Дебби Джонсон

Может быть, однажды

Debbie Johnson

MAYBE ONE DAY

Copyright © 2021 Debbie Johnson

This edition published by arrangement with Madeleine Milburn Ltd and The Van Lear Agency LLC

© Гордиенко В., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Эксмо», 2022

Глава 1

О любви написаны тысячи песен, повестей и поэм. Миллионы страниц усеяны миллиардами слов, бесчисленные грустные песни спеты в бесчисленных барах потрепанными жизнью мужчинами под не менее потрепанные гитары. Бесконечные ночи опалены поиском идеальной половинки, того, кто появится, и все будет хорошо. Того единственного, который все – абсолютно все – исправит.

Если повезет, любовь приходит рано, в детстве. Внимательные и добрые родители обожают тебя и во всем потакают. В книгах повсюду встречаются картинки мультяшных зайчишек, которые просят угадать, как сильно они тебя любят. Друзья, братья и сестры, тетушки и дедушки – огромный мир любви окутывает тебя подобно мягкому защитному кокону.

Впрочем, проходит не так много времени, и о любви уже говорят не мультяшные зайчишки и не мама с папой. Тебя окружает совершенно другой мир. Теперь любовь – это мальчик, который сидит перед тобой на уроке географии. У него густые кудри, дерзкая улыбка и классные кроссовки. От его улыбки у тебя кружится голова, а его имя ты тайком выводишь на внутренней крышке школьного пенала, примеряя его фамилию к своему имени задолго до свадьбы, которая непременно состоится.

Ты прожужжала о нем все уши подругам, и все твои мысли занимает только он. Каждое его слово, каждое движение, даже то, как он жует самую обыкновенную жевательную резинку, ты обдумываешь с утра до ночи. Нет никого важнее на всем белом свете, в нем заключен смысл жизни. Может быть, так не у всех. Бывает, девочка вздыхает по мальчику, мальчик страдает по девочке или пары составляются как-то иначе. Быть может, нежные чувства приходят в четырнадцать лет или когда ты разменяла четвертый десяток. Но однажды это все же случается – начинается поиск любви.

И в этом наваждении ты не будешь одинока. На самом деле мало какая тема так подробно обсуждалась и в то же время так плохо понималась. Никто и представления не имеет о том, что такое любовь, – так мне кажется. Мы все любили, однако каждый по-разному.

Голоса в радиоприемниках, проигрывателях и айподах по всему миру, слова на страницах книг на пыльных полках библиотек и магазинов, вырезанные на коре деревьев сердечки – все говорят о любви по-своему. Вот только никак не могут договориться о том, что же это такое – любовь.

Нечто огромное и великолепное или пустяковое и безумное? Поле битвы или наркотик? Алая-преалая роза, раскованная мелодия или бесплодные усилия? И верно ли, что нам нужна только она одна, как уверяли The Beatles?

Черт его знает – я с самого начала не могла найти ответа.

Однако кое-что я знаю совершенно точно – в моей жизни любовь была. Я ощущала ее прикосновения, расцветала в ее свете, менялась благодаря ей. Любовь была благословением и опаляющим огнем. Когда ее забирали, у меня оставались глубокие шрамы, а в невосполнимой пустоте селилась боль. Я видела любовь уложенной в маленький белый ящик, который катили по проходу церкви.

Я жила с любовью, а потом много лет без любви – и я точно знаю, какая жизнь мне по душе. Дети в таких случаях говорят: «Ежу понятно».

И вот сегодня вечером, укрывшись слишком знакомым стеганым одеялом в слишком знакомом доме среди слишком знакомых шорохов, я решила, что надо быть храброй. Отыскать в душе отвагу и снова отправиться на поиски любви. Надо сделать первый шаг, а потом посмотрим, чем закончится эта история. Я должна его найти, обнять и рассказать о том, как отчаянно сожалею о случившемся с каждым из нас.

Жизнь не научила меня верить в сказки и счастливые развязки. Я не прекрасная диснеевская принцесса, в моем мире нет и не было идеальных мгновений, трогательных речей и страстных желаний.

Но сегодня, засидевшись за чтением в серебристом лунном свете, льющемся сквозь незашторенное окно, я приняла решение: попробую сделать так, чтобы моя история обрела счастливый конец. Даже если шансов маловато.

Минут десять назад солнце показалось над кронами деревьев, прогоняя лунное серебро. Еще один рассвет. Новое начало. Время заново открыть для себя то, что, казалось, потеряно навсегда.

Всего двадцать четыре часа назад, собираясь на похороны, я проснулась, почистила зубы и в одиночестве выпила чай на кухне. Я готовилась навеки проститься с женщиной, которую любила. Трудно поверить, что с тех пор миновал всего один день.

День, который начался с похорон, но окончился надеждой. Надежду я обнаружила в свертке из папиросной бумаги, надежно спрятанном в коробке на давно пустующем чердаке, среди старой одежды, клочьев паутины, рядом со сломанной швейной машинкой. Я и не представляла, что эта надежда существует, а она вдруг осветила мое будущее, совсем как солнечные лучи, пробивающиеся сквозь лимонно-желтое полотно.

Надежда. Как я без нее жила?

Глава 2

Начало – днем раньше

Похороны моей матери, скромные и печальные, пришлись на солнечное утро в начале лета, отчего кажутся еще невзрачнее. Природа празднует, но никто не рад.

К эффектному зданию крематория ведут аллеи, усаженные раскидистыми вишневыми деревьями – ветви, усыпанные бело-розовыми соцветиями, клонятся к земле, а лепестки трепещут на ветру и, танцуя в воздухе, облетают на дорожки и черный кузов единственной похоронной машины, в которой я еду на церемонию.

За окном – жизнь, возрождение природы; поют птицы, тихо жужжат насекомые. Солнце нежно греет сквозь стекла автомобиля, и я закрываю глаза, запрещая себе наслаждаться летним теплом. Радоваться в такой день мне кажется по меньшей мере непочтительным.

На церемонию прощания собралось всего пять человек, считая викария. Или священнослужителя – возможно, так правильнее называть женщину средних лет, которая стоит перед нами, пытаясь сплести осмысленную поминальную речь в честь покойной, с которой не была знакома, той, чья жизнь кажется слишком мелкой, слишком незначительной – едва наберется, о чем сказать в положенные для последнего слова пять минут. Она была моей мамой, и я ее любила. Однако сказать о ней могу немного.

Мы сидим в бликах солнечного света, проникающего в зал сквозь витражи. Уместились на одном ряду. Я, тетя Розмари, дядя Саймон и мой кузен Майкл – вот и весь мамин круг. Она не планировала церемонию похорон. Мама вообще была не из тех, кто оставляет особые распоряжения о том, как следует отметить окончание земной жизни.

Конечно, не порази ее четыре года назад несколько инсультов подряд, возможно, она бы и составила подобное расписание на этот день. Однако в последние годы у нее едва хватало сил съесть самостоятельно ложечку фруктового желе, о пожеланиях насчет последнего прощания речи даже и не шло.

Служба – благословение небесам – быстро заканчивается, можно стряхнуть ощущение неловкости. Меня в очередной раз поражают границы, в которых прошла жизнь моей матери, строго очерченное пространство, где она не смогла развернуться в полную силу. Она жила на сцене в оттенках бежевого. Жаль, что в ней не было чуть больше радости, непредсказуемости, бесшабашной смелости нарушать правила.

