они, повернувшись спиной к своим сыновьям, глядели на съезд, соединяющий Никель и магистраль. Мама Барта протянула Гарриет носовой платок. Та отвернулась, чтобы вытереть глаза.

Ее пальцы дрожали, Элвуд сжал их покрепче.

Она рассказала, что адвокат пропал. Мистер Эндрюс, этот обходительный, любезный белый юрист, который с таким оптимизмом вещал о пересмотре приговора для Элвуда, собрал вещички и уехал в Атланту, ни словом с ней не перемолвившись. И прихватил с собой двести долларов, которые они ему заплатили. Еще сотню дал ему после встречи мистер Маркони – что, конечно, не в его характере. А мистер Эндрюс был тверд и убедителен: мы, мол, имеем дело с классическим примером судебной ошибки. А еще она рассказала, что, когда села в автобус и помчалась в центр – к адвокату в контору, – там никого не оказалось. Хозяин показывал офис потенциальному арендатору – дантисту. Они оба посмотрели на Гарриет как на пустое место.

– Я тебя подвела, Эл, – сказала бабушка.

– Ничего страшного, – ответил он. – Я уже выбился в испытатели. Он не высовывался – и получал за это награду. Все как заведено.

Существовало четыре способа покинуть Никель. В агонии очередного ночного приступа Элвуд нашел пятый.

Избавиться от самого Никеля.

Глава тринадцатая

Он не пропустил ни одного марафона. Победители – эти супермены, охочие до мировых рекордов и энергично молотящие ногами по нью-йоркскому асфальту вдоль мостов и широченных авеню, – не слишком его волновали. Съемочные группы преследовали их на машинах, снимая крупным планом каждую капельку пота и вены, вздувшиеся на шее, а еще рядом всегда ехали белые копы на мотоциклах, чтобы сбоку не выскочил какой-нибудь безумец и не помешал их движению. Этим ребятам и так щедро аплодируют, неужели они без него не обойдутся? В прошлом году в забеге победил брат-африканец, парень из Кении. В этом – белый, из Британии. Телосложение у них одинаковое, цвет кожи не в счет, а что касается ног – тут и беглого взгляда достаточно, чтобы понять: об этих парнях непременно будут трубить газеты. Они профессионалы, тренировавшиеся целый год, съехавшиеся со всего света, чтобы определить, кто из них лучший. Болеть за победителей не составляет труда.

Однако ему больше нравились хиляки, которые уже к двадцать третьей миле еле переставляли ноги, свесив, точно лабрадоры, язык набок; те, кто так или иначе доползал до финиша, сбив ноги в «найках» в кровь; тюфяки и хромоножки, которые продвигались не столько по заданному маршруту, сколько по глубоким расщелинам своих личностей – чтобы отыскать в них и вынести на свет то, что там запрятано. Когда бегуны добрались до Коламбус-Сёркл, телевизионщики разошлись, поле конусообразных стаканчиков из-под воды и изотоников напоминало заросшее маргаритками пастбище, а на ветру реяло серебро термических покрывал. Возможно, здесь их еще ждали, а может, уже и нет. И тем не менее кто бы на их месте не стал радоваться?

Победители бежали первыми, за ними следовали единой стайкой середнячки. Но он приходил ради тех, кто плелся в конце гонки, и ради толп на тротуарах и перекрестках – этих нью-йоркских зевак, до того чудаковатых и славных, что они вытаскивали его на улицу из квартиры силой, которую иначе как родством душ он не называл. Каждый ноябрь марафон стравливал его скептицизм в отношении к людям с ощущением, что они все в этом грязном городе единое целое – случайные братья и сестры.

Зрители поднимались на цыпочки, упирались животами в полицейские деревянные ограждения синего цвета, которые обычно выставляет полиция во время массовых забегов, протестов, президентских выступлений. Они толкались в поисках лучшей точки обзора, забирались на плечи отцам и бойфрендам. Вой сирен, свистки зрителей, старые мелодии в стиле калипсо, рвущиеся из бумбоксов, – все слилось воедино, как и крики «Вперед!», «Ты сможешь!», «Поднажми!». Ветер приносил запах то хот-догов из передвижного кафе «Сабретт» неподалеку, то волосатых подмышек девушки в коротком топе, стоявшей рядом. Если вспомнить ночи в Никеле, когда тишину нарушали лишь возня насекомых да чьи-нибудь всхлипы, диву даешься, что можно вот так спать в одной комнате с шестью десятками мальчишек и чувствовать себя единственным человеком на земле: кругом полно народу – и в то же время совсем никого. Но тут ты находился в самой гуще толпы, и каким-то чудом тебе хотелось не придушить окружающих, а обнять. Целый город бедняков и жителей Парк-авеню, черных и белых, пуэрториканцев – тех, что стоят на обочине с плакатами и национальными флагами и приветствуют людей, которые еще накануне соперничали с ними у касс «Эй-энд-Пи», занимали последнее свободное место в вагоне метро или плелись впереди по тротуару со скоростью черепахи. Конкурировали с ними за квартиру, школу, да даже за сам воздух. На несколько часов вся эта кровная, лелеемая сердцем вражда забывалась, когда одни восхищались выносливостью других и искренне им сострадали. Ты сможешь.

А завтра она снова выйдет на первый план, но пока перемирие сохраняло свою силу – до последнего приветствия последнего бегуна.

Солнце село. Подул шквалистый ветер, словно ноябрь решил всем напомнить о наступлении эры своего владычества.

Он вышел из парка в районе 66-й улицы, юркнул меж двумя конными полицейскими, сверкнув, точно черный пескарик, в стеклах их солнечных очков. Когда он пересек Сентрал-Парк-Вест, толпа зрителей уже начала рассеиваться.

– Эй, дружище! Погоди минутку!

Его тут же объяла бешеная тревога, знакомая многим ньюйоркцам, и он обернулся, стараясь сохранять самообладание.

Мужчина, окликнувший его, широко улыбался.

– Мы ж с тобой знакомы, дружище! Я Чики! Чики Пит!

И правда. Перед ним стоял Чики Пит из Кливленда, только повзрослевший.

Он редко встречал людей из прошлого – одно из преимуществ жизни на севере. Один раз видел Максвелла на борцовском поединке в «Гарден». Его соперником был Джимми Снука по прозвищу Крутыш, который метался по стальной клетке, где проходила схватка, точно гигантская летучая мышь. В какой-то момент Максвелл оказался до того близко, что он смог разглядеть у него на лице шестидюймовый шрам – он тянулся вниз ото лба, пересекал глазницу и вонзался в челюсть. А однажды у супермаркета «Гристедс» он встретил парня по прозвищу Косолапка; тот почти не изменился, все те же золотистые кудряшки, но сделал вид, точно его в упор не замечает: будто он нелегал, который тайком пересекает границу, разжившись поддельными документами.

– Как жизнь-то вообще?

На его давнем никелевском товарище была зеленая толстовка с эмблемой «Джетс» и красные треники на размер больше нужного, явно у кого-то позаимствованные.

– Да так, потихоньку. А ты хорошо выглядишь. – Чики казался слегка дерганым, и он понимал почему: пускай Пит и не был законченным утырком, но успел на своем веку перепробовать разной дряни, к примеру той ядреной дури, которой разговляются наркоманы, выйдя из тюрьмы или клиники. И вот теперь стоял перед ним, «давал пять», хватал за плечи, говорил слишком громко, на публику. Ходячий нерв.

– Дружище!

– Чики Пит.

– А куда ты сейчас? – Чики предложил выпить пива, пообещав за все заплатить.

Он попробовал отказаться, но Чики и слышать ничего не желал, – видать, после марафона самое время проверить, сможешь ли ты уважить давнего товарища. Пускай товарищ этот и явился прямиком из самых темных дней твоей жизни.

Ресторанчик «Чиппс» он присмотрел, еще когда жил на 82-й улице, до переезда на окраину. Когда он только перебрался в город, в районе Коламбуса была скука смертная – все заведения закрывались самое позднее в восемь, но вскоре здесь стали открываться кафешки, бары, где можно было подыскать себе компанию, и ресторанчики с возможностью забронировать столик. В этом городе всегда так: еще вчера перед тобой была свалка, а сегодня – вуаля! – модное столичное заведение. «Чиппс» походил на настоящий салун – с барменами, которые всегда знают, какой гамбургер тебе принести, и непременно заводят разговор, если ты этого хочешь, или ограничатся кивком, если нет. На его памяти межрасовая рознь вспыхнула тут всего один раз, когда какой-то белый в кепке с эмблемой «Ред Сокс» начал было разглагольствовать «ниггеры то, ниггеры сё», но его мгновенно выставили за дверь.

Парни из «Горизонта» любили завалиться сюда по понедельникам и четвергам, в смену Энни, потому что та охотно радовала завсегдатаев выпивкой за счет заведения и внушительным бюстом. Когда «Ас-Переезд» заработал в полную мощь, он и сам начал приводить сюда подчиненных, пока не понял, что такие посиделки их только расхолаживают. После них ребята начинали опаздывать на работу, а то и вовсе не являлись без уважительной причины. Или приходили неряшливые, в мятой форме, за которую он заплатил немалые деньги, с логотипом, который он сам придумал.

По телевизору показывали спортивный матч без звука. Они с Чики сели за стойку, и бармен принес им полные кружки пива, водрузив их на подставки с рекламой «Улыбки» – модного бара для яппи чуть выше по улице, закрывшегося не так давно. Бармен был из новеньких: белый, рыжеволосый и с замашками деревенщины. Он явно любил потягать штангу: рукава футболки плотно, будто резиновые, облегали бицепсы. Такую гориллу сам бог велел нанять для субботних вечеров, когда от народа отбоя нет.

Он достал двадцатку, хотя Чики и предупредил, что заплатит за выпивку сам.

– Ты на трубе играл, – припомнил он.

Чики состоял в цветном оркестре и произвел настоящий фурор на новогоднем конкурсе талантов, когда исполнил, если только ему не изменяла память, джазовую версию «Зеленых рукавов» в бибоп-манере.

При этом упоминании о его талантах Чики улыбнулся.

– Да это же было целую вечность назад. Руки подводят. – Он поднял два пальца – кривые, точно лапки краба. Сказал, что уже целый месяц в завязке.

Не напоминать в ответ, что они сейчас сидят не где-нибудь, а в баре, ему хватило такта.

Чики всегда умел извлекать выгоду из лишений. В Никель он попал тощим коротышкой и в первый год своего пребывания в стенах школы без конца подвергался насилию, пока не научился драться, а потом и сам стал охотиться за ребятами помладше, чтобы затащить их в туалет или кладовку; чему научен сам, тому и учишь других. Только это – вкупе с трубой – он и помнил об этом никелевце, пока Чики вновь не ворвался в его жизнь спустя годы после выпуска. Ворвался со знакомой песней – он уже слышал ее, причем не от товарищей по Никелю, а от ребят, побывавших в похожих местах. Пит успел послужить в армии – его манили рутина и строгий порядок.

– Многие из исправительных школ прямиком уходят в армейку. Понятный выбор, если нет дома и некуда возвращаться. Или есть, но возвращаться не хочется.

Чики прослужил в армии двенадцать лет, но потом у него случился нервный срыв, и его оттуда вышвырнули. Был пару раз женат. Брался за любую работу. Больше всего ему нравилось торговать стереосистемами в Балтиморе. О высоком разрешении звука он мог трепаться часами.

– Все эти годы я пил, – признался Чики. – Потом решил бросить, но чем больше старался, тем сильнее меня уносило каждый вечер.

В минувшем мае он избил одного парня в баре. Судья сказал: либо тюрьма, либо вытрезвитель, не оставив тем самым никакого выбора. А сейчас вот приехал в Нью-Йорк, в гости к сестре, которая живет в Гарлеме.

– Она мне разрешила пожить у нее, пока я раздумываю, что делать дальше. Мне всегда тут нравилось.

Чики спросил, как он поживает. Рассказывать о своей компании было неловко, поэтому он вдвое приуменьшил количество машин и подчиненных и не стал упоминать о новом офисе на Ленокс-авеню, предмете его особой гордости. Десятилетняя аренда. Ничему в жизни он еще не посвящал себя на такой серьезный срок, но самым странным было то, что во всем этом его волновало только собственное спокойствие.

– Вот это да! – воскликнул Чики. – Ну ты и молодчина! А как на личном фронте?

– Не определился пока. Хожу на свидания, когда работы не слишком много.

– Понимаю, дружище.

На улице смеркалось, и соседние высотки плавно погружались в темноту, возвещающую о наступлении вечера. Самое время для воскресной хандры, накатившей в преддверии рабочей недели, причем не только на него – в баре народу заметно поприбавилось. Мускулистый бармен направлялся к двум светловолосым студенткам – не исключено, что несовершеннолетним, – явно решившим проверить, действует ли запрет на распитие спиртных напитков, если переместиться чуть южнее Колумбийского университета. Опередив его, Чики заказал еще пива.

Разговор пошел о былых деньках и быстро скатился к мрачным воспоминаниям о воспитателях и надзирателях, худших из них. Имени Спенсера он так и не произнес, точно призрак этого злодея мог выследить его здесь, на Коламбус-авеню; его детский страх никуда не делся. Чики рассказал, с кем из никелевцев сталкивался после выпуска: с Сэмми, Нельсоном, Лонни. Один промышлял мошенничеством, второй потерял руку во Вьетнаме, третий плотно подсел на наркоту. Чики произносил имена парней, о которых он и думать давно забыл, и у него перед глазами возникла сцена Тайной вечери с двенадцатью неудачниками за столом и Чики посередине. Вот что школа творила с мальчиками и не оставалась в прошлом, как только они ее покидали. Она переламывала их до тех пор, пока они не теряли способность жить нормальной жизнью и не уходили на волю окончательно искалеченными.

К чему она привела его самого? Насколько смогла согнуть?

– Ты же в шестьдесят четвертом освободился? – уточнил Чики.

– А ты не помнишь?

– Чего?

– Да так, ничего. Мой срок подошел к концу. – Ложь, к которой он прибегал всякий раз, когда не получалось смолчать об исправительной школе. – И меня выставили. Я поехал в Атланту, а оттуда на север. Такие дела. Живу тут с шестьдесят восьмого. Уже двадцать лет. – Все это время он свято верил, что его побег стал никелевской легендой. Что воспитанники передают ее из уст в уста, точно он какой фольклорный герой, эдакий Стаггер Ли, уменьшенный до подростковых размеров. Но этого не случилось. Чики Пит даже не вспомнил, как его собеседнику удалось освободиться. Если уж он так хотел, чтобы его запомнили, надо было вырезать свое имя на церковной скамейке, как все остальные. Он зажег новую сигарету.

Чики Пит сощурился.

– Ой, слушай, а что стало с тем парнишкой, с которым вы были не разлей вода?

– С каким парнишкой?

– Ну этот, как его. Вылетело из головы.

– Хм.

– Ничего, позже вспомню, – сказал тот и метнулся в туалет. По пути, проходя мимо столика, за которым праздновали день рождения, он отпустил шутку. И скрылся за дверью туалета под девичий хохот.

Чики Пит и его труба. А он бы уже мог играть на профессиональном уровне, почему нет? Стать сессионным музыкантом в какой-нибудь фанк-группе или примкнуть к оркестру. Если бы все сложилось иначе. Мальчишки ведь могли бы достичь многих высот, не уничтожь их Никель. Могли бы стать врачами, исцеляющими людей от болезней, проводящими операции на мозге, изобретающими всякие штуки для спасения людских жизней. А могли бы баллотироваться в президенты. Все эти загубленные гении – впрочем, нет, кое-кто гением не был, к примеру, Чики Пит не умел решать задачки по теории относительности – их лишили даже такой простейшей радости, как обыкновенная жизнь. Хромые, искалеченные еще до начала гонки, они так за всю жизнь и не узнают, каково это – быть нормальными.

С тех пор как он бывал тут в прошлый раз, столики застелили новыми скатертями – клеенчатыми, в красно-белую клетку. А Дениз вечно жаловалась на липкие столешницы. Дениз – вот кого он собой замарал. Народ вокруг жевал чизбургеры, попивал пиво, смакуя радости вольной жизни. Мимо пронеслась скорая помощь, а в темном зеркале за бутылками с выпивкой промелькнуло его отражение, очерченное ярко-красной, мерцающей аурой, выдающей в нем чужака. Это бросалось в глаза каждому, подобно тому как он с двух нот угадал мелодию жизни Чики. Не важно, как каждый из них выбрался из Никеля, – они до конца своих дней будут в бегах.

И никто не задержится в его жизни надолго.

Чики Пит вернулся и похлопал его по спине. От мысли, что такие болваны, как Пит, еще ходят по этой земле, а его друг – нет, его зло взяло. Он вскочил.

– Мне пора, приятель.

– Да ничего, я ж понимаю. Мне тоже, – сказал Чики с уверенностью человека, которому нечем заняться. – Не хочу навязываться… – продолжил он.

Ну начинается.

– …но если тебе рабочие руки понадобятся, обращайся! Я все равно целыми днями на диване валяюсь.

– Понял.

– У тебя визитки нет?

Он потянулся за бумажником, где хранились фирменные визитки «Ас-Переезда» с подписью «Мистер Элвуд Кертис, президент», но вовремя себя одернул. – При себе нет.

– Имей в виду, я на любую работу согласен, – не унимался Чики, выводя номер сестры на красной салфетке. – Позвони мне – по старой дружбе!

– Обязательно.

Когда Чики Пит наконец ушел, он зашагал в сторону Бродвея. Его вдруг охватило нетипичное для него желание – сесть на сто четвертый автобус и прокатиться вверх по Бродвею. Полюбоваться красивым видом, ощутить пульсацию города. Но он отмахнулся от него: марафон закончился, а с ним прошло и его радушие. В Бруклине, Квинсе, Бронксе и Манхэттене легковушки и грузовики снова отвоевали себе отгороженные участки улиц, милю за милей стирая маршрут марафона, очерченный синей разметкой на асфальте. Каждый год она исчезала так быстро, что и не уследишь. Землю усеивали белые пакеты, вновь показались перевернутые мусорки, а под ногами захрустели макдоналдсовские обертки и стеклянные пузырьки из-под крэка с красными крышечками. Он поймал кеб и подумал, что бы съесть на ужин.

Даже смешно, до чего сильно ему нравилось думать, будто о его Великом побеге станут судачить в школе. Будто эти рассказы будут злить воспитателей всякий раз, как только они заслышат их от мальчишек. Ему казалось, что он создан для этого города, потому что здесь его никто не знает, и ему нравилось это противоречие: единственное место, где его знали, было одновременно тем самым местом, где он не желал находиться. Это и связывало его со всеми, кто приехал в Нью-Йорк, сбежав из родных городов или местечек похуже. Но даже Никель позабыл его историю.

Считал Чики неудачником – а сам едет в пустую квартиру.

Он порвал в клочки красную салфетку с номером сестры Пита и вышвырнул в окно. В голове тут же пронеслось: «Тем, кто мусорит, – позор!» – продукт недавно взятого городом курса на улучшение качества жизни. Успешная, должно быть, кампания, раз лозунг так к нему привязался.

– Билет, будьте добры, – попросил он водителя.

Глава четырнадцатая

Директор Харди отменил занятия на два дня, чтобы привести территорию в порядок перед государственной инспекцией. Она стала неожиданностью, но товарищ директора по студенческому братству возглавлял местные органы опеки в Таллахасси и предупредил его по телефону. Несмотря на постоянное принуждение никелевцев к труду многое на территории школы давно нуждалось в косметическом ремонте. Баскетбольное поле на солнце совсем растрескалось, и ему требовалось новое покрытие и кольца. Фермерские тракторы и бороны покрылись ржавчиной. Как только мальчики оттерли от многолетней грязи окна в типографии, внутрь сразу хлынул поток какого-то неземного света. Краску на большинстве построек – от лазарета до школьных зданий и гаражей – пришлось обновить, в особенности это касалось общежитий, среди которых лидировали корпуса для цветных. Размах работ впечатлял: все мальчики, от мала до велика, с перемазанными краской подбородками спешили в едином порыве кто куда; цыпы, разносящие банки с краской по кампусу, пошатывались от натуги.

Кливлендский надзиратель Картер, припомнив свои строительные навыки, показал ребятам, как замазывать щели между добротными никелевскими кирпичами. Прогнившие полы выломали, и их место быстро заняли новые доски. Для особенно сложной работы Харди пригласил мастеров со стороны. Наконец-то поставили новый бойлер, полученный школой целых два года назад. Сантехники заменили два разбитых писсуара на втором этаже, а дюжие кровельщики устранили неровности и дыры на крыше. С этого момента мальчишек из комнаты № 2 наконец-то перестала будить утренняя капель с потолка.

Белый дом тоже заново покрасили. Никто не видел, кто это сделал. Еще накануне он стоял, как обычно, мрачный и тусклый, а на следующий день уже сиял так, что блики хлестали по глазам.

Судя по выражению лица Харди во время обхода территории, мальчишки успевали с подготовкой. Раз в несколько десятилетий газеты публиковали заметки о хищении средств или физическом насилии в школе, и тогда штат инициировал расследование, и даже последовал запрет на «порку» и помещение детей в темные камеры и воспитательные боксы. Администрация начала вести строгий учет школьных принадлежностей, которые имели тенденцию исчезать, а также прибыли, которую приносила работа воспитанников, занятых в самых разных сферах, – эти деньги тоже нередко испарялись. Передача никелевцев местным семьям и дельцам прекратилась, а число школьных медработников увеличили. Дантиста, который уже многие годы сотрудничал со школой, уволили, а на его место взяли нового, который не требовал платы за удаление зубов.

Минули годы с тех пор, как против Никеля последний раз выдвигали обвинения, и школа просто значилась в длинном списке государственных заведений, которые следует держать под контролем.

Трудовые повинности – работу на ферме и в типографии, изготовление кирпичей и тому подобное – никто упразднять и не думал, потому что они воспитывали в подростках ответственность, укрепляли характер и все в таком духе. И оставались важным источником дохода. За пару дней до смотра Харпер завез Элвуда и Тернера домой к мистеру Эдварду Чайлдсу, бывшему окружному инспектору и давнему спонсору академии Никель. Школа давно приятельствовала с его семьей. Пять лет назад Эдвард Чайлдс в равных долях с клубом «Киванис» вложился в покупку футбольной униформы. В школе рассчитывали на то, что при случае он снова проявит щедрость.

Отец мистера Чайлдса, Бертрам, раньше работал в местной администрации и состоял в школьном совете. Он был горячим поборником батрачества – в ту пору, когда его еще не запретили, – и часто сдавал внаем воспитанников, освобожденных из школы досрочно. Они ухаживали за лошадьми, пока конюшню не упразднили, и за цыплятами. В подвале, который в тот день убирали Элвуд с Тернером, раньше спали мальчики-батраки. В полнолуние они вставали на койки и разглядывали в единственное растрескавшееся оконце молочно-белое око в темном небе.

Элвуд и Тернер не знали истории этого подвала. Им просто велели очистить его от шестидесятилетних залежей мусора, чтобы переделать под комнату отдыха с шахматной плиткой на полу и деревянной обивкой на стенах. Эту идею горячо поддержали дети Эдварда Чайлдса, но у него были и свои соображения, что делать с подвалом, тем более что каждый август его чада вместе с супругой уезжали на пару недель к ее семье, и в это время он мог делать все, что только в голову взбредет. Поставить в углу бар, повесить модные светильники – как на картинках в журналах. Но прежде чем исполнить эти замыслы, следовало отдать последние почести старым велосипедам, древним чемоданам, сломанным прялкам и множеству других пыльных реликвий. Мальчишки распахнули тяжелые двери в подвал и принялись за работу. Харпер сидел в фургоне, курил и слушал репортаж с бейсбольного матча.

– Старьевщик будет в восторге, – заметил Тернер.

Элвуд поднялся по лестнице с пыльной стопкой журналов «Сатердей ивнинг пост» и свалил ее у входа рядом с горой «Империал найтхоукс». На первой полосе лежащего сверху выпуска ку-клукс-клановского «Империала» красовался ночной всадник в черном плаще с пылающим крестом в руках. Перережь Элвуд бечевку, он бы обнаружил, что этот мотив часто встречается на обложках. Но он перевернул стопку, чтобы спрятать картинку, и теперь вместо нее вверх смотрела рекламка крема для бритья «Клементина».

Пока Тернер отпускал шутки вполголоса и насвистывал песни группы «Марта энд Ванделлас», мысли Элвуда устремились в привычное русло. В каждой местности свои газеты. Он вспомнил, как обнаружил в своей энциклопедии слово «братолюбие», до того попавшееся ему в речи доктора Кинга, опубликованной в «Дефендере». Выступление преподобного в Корнелл-колледже газета привела полностью. Если Элвуд и наталкивался на это слово, пока листал энциклопедию все прошедшие годы, оно не засело у него в памяти. Кинг описывал «братолюбие» как божественную любовь, наполняющую людское сердце. Любовь бескорыстную, горячую, самую высокую из всех. Он призывал темнокожих слушателей искренне возлюбить своих угнетателей, и тогда они, возможно, встанут в этой борьбе на другую сторону.