Неподалеку, прямая, как палка, сидит сестра моей матери, Розмари. Если в тетиной душе и бушуют чувства, она их не показывает – ни всхлипа в зажатую в кулаке салфетку, ни прикосновения к руке мужа в поисках сочувствия. Ничто в ней не напоминает о том, что мама, с которой Розмари выросла и, наверное, играла и смеялась в беззаботные детские годы, мертва. Мне трудно представить их вместе, вообразить готовыми к приключениям и отважно-беспечными.

Я всегда мечтала о сестре. Наверное, вдвоем нам жилось бы очень весело. Было бы с кем разделить радости и печали, на кого опереться в такой день, как сегодня. Однако, глядя на тетю Розмари, я понимаю, что мои мечты, скорее всего, никогда бы не осуществились.

Розмари выглядит в высшей степени собранно и бесстрастно, как истинная англичанка, и ее манеры заразительны. Мы все стараемся вести себя соответственно, прощаясь с женщиной, которая была женой, матерью, когда-то, возможно, любовницей, а прежде вечно недовольным подростком, маленькой девочкой, у которой выпадали молочные зубы. Наверное, она мечтала, строила планы, отчаянно к чему-то стремилась, чего-то желала, о чем-то сожалела. По крайней мере, я надеюсь, что так было.

В моей памяти она навсегда – только Мама, а Розмари не из тех, кто рассказывает о прошлом. Быть может, ей слишком больно об этом вспоминать. Быть может, я ошибаюсь, и под ее холодным панцирем спокойствия разверзается пропасть нестерпимой боли.

У меня тоже болит душа, я тоже едва сдерживаюсь, чтобы не выплеснуть на окружающих мой личный ад. Я несколько лет ухаживала за мамой, подчинив свою жизнь строгому расписанию необходимых процедур. И пусть физически она ослабла и даже говорила с трудом, это все же была она, моя мама.

Не стану лгать, отрицая, что меня порой не охватывало острое желание обрести свободу, забыть о расписаниях, сиделках, посещении больниц, врачей и постоянном ощущении скованности, невозможности сделать что-то незапланированное, спонтанное.

Что ж, вот она, желанная свобода, и я готова вернуть этот подарок, не разворачивая. Такая независимость кажется лишней, переоцененной, особенно если получить ее в обертке из вины, перевязанную блестящей ленточкой горя.

Мама не была молодой. Она долго и тяжело болела. Мама, как говорили или туманно намекали все, кто помогал за ней ухаживать в последние годы, наверное, и сама мечтала упокоиться с миром.

Было ли в воображении доброжелателей упокоение чем-то вроде райских облаков, на которых мама восседает в окружении ангелов рядом с любимыми (как сказала Элейн, ее сиделка), или прямолинейное «Теперь ей хотя бы не больно» (как обронил наш семейный врач), или что теперь мама «живет среди духов иного мира» (как обмолвилась в аптеке кассирша со стеклянными сережками), все сходились во мнении, что маме, если говорить без лишних сантиментов, среди мертвых лучше, чем среди живых.

Может быть, они правы, кто знает? Никто. Однако неприятные мысли без конца вертятся у меня в голове. Мне стыдно, что я желала свободы. Стыдно, ведь я хочу, чтобы мама была жива, хоть ее и терзала боль. Я понимаю, что ее больше нет, и от этого нам обеим легче, и ей, и мне, и тут же стыжусь облегчения. Меня охватывают слишком сильные чувства, чересчур беспорядочные. Я будто на американских горках, с которых не сойти, взлетаю и падаю в пропасть.

Однако все это скрыто за бесстрастным выражением лица. Нельзя подводить остальных, да и у тети Розмари может случиться сердечный приступ. Круговорот эмоций надежно спрятан у меня глубоко внутри, свернут пружиной, полный ярости и желания вырваться на волю.

Я не дам слабину на людях. Ни при викарии, ни при служителях, переносящих гроб, ни при организаторе похорон, ни при родных – сколько бы их ни осталось. Мама сгорела бы со стыда, потеряй я лицо при посторонних. Она плакала только перед экраном телевизора, сочувствуя персонажам мыльных опер. Заливалась слезами, глядя на утраченную любовь, разрушенные семьи и изменников-ловеласов. В жизни, пока ее здоровье серьезно не пошатнулось, она всегда была сдержанна, аккуратна и пунктуальна.

Мне кажется, она бы одобрила такие похороны. Ей бы понравилось прощание. Никаких рыданий, стенаний, битья в грудь – минимум эмоций. Церемония прощания должна быть такой же, какой была она сама, сдержанной, аккуратной и пунктуальной.

И потому я держу все в себе, едва слышу, о чем говорят, старательно отвожу глаза от гроба – такого нестерпимо огромного. Я не могу спокойно смотреть на этот ящик, потому что в нем лежит моя мать. Гроб – зримое и ощутимое доказательство ее смерти.

Когда наконец все слова сказаны, церемония прощания окончена, гроб скользит по рельсам и скрывается за волшебным занавесом. Все так странно и невероятно, будто происходит с кем-то другим, а я, покинув собственное тело, наблюдаю за случившимся со стороны.

Выйдя из зала, мы останавливаемся в тени готического здания Викторианской эпохи, защищая глаза козырьком ладоней от грубого вторжения солнечных лучей, которые прорываются сквозь прорехи в водостоках и огибают темные углы. Мы стоим небольшой нескладной группой, все в черном, – ожившие светские условности.

Мы выходим, а на наше место на конвейере смерти прибывает новое семейство – длинная вереница блестящих автомобилей, шумные, рыдающие родственники, пышные букеты гвоздик и лилий, из которых складывается «Дедушке». Под песню Фрэнка Синатры «My way» безутешные друзья и родные входят в здание.

После прощания наверняка накроют роскошный стол – будут и пироги со свининой, и яйца по-шотландски, выпивка рекой, слезы и, возможно, даже драка. Они всё сделают по-своему.

Всё не так, как у нас, и Розмари бросает на них полные неприязни и отвращения взгляды, как будто горевать напоказ непростительно и неприлично и так делают лишь низы общества. Сбросив щелчком с плеча черного жакета бело-розовый лепесток, тетя молча отворачивается.

У нас поминок не будет. Ни караоке со слезами в пабе, где мы, скорбно улыбаясь, поделились бы драгоценными воспоминаниями, рассказами о тяжелых временах. Мы просто разойдемся в разные стороны.

– По крайней мере, ее страдания закончены, – произносит Розмари.

– Благодарение небесам, – поддакивает Саймон.

– Конечно, вы правы. Спасибо, что пришли, – отвечаю я, потому что этого от меня ждут.

Потому что в память о маме я тоже буду сдержанной, аккуратной и пунктуальной. Хотя бы еще несколько минут.

Тетя и дядя вежливо меня обнимают, как будто так ожидается, и их объятия словно взяты из «Книги этикета на похоронах близких родственников» – короткие и сдержанные, физический контакт сведен к необходимому минимуму. Объятия предлагаются и принимаются с равным отсутствием энтузиазма с обеих сторон. И вот уже я с огромным облегчением провожаю взглядом направляющихся к своему «Ягуару» родных.

Майкл остается со мной. Рассуждая простодушно, можно предположить, что двоюродный брат пытается поддержать меня в трудную минуту. А если забыть о доброте, то ясно: он, наверное, готов на что угодно, лишь бы не оставаться с родителями дольше, чем требуют приличия. Хотя вполне возможно, что верно и то и другое.

На похороны мы приехали врозь: я – на машине похоронного бюро, Майкл – на своем «Фиате 500», а его родители на «Ягуаре». И не надо быть Фрейдом, чтобы докопаться до сути. Наша семья развалилась, можно не сообщать об этом окружающим, надев майки с кричащими надписями «Неблагополучное семейство».

Сотрудники похоронного бюро уехали на больших черных машинах, чтобы доводить до белого каления водителей на городских автомагистралях. После короткого обмена репликами Майкл предлагает подвезти меня до дома, и я с благодарностью соглашаюсь. Нет сил, да и не хочется поддерживать беседу с водителем такси. Долговязый двоюродный брат неуклюже забирается за руль крошечного «Фиата», будто великан в автомобиль лилипутов, и я сажусь рядом.

Мы едем молча, уяснив за годы воспитания в нашей семье, что молчание – единственный достойный способ общения. Молча ни скандала не закатить, ни непристойности не ляпнуть. Майкл включает радио, и мы виновато улыбаемся развеселому хиту Кэти Перри. Песня будто режет по-живому, такая неподходящая, бесшабашная. Розмари бы такого не одобрила, отчего песня становится еще более острым запретным удовольствием.

Вместе с Майклом и под пение Кэти мы добираемся домой, туда, где я выросла.

Дом стоит особняком – очень красивый, в эдвардианском стиле, из мягкого светлого камня. Дверь ровно в середине фасада, окна большие, на втором этаже пять спален. В таком доме должно было жить куда больше народу, чем собиралось в этих стенах даже по праздникам, здесь ожидалось больше веселья, чем нам довелось испытать, больше шума и гама, чем мы произвели за всю жизнь.

Дом прячется в тихом уголке некогда небольшой деревушки, которая в пятидесятых годах прошлого века, воспользовавшись случаем, едва ли не против воли разрослась до городка.

Старые здания в городке симпатичные, деревянные или обшиты деревом, среди них и туристическая достопримечательность – выкрашенный в черно-белый цвет паб, и старомодная ратуша, и выстроившиеся вдоль центральной улочки причудливые домики, в которых открыли кондитерские лавки и всевозможные мастерские.

В новой части города, построенной во второй половине прошлого века, – пабы сети «Уэзерспун» и супермаркет «Альди» среди поистине уродливых безликих кварталов, где расположились букмекерские конторы, продавцы электронных сигарет и умельцы, готовые взломать любой мобильный телефон. Что-то вроде современного Содома и Гоморры, как считали мои родственники.

Наш дом стоит на усаженной деревьями улице и надежно защищен со всех сторон фешенебельными кварталами. Неподалеку – утиный пруд, почта и начальная школа, в которой я работаю.

Открыв тяжелую деревянную дверь, я переступаю порог и останавливаюсь – в старом доме прохладно даже в жаркий день. Взгляд цепляется за осколки маминой жизни, впившиеся в дом, будто занозы в кожу. Вот ходунки, которыми она почти не пользовалась; вот кресло с откидной спинкой – в нем она практически жила; на низком столике – таблетки, микстуры и тонометр – провода свиты в кольца, будто спящие змеи.

Дни, месяцы, годы и десятилетия впечатаны в стены – замерли в слоях обоев, спят рядом с давно вышедшими из моды настольными лампами восьмидесятых годов прошлого века, шелестят в тяжелых складках жаккардовых штор, призванных не пропускать свет в гостиную, когда мама сидела перед телевизором и смотрела «мыльные оперы», которые она, как уверяла при жизни отца, ненавидела.

Папа сериалы на дух не переносил – следить за перипетиями жизни ничем не примечательных людей, да еще и выражающихся не слишком грамотно, он считал бессмысленной тратой времени.

Когда отец умер, я было решила, что мама вырвется на свободу, сбросит путы до тошноты правильной жизни и станет ходить на буйные вечеринки, ужинать заварной лапшой в чем мать родила или начнет петь а капелла в хоре.

Но она всего лишь принялась смотреть сериалы «Жители Ист-Энда» и «Улица Коронации». Вот и весь бунт. На большее ее мятежного духа к тому времени не хватило.

Майкл ошеломленно трясет головой. Он на удивление похож на Шэгги из мультика про Скуби-Ду, когда тот входит в дом с привидениями.

Конечно, Майкл не раз бывал у нас, но сейчас, без мамы, здесь все стало другим – старомодным, застывшим в прошлом, как будто время в этих стенах замерло. Даже мне, хоть я и прожила здесь много лет, дом кажется немного чужим с вроде бы привычными затхлыми запахами, потускневшими коврами и гулким, неодобрительным тиканьем часов.

Майкл уходит на кухню, прижимая к груди сумку, которую привез с собой и оставил на время церемонии прощания в машине, а я рассматриваю осколки оборванной жизни и раздумываю, что же с ними делать.

Наверное, приглашу профессиональных уборщиков, или выброшу все ненужные вещи в огромный мусорный бак, или устрою распродажу на лужайке перед домом. Добропорядочные соседи придут в ужас, увидев слегка подержанную мебель, принадлежавшую аккуратной пожилой даме, выставленную за бесценок.

А может быть, вдруг приходит мне в голову, пока я раздвигаю тяжелые шторы, впуская в гостиную солнечный свет, оставить все как есть? В сущности, все готово для моих преклонных лет и телесного угасания, которое наступит спустя несколько десятилетий. Мне достанется и мягкое кресло с откидной спинкой, и целый набор неработающих пультов дистанционного управления, которые жалко выбросить, – все станет моим! Судьба меня ждет!

За спиной слышится мелодичное позвякивание, и появляется Майкл. Он выходит из кухни с двумя высокими бокалами в руках и улыбается так загадочно, будто только что заключил особенно выгодную сделку с дьяволом на удачном перекрестке. Бокалы до краев наполнены чем-то шипучим и украшены картонными фигурками фламинго на разноцветных соломинках. Можно подумать, мне подают коктейль в баре где-то в Майами.

– Розовый джин! – триумфально восклицает Майкл. Заметив, что я скептически приподнимаю брови, поясняет: – Она бы одобрила…

– Неужели? – уточняю я, принимая из его рук бокал и подозрительно принюхиваясь. – Моя строгая мама, поборница трезвости, для которой чай в пакетиках был признаком упадка морали, одобрила бы розовый джин в день своих похорон? Да еще и с фламинго?

– Может, и нет, – с готовностью соглашается Майкл. – Она бы наверняка решила, что фламинго на редкость вульгарны. Но знаешь что, Джесс, милая моя, посмотрим правде в глаза – мне трудно это выговорить, но она умерла. А ты жива. И тебе, судя по всему, совсем не помешает глоток джина.

Майкл развязывает галстук, расстегивает верхние пуговицы на рубашке и сбрасывает элегантные туфли, под которыми обнаруживаются носки с вышитыми названиями дней недели – «среда» на левой ноге и «суббота» – на правой. На самом деле сегодня вторник. Майкл нарочно надел разные носки, это его вариант эпатажа. В нашей семье и такая малость – чудо неповиновения.

Моему двоюродному брату двадцать один год, и он вполне мог бы быть моим сыном, если бы я, конечно, родила его в старших классах школы. Я и была юной мамой, только не для Майкла. Он стал поздним подарком, отпрыском весьма уважаемой семьи – моих дяди и тети, которые, как я всегда подозревала, занимались любовью всего раз в жизни, да и то в темноте, почти не раздеваясь и едва шевелясь.

Несмотря на разницу в возрасте, мы с Майклом очень близки. Гораздо ближе друг другу, чем остальные члены нашей на редкость странной семейки. Мы, будто парочка выживших после кораблекрушения, цепляемся друг за друга на спасательном плоту. Правда, на самом деле никакого спасательного плота нет, мы отчаянно бултыхаемся и гребем, пытаясь держать голову над готовой поглотить нас стихией.