Теперь, когда все это перестало быть абстракцией, закравшейся ему в голову прошлой весной, а сделалось реальностью, Элвуд пытался ее осмыслить.

Бросьте нас в тюрьму – мы все равно будем вас любить. Бомбите наши дома, угрожайте нашим детям, но мы, как это ни трудно, все равно будем вас любить. Засылайте по ночам в наши районы кровожадных преступников в капюшонах, тащите нас на безлюдные дороги, избивайте до полусмерти – мы все равно будем вас любить. Но не сомневайтесь: мы истомим вас своей способностью страдать и однажды отвоюем свободу.

Способность страдать. Элвуд – да и все никелевцы – существовали в ее границах. Дышали в них, ели в них, спали в них. Сейчас вся их жизнь состояла в этом, иначе они бы давно погибли. Избиения, изнасилования, безжалостная сепарация. Они вынесли все. Но полюбить тех, кто мог их уничтожить? Сделать этот гигантский шаг? Мы противопоставим вашей физической силе – духовную. Делайте с нами что хотите – но мы все равно будем вас любить.

Элвуд покачал головой. Как можно просить о таких вещах. О таких невозможных вещах.

– Ты меня слышишь вообще? – спросил Тернер, щелкая пальцами перед безучастным лицом Элвуда.

– А?

Тернеру внизу понадобилась помощь. Несмотря на его извечное стремление отлынивать от работы, они серьезно продвинулись в своих раскопках: под лестницей обнаружили целые залежи старых чемоданов, из-под которых во все стороны тут же ринулись чешуйницы с сороконожками, и вытащили их на середину подвала. Потрепанные чемоданы, обитые черной парусиной, пестрели памятными наклейками из поездок: Дублин, Ниагарский водопад, Сан-Франциско и другие дальние земли. История экзотических путешествий из давно минувших дней, в края, которых мальчишкам в жизни не видать.

Тернер шумно выдохнул:

– Интересно, чем они набиты?

– Я все записываю, – вдруг сказал Элвуд.

– Все – это что?

– Что мы доставляли. Какую работу делали во дворе и в чужих домах. Имена и даты. Все, что связано с исправительными работами.

– Ниггер, на фига тебе это? – Тернер наверняка и сам знал ответ, просто ему было любопытно, что скажет ему друг.

– Ты же сам мне когда-то говорил, что никто меня отсюда не вытащит, кроме меня самого.

– Обычно меня никто не слушает, и тебе зачем?

– Сам не знаю, как мне это в голову пришло. После первой поездки с Харпером я записал все, что видел. И до сих пор продолжаю, в школьной тетрадке. Мне от этого легче. Я думал, что однажды смогу кому-нибудь об этом рассказать, – и собираюсь это сделать. Я отдам тетрадку инспекторам, когда они придут.

– И что дальше будет? Твой портрет на обложку «Тайм» поместят или что?

– Я хочу это остановить.

– Еще один недоумок. – Над головами у них прогрохотали шаги, – сегодня им на глаза еще не попался никто из семейства Чайлдс, – и Тернер принялся за работу, точно хозяева обладали рентгеновским зрением и могли его увидеть. – Ты отлично держишься! Вон, после того случая больше ни разу не нарывался. Да они тебя утащат на задний двор и зароют там твою задницу, а потом и за меня возьмутся! О чем, черт возьми, ты только думаешь?

– Тернер, ты не прав. – Элвуд дернул за ручку побитого коричневого чемодана, и та раскололась пополам. – Никакая это не полоса препятствий, – продолжал он. – Ее нельзя обогнуть – можно только идти напролом. Идти, высоко подняв голову, чем бы в тебя ни кидались.

– Я за тебя поручился, – напомнил Тернер, вытирая ладони о штаны. – Ты злишься и пытаешься спустить пар, ну классно, – заключил он, поставив точку в разговоре.

Когда они закончили разбирать подвал, пришлось изображать из себя хирургов – вырезать всю гниль из дома и сложить на поддон у порога. Тернер заколотил по дверце машины, чтобы разбудить Харпера. В динамике радио потрескивали помехи.

– Что с ним? – спросил Харпер у Элвуда, а Тернер притих, и эту перемену трудно было не заметить.

Элвуд только покачал головой и отвернулся к окну.

После полуночи в его голове вновь зароились мысли. Недовольный тон Тернера лишь приумножил его тревоги. Не в том смысле, что, по его мнению, могут сделать белые, а достаточно ли он им доверяет?

В этом своем протесте Элвуд был одинок. Он дважды писал в «Чикаго дефендер», но ему так и не ответили, даже когда он упомянул о своей статье, опубликованной под псевдонимом. Молчание длилось вот уже две недели. Куда сильнее его расстраивала даже не мысль о том, что редакции газеты плевать на происходящее в Никеле, а то, что они наверняка получали огромное число подобных писем и ответить на все попросту не имели возможности. Как и справиться со всем потоком несправедливости – мелкой и крупной, что творится в такой большой стране, безгранично жадной до предрассудков и беззакония. Речь шла лишь об одном регионе. О кафе в Новом Орлеане, об общественном бассейне в Балтиморе, который залили бетоном, чтобы только не дать черным детишкам сунуть в воду свой пальчик. Речь шла об одном регионе. Но раз такое творилось в одном месте, значит, были и другие: сотни, сотни Никелей и Белых домов, раскиданных по всей стране фабрик боли.

Если бы Элвуд попросил бабушку отправить это письмо, зная, что оно обязательно доберется до адресата, она бы вскрыла конверт не задумываясь, порвала бы письмо в клочья и выбросила – из опасения, что оно навлечет на внука неприятности, притом что она даже не догадывалась, что с ним уже произошло. Довериться чужаку, понадеявшись на то, что тот не подведет? Исключено – невозможно заставить себя полюбить того, кто желает тебе погибели. Однако для осуществления своего плана ему ничего другого не оставалось, кроме как поверить в неискоренимую порядочность, живущую в сердце каждого человека.

То или это. Тот мир, чье коварство надламывает тебя и едва не сбивает с ног, или этот, чистый, манящий, ждущий, пока ты его нагонишь?

В день инспекции за завтраком Блейкли и остальные надзиратели северного кампуса четко обозначили свою позицию: «Только попробуйте облажаться – своей шкурой заплатите». Блейкли, Террэнс Кроу из Линкольна и Фредди Рич, приглядывавший за обитателями Рузвельта. Последний никогда не снимал свой любимый ремень с пряжкой в виде головы буйвола, которая торчала меж пахом и внушительным брюхом, точно зверь, притаившийся среди холмов.

Блейкли ознакомил мальчиков с расписанием проверки. Он оставил на время свою привычку пригубить перед сном спиртного и был как никогда бдителен и бодр. Он сказал, что к черным мальчишкам раньше полудня не заглянут. Инспекция начнется с белого кампуса – здания школы и общежитий, а затем комиссия осмотрит большие объекты – лазарет и гимнастический зал. Еще Харди планировал показать им спортивные площадки, в особенности новое баскетбольное поле, после чего таллахасских гостей отведут на ферму, в типографию и знаменитый никелевский кирпичный цех, расположенные за холмом. И наконец, в цветной кампус.

– Учтите: ежели у кого из сундука панталоны грязные торчат или рубашка не заправлена – мистер Спенсер лично с вами поговорит, и совсем не ласково.

Троица воспитателей стояла рядом с подносами, ломившимися в этот день от еды, которая полагалась воспитанникам каждое утро: яичница, ветчина, свежий сок и груши.

– А сюда они когда придут, сэр? – спросил один из цып у Террэнса, рослого мужчины с тощей седой бородкой и водянистыми глазами. В Никеле он проработал больше двадцати лет, а значит, каких только гнусностей на своем веку не повидал. Что, по мнению Элвуда, делало его самым страшным их соучастником.

– В любой момент, – ответил он.

Когда воспитатели расселись по своим местам, мальчикам разрешили приступить к завтраку.

Десмонд оторвал взгляд от своей тарелки.

– Я так сытно не ел с тех пор, как… – Он примолк, не сумев припомнить. – Почаще бы они с инспекциями приходили!

– А ну хватит болтать, – сказал Джейми. – Ешьте.

Никелевцы охотно принялись за еду, вычистив тарелки до блеска. Несмотря на строгие наставления, подкуп сработал. Сытные харчи, новая одежда, свежевыкрашенная столовая заметно улучшили настроение ребят. Тем, у кого брюки зияли дырами на коленях и лодыжках, выдали новые. Ботинки у них блестели, а очередь к парикмахеру огибала здание дважды. Словом, мальчики смотрелись совсем не плохо. Даже лишайные.

Элвуд поискал взглядом Тернера. Тот сидел с какими-то рузвельтовцами, с которыми сдружился во время первой отбывки. Судя по натянутой улыбке, он знал, что Элвуд на него смотрит. После той уборки в подвале они почти не разговаривали. С Джейми и Десмондом он общался, но стоило Элвуду появиться, как тут же ускользал. В комнату отдыха он заглядывал редко, и Элвуд решил, что приятель отлеживается на своем чердаке. Оказалось, что он умеет устраивать молчаливые бойкоты ничуть не хуже бабушки Гарриет, имевшей в этом деле многолетний опыт. Что он хотел сказать этим молчанием? Держи рот на замке?

Обычно по средам команда службы исправительных работ выезжала в город, но по очевидным причинам сегодня Элвуда с Тернером освободили от работы. После завтрака Харпер поймал их и велел присоединиться к тем, кого отрядили чинить растрескавшиеся, шаткие, покосившиеся трибуны на футбольном поле. Эту работу Харди повелел отложить на день самой инспекции, чтобы создать у гостей впечатление, будто такие вот масштабные задачи в школе решают чуть ли не каждый день. Десятерых мальчишек послали на одну сторону поля, где понадобится отшкурить, заменить или подкрасить трибуны, еще столько же на противоположную – с расчетом на то, что, к тому времени как инспекторы закончат обход белого кампуса, ремонтной бригаде будет что им показать. Элвуд и Тернер попали в разные бригады.

Элвуд стал прощупывать дощечки, выискивая истончившиеся и прогнившие. Под брусьями копошились маленькие серые жучки, спешащие спрятаться в тень от лучей солнца. Элвуд только приноровился к рабочему ритму, как послышался условный сигнал: инспекторы вышли из гимнастического зала и теперь шли к футбольному полю. Элвуд попытался представить, какие бы прозвища им дал Тернер. Пышнотелый выглядел точь-в-точь как Джеки Глисон. Бритоголовый походил на беглеца из Мэйберри, а Высокий – вылитый Джон Кеннеди – мог похвастать типичным англосаксонским разрезом глаз покойного президента и такой же ослепительной белозубой улыбкой и явно подчеркивал это сходство прической. На улице члены комиссии сбросили пиджаки – день обещал быть знойным – и остались в рубашках с коротким рукавом и черных галстуках, скрепленных булавкой. Глядя на них, Элвуд невольно подумал о мысе Канаверал и толпе опрятно одетых гениев, чьи головы напичканы идеями о дальних перелетах.

Конверт кузнечной наковальней оттягивал ему карманы казенных брюк. Мраком мрак не изгнать, говорил преподобный, – только свет на это способен. А ненавистью ненависть не победить – лишь любовью. Элвуд переписал свой список поставок и получателей за четыре месяца: имена, даты, перечень товаров, включая мешки с рисом, банки с консервированными персиками, говяжьи туши, рождественский окорок. Добавил своим безупречным почерком еще три строки, в которых рассказывал о Белом доме и Черной красавице и о воспитаннике по имени Грифф, пропавшем после чемпионата по боксу. Имени он указывать не стал – теша себя надеждой, будто об авторстве никто не догадается. Нет, наверняка они поймут, кто доносчик, но уже за решеткой.

Неужели он прежде чувствовал то же самое? Когда шел рука об руку с другими посреди улицы – звено живой цепи, – зная, что за ближайшим углом стоит шайка белых, вооруженных бейсбольными битами, пожарными шлангами и проклятиями. Но разница в том, что сейчас он один, как и говорил Тернер тогда, в лазарете.