О своем первом сексуальном опыте Майкл рассказал мне и сразу заявил, что ему не понравилось. А немного погодя сообщил, что, возможно, не понравился ему не секс, а сам факт, что случилось это с женщиной.

Мне же Майкл поведал о первом бойфренде, о первых страданиях безответной любви, поделился решением сообщить родителям, что жениться не собирается, по крайней мере, не на какой-нибудь «милой девушке», и внуков от него не дождаться.

Родителям, впрочем, он так ничего и не сказал, по крайней мере, пока. Не так-то просто раскрыть душу противникам однополых браков и нетрадиционных отношений. Тетя и дядя вообще выступают против всего, что хоть немного отличается от их образа жизни.

Отправляясь в отпуск, они всегда останавливаются в отелях, где предпочитают проводить время состоятельные англичане, общаются только с членами гольф-клуба, безукоризненно чистыми, с какой стороны ни посмотри. Родители Майкла не из тех, кто меняет свое мнение. Они не злые, просто застывшие, как будто трупное окоченение настигло их при жизни.

Внешне Майкл ничуть не похож на карикатурного гомосексуалиста, впрочем, иногда может изобразить такого персонажа, просто чтобы повеселиться. Но чаще всего выглядит, по его собственным словам, как «нормик». Однако мне кажется, что тете Розмари все известно.

Впрочем, даже если Розмари и знает об особенностях сына, то не обращает на них внимания в надежде, что все изменится к лучшему. Что сын придет в себя. Возможно, у него такой период и он просто шутит, восстает против нормального мира, как некоторые вступают в лейбористскую партию или слушают ритм-н-блюз. Тетя Розмари точно не станет вытаскивать на всеобщее обозрение нечто грязное и неприличное вроде сексуальной ориентации и секса.

Обессиленно опустившись на диван, я приступаю к розовому джину. Мне нечего терять, кроме собственной трезвости, а ее значение сильно преувеличено. В бокале оказывается довольно крепкий джин безо всяких добавок, и я невольно морщусь. Однако, когда льдинки тают, он приятно обжигает горло. Я пью, и фламинго внимательно смотрит на меня огромным глазом.

Оглядевшись, Майкл усаживается в мамино кресло. В то самое, на подлокотнике которого выстроились, будто готовые выполнить приказ солдаты, пульты управления телевизором и еще неизвестно чем. В этом кресле мама в последние годы проводила все время, из него, тяжело опираясь на сиделку, перебиралась по вечерам в спальню всего в нескольких шагах от гостиной. Двоюродный братец нажимает на кнопку и вытягивает на поднявшуюся подставку ноги в разных носках.

– «Жители Ист-Энда» начались? – лукаво хихикая, спрашивает он.

– Майкл, какой ты бесчувственный! Я только что похоронила мать. И не готова смеяться.

– Разве? А мне кажется, вполне готова, – тоном умудренного жизнью старца отвечает он, указывая своим фламинго на моего и поднимая бокал. – Мне кажется, ты распрощалась с матерью давным-давно. Ты знала, что в последние годы ее и живой-то назвать было нельзя. Равно как и знала, что она такая же, как многие женщины, которые влачат существование, даже если не могут свалить свой образ жизни на инсульты и инфаркты. Жаль, что тетя Рут ушла в лучший мир, но еще печальнее будет знать, что ты так и не вернулась к нормальной жизни.

Я отказываюсь выслушивать придирки от мужчины, который размахивает у меня перед носом соломинкой с фламинго, однако вынуждена признать, что есть в его небрежных словах о матери и обо мне зерно мудрости.

Как ни неприятно признавать, но в чем-то Майкл прав. И возможно, что тоже очень неприятно, эта его правота меня и пугает. Заставляет признать, что я стою на распутье и очень сомневаюсь, что дьявола когда-нибудь заинтересует моя душа. Я для него слишком скучная. Сделав разумный, на мой взгляд, выбор, я одним глотком допиваю джин.

– Надо вынести отсюда кое-какой хлам, – говорю я, оглядывая осколки чужой жизни, уродливые керамические фигурки, медицинские приборы, которые уже никому не помогут, хоть и призваны были заботиться о здоровье.

– Вот это правильно! – с энтузиазмом восклицает Майкл, выпрямляясь в кресле. – Давай напьемся и вынесем бабулю из этого дома без остатка. Знаю, она не была бабушкой, но дом кажется пристанищем настоящей бабули!

У меня перехватывает дыхание. На лбу пульсирует жилка, в груди что-то трепещет. Давно со мной такого не бывало: не накатывали некогда привычные ощущения, похожие на старых друзей, которых вовсе не хочется видеть. Предвестники непреодолимого страха, панической атаки, когда горло сводит и в изголодавшиеся легкие не удается протолкнуть ни глотка воздуха.

Мама была бабушкой, на самом деле была, но совсем недолго. Недостаточно долго. Майкл не понимает, что он на самом деле сказал, о чем случайно напомнил. Конечно, ему известно, что меня в семье считали паршивой овцой, еще когда он пешком под стол ходил, но свидетелем моим безумствам он быть не мог из-за разницы в возрасте. А сейчас он слишком молод, чтобы понять, как горе неотступно преследует человека, будто воришка, пытающийся разглядеть через плечо код, который ты вводишь в банкомате, и отключить тебя, врезав тяжеленной дубиной по голове.

Майкл не понимает. И я искренне надеюсь, что еще не скоро поймет.

Вскочив с мягкого кресла, он объявляет:

– Схожу за новой порцией джина. И захвачу побольше мешков для мусора.

Я с улыбкой киваю, глядя ему вслед, и чувствую, как подергивается правый глаз. Медленно вдыхаю через нос и выдыхаю через рот. Повторяю упражнения, которым меня научили давным-давно в здании с бледно-зелеными стенами, тревожными кнопками на дверях и лившейся из акустических колонок нежной музыкой, как в бесконечном фильме ужасов.

Там жили сломленные люди. Усевшись в кружок на пластиковые стулья, они делились страхами с человеком, который много лет изучал боль, но так и не смог ее понять. Родители отвезли меня туда, когда реальный мир попросту исчез, когда меня затянуло в неизвестность, будто слабого жеребенка в зыбучие пески. Никто из нас ни разу не упоминал об этом месте, память о нем стерли, негласно условившись не возвращаться ни словом, ни мыслью к прошлому. И я добровольно последовала их примеру.

До сих пор не знаю, зачем мы притворялись, будто ничего особенного не случилось. Будто я никогда там не бывала. Можно подумать, мои «проблемы с нервами» – коллективная галлюцинация и следовало спрятать их за слоями полуправды и отговорок. Возможно, так родители пытались меня защитить. Возможно, не хотели разрушать ощущение правильной, размеренной жизни. Мамы с папой больше нет. И я никогда не узнаю ответ. Даже если бы они все еще были со мной, задать им вопрос и получить ответ было не так-то просто. Такое любопытство они восприняли бы в штыки.

Когда Майкл возвращается, я сижу, прижав руку к груди, пытаясь унять рвущегося из клетки зверя.

– Ты как? В сознании? – спрашивает он, склонив голову набок. В руках у него два бокала с джином, а под мышкой зажат рулон черных мусорных мешков.

– Все отлично, – вставая, непринужденно лгу я. Беру бокал и выпиваю так быстро, что глаза Майкла заметно округляются. – С чего начнем?

– С посещения группы анонимных алкоголиков, если ты собираешься продолжать в том же духе, – отвечает он.

– Не собираюсь, – убеждаю его я. – Принято в медицинских целях. Мне нелегко. Со мной нелегко. И с мамой всегда было трудно. Хочешь идти – иди, я справлюсь.

Сказано слишком резко, и я понимаю, что поступаю несправедливо. Майкл ничего плохого не сделал, всего лишь оказался рядом, когда нервы у меня натянуты, как струны, готовые оборваться и вибрирующие в поисках камертона.

Он пристально смотрит на меня, скорее всего заметив и подергивающийся глаз, и побледневшие щеки, и до боли сжатые кулаки. Быть может, раздумывает, не привезти ли еще выпивки.

– И не надейся, дорогая кузина, – протягивая мне черный мешок, улыбается Майкл. – Я здесь с тайными намерениями. Хочу получше рассмотреть скелеты в шкафах, поискать преступные тайны… Ну, знаешь, перебрать коллекцию фаллоимитаторов твоей мамочки и примерить блондинистые парики твоего папочки, пройтись по игровой комнате на чердаке, как в «Пятидесяти оттенках серого»…

Он нарочно пытается меня смутить и ошарашить. Мой милый Майкл не знает, как поступить, а потому идет напролом, когда чувствует себя неуверенно. Знает, что я не обижусь и не отвечу, со мной можно сквернословить и дуться сколько душе угодно.

С родителями ему приходится старательно изображать послушного идеального сына, который изучает юриспруденцию и готовится вступить в жизнь с полного одобрения мамы и папы. А вдали от них скрытые до поры до времени мятежные порывы вырываются буйными вихрями, захватывая оказавшихся рядом, швыряя во все стороны камни грубости и цинизма. Я улыбаюсь, давая понять, что все понимаю, все в порядке.

– Латексные маски и блестящие кисточки для сосков я уже выкинула, – сообщаю я, стискивая в кулаке мешок для мусора, едва не протыкая тонкий пластик ногтями. – На чердаке ты в лучшем случае обнаружишь фотографии твоей покорной слуги обнаженной. Был мне тогда год, не больше.

Майкл взмахивает рулоном мешков, будто дирижер палочкой, и объявляет:

– На чердак, мальчики и девочки!

Глава 3

На чердак ведет лестница – узкая, крутая, на каждой ступеньке сложены книги и стопки накрахмаленных простыней, которые ни разу за последние десять лет не касались постелей. Едва хватает места, чтобы поставить ногу, и на каждом шагу кажется, будто вот-вот полетишь вниз, кувырком по ступенькам.

Наверное, давным-давно на чердаке была гостевая спальня или даже, когда дом строили, здесь хотели поселить няню или горничную.

Для меня, однако, чердак оставался таинственным, но совершенно неинтересным местом, куда мама относила все ненужное. Сюда, в безопасный угол, отправлялся в забвение постыдный хлам, который никто не увидит. Я забиралась под крышу всего несколько раз, но эти вылазки показались такими скучными, что эта комната потеряла для меня всякую привлекательность и загадочность.

Это был мамин мир, и она его грозно оберегала. Отцу, бухгалтеру-налоговику в одной давно разорившейся компании, которая производила рыболовные снасти, позволялось хранить на чердаке только старые документы – а в них даже любопытный ребенок не найдет ничего таинственного и заманчивого. Мама редко не соглашалась с папой, однако на все его попытки захватить ее личную империю под крышей отвечала безмолвным, но непререкаемым отказом.

По большей части она использовала это дополнительное пространство для швейных и рукодельных принадлежностей в те дни, когда у нее хватало сил и желания заниматься творчеством. До инсультов. Она взбиралась сюда, прижимая к груди рулоны тканей, а позади по ступенькам волочились развернувшиеся полосы материи.

Сегодня я впервые за долгие годы отважилась подняться по этим ступенькам. Раньше не было необходимости – дом и так достаточно велик, к чему мне еще одна комната, в которой будет так же одиноко, как везде.

Майкл идет за мной следом, мы оба ступаем осторожно, оба молчим, цепляясь за деревянные перила и пытаясь не сбить со ступенек аккуратно сложенные стопками вещи.

– Почему у меня такое ощущение, как будто мы делаем что-то очень и очень предосудительное? – шепчет он. – И почему я говорю шепотом?

– Не знаю, – шепчу я в ответ, едва не наступив на пачку журналов «Дома и сады», которым уже лет двадцать. – Но у меня такое же ощущение!

– Жутковато, правда? – говорит он, останавливаясь за моей спиной на последних ступеньках так близко, что я слышу его дыхание. – Можно подумать, здесь витает дух мисс Хэвишем[1]. Или нам предстоит найти иссохший труп Хуана, красавца-садовника из Гватемалы, который исчез летом семьдесят девятого года…

Взявшись за ручку двери, я медлю и оглядываюсь на Майкла.

– Ну что? – возмущенно шипит он.

– А то – Майкл, ты зря тратишь время на законы. Бросай все и становись писателем.

– Есть такая мысль, – отвечает он, – приберегаю на потом. Вот поработаю годик юристом и стану новым Джоном Гришэмом, только гомосексуальным, а на обложке каждой книги буду писать «бывший юрист», чтобы читатели воспринимали меня серьезно… Неважно, я об этом редко говорю, да и хватит обо мне. Может, наконец откроешь эту дверь? Я люблю тебя нежно и преданно, Джесс, но предпочитаю не оказываться лицом так близко к твоей заднице.

Рассмеявшись, открываю дверь. На чердаке темно, и хоть я никогда не признаюсь, мне тоже немного не по себе, да и, правду сказать, я слегка опьянела.

Пошарив рядом с дверным косяком, я дергаю за шнур, и комнату заливает тусклый свет единственной голой лампочки, которая болтается под крышей.

Взбираюсь на последнюю ступеньку и вхожу в самую высокую часть чердака, где можно стоять почти выпрямившись, не боясь удариться головой о деревянные балки. То есть мне-то места достаточно, а вот Майкл вымахал выше шести футов и теперь, сгорбившись, осторожно шаркает по полу. Он с детства был высоким, подростком всегда немного сутулился, и сейчас его поза кажется очень знакомой.

Воздух здесь затхлый. Все покрыто пылью и затянуто рваными сетями паутины. Со всех поверхностей, которых мы касаемся, слетают серые комочки и поднимаются в воздух в мертвенном свете одинокой лампочки.

Мой нос непроизвольно морщится, пытаясь защититься от натиска пыли. С каждым вдохом в мое горло будто бы засыпается мелкий песок. На полу – старый кусок ковролина, наверняка остаток рулона, которым покрыли лестницу, и с каждым моим шагом в воздух поднимаются маленькие облачка глубоко въевшейся грязи.

Лицо Майкла искажает гримаса отвращения. Он не любит пачкаться, тем более сейчас на нем костюм, в котором он был на похоронах. В эту минуту Майкл наверняка тщательно планирует, как будет отмываться и приводить себя в порядок, между делом оглядывая чердак в поисках признаков асбеста или смертельно опасной плесени.

Осматриваясь, я вижу смутно знакомые шкафы для хранения документов, в которых папа держал важные записи. Провожу пальцем по тусклым металлическим ящикам, удивляясь, как это мама не выбросила их после папиной смерти. Вряд ли налоговые декларации ныне несуществующей компании кому-то еще понадобятся. Может быть, передвигать и разбирать их было слишком трудно, а может быть, эти шкафы напоминали о папе. Об этом я тоже никогда не узнаю.

Майкл выдвигает один из ящиков и сразу же несколько раз быстро и резко чихает, потому что облако пыли взрывается у его лица, будто граната.

– Апчхи!

– Будь здоров, – говорю я, касаясь вытянутым пальцем содержимого ящика.