Мальчиков приучали, что нельзя заговаривать с белыми взрослыми, пока те сами к тебе не обратятся. Они усваивали это правило с первых дней жизни, в школах, на улицах и дорогах своих пыльных городишек. А в Никеле эта формула, что ты цветной мальчишка в мире белых людей, только упрочилась. Элвуд прокручивал в голове разные сценарии, как он передает свои записи: в школе, неподалеку от столовой, на парковке у административного корпуса. Но ни один из них никогда не разыгрывался без помех в лице Харди и Спенсера – чаще все-таки Спенсера, – который в конце концов неизбежно выскакивал на подмостки и срывал весь спектакль. Элвуд думал, что директор и старший надзиратель будут сопровождать гостей, но нет, тех никто не сопровождал. Они неспешно расхаживали по бетонным дорожкам, указывая пальцами то на одно, то на другое, и о чем-то переговариваясь. Иногда они заводили коротенькие беседы со встречными: кликнули белого мальчишку, который спешил в библиотеку, подозвали на пару слов мисс Бейкер в компании еще одной учительницы.

А может, получится.

Кеннеди, Джеки Глисон и Мэйберри ленивой походкой прошли мимо новых баскетбольных площадок – мудрый маневр со стороны Харди – и приблизились к футбольным полям.

– Пацаны, изображаем деятельность, – тихонько велел Харпер, помахал инспекторам и отошел на пятьдесят ярдов в сторону дальнего края трибун, чтобы создать иллюзию невмешательства. Элвуд спустился на землю, обойдя Лонни и Черного Майка, которые неуклюже пытались затащить сосновый брус на леса. Он рассчитал правильный угол для своего броска. Одно движение руки, и, если Харпер заметит и спросит, что в конверте, он ответит, что там эссе о том, как гражданские права изменили жизнь юного поколения цветных, которое он писал несколько недель. Неправдоподобная чушь, за которую его непременно высмеял бы Тернер.

До инспекторов оставалась пара ярдов. Сердце в груди у Элвуда замерло. Ни к чему и дальше таскать эту наковальню. Он метнулся к горе бревен и упер ладони в колени. А проверяющие начали подъем на холм. Джеки Глисон отпустил шутку, и двое других расхохотались. Они прошли мимо Белого дома, даже не удостоив его взглядом.

Остальные воспитанники так расшумелись, увидев, что им приготовили на обед – гамбургеры, картофельное пюре и мороженое, которое теперь точно не попадет на прилавок в «Фишерз», – что Блейкли велел всем замолчать.

– Вы хотите, чтобы они подумали, будто у нас тут цирк какой, а?

А Элвуду кусок в горло не лез – он к чертям собачьим все испортил. Но решил попробовать еще раз в Кливленде. Быстро передать в комнате отдыха, торопливо шепнуть «сэр, можно вас на минутку» в коридоре. Так будет даже лучше, чем на улице, у всех на виду. Будет где спрятаться. Отдаст конверт Кеннеди, и все. Но вдруг инспектор решит сразу его открыть? Или прочесть на спуске с холма, пока Харди и Спенсер спешат к гостям, чтобы проводить их к парковке?

Элвуда уже наказывали. Но он перенес порку и остался в живых. С ним не сотворят ничего такого, чего белые еще не делали с черными и не делают прямо сейчас, где-нибудь в Монтгомери или Батон-Руж, посреди бела дня на городской улице неподалеку от «Вулвортса». Или на безымянной сельской дороге, без единого свидетеля. Его изобьют, изобьют страшно, но не убьют, раз уж правительство узнает о том, что тут творится. Мысли начали путаться, и ему представилось, как в ворота Никеля заезжает конвой из темно-зеленых грузовиков, и солдаты национальной гвардии выскакивают наружу и строятся. Может, солдатам и не хотелось исполнять то, зачем их отправили, может, их симпатии оставались на стороне старого порядка, а справедливость их не заботила, но нужно было подчиняться законам. Точно так же они выстроились в Литл-Роке, чтобы пропустить в центральную среднюю школу девять темнокожих детишек, отгородив их стеной из своих тел от разъяренных белых, разграничив тем самым прошлое и будущее. И губернатор Фобус уже ничегошеньки не мог с этим поделать, потому что речь шла не только об Арканзасе и его застарелой ненависти, а обо всей Америке. О механизме справедливости, запущенном женщиной, севшей в автобусе на место, которое ей занимать запретили, или мужчиной, заказавшим себе бутерброд с ржаным хлебом и ветчиной. Или письмом с доказательствами.

В душе мы все обязаны верить, что мы – личности, что мы значимы и достойны и с этим самым чувством собственного достоинства и важности мы и должны изо дня в день шагать по улочкам жизни. Если у него нет даже этого, то что вообще есть? В следующий раз он ни за что не струсит.

После обеда ребята, чинившие трибуны, снова отправились на футбольное поле. Харпер поймал Элвуда за плечо.

– Элвуд, погоди-ка.

Остальные стали спускаться к подножию.

– Слушаю, мистер Харпер?

– Сходи-ка на ферму и поищи мистера Гладуэлла, – сказал он.

Мистер Гладуэлл вместе с парой помощников руководили посадкой и сбором урожая в Никеле. Элвуд ни разу с ним не разговаривал, но все его узнавали по соломенной шляпе и фермерскому загару – такому темному, точно сюда он добрался вплавь по Рио-Гранде. – Проверяющие сегодня к нему не пойдут, – пояснил Харпер, – они отправят для осмотра фермы других экспертов. Найди мистера Гладуэлла и скажи, что пока можно не переживать.

Элвуд посмотрел туда, куда указывал Харпер, и увидел, как трое инспекторов неподалеку от главной дороги поднимаются по ступенькам в Кливленд. Они скрылись внутри. Мистера Гладуэлла надо было искать с северной стороны, среди лаймовых и картофельных полей, раскинувшихся на многие акры. Бог знает, где его носит. Когда Элвуд вернется, инспекторов, скорее всего, уже след простынет.

– Мне нравится красить, Харпер. Может, отправить кого помладше?

– Мистер Харпер, сэр, – поправил он. В кампусе приходилось соблюдать регламент.

– Сэр, я бы лучше на трибунах поработал.

Харпер сдвинул брови.

– Да что вы все сегодня, с ума посходили, что ли? Делай, что я говорю, а в пятницу все снова станет как прежде.

Харпер ушел, оставив Элвуда на ступеньках столовой. Ровно на этом месте он стоял в минувшее Рождество, когда Десмонд поведал ему с Тернером о приступе, случившемся у Эрла.

– Давай я сам.

Это был голос Тернера.

– О чем ты?

– О письме, которое у тебя в кармане лежит, – сказал Тернер. – Передам им его, плевать, что будет. А ты погляди на себя – на тебе же лица нет.

Элвуд всмотрелся в его глаза, силясь понять, что он задумал. Но Тернер, точно профессиональный мошенник, своих замыслов выдавать не собирался.

– Раз я сказал, что передам, значит, передам. Есть другие варианты?

Элвуд отдал ему конверт и кинулся к северной части кампуса, не проронив ни слова.

На поиски мистера Гладуэлла у Элвуда ушел примерно час – тот сидел в плетеном кресле из ротанга на краю поля, засаженного бататом. Он поднялся и смерил Элвуда подозрительным взглядом.

– Вот оно что. Тогда и покурить можно, – сказал он и зажег сигарету. А потом рявкнул на своих подчиненных, прекративших работу при виде посланника. – А вас никто не освобождал! А ну за дело!

Возвращался Элвуд долгой дорогой, тропками, которые огибали Сапожный холм и тянулись мимо конюшни и прачечной. Шел он медленно. Ему не хотелось знать, перехватили ли Тернера, донес ли друг на него или, может, утащил его письмо к себе на чердак, чтобы сжечь. Что бы ни ждало его в дальней части кампуса, в любом случае от него никуда не денется, и он принялся насвистывать какую-то блюзовую мелодию из детства. Он не помнил ни слов этой песни, ни кто ее напевал, папа или мама, но ему было приятно всякий раз, когда она накрывала его, точно прохладная тень облака, взявшегося неведомо откуда, будто бы отломившегося от чего-то большего. Чтобы стать твоим лишь на краткий миг, прежде чем продолжить свой путь.

Перед ужином Тернер повел его на свой чердак на складе. Ему-то разрешалось тут разгуливать, а вот Элвуду – нет, отчего того захлестнула волна страха. Но раз уж ему хватило смелости написать письмо, то и зайти на склад без разрешения он не побоится. Тайник оказался гораздо меньше, чем в его воображении, – тесная ниша, высеченная Тернером в пещере Никеля: стены из ящиков, выцветшее армейское одеяло, диванная подушка из комнаты отдыха. Это было вовсе не логово хитрого манипулятора, а скромное пристанище беглеца, юркнувшего сюда, чтобы переждать дождь, плотно запахнув воротник.

Тернер сел, прислонившись к коробке из-под машинного масла, и обхватил руками колени.

– Сделал, – доложил он. – Подсунул в номер «Аллигатора», в газету, как делал мистер Гарфилд в боулинг-клубе, когда взятки чертовым копам передавал. Потом побежал к инспекторской машине и сказал: «Возьмите, думаю, вам будет интересно!»

– И кому из них отдал?

– Кеннеди, кому же еще? – с презрением переспросил он. – Не парнишке же из «Новобрачных», в самом деле.

– Спасибо, – сказал Элвуд.

– Да я же ни черта не сделал, Эл. Просто письмо отнес, и все тут. – Он протянул Элвуду ладонь, и они обменялись рукопожатиями.

Вечером в столовой снова раздавали мороженое. Воспитатели – и, вероятно, Харди – были довольны тем, как прошла проверка. И на следующий день в школе, а потом и в пятницу во время «исправительных работ» Элвуд все ждал последствий. Так он когда-то давно сторожил, когда забурлит и задымится самодельный вулкан на уроке естествознания в школе Линкольна. Не завизжали на парковке шины грузовиков национальной гвардии, а Спенсер не схватил ледяной ладонью его за шею и не сказал: «Знаешь, у нас тут проблемка». Все произошло совсем не так.

А так, как заведено. Ночью в спальне по его лицу заскользили лучи фонарей. А потом его забрали в Белый дом.

Глава пятнадцатая

Про ресторан она прочла в «Дейли ньюс» и оставила вырезку со статьей с его стороны кровати, чтобы он точно ее увидел. Они уже целую вечность никуда не выбирались вместе. Вот уже три месяца Иветт, его секретарша, уходила из офиса пораньше, чтобы поухаживать за своей матерью, и ему приходилось брать на себя ее обязанности. У женщины был старческий маразм, который сейчас стали называть деменцией. Что же до Милли, уже почти наступил март, близилось пятнадцатое апреля, и все просто с ног сбились.

– Это же надо так закрывать глаза на реальность, безумие какое-то, – говорила его жена, обычно она успевала домой к одиннадцатичасовым новостям. Он уже дважды отменял «вечернее свидание» – это выражение из женского журнала занозой засело в его лексиконе, и допустить еще одну отмену Милли не собиралась.

– Дороти там дважды побывала, говорит, там просто чудесно! – сказала Милли.

Да она много про что так думает: про госпел-бранчи, шоу «Американский идол», сбор подписей против открытия новой мечети. Но язык он прикусил.

С работы он ушел в семь – все пытался расшифровать новый план медицинской страховки, который нашла для «Ас-Переезда» Иветт. Выходило дешевле, но не разорится ли он потом на всех этих доплатах? Такая бумажная работа всегда сбивала его с толку и выводила из себя. Пусть лучше Иветт сама ему все объяснит завтра, когда вернется.

Он сошел на остановке «Сити-колледж» на Бродвее и зашагал в гору. Для марта стояла непривычно теплая погода, но он помнил так много снежных бурь, обрушившихся на Манхэттен в апреле, что признавать приход весны не торопился. «Стоит только пальто теплое убрать – и на́ тебе», – говорил он. Милли на это отвечала, что он похож на тронувшегося умом отшельника, живущего в пещере.

«Камиллис» – «якорное» заведение, расположенное в жилой семиэтажке на углу 141-й и Амстердам-стрит – восхвалялось в «Дейли ньюс» за «домашние яства с изыском». Что это за изыск такой? В том, что блюда афроамериканской кухни тут готовят белые повара? Или в том, что потроха украшают сверху какими-то бледными маринованными овощами? На окне моргала неоновая вывеска с рекламой пива «Лоун Стар», а доску с меню у входа окружал нимб из побитых алабамских номерных знаков. Он прищурился: глаза уже начинали его подводить. Пускай тут и полно провинциальных символов, но названия блюд звучат вполне прилично, без излишней восторженности, и, пока добирался до стойки администратора, он успел заметить среди посетителей множество местных. И черные, и латиносы, которые, должно быть, работали неподалеку, в колледже. Обыватели, чье присутствие здесь, впрочем, только поощрялось.

Администратором оказалась белая девушка в голубом хипповском платье – явно сама из этого братства. Тонкие руки испещрены татуировками в виде китайских иероглифов – кто знает, о чем они говорят? Она притворилась, будто не заметила его, и он уже начал размышлять, что это значит: расизм или просто плохое обслуживание? Но углубиться в эти мысли не успел: администратор извинилась за то, что заставила его ждать. Новая система зависла, пояснила она, мрачно глядя на сероватое свечение на своем мониторе.

– Хотите присесть или пока подождете своих спутников?

Выработанная за долгие годы привычка вынудила сказать, что он подождет на улице, а потом, на тротуаре, его накрыло волной чересчур уж знакомого разочарования – Милли заставила его бросить курить, и он развернул пластинку никотиновой жвачки.

Теплый вечер на исходе зимы. Кажется, в этот квартал он еще не забредал. На 142-й он узнал здание, которое помнил по прежней работе, когда еще сам ездил на грузовике. Прошлое время от времени отзывалось в нем: мурашками, вспышкой боли в спине. Теперь это место звалось Гамильтонскими высотами, и, когда его диспетчеры впервые спросили, где оно находится, он ответил: «Да просто скажите, что надо ехать в Гарлем». Но новое обозначение прилипло и осталось. Риелторы нередко придумывали старым местечкам новые названия – или же воскрешали их прежние наименования, и это значило, что в районе грядут перемены. Что молодежь, что белые возвращаются. И ему хватит и на аренду офиса, и на зарплату для персонала. Если нужна помощь в переезде на Гамильтонские высоты или в Нижний Где-то-там-эттен – или что там еще придумают, – он всегда рад помочь; наем грузчиков – на три часа минимум.

Бегство белых в обратном направлении. С участием детей и внуков всех тех, кто покинул остров много лет назад, спасаясь от восстаний, обанкротившегося правительства и граффити на стенах – какими буквами их ни исписывай, в них все равно читается «Пошел на х…р». Когда он сам сюда перебрался, город был одной большой помойкой, так что он нисколько их не винил. Их расизм, страх и разочарование кормили его – хотите перебраться в Рослин, на Лонг-Айленд? В «Горизонте» вам охотно помогут! – и пускай в ту пору он сам получал сдельно, а не выдавал зарплату подчиненным, он был благодарен мистеру Беттсу за то, что тот всегда платил вовремя, наличкой, да еще в обход бухгалтерии. И не имело значения ни как тебя зовут, ни откуда ты взялся.

Из мусорки на углу улицы торчал номер местной газеты – «Вест-Сайд спирит». Когда они лягут спать, а лучше завтра, чтобы не портить вечер, надо будет сказать Милли, напомнил он себе, что никакого интервью не будет. Одна знакомая Милли по книжному клубу занималась размещением рекламы в этой газете и пообещала ей, что расскажет о нем в разделе, посвященном местному бизнесу, – «Предприимчивый предприниматель». Он им подходит как нельзя лучше: черный мужчина, владелец собственной транспортной компании, берет на работу местных, выступает для них наставником.

– Да какой из меня наставник? – сказал он тогда Милли, стоя посреди кухни и завязывая мешок с мусором.

– Это же большая честь.

– Я не из тех, кому нужно всеобщее внимание, – продолжил он.

Ничего сложного делать не надо: коротенькое интервью, а потом пришлют фотографа, чтобы тот сделал пару снимков его нового офиса на 125-й. Можно снять и его самого, напротив фургонов: большой босс крупным планом. Нет, об этом не может быть и речи. Он деликатно откажется, разместит в газете парочку рекламных объявлений, и на этом все кончится.

Милли опаздывала уже на пять минут. Совсем не в ее стиле.

Это его встревожило. Он сделал несколько шагов назад, потом еще, рассмотрел здание как следует и вдруг понял, что уже тут бывал. В семидесятых. На месте ресторана раньше было что-то вроде общественного центра, возможно открытого кем-то из бывших «черных пантер», где оказывали юридическую помощь. Открытая планировка офиса с порога позволяла понять, что тут все такие же, как ты. Здесь помогали заполнять заявления на продуктовые карточки и другие государственные программы, разобраться в пугающих бюрократических хитросплетениях. Он тогда еще работал в «Горизонте», значит, на дворе были семидесятые. Последний этаж, середина лета, сломанный лифт. Тяжкое восхождение по ступенькам, выложенным черно-белой шестиугольной плиткой, до того истертым множеством подошв, что казалось, будто они улыбаются – с дюжину улыбок на каждый пролет.

Ну точно: тогда еще умерла одна пожилая дама. Ее сын нанял грузчиков, чтобы запаковать вещи и перевезти к нему в дом на Лонг-Айленде, где пожитки затащили в подвал и компактно распихали между бойлером и ворохом новеньких удочек. Там они и пролежат до смерти сына, когда уже его дети станут ломать голову, что делать с этими вещами, и все начнется по новой. Семья самостоятельно запаковала половину вещей дамы – и сошла с дистанции: со стороны всегда заметно, когда людей искренне ужасает размах предстоящих дел. Его память сохранила немало сцен этого дня: изнурительные подъемы и спуски по лестнице, мокрые от пота горизонтовские футболки, плотно закрытые окна, хранящие тяжелый запах одиночества и смерти, пустые шкафчики. Кровать, на которой умерла хозяйка квартиры: постельное белье сорвали, оставив только матрас в сине-белую полоску с пятнами ее выделений.

– Матрас тоже берем?

– Нет, матрас оставляем.

Видит бог, в те дни его страшила такая смерть. Когда никто и не узнает, что тебя больше нет, пока вонь не встревожит соседей и раздраженный комендант не впустит в квартиру копов. Но раздражение рассеется, как только он увидит тело, а потом на свет всплывет ладно скроенная биография покойного: не забирал вовремя почту, а однажды обругал милую старушку-соседку и даже поклялся потравить ее кошек. Умереть одному в своей старой квартире, напоследок подумав… О Никеле. Никель будет преследовать его до конца – пока не лопнет сосуд в голове и не замрет навек сердце – и не оставит его после. Может, Никель и есть та самая загробная жизнь, что ждет его впереди, и в ней тоже будет Белый дом у подножия холма, бесконечная овсянка, неизбывное братство сломленных мальчишек. Он уже много лет не думал о таком исходе – схоронил эти мысли в коробке и поставил ее в свой собственный подвал, между бойлером и забытыми удочками. По соседству с остальным наследием прошлого. Он давно перестал раскрашивать эту фантазию яркими красками. Не потому, что в его жизни появился кто-то. А потому, что этим кем-то была Милли. Она зашлифовала все болезненные углы. Он надеялся, что сумел отплатить ей той же монетой.

На него накатили чувства – захотелось купить ей цветов, как в ту пору, когда они только начали встречаться. С того дня, как он впервые ее увидел на благотворительном вечере в Хейл-Хаусе, когда она заполняла лотерейные билеты своим аккуратным почерком, минуло уже восемь лет. Так ведь и поступают нормальные мужья – покупают цветы без повода? Он уже столько лет назад вырвался из той школы, а все еще ежедневно тратил немало времени на то, чтобы разгадать повадки нормальных людей. Тех, у кого было счастливое детство, трехразовое питание, поцелуй перед сном, тех, кто понятия не имел о Белом доме, Закоулке влюбленных и белых окружных судьях, приговаривающих тебя к аду.

Она опаздывала. Если поторопиться, еще можно добежать до Бродвея и купить дешевый букетик в корейском магазинчике, пока она не пришла.

– За что это? – спросит она.

За то, что ты и есть мой вольный мир.

Надо было подумать о цветах раньше – когда он проходил мимо магазинчика по соседству с офисом или когда поднимался из метро, потому что ровно в ту секунду она сказала: «Вот он где, мой красавчик-муж», и вечернее свидание началось.

Глава шестнадцатая

Отцы учили их, как приструнить рабов, передавая это жестокое искусство, точно фамильную ценность. Оторви его от семьи, лупи его плетью до тех пор, пока он не будет помнить лишь плеть, закуй в цепи, чтобы он знал лишь цепь. Денек в железном карцере, где мозги так и плавятся, как на солнцепеке, – хороший способ вразумить, – как и темная камера, застрявшая во мраке вне времени.

После Гражданской войны, когда пятидолларовые штрафы, установленные законами Джима Кроу, – за бродяжничество, самовольную смену хозяев, бесцеремонный контакт – повергли темнокожих мужчин и женщин в долговую пучину, белые сыновья вспомнили о семейных традициях. Начали рыть ямы, ставить решетки, лишать должников живительного солнечного света. Флоридская ремесленная школа для мальчиков на полгода прекратила свою работу, в то время как кладовые на третьем этаже переделывали в одиночные камеры. Нанятый рабочий обошел все корпуса, закрутил потуже болты, и готово. Темные камеры не стали упразднять даже после того, как в пожаре 21-го года там погибло двое мальчиков. Белые сыновья строго блюли былые порядки.

После Второй мировой власти штата запретили использование тюремных камер и карцеров в детско-юношеских учреждениях. Это было время благородных реформ по всей стране, а не только в Никеле. Но камеры ждали – пустые, тихие, душные. Ждали заблудших мальчишек, которых требовалось наставить на путь истинный. Ждали безропотно – столько, сколько себя помнили те самые сыновья – и сыновья сыновей.

Во второй раз Элвуда били в Белом доме не так жестоко, как в первый. Спенсер не знал, какой урон нанесло Никелю письмо мальчика, – кто еще его прочитал, кто возмутился, какие разговоры оно вызвало во властных кабинетах.

– Умный ниггер, – сказал он. – Уж и не знаю, где вас таких смекалистых берут. – Старший надзиратель сегодня оставил привычную веселость. Он ударил мальчишку двадцать раз, потом, отвлекшись, впервые передал Черную красавицу Хеннепину. Спенсер нанял Хеннепина взамен Эрла, но и сам до поры до времени не догадывался, до чего удачным оказался его выбор. Подобное притягивается к подобному. По территории школы Хеннепин расхаживал с выражением тупой озлобленности, которое почти не сходило с его лица, но, как только ему дали шанс проявить жестокость, он весь просиял, хитро сощурившись и оскалив в улыбке рот, в котором недоставало зубов. Не успел он нанести мальчику и нескольких ударов, как Спенсер остановил его, схватив за руку. Как знать, что теперь творится в Таллахасси. После порки его утащили в темную камеру.

Комната Блейкли располагалась на верхнем этаже, справа от лестницы. Дверь с другой стороны вела в маленький коридор с тремя каморками. Перед инспекцией их заново покрасили и притащили внутрь горы постельного белья и лишние матрасы. Краска скрыла инициалы бывших обитателей камер, выцарапанные во тьме за долгие годы. Инициалы, имена, ругательства, мольбы. Когда двери распахнулись и мальчики увидели записи, которые сами же и оставили на стенах, они с трудом узнавали в них свои каракули. Будто их начертал неведомый демон.

Спенсер с Хеннепином растащили матрасы и белье по комнатам. Когда они швырнули Элвуда в камеру, та пустовала. На следующий день дежурный надзиратель дал ему ведро, чтобы было куда ходить в туалет, но не более того. Сквозь решетку в верхней части двери пробивался слабый серый свет, к которому его глаза в конце концов привыкли. Кормили его раз в день, когда остальные мальчишки уходили завтракать.

Трое последних обитателей этой камеры плохо кончили. Это место считалось проклятым. Рича Бакстера посадили сюда за то, что дал сдачи: белый надзиратель влепил ему оплеуху, а Рич в ответ выбил тому три зуба. Удар правой у него был что надо. Рич провел в комнате месяц, лелея замысел грандиозной мести, которая ждет мир белых, когда он освободится. Изувечить, убить, оскорбить. Утереть о штаны окровавленные костяшки. Но сложилось иначе: он ушел в армию добровольцем и погиб – хоронили в закрытом гробу – за пару дней до конца корейской войны. Спустя пять лет наверх отправили Клода Шеппарда – за кражу персиков. Несколько недель во мраке изменили его до неузнаваемости: зашел в камеру мальчишка, а выбрался хромой мужчина. Он отрекся от беззакония и стал искать исцеления для своей никчемной души, – но поиски оказались провальными. Через три года в чикагской ночлежке у Клода случился героиновый передоз; и сейчас его прах покоится на бедняцком кладбище.

Джека Кокера, непосредственного предшественника Элвуда Кертиса, уличили в однополой связи с другим воспитанником, Терри Бонни. Наказание Джек отбывал во мраке Кливленда, а Терри – на третьем этаже Рузвельта. Двойные звезды в ледяном космосе. Первое, что сделал Джек, когда вышел на свободу, – ударил Терри стулом по голове. Хотя нет, сначала ему пришлось дождаться обеда. Терри был для него точно зеркало, в котором проступало губительное отражение его самого. Он умер на полу джук-джойнта за месяц до того, как Элвуда привезли в Никель. Ослышался, приняв слова незнакомца за оскорбление, и кинулся в драку. У незнакомца оказался при себе нож.