Сложенные внутри бумаги пожелтели и пожухли, края обтрепались, на стопке документов, будто украшение, лежит давно сдохший паук, свернувшийся жестким шариком. Я отдергиваю руку, и Майкл быстро захлопывает ящик, как будто пряча грязную тайну, с которой предпочел бы не сталкиваться.

– Да, просто замечательно… – бормочет он себе под нос. – Пожалуй, после такого приключения мне стоит принять особенно долгий и горячий душ. И физически, и морально. Мне нужно духовно очиститься в спа-салоне.

Я киваю. Майкл прав, и я прекрасно понимаю, что он имеет в виду. Нас окутывает не только пыль, проникая внутрь сквозь одежду и кожу, но и запах. Запах плесени, сырых темных углов и прошлых жизней, о которых теперь позабыли. Запах смертей, больших и малых, и брошенных вещей, сгрудившихся здесь в общей печали.

Заметив в углу мамину старую швейную машинку, там, где скат крыши касается пола, я вдруг отчетливо вспоминаю солнечное утро и швейную машинку на мамином столе в дальней комнате. Кажется, все случилось вчера. Я была в саду, играла, как все одинокие дети, одаренная бурным воображением и развитым интеллектом. Разговаривала с червяками, заводила дружбу с жившими под трухлявым пнем мокрицами.

Наверное, я была тогда совсем маленькой – лет четырех или пяти. Помню, как подняла голову и посмотрела в большое эркерное окно, где за швейной машинкой сидела мама. Бросив все дела, она просто сидела и смотрела на меня. На долю секунды я почувствовала себя самым любимым и обожаемым существом на всем белом свете. Я помахала маме, и волшебство рассеялось. Она вернулась к работе, как будто смутившись, что я заметила ее в такую минуту.

И вот швейная машинка, некогда блестевшая черными и золотистыми боками, теперь блеклая и невзрачная, стоит в кругу тусклого света. Вокруг стопки тканей, лоскутки разных цветов и текстур, незаконченное шитье – одежда, шторы и остальные вещи. Пиршество для моли.

Мама перестала шить задолго до первого инсульта. Честно говоря, она многое перестала тогда делать – в ней будто не осталось сил жить. Словно все несчастья, которые я принесла в ее жизнь, а потом и ранняя смерть отца совершенно ее опустошили. Инсульты стали следствием того, что она уже умерла во всем, что имело значение.

К глазам подступают жгучие слезы – хочется оплакивать себя, ее, все, что могло быть и чего никогда не было и не будет. Слезы я прогоняю – для них еще будет время, потом. Когда я останусь одна в спальне дома, который теперь принадлежит мне, и начну жизнь, с которой не представляю, что делать.

Майкл осторожно перебирает стопку фотоальбомов: любопытство перевесило отвращение к таким явно грязным и пыльным предметам. Когда он открывает выбранный альбом, слышится сухой треск – картонный корешок ломается пополам, а Майкл с сожалением морщится.

– Джек-пот! – восклицает он, глядя на меня с ухмылкой. – Джесс в чем мать родила! Хороша ты в купальнике, малышка!

Рассмеявшись, я подхожу, чтобы взглянуть на фото. В руках у Майкла альбом из тех, в которых фотографии приклеены к толстым картонным страницам и накрыты прозрачными листами целлофана. Таких альбомов ровесники Майкла, дети цифровых технологий, наверняка и в руках не держали.

Картон пожелтел, страницы сморщились. Это и правда я на фотографии, сижу в надувном детском бассейне, у нас в саду. На мне старомодный купальный костюмчик с юбочкой с оборками.

Вид у меня немного встревоженный – в детстве у меня почти всегда был такой вид на фотографиях. В восьмидесятые годы фотографировали «настоящими» фотоаппаратами и самому процессу уделяли много внимания – отец не любил зря тратить пленку и готовил меня к каждой съемке минут по десять, не меньше. На наших семейных снимках вы не найдете искренних улыбок – только встревоженную малышку.

Мне грустно смотреть на себя маленькую – смешной купальник, а брови напряженно сдвинуты, как будто девочка смутно представляет, что ее ждет. Я листаю страницы: мама, папа, всегда отдельно, потому что один из них фотографирует. Я в первый день в школе, все с тем же заплаканным выражением лица.

Майкл достает другие альбомы из той же картонной коробки, встряхивает каждый и стирает пыль, тут же вихрем взлетающую в воздух. Переворачивая страницы, он пускается в отстраненное путешествие по моему детству, забавно комментируя мои ужасные зубы, нескладную фигуру и вечно встревоженный вид.

– Такое впечатление, что тебе очень нужно в туалет по-большому, – говорит он, рассматривая фотографии. – Ты что, страдала запорами?

– Ну да, – отвечаю я, – это лицо хоть на плакат, рекламирующий слабительное. Просто… время было другое. Мы тогда не жили в социальных сетях. Не фотографировали ужины и не показывали блюдо за блюдом друзьям. Не делали селфи. Это кадры, вырванные из жизни, а не то, что попадает на твой круглосуточно работающий смартфон.

– Слава тебе господи! – восклицает Майкл, прикладывая руку к груди в притворном ужасе. – Такими картинками можно обрушить все сети!

Он берется за следующий альбом, и я вижу себя в школьные годы: широкие брюки с низкой талией, конечно, очень шли девчонкам из хип-хоп-группы TLC, чего не скажешь обо мне, жилет цвета хаки, фланелевая рубашка в красно-черную клетку. Стоило мне выбраться из дома и оказаться вдали от родительского надзора, мой наряд дополняли большие серьги-кольца и неумело сделанный макияж.

Я тщетно старалась выглядеть модно, надеялась, что окружающие увидят во мне поклонницу гранжа, так популярного за океаном, ведь именно в Сиэтле кипит настоящая жизнь, хотя втайне я отдала свое сердце Spice Girls. Меня манили приключения, я видела себя на месте Баффи, истребительницы вампиров, но на самом деле боялась даже ездить на автобусе.

Ну вот, на этой фотографии я, по крайней мере, улыбаюсь – искренне, по-настоящему, а не кривлю рот в полугримасе, как на предыдущих снимках.

Я даже помню, когда сделали это фото – в мой первый день в колледже. Мой первый день вдали от средней школы для девочек, в которую я ходила столько лет, первый день без отвратительной школьной формы и плиссированной юбки. Тот самый день, когда я решила переродиться в более оригинальную, более свободную – в великолепную меня.

В тот день я решила, что звать меня будут Джесс, а не Джессика и что у меня будет тайная жизнь, полная чудес. Весь мир лежал у моих ног, и я сделала первый шаг по дороге, на которой меня, несомненно, ждали удивительные и волшебные события. Неудивительно, что я улыбалась.

Чтобы сбежать от мира школы для девочек и плиссированных юбочек, мне пришлось выдержать настоящую битву с родителями. Мама и папа пришли в ужас, когда я сообщила о своем желании поступить в колледж, учиться в большом здании из кирпича и бетона, добираться до которого приходилось на автобусе, петлявшем через наш городок и огибавшем еще два таких же местечка, прежде чем оказаться на окраине Манчестера.

Колледж располагался даже не в самом Манчестере, но достаточно близко к городу, чтобы родители видели в нем прибежище произвола, где я вполне могла встретить барабанщиков из рок-групп, или даже мужчин с татуировками, или девушек, чьи шеи обмотаны цепями, или другие сатанинские силы, которые только и ждут, чтобы развратить их милую дочурку. Сейчас я гораздо лучше понимаю родителей, сочувствую им – тогда я жила под их крылом, и то, что казалось мне диктатом и контролем, было проявлением заботы.