Спустя пару недель Спенсер устал бояться и навестил Элвуда. По правде говоря, надзиратель большую часть времени жил в страхе, но не привык, чтобы его малодушие провоцировал какой-то черный мальчишка. Тем более что шум в государственных кругах пошел на спад, да и Харди выглядел менее нервозным – словом, худшее миновало. Самая большая проблема, как казалось Спенсеру, заключалась в том, что правительство обладало чересчур большой властью и в любой момент могло вмешаться. В этом смысле каждый очередной год не обещал ничего хорошего. Отец Спенсера служил надзирателем в южном кампусе, но его сместили с должности после того, как одного из воспитанников задушили. Самая обычная ссора, которая вышла из-под контроля, а отца сделали козлом отпущения. Денег в семье и прежде не хватало, а теперь стало куда тяжелее. Спенсер отчетливо помнил те дни: кухоньку, пропахшую похлебкой с солониной, сколотые плошки в руках у него самого и братьев с сестрами, выстроившихся за едой. Его дед работал в угольной компании «Ти-Эм Мэдисон» в Спадре, штат Арканзас, надзирал за неграми-каторжниками. И никто – ни из округа, ни из главного офиса – не осмеливался вмешиваться в его работу, а дед, надо сказать большой мастер своего дела, наслаждался заслуженным почетом. Спенсер не мог стерпеть унижения, что на него накатал жалобу его же воспитанник.

Он прихватил с собой на третий этаж Хеннепина. Остальные обитатели общежития как раз завтракали.

– Тебе, наверное, хочется знать, сколько еще мы тебя тут продержим, – сказал он. Пока они избивали Элвуда, Спенсеру стало легче – казалось, пузырь тревоги в груди наконец-то лопнул.

Худшее, что только могло случиться, повторялось изо дня в день: Элвуд просыпался в своей камере. Об этих днях мрака он никогда никому не расскажет. Да и кто придет, чтобы вытащить его из этого ада? Он не привык считать себя сиротой. Ему пришлось остаться, чтобы мать и отец могли найти то, что хотели, в Калифорнии. Теперь нет смысла печалиться по этому поводу – на этот шаг пришлось пойти, чтобы сделать следующий. Одно время он думал, что придет день, и он расскажет отцу о своем письме, похожем на то, что отец когда-то написал своему командиру об обращении с цветными солдатами; за него-то он и получил благодарность на военной службе. Вот только Элвуд оказался таким же сиротой, как многие мальчишки в Никеле. Никто за ним не придет.

Он много думал о письме доктора Мартина Лютера Кинга – младшего из Бирмингемской тюрьмы, о мощи этого обращения, сочиненного в неволе. И тут одно обстоятельство дало начало другому: без тюремной камеры не состоялось бы этого грандиозного призыва к действию. У Элвуда не было ни ручки, ни бумаги, ни изысканных мыслей и уж тем более мудрости и красноречия. Всю жизнь мир нашептывал ему свои правила, а он отказывался слушать, внимая вместо этого высшему порядку. Но мир не унимался: никого не люби, потому что тебя непременно оставят; не доверяй, ведь тебя предадут; не высовывайся – и по тебе не ударят. Но он по-прежнему слышал высшие императивы: люби, и любовь к тебе вернется; верь в праведный путь, и он приведет тебя к избавлению; борись, и все изменится. Он не слышал, не видел в упор того, что было у него под носом, а теперь его и вовсе изгнали из мира. Теперь до него доносились лишь голоса мальчишек снизу, крики, смех, испуганные вопли, точно он парил над ними в безжалостном раю.

Тюрьма в тюрьме. В эти долгие часы он мучительно размышлял об уравнении преподобного Кинга. Бросьте нас в тюрьму – мы все равно будем вас любить… Не сомневайтесь: мы истомим вас своей способностью страдать и однажды отвоюем свободу. Отвоюем ее не только для себя – мы будем взывать к вашему сердцу и совести, чтобы заодно завоевать и вас тоже, и наша победа будет двойной победой. Нет, сделать такой гигантский шаг к любви он не сможет. Он не понимал ни сути этого призыва, ни желания ему следовать.

Еще ребенком он часто заглядывал в обеденный зал отеля «Ричмонд». Людей его расы туда не пускали, но однажды должны были открыть им двери. И он все ждал и ждал. В темной камере он переосмыслил то свое бдение. Признание, в котором он так нуждался, не ограничивалось темным цветом кожи – он искал тех, кто был похож на него, кого можно было назвать семьей. Тех, кто назвал бы его родной душой, тех, кто чаял приближение того же будущего, что и он, пускай и приближалось оно неспешно, предпочитая проселочные дороги и потайные, загадочные труднопроходимые тропы, вступая в созвучие с музыкальной глубиной речей и лозунгов с рукописных плакатов. Тех, кто готов бросить себя на чашу вселенских весов и сдвинуть мир с мертвой точки. Но таких людей он так и не увидел. Ни в обеденном зале, ни где-либо еще.

Дверь, ведущая на лестницу, отворилась, царапнув по полу. За ней послышались шаги. Элвуд весь сжался, готовясь к новому избиению. Спустя три недели они наконец-то решили, что с ним делать. Он точно знал: единственная причина, по которой его еще не подвесили на железные кольца, чтобы после он исчез без следа, – неопределенность. Но теперь, когда шумиха поутихла, Никель вернулся к своим обычным порядкам и традициям, передаваемым из поколения в поколение.

Скрипнул засов. На пороге появился худощавый силуэт. Тернер шикнул на Элвуда и помог ему подняться на ноги.

– Завтра тебя поведут на задворки, – прошептал он.

– Угу, – отозвался он. Точно речь шла о ком-то другом. Голова у него шла кругом.

– Драпать нам надо, дружище.

Слово «нам» его озадачило.

– А Блейкли?

– Да он давно дрыхнет! Только тс-с-с! – Тернер протянул Элвуду его очки, одежду, обувь. Все это он стащил из его шкафчика – именно в этих вещах Элвуд приехал в Никель. На самом Тернере была его обычная одежда: черные штаны и темно-синяя рабочая рубашка.

Нам.

В преддверии инспекции кливлендцы заменили скрипучие половицы, но несколько все же пропустили. Элвуд склонил голову набок, прислушиваясь к звукам из воспитательских комнат. Диван стоял совсем рядом с дверью. Не один мальчишка взбирался по этим ступенькам, чтобы разбудить Блейкли, когда тот просыпал подъем. Но сейчас он даже не шелохнулся. Элвуд с трудом передвигал ноги после стольких дней в заточении и двух избиений. Тернер подхватил его. На спине у него топорщился пухлый рюкзак.

На своем пути они рисковали натолкнуться на ребят из комнат № 1 и № 2, вышедших в туалет. Стараясь ступать как можно тише, они торопливо преодолели один пролет и добрались до следующего.

– Надо идти напрямик, – заявил Тернер, и Элвуд сразу понял, что тот имеет в виду: если они пройдут через комнату отдыха, то сразу попадут к черному ходу. На первом этаже всю ночь горел свет. Сколько было времени, Элвуд не знал, – час ночи? два? – но надзиратели уже погрузились в запретную дрему.

– У гаража сегодня играют в покер, – сказал Тернер. – Там посмотрим, что с этим делать.

Стоило им выбраться на улицу и отойти подальше от света, льющегося из окон, как они со всех ног кинулись бежать к главной дороге. Свобода.

Элвуд не стал расспрашивать, куда они держат путь. Бросил только:

– Почему?

– Черт, да они последние два дня носятся здесь кругами, как жуки. Говнюки эти. Спенсер. Харди. Потом Фредди мне шепнул, будто Лестер Сэму рассказывал, что там начали поговаривать о твоем возвращении. – Лестером звали кливлендца, который подметал в кабинете у надзирателей и был в курсе всех важных новостей – их штатный Уолтер Кронкайт. – Ну вот, – подытожил Тернер. – Или сегодня, или никогда.

– Но почему ты пошел со мной? – Он мог просто подсказать Элвуду, в какую сторону двигаться, и пожелать удачи.

– Да тебя одного в два счета сцапают, деревянная твоя голова.

– Ты же сам говорил, что нельзя никого с собой брать, – напомнил Элвуд, – если решил бежать.

– Ну если ты болван, то я недоумок, – парировал Тернер.

Он повел Элвуда в сторону города. Они бежали вдоль дороги и всякий раз прятались, когда показывалась машина. Когда на их пути стало попадаться больше домов, они пригибались и шагали медленнее, против чего Элвуд совсем не возражал. Спина и ноги у него болели, особенно в тех местах, где Спенсер и Хеннепин исполосовали его Черной красавицей. Но внезапность побега притупила эту боль. Трижды их облаивали проклятые собаки, когда они проходили мимо их дворов, и тогда они убегали. Самих собак они в глаза не видели, но те поднимали такой шум, что кровь стыла в их жилах.

– Он в Атланте до конца месяца, – сказал Тернер, когда они подошли к дому мистера Чарльза Грейсона, того самого банкира, которого поздравляли с днем рождения перед финальным боксерским поединком. Они уже приезжали к нему на машине службы исправительных работ, чтобы вычистить и покрасить гараж, и сейчас этот огромный дом пустовал. Его сыновья-близнецы уехали на учебу в колледж. Элвуд с Тернером выбросили тогда немало игрушек, сохранившихся с детских времен братьев Грейсон. Элвуд вспомнил, что у них еще были одинаковые красные велосипеды, которые по-прежнему стояли там, где их и оставили: по соседству с садовыми инструментами. Лунного света оказалось достаточно, чтобы их отыскать.

Тернер подкачал шины – искать насос ему не пришлось. И давно он это спланировал? Но Тернер, как и Элвуд, вел свои записи: что полезного можно найти в одном доме, а что в другом.

Если собаки возьмут след, их уже не перехитришь, сказал Тернер.

– Единственное, что в наших силах, – это убраться как можно дальше. Оставить между ними и нами побольше миль. – Он проверил шины, зажав их большим и указательным пальцами. – Думаю, Таллахасси лучше всего подойдет. Большой город. И вроде как с северной стороны, но в этом я не уверен. А оттуда можно уехать куда-нибудь, и тогда собаки нас сцапать не смогут – пока крыльев не отрастят.

– Меня собирались убить и закопать на задворках, – сказал Элвуд.

– Как пить дать.

– Ты помог мне сбежать, – продолжал Элвуд.

– Ага, – подтвердил Тернер. Хотел сказать что-то еще – но осекся. – Ты на велике умеешь?

– Умею.

На машине путь до Таллахасси занял бы часа полтора. А сколько на велосипеде? Кто знает, как далеко они продвинутся к рассвету, если выберут окольный путь? Когда с ними впервые поравнялся автомобиль, а сворачивать в сторону было уже поздно, они продолжили ехать с невозмутимыми лицами. Красный пикап обогнал их и унесся прочь. После этого они с дороги уже не съезжали, старались увеличить отрыв, насколько позволял темп Элвуда.

Солнце встало. Элвуд стремился попасть домой, но понимал, что остаться там не сможет, однако после «белых» улиц» Элеанора его бы утешило само пребывание в родном городе. Конечно, он поедет, куда укажет Тернер, и, когда опасность минует, восстановит все свои записи. Опять отправит письмо в «Дефендер» и в «Нью-Йорк таймс». И хотя эти влиятельные издания заинтересованы в защите системы, они все же публикуют заметки, посвященные борьбе за гражданские права. Хорошо бы повидаться и с мистером Хиллом, своим бывшим учителем. После того как Элвуд попал в Никель, он даже не пытался этого сделать. К тому же адвокат обещал, что сам разыщет учителя, – у него наверняка есть связи, он знаком со многими в СККНД[9] и из окружения преподобного Кинга. Да, сейчас у Элвуда ничего не вышло, но нужно попробовать еще – иного выбора у него нет. Если он хочет перемен, ему ничего не остается, кроме как заявить о себе.

Тернер же, в свою очередь, мечтал, как они сядут на поезд и уедут на север. Там жизнь куда лучше, чем здесь, и у негра есть шанс чего-то добиться. Принадлежать только себе. Быть хозяином своей жизни. А если с поездом не получится, он на коленях туда поползет.

Утро вступало в свои права, и движение стало оживленнее. Раздумывая, какую дорогу выбрать – эту, по которой они передвигались, или ту, что чуть в стороне, – Тернер предпочел эту. Судя по карте, места здесь малонаселенные, а расстояние что тут, что там – примерно одно. Он мог с уверенностью сказать, что встречные водители искоса посматривают в их сторону, а лучший способ отвлечь от себя внимание – не прятать глаза, а смотреть прямо перед собой. К его удивлению, Элвуд от него не отставал. За поворотом дорога уходила в гору. Если бы Тернера посадили под замок и разок-другой надрали ему задницу, он точно не одолел бы этот подъем, пусть и не слишком крутой. Но Элвуд – парень упорный.

Тернер опустил одну руку на колено и не оглядывался на звук приближавшихся машин, но в какой-то момент в груди что-то кольнуло и он обернулся. Их нагонял никелевский фургон с ржавым налетом на переднем крыле. Машина службы исправительных работ.

С одной стороны дороги простирались фермерские угодья – насыпи вскопанной земли с бороздами между ними, а с другой – большое открытое пастбище без единого деревца, обнесенное белым деревянным забором. Тернер окликнул своего спутника: придется бежать.

Они свернули на ухабистую обочину и соскочили с велосипедов. Элвуд добрался до ограды раньше Тернера. На его спине темнело засохшее пятно – кровоточил один из порезов. Когда Тернер нагнал его, они побежали бок о бок сквозь высокие заросли бурьяна. В тот же момент из дверей фургона выскочили Харпер и Хеннепин и проворно перемахнули через забор. С дробовиками в руках.

Тернер бросил взгляд через плечо:

– Скорее!

Чуть дальше, у подножия холма, они заметили еще одну ограду, за которой росли деревья.

– Уже немного! – крикнул Тернер.

Элвуд шумно дышал, широко раскрыв рот.

Первый выстрел – и промах. Тернер оглянулся: стрелял Хеннепин, Харпер стоял рядом и держал ружье так, как учил его в детстве отец; они редко виделись, но этот урок сын усвоить успел.

Тернер отскочил в сторону и пригнулся, будто от картечи можно так вот легко увернуться. Не поймаешь меня, я – Пряничный человечек! Он обернулся как раз в тот момент, когда Харпер нажал на спуск. Элвуд широко раскинул руки ладонями наружу, будто проверял прочность стен длинного коридора, который все никак не кончался, и, сделав два неуверенных шага, рухнул в траву. А Тернер продолжал бежать. Потом он себя спросит, не слышал ли он крик Элвуда или какой другой звук, но ответа так и не найдет. А сейчас он продолжал бежать, и в его голове звучал только рокот пульсирующей в жилах крови.

Эпилог

Автоматы его не жаловали – сколько бы он ни тыкал пальцем в экран и ни чертыхался. Пришлось зарегистрироваться у стойки. Его встретила темнокожая девушка лет двадцати пяти, с виду очень деловая. Он сразу узнал эту новую поросль: такими же были племянницы Милли – валять дурака не позволят, говорят в лицо все, что думают.

– Перелет в Таллахасси, – сказал Тернер. – Фамилия – Кертис.

– Ваши документы?

Теперь, когда он брил голову чуть ли не каждый день, впору было менять водительское удостоверение – на фотографии он совсем не походил на себя прежнего. Впрочем, когда он доберется до Таллахасси, эти права ему уже не пригодятся. Они станут историей.

Когда через пару недель после побега из Никеля владелец закусочной спросил, как его зовут, он ответил:

– Элвуд Кертис.

Это первое, что пришло ему на ум. Он чувствовал, что поступил правильно. Отныне он всегда отвечал так – в память о своем друге.

И жил во имя его.

О гибели Элвуда написали газеты. Один из местных… уйти от длинной руки правосудия не позволено никому… ну и прочая чушь. Вместо имени Тернера, второго беглеца, на черно-белой газетной бумаге значилось «темнокожий юноша» – больше о нем ничего не говорилось. Одним словом, очередной черный мальчишка, доставляющий неприятности, – то, что и положено всем знать.

Тернер спрятался в излюбленном местечке Джейми – близ железнодорожных путей в Олл-Сейнтс. Рискнул провести одну ночь в депо, а потом прицепился к товарному поезду, направлявшемуся на север. Работал, где получалось: в ресторанах, поденщиком, на стройке, – продвигаясь выше по побережью. И в итоге попал в Нью-Йорк, где и остался.

В семидесятых он впервые вернулся во Флориду и запросил копию Элвудова свидетельства о рождении. Побочным эффектом работы на стройках и в забегаловках в окружении довольно скользких личностей было то, что эти люди, не вызывавшие доверия, прекрасно разбирались во всяких «темных делишках»: знали, к примеру, как добыть свидетельство о рождении умершего человека. Умершего мальчика. С датой и местом рождения и именами родителей. До того как флоридские власти опомнились и предприняли защитные меры, с этим не возникало особых сложностей. Через пару лет он подал заявку на получение карты социального страхования, ее бросили ему в почтовый ящик поверх рекламы универсама «Эй-энд-Пи».

Принтер за спиной у сотрудницы авиакомпании вздрогнул и загудел.

– Хорошего полета, сэр, – сказала девушка за стойкой и улыбнулась. – Еще что-нибудь?

– Спасибо, – ответил он, приходя в себя. Прошлое не отпускало. Ему предстояла первая поездка во Флориду за последние сорок три года. Этот край сквозь телеэкран ухитрился вновь поймать его в свои сети.

Накануне, когда Милли вернулась с работы, Тернер дал ей почитать две статьи о Никеле и захоронениях, которые он распечатал заранее.

– Какой ужас, – сказала она. – Вечно им все сходит с рук.

Если верить одной из статей, Спенсер умер несколько лет назад, а вот Эрл по-прежнему коптил небо. Все девяносто пять лет своей мерзкой жизни. Он вышел на пенсию и считался «уважаемым членом элеанорского общества», а в 2009-м его удостоили премии «Почетный гражданин года». С газетного снимка на него смотрел дряхлый старик: бывший надзиратель стоял на крыльце с тростью в руках, и от его стального взгляда Тернера пробрала дрожь.

«А верно, что вы били воспитанников ремнем по тридцать-сорок раз?» – спрашивал репортер.

«Это чистой воды неправда, уважаемый. Клянусь жизнью моих детей. Я поддерживал дисциплину, но не более того», – отвечал Эрл.

Милли вернула ему статьи.

– Ишь, «поддерживал дисциплину». Да этот подонок избивал детей! – сказал он.

Она не поняла, что он имел в виду. Да и как ей было понять, прожив всю свою жизнь в свободном мире.

– Я был там, – сказал Тернер, таким тоном…

– Элвуд? – позвала она осторожно, будто пробуя лед: выдержит ли?

– Я жил в Никеле. Это школа. Помнишь, я рассказывал, что меня отправили в исправительное заведение, просто его названия не упоминал.

– Элвуд, – повторила она. – Иди сюда. – Тернер сел на диван. Нет, его не выпустили, когда срок наказания закончился, как он ей всегда рассказывал. Он сбежал.

И он рассказал ей всю историю целиком – и о друге тоже.

– Его звали Элвудом.

Они просидели на диване два часа. Не считая пятнадцати минут в середине рассказа, когда Милли ушла в ванную и заперла за собой дверь: «Прости, отойду ненадолго». А когда вернулась с покрасневшими глазами, их разговор продолжился.

С тех пор как Элвуд умер, Тернер в каком-то смысле рассказывал его историю, годами переосмысливая ее, стараясь ничего из нее не упустить, благодаря чему он отрекся от жизни бродяжки, которую вел в юности, и стал мужчиной, которым Элвуд непременно бы гордился. Мало просто выжить, надо жить дальше, твердил ему голос Элвуда, пока он шел по Бродвею в солнечный день или сидел над книгами долгими вечерами. В Никель Тернер прибыл с собственным планом выживания, подкрепленным с трудом добытым арсеналом хитростей, с навыком обходить неприятности стороной. Он перемахнул через ограду в дальнем конце пастбища и скрылся в лесочке. В итоге оба мальчика исчезли. Ради Элвуда он пытался найти иной способ жить. И нашел. Что дальше?

– Твоя ссора с Томом… – напомнила Милли.

События девятнадцатилетней давности раздробились на мелкие кусочки, точно рассыпанная горсть зерна. Так проще, если надо сосредоточиться на деталях. Но мелочи отвлекали, не давали увидеть всей картины целиком. Однажды они с Томом, его коллегой по первой работе в транспортной компании, крепко поссорились. После многолетней дружбы. Четвертого июля они с Милли поехали в Порт-Джефферсон, где Том устраивал барбекю. Разговор зашел о каком-то рэпере, который недавно вышел из тюрьмы, куда попал за неуплату налогов. «Не хочешь в тюрьму – так живи по уму!» – протянул Том, подражая песням из заставок сериалов про копов. «Им все сходит с рук как раз потому, – процедил он в ответ, глядя на Тома, – что люди вроде тебя считают, будто они этого заслуживают».

Но почему он – кстати, «он» – это кто? Элвуд? Тернер? Мужчина, за которого она вышла замуж? – вообще взялся защищать этого паразита? Да еще так яро! Начал орать на Тома на виду у всех гостей, пока тот переворачивал бургеры в своем дурацком фартуке. Всю дорогу до Манхэттена они молчали. Были и другие детали: вот он выскакивает из кинозала, бросив вместо объяснения короткое «скукотища», – потому что сцена насилия или бессилия захватила его и снова вернула в Никель. Обычно сдержанный, он временами мрачнел. А его проповеди о копах, хищниках и системе уголовного правосудия? Да, копов никто не любит, но его ненависть была особой, и Милли приучила себя просто ждать, пока он выпустит пар; в эти минуты ее пугал его звериный взгляд и горячность речей. По ночам его изводили кошмары, о которых он потом не помнил. Милли знала, что в исправительной школе ему пришлось нелегко, но не могла и помыслить, что это и было то самое место. Она положила его голову себе на колени и, пока он плакал, все гладила пальцем рваный краешек уха, точно у бездомного кота. Шрам, которого она никогда не замечала и от которого сейчас не могла оторвать глаз.

Кем он был? Собой. Тем, кем и всегда. Она сказала, что все поняла, – насколько вообще смогла понять его в их первую ночь. Он был собой. Она – его ровесница, с тем же цветом кожи, выросла в той же стране. В 2014-м она приехала в Нью-Йорк. Ей тяжело было вспоминать, как трудно им жилось прежде. Когда она приезжала погостить к родственникам в Виргинию, то наклонялась над фонтанчиком с питьевой водой только для цветных. Сколько усилий прикладывал белый мир, лишь бы их сломить. Бывало, мысли об этом накатывали волной, порожденные сущими мелочами, например попыткой поймать машину на углу улицы и последующим унижением, о котором она забывала спустя пять минут, потому что иначе недолго и с ума сойти. А порой поводы были серьезнее: поездка через деградирующий район, угодивший все в те же жернова белого мира, убийство еще одного темнокожего парня полицейским. Они держат нас за недолюдей в нашей собственной стране. Так было. А может, будет всегда.

Для нее не имело значения, как его зовут. Он ей солгал; но чем больше Милли узнавала о том, что он пережил, тем легче принимала эту ложь. Выбраться из того ада, сохранив в себе человека, способного любить – так, как он любил ее, – и достойного любви – ее любви, – в сравнении с этим его обман был ничтожным.

– Я не стану мужа звать по фамилии.

– Джек. Джек Тернер. – Никто никогда не звал его Джеком – кроме мамы и тети.

– Придется привыкать, – сказала Милли. – Джек, Джек, Джек.

Ему понравилось, как прозвучало его имя. Каждый раз, когда она произносила его, оно становилось все более достоверным.

Этот разговор вымотал обоих. Позже, в постели, Милли попросила:

– Расскажи мне все-все. Одного вечера мне не хватит.

– Хорошо. Обязательно.

– А если тебя арестуют?

– Сам не знаю, что тогда.

Она сказала, что должна поехать с ним, хочет поехать с ним. В любом случае он бы ей этого не позволил. Пообещал, что они вернутся к этому разговору после его возвращения. Независимо от результата.

Они лежали молча, но так и не уснули. Милли прижалась к его спине, а он обхватил рукой ее поясницу, словно хотел удостовериться, что это она рядом.