Я не так часто чего-то требовала, но в то лето я с ни с чем не сравнимым упрямством добивалась своего. Либо мне позволят окончить старшие классы школы и сдать выпускные экзамены в колледже, либо я вообще не стану учиться и никуда не поступлю. Родители в конце концов сдались, о чем тут же пожалели – и я сама дала им повод. «Мы тебе говорили» звучало тогда постоянно.

После того первого дня со мной многое произошло. После того как меня сфотографировали. Все изменилось, ничего не осталось прежним. Жизнь закружила меня, понесла к лучшим, а потом и к худшим временам.

Забрав альбом у Майкла, я осторожно его закрываю и сдуваю пыль, которая тут же улетает к одинокой лампочке под потолком и принимается выплясывать польку в желтоватом свете.

Я не готова погрузиться в воспоминания о тех годах. Может, я никогда не буду к этому готова, но точно не могу этого сделать в день маминых похорон.

Он смотрит на меня, хмурится, пытаясь понять, почему я решила так внезапно прервать наш ностальгический вечер.

– Это долгая история, – не вдаваясь в подробности, отвечаю я. – Для другого раза. Да и мне не хочется, чтобы ты видел мои слабые попытки походить на див хип-хопа.

Майкл кивает, понимая, что дело не только в неудачном выборе модного гардероба. Прикусив губу, я умоляющим взглядом прошу Майкла оставить фотографии в покое, позволить мне не возвращаться сегодня к прошлому.

– Ладно, – говорит он и убирает альбом в коробку. – Посмеемся над этим в другой раз, Куин Латифа.

Майкл закрывает коробку, и я благодарно касаюсь его руки.

Мы одновременно неловко застываем на месте от смущения – нас воспитывали одинаково, и даже обычные прикосновения не входят в список приемлемого поведения в обществе. Мы как будто топчемся на краю темного глубокого колодца и не знаем, как быть дальше.

Наконец Майкл идет дальше, отыскивает все новые сокровища, которые мы вместе рассматриваем.

Заключенная в рамку свадебная фотография моих родителей – они смущенные и немного подавленные, а рядом Розмари, мать Майкла, на удивление юная и прелестная в платье подружки невесты.

Папины походные сапоги, в комьях засохшей грязи, такой старой, что в ней, наверное, можно найти окаменелости.

Коллекция кулинарных книг – страницы загнуты, рецепты дополнены маминым аккуратным почерком, там и тут пятна и следы брызг, говорящие о том, как долго книгой пользовались на кухне.

Деревянный сундучок, набитый бижутерией, которую я никогда не видела на маме. Подсвечник со свечами – некоторые целые, некоторые наполовину сгоревшие – размягченный огнем воск застыл твердыми каплями. Потускневшие рождественские украшения сложены в побитую временем большую тряпичную сумку.

– Пока все очень скучно и банально, – говорит Майкл, – честно говоря, хочется посмотреть «Отверженных», чтобы чуть-чуть развеселиться.

С этими словами он тянется к тяжелой бархатной портьере малинового цвета с золотыми кистями, которой прикрыта еще одна куча хлама.

– Если здесь есть хоть что-то стоящее, то хранится оно наверняка там, за алым бархатом с золотой отделкой… это ложа для ВИП-персон!

Майкл театральным жестом отбрасывает портьеру в сторону под торжествующее «Та-да!», и нашим взглядам открывается нечто за облаком пыли – мы терпеливо ждем, пока оно рассеется. Вознаграждены мы удручающим зрелищем: два складных садовых стула со сломанными металлическими ножками, набор разнородных тарелок и старая коробка из-под обуви.

Обувная коробка когда-то принадлежала папе – узнаю название фирмы на крышке. Он всю жизнь носил броги на работу. Папа предпочитал черные, никогда не покупал коричневые или светлые, всегда выбирал одни и те же в дорогом лондонском магазине. Вряд ли папину жизнь можно сравнить с жизнью Оскара Уайльда, однако он действительно любил хорошую обувь.

Майкл берет коробку и откидывает крышку. Внутри мы оба видим нечто, завернутое в выцветшую розовую папиросную бумагу. С первого взгляда не разобрать, что это, но точно не броги.

Майкл приподнимает брови, кривит губы и выдыхает взволнованное «Ооооох!».

– Вот оно! – с напускной серьезностью провозглашает он. – Нутром чувствую. Это бриллиантовая тиара. Или кукла вуду. Или коллекция фальшивых паспортов и пачки иностранной валюты, потому что твой папа на самом деле – тайный агент ЦРУ. Здесь наверняка что-то судьбоносное.

Закатив глаза, я забираю у Майкла коробку, удивляясь ее тяжести. Снимаю сморщенную папиросную бумагу и наконец вижу то, что скрывалось под ней.

Стопка бумаг самых разных форм и размеров, сложенных одна поверх другой. Похоже на письма или деловую корреспонденцию, края кое-где загнуты, окрашены, выглядывают обрывки строк.

На самом верху лежит открытка, какие дарят на день рождения. На день рождения маленькой девочке – с мультяшным синеносым медвежонком. Медвежонок немного грустит, хоть и сжимает в лапе связку красных воздушных шариков. Свернутый спиралью жгутик из фольги складывается в выпуклые слова «Моей дочери» и большую цифру 5.

Таких открыток родители мне не дарили. Это совсем не в их стиле. Я не в силах оторвать глаз от этой яркой безделушки, под которой собраны еще поздравления, письма и открытки, все они тянутся ко мне странно выступающими острыми углами, требуют внимания: посмотри на меня, посмотри на меня, посмотри… разве ты не хочешь узнать, что на мне написано? Разве не хочешь разгадать мои тайны?

Открытка начинает дрожать, и в конце концов я понимаю, что на самом деле дрожат мои руки.

С одной стороны, хочется положить открытку обратно, в коробку, трусливо похоронить в папиросной бумаге; закрыть крышку и спрятать всё под сломанный садовый стул, притвориться, что мы ничего не нашли.

С другой стороны, я понимаю, что веду себя глупо, – что такого в старой поздравительной открытке? Я ее не помню, но и ничего удивительного – мне ведь было всего пять лет. Наверняка поздравление для меня. Точно для меня, потому что единственное другое возможное объяснение грозит взорвать мой череп изнутри, как фосфорная граната.

У меня перед глазами мелькают дрожащие пальцы, грустный медвежонок расплывается. Все расплывается, даже звуки. Я слышу, как Майкл что-то говорит, но не разбираю слов из-за непрерывного монотонного шума. В голове звенит, я непрерывно моргаю, весь мир уходит на второй план.

Раскрываю поздравительную открытку. Вижу почерк, каракули, загогулины и страсть. Я читаю.

«Нашему прелестному ангелу Грейси. Мы втроем против всего мира. Я люблю вас обеих. Сейчас и всегда, папочка Джо-Джо». И три крестика-поцелуя.

Не может быть. Я ошибаюсь. Это не от него. Он ушел задолго до того, как Грейс исполнилось бы пять лет. Он бросил меня, бросил нас, уплыл от разбитого корабля нашей жизни в новую бухту.

Я передвигаю бумаги от одной картонной стенки к другой. Здесь, в этой коробке, где нет обуви, все: поздравительные открытки, другие странички – все подписано одним и тем же корявым почерком. Все в этой коробке, до последнего клочка бумаги, от него.

Осознание этого простого факта происходит и мгновенно, и медленно. С одной стороны, мой мозг доходит до сути за наносекунду, а с другой – медленно ползет к цели. Наконец обе половинки встречаются, и неотвратимая правда высвечивается яркими неоновыми буквами.