Сотрудница аэропорта объявила посадку на рейс до Таллахасси. Ему достался целый свободный ряд. Он вытянул ноги и провалился в сон – как-никак всю ночь глаз не сомкнул, а когда проснулся, продолжил спорить с самим собой о предательстве. Милли изменила всю его жизнь. Помогла подняться после всего того, что с ним произошло. А он предал ее. А еще предал Элвуда, когда отдал то письмо. Надо было сжечь его и отговорить друга от этой дурацкой задумки, а не играть в молчанку. Его жизнь прошла в сплошном молчании. Он говорит: «Я хочу отстоять свою правду», а мир отвечает безмолвием. Элвуду. С его прекрасными нравственными императивами и не менее прекрасной верой в то, что человек способен исправиться, а мир – ступить на правильный путь. Он спас Элвуда от двух железных колец на задворках и от тайного кладбища. В итоге его закопали на Сапожном холме.

Надо было сжечь то письмо.

Из статей о Никеле, прочитанных за последние годы, он узнал, что мертвых мальчиков хоронили как можно скорее – чтобы помешать расследованию, – не сказав родственникам ни слова. Но даже случись все иначе, у кого из них хватило бы денег на перевозку тела домой и перезахоронение? Точно не у Гарриет. Тернер нашел некролог с ее именем в онлайн-архиве таллахасской газеты. Она умерла через год после Элвуда, раньше, чем ее дочь, Эвелин. В газете не упоминалось, приезжала ли та на похороны. Сейчас Тернеру хватит денег, чтобы захоронить друга как полагается, но пока этот свой долг он отложил в сторону. Как и разговор с Милли о том, каким он был человеком, – трудно предугадать, что его ждет после возвращения в Никель.

В ожидании такси у таллахасского аэропорта Тернер подумал стрельнуть сигарету у заядлого курильщика, который густо дымил, истомившись по никотину за время полета. Ему вспомнился строгий взгляд Милли, и он, взяв себя в руки, стал насвистывать мотив No Particular Place to Go, чтобы отвлечься. Уже в машине по пути в «Рэдиссон» он снова пробежал глазами статью из «Тампа-Бей таймс». Тернер возвращался к ней до того часто, что некоторые слова стерлись, когда он водил пальцами по распечатке. Придется пожаловаться Иветт на тонер, или как там он называется – по возвращении, когда бы это ни произошло. Либо у «Ас-Переезда» есть будущее, либо нет.

Пресс-конференцию назначили на одиннадцать часов утра. Если верить программе, шериф Элеанора собирался сообщить о подвижках в расследовании, связанном с тайным захоронением, а профессор археологии из Южно-Флоридского университета – о судмедэкспертизе обнаруженных тел. Кроме того, ожидался приезд некоторых бывших узников Белого дома, чтобы подтвердить догадки экспертов. Последние пару лет он следил за их жизнью на сайте: смотрел материалы со встреч, читал истории о том, как им жилось до школы и после, наблюдал за их попытками привлечь к себе внимание. Они требовали от властей мемориала и извинений. Они хотели, чтобы их услышали. Раньше он считал их жалкой кучкой людей: что толку ныть о том, что случилось сорок, пятьдесят лет назад, но теперь он осознал, что отвращение к ним вызывало его собственное угнетенное состояние, острый страх, который проснулся в нем, стоило ему увидеть название школы и фотографии. И не важно, какие маски он надевал что тогда, что теперь, как рисовался перед Элвудом и другими. Страх преследовал его всегда. И даже сейчас. Власти Флориды закрыли школу три года назад, и теперь правда начинала просачиваться наружу, точно все мальчики – все до единого – нарочно дождались, пока школа сгинет, чтобы раскрыть всем глаза. Теперь никто не причинит им вреда, не набросится посреди ночи с жестокостью зверя. Ранить их можно лишь старым, проверенным способом.

В интернете общались между собой лишь белые парни. Кого волновало мнение черных? Пора в конце концов его высказать.

Увидев в вечерних новостях окрестности школы и опустевшие здания, он понял, что должен вернуться. Рассказать об истории Элвуда, и не важно, что случится с ним самим. Объявят ли его в розыск? Тернер плохо разбирался в законах, но никогда не позволял себе недооценивать порочность системы. Что раньше, что теперь. Будь что будет. Он найдет могилу Элвуда и расскажет другу, как он жил после того страшного убийства посреди пастбища. Как тот миг навсегда отпечатался в его душе и изменил всю его жизнь. Потом он сообщит шерифу, кто он на самом деле, расскажет об Элвуде и о том, что с ним сделали, когда он пытался остановить беззаконие.

Расскажет ребятам из Белого дома, что он один из них и, как и они, уцелел. Расскажет всем неравнодушным, что он тоже там был.

«Рэдиссон» располагался на Монро-стрит неподалеку от центра города. В свое время к старому зданию отеля пристроили несколько этажей, и теперь тонированные окна и отливающий бронзой новый фасад резко контрастировали с красным кирпичом трех нижних уровней – все лучше, чем рушить все до основания и начинать с чистого листа, что в наши дни не редкость, особенно в Гарлеме. Много чего повидавшие на своем веку строения уничтожают не глядя. Но старый отель сохранили, и он послужил неплохим фундаментом новому.

Прошло немало лет с тех пор, как он в последний раз видел построенные в характерном для юга стиле открытые веранды, белые балконы, обвивающие этажи, точно телеграфная лента.

Тернер зашел к себе в номер. Он едва успел открыть чемодан, как его голодный желудок не преминул напомнить о себе недовольным урчанием. Он решил спуститься в ресторан. Время для наплыва посетителей еще не наступило, и зал пустовал. Неподалеку от бара на стуле ссутулилась официантка – юная девушка с крашеными темными волосами, в футболке с символикой группы, о которой он даже не слышал, – черной, со смеющимся зеленым черепом. Похоже, ребята играют хеви-метал. Девушка отложила журнал и сказала:

– Садитесь на любое место.

Обеденный зал переделали в современном отельном стиле, не пожалев зеленого пластика для удобства уборки. Три настенных телевизора со склоненными под разным углом экранами показывали одну и ту же новостную передачу. Как и следовало ожидать, ни о чем хорошем они не сообщали. Параллельно из скрытых от глаз динамиков лилась попсовая мелодия из восьмидесятых – инструментальная версия для синтезатора. Тернер пробежал глазами список блюд и решил взять бургер. На обложке меню элегантными золотыми буквами было выведено название ресторана – «Блондис». Ниже шел коротенький текст об истории этого места. Раньше отель, одна из достопримечательностей современного Таллахасси, назывался «Ричмонд». В настоящее время власти города прилагают большие усилия, чтобы сохранить дух этого старинного места. У стойки регистрации каждый желающий может приобрести открытки.

Если бы не усталость, он, возможно, и вспомнил бы это название – из услышанной им однажды в юности истории об одном мальчике, который любил читать на кухне книжки о приключениях. Но нет, воспоминание ускользнуло от него. Он проголодался, а тут гостей кормили весь день – и этого достаточно.

Благодарности

Эта книга – художественная, и все персонажи придуманы мной, но вдохновлена она историей школы для мальчиков Дозье в городе Марианна, Флорида. Впервые я услышал о ней летом 2014-го, тогда же познакомился с исчерпывающим репортажем Бена Монтгомери в «Тампа-Бей таймс». В архиве газеты вы тоже можете отыскать эти материалы. Статьи мистера Монтгомери познакомили меня с доктором Эрин Киммерли из Южно-Флоридского университета и ее студентами-археологами. Проведенные ими исследования неизвестных захоронений бесценны, их материалы представлены в «Отчете о расследовании смертей и захоронений в бывшей школе Артура Дж. Дозье для мальчиков, Марианна, Флорида» (Report on the Investigation into the Deaths and Burials at the Former Arthur G. Dozier School for Boys in Marianna, Florida), который опубликован на университетском сайте. В эпизоде, когда Элвуд в лазарете читает брошюру, я привожу цитаты из отчета о повседневной деятельности школы.

Officialwhitehouseboys.org – это сайт выживших воспитанников школы Дозье, там вы сможете найти истории бывших учеников из первых уст. В четвертой главе я цитирую мальчика из Белого дома, Джека Таунсли, когда Спенсер описывает свое отношение к дисциплине. Не менее ценны такие источники, как мемуары Роджера Дина Кайзера «Мальчики из Белого дома: Американская трагедия» (The White House Boys: An American Tragedy) и «Мальчики из тьмы: история предательства и искупления на Дальнем Юге» (The Boys of the Dark: A Story of Betrayal and Redemption in the Deep South) Робин Гэби Фишер (книга написана в соавторстве с Майклом О’Маккарти и Робертом Стрейли).

Статья Натаниэля Пенна «Погребенные заживо: истории из одиночной камеры» (“Buried Alive: Stories From Inside Solitary Confinement”) в журнале GQ включает в себя интервью с заключенным по имени Дэнни Джонсон, в котором тот говорит: «Худшее, что только случалось со мной в одиночной камере, повторялось изо дня в день: я просыпался». Мистер Джонсон провел в одиночной камере двадцать семь лет. Эту его цитату я привожу в главе шестнадцатой. Бывший тюремный надзиратель Том Мертон в соавторстве с Джо Хайамсом рассказывает об арканзасской тюремной системе в своей книге «Соучастники преступления: арканзасский тюремный скандал» (Accomplices to the Crime: The Arkansas Prison Scandal). Это взгляд изнутри на коррупцию в тюрьмах, и на основе этих материалов был снят фильм «Брубейкер» – обязательно посмотрите, если еще не видели. Замечательная книга Джулиан Хэйр «Исторический Френчтаун: сердце и сокровище Таллахасси» (Historic Frenchtown: Heart and Heritage in Tallahassee) подробно знакомит с историей местного афроамериканского сообщества.

Я часто цитирую преподобного Мартина Лютера Кинга – младшего: его голос часто звучал у меня в мыслях и придавал мне сил. Элвуд цитирует его «Речь перед молодежным маршем за интегрированные школы» (1959); приводит высказывания с пластинки «Мартин Лютер в церкви “Гора Сион”» 1962 года (особенно раздел «Фан-таун»); а также «Письмо из Бирмингемской тюрьмы» и речь, произнесенную в Корнелл-колледже в 1962-м. Цитата из Джеймса Болдуина («Негры – это американцы…») взята из эссе «Многих тысяч не стало», входящего в состав сборника «Записки сына Америки».

Я пытался разузнать, что показывали по телевизору третьего июля 1975 года. В архиве «Нью-Йорк таймс» можно найти программу на тот вечер, и там меня ждало настоящее сокровище.

Это уже девятая моя книга, вышедшая в издательстве Doubleday. Я бесконечно благодарен Биллу Томасу, моему великолепному и неутомимому редактору и издателю, а еще Майклу Голдсмиту, Тодду Доти, Сюзанне Херц, Оливеру Мандею и Марго Шикмантер за горячую поддержку, трудолюбие и веру в меня, не иссякающую с годами.

Спасибо Николь Араги, моему невероятному агенту, без которого я был бы очередным недописателем, и Грейс Дитше, и всей команде Араги. Спасибо всем замечательным людям из Book Group за слова поддержки. И безграничная благодарность и любовь моим родным. Джули, Мэдди и Беккетт, как же мне с вами повезло!

Об авторе

Колсон Уайтхед – автор девяти книг (как художественных, так и нон-фикшен), в том числе «Подземной железной дороги», ставшей бестселлером по версии «Нью-Йорк таймс» и удостоившейся Пулитцеровской, а также Национальной книжной премии. Колсон Уайтхед – обладатель стипендий Макартура и Гуггенхайма, проживает в Нью-Йорке.

Примечания

1

Сапожный холм – на Диком Западе место захоронения ковбоев, а впоследствии и бедноты. Название происходит от английского выражения «умереть, не снимая сапог», то есть не в постели. – Здесь и далее – прим. пер.

2

Одним из способов такой борьбы были поездки темнокожих активистов на общественном транспорте вместе с белыми.

3

Флоридский университет находится в городе Гейнсвилл, а Университет штата Флорида – в Таллахасси.

4

Монетку в пять центов в обиходе часто называют «никель».

5

Малапропизм – разновидность семантической ошибки, когда вместо нужного слова употребляется очень похожее по звучанию, но совершенно не подходящее по контексту. Часто используется для создания комического эффекта.

6

Коронная фраза одного из героев передачи, Кингфиша, выражающая крайнюю степень удивления. Вошла в широкое народное употребление.

7

Имеется в виду закусочная типа «meat and three» (букв.: «мясо и три [блюда]»).

8

Имеется в виду демографическая тенденция, получившая название «бегство белых» – стремление представителей среднего и рабочего класса со временем переселяться из расово неоднородных районов в сугубо «белые».

9

Студенческий координационный комитет ненасильственных действий, активный участник студенческого движения за гражданские права в США в 1960-х годах.

Content

Колсон Уайтхед
Мальчишки из «Никеля»

Пролог

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Часть вторая

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Часть третья

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Эпилог

Благодарности

Об авторе

Примечания