И эта правда гласит: он никуда не уплыл. Он нас не бросил.

И еще это означает, ipso facto[2], что родители меня обманули. Получается, что все, чему я так долго верила, основано на лжи. Вся моя жизнь прошла в тени этой лжи, лишенная света. Я тихо выживала, так и не расцвела.

Это значит, что люди, которые, как я думала, любили меня больше всех, мама и папа, обманули меня в самом главном.

У меня вдруг за секунду слабеют ноги, как будто мне отрезали ступни и все мышцы, сухожилия и все, что связывает тело воедино, высыпалось из меня. Горло сжимается, не пропуская даже слюну. Лицо горит, и я понимаю, что нужно сесть, прежде чем я упаду.

Майкл, стоя рядом со мной, вынимает из моей безвольной руки открытку и читает поздравление.

– И кто же такой этот Джо-Джо? – спрашивает он.

Глава 4

Сентябрь 1998

Устроившись наконец на сиденье автобуса и бросив последний взгляд на застывшую вдали фигурку мамы, которая машет ей вслед, Джессика с облегчением вздыхает и достает Большую Сумку Тайных Запасов.

Первыми из сумки появляются серьги-кольца и заменяют в ушах крошечные золотые сережки-гвоздики, которые Джессика носит давным-давно и с которыми она похожа на непокорную монахиню.

Потом надевает наушники, что гораздо неудобнее поверх больших серег, чем кажется. Провод то и дело цепляется за серьги. Джессика стягивает резинкой длинные золотистые волосы в конский хвост, чтобы провод не путался в прядях, и включает CD-плеер Sony.

Она слушает песню «Don't Speak» группы No Doubt, потому что Гвен Стефани именно такая крутая девчонка, какой хочет быть Джессика, в противоположность идеальному образу, какой рисуют себе родители, пытаясь сделать дочь похожей на юную принцессу Диану.

Дальше – косметика. Джессика никогда особо не красилась, так что опыта у нее маловато. В старой школе косметика была под строжайшим запретом, а учительница, миссис Боун, на переменах патрулировала игровые площадки с пачкой влажных детских салфеток в руке, которыми без лишних разговоров вытирала лица накрашенных преступниц.

Джессика училась краситься дома, в своей комнате, по ночам, и иногда в гостях у подруг, но до совершенства еще далеко. Зато кожа у нее теперь гладкая, прыщи почти не беспокоят. Целых два года ее лицо было покрыто отвратительными красными пятнами, как будто она подцепила ужасную средневековую болезнь, о которой они читали на уроках истории. Crusticus explodicus.

В Большой Сумке Тайных Запасов она хранит кое-какие ценности, среди них матовую губную помаду оттенка нюд и коричневый карандаш для губ. В журнале Sugar Джессика прочла о том, что любой девушке этого достаточно, и надеется в мгновение ока стать похожей на Кейт Мосс.

Подпрыгнув вместе с автобусом несколько раз на «лежачих полицейских» и смирившись с недостатком опыта в обращении с косметикой, Джессика наконец решает, что лучше не рисковать зрением и не наносить на ресницы еще слой туши. У Кейт Мосс наверняка есть личный стилист, который приводит ей лицо в порядок и уж точно не делает этого в автобусе.

К тому времени, как тюбики и бутылочки убраны в Большую Сумку, Джессика уже не уверена в том, что ее попытки себя приукрасить увенчались хоть малейшим успехом. Как большинство шестнадцатилетних девушек, она не осознает, насколько красива на самом деле. Джессика слишком много времени тратит на самокритику, так что на уверенность в себе ничего не остается, а косметика не меняет ее внешность настолько существенно, насколько она надеялась. Она все та же – только ресницы слиплись от туши.

Пока автобус подпрыгивает и петляет среди лугов и полей, прокладывая путь в пригород, Джессика наблюдает, как к пассажирам присоединяются на остановках все более многочисленные группы подростков. Чем ближе к колледжу, тем больше учеников, тем они громче кричат и наглее себя ведут, и каждый раз ее воодушевление тает и уступает место чему-то более первобытному.

Автобус быстро наполняется, подростки толпятся в проходах, висят на поручнях, сидят друг у друга на коленях – и Джессика будто оказывается в цирке на колесах, из которого не выбраться.

Рядом с Джессикой сидит дородная женщина, ее зад занимает почти оба сиденья, а на лице гримаса осуждения и недовольства тем, что творится вокруг.

Джессика выключила CD-плеер, но наушники не снимает. Так она хотя бы отделяет себя от волчьей стаи.

Она старается держаться непринужденно, напустить на себя одновременно уверенный и независимый вид, не встречаясь ни с кем глазами, чтобы не привлечь внимания. Все вокруг незнакомо, неприятно и очень тревожит. И дело не только в шуме или во все сильнее охватывающей ее клаустрофобии, а в количестве чужеродных биологических видов – мальчишек.

Джессика и прежде встречалась с мальчиками, она же училась в школе для девочек, а не на Марсе жила. С некоторыми даже целовалась во время этих ужасных нелепых медленных танцев, которые случались на столь же ужасных и нелепых дискотеках – их устраивали совместно со школой для мальчиков и проводили под неусыпным надзором учителей и членов родительского комитета. И она рада, что так поступила, – ужасно, когда тебе почти семнадцать лет, а тебя ни разу не целовали, но все же непонятно, почему все сходят по поцелуям с ума.

Такое ощущение, как будто во рту кальмар – толстые скользкие языки и море слюны. Но может быть, думает Джессика, она еще не встретила того самого мальчика. Или, может быть, она вообще лесбиянка, что наверняка прикончит ее родителей. Их, например, шокировало известие о том, что Фредди Меркьюри – гомосексуалист.

Мальчишки в автобусе выглядят устрашающе, все в джинсах и коже, с болтающимися за спиной рюкзаками. Она понемногу начинает чувствовать себя так, будто угодила в документальный фильм о дикой природе, и вот-вот вообразит, как ученики с визгом и хохотом раскачиваются на поручнях и скачут по проходу, будто бабуины в брачный сезон. Они выпендриваются и ведут себя вызывающе, только что зады не оголяют.

Последние десять минут поездки Джессика сидит совершенно неподвижно, не издавая ни звука, надеясь, что, если притвориться мертвой, хищники ее не заметят.

Все окна или закрыты телами подростков, или запотели от их горячего дыхания и насытивших воздух феромонов, так что Джессика не уверена, когда же ее остановка. Наверное, стоит выйти вместе с этой многоголосой и разноцветной, толкающейся толпой.

Извинившись за беспокойство, Джессика протискивается мимо сидящей рядом дородной женщины, цепляясь за ее бедра, и торопится к двери по стремительно пустеющему проходу. Она последней выходит из автобуса и смотрит ему вслед, отчасти жалея, что не поехала дальше.

Она стоит одна в этот осенний день, забросив на плечо рюкзак, и моргает от яркого солнечного света. Толпа огибает ее, ученики не прекращают болтать.

Некоторые натыкаются на Джессику, кто-то бросает короткое «Извини!», другие смотрят так удивленно, как будто она внезапно материализовалась у них на пути. А одна девчонка – настоящий гот, от одного взгляда на которую Джессика кажется себе серой мышкой, – одаривает ее сверкающим взглядом густо обведенных черным глаз, кривит в усмешке темно-фиолетовые губы и произносит: «Что, няню потеряла?» – и тут же уходит, взмахивая короткой черной кружевной юбкой поверх лиловых легинсов.

Когда бурный поток учеников редеет, Джессика оглядывается. Она была здесь с родителями на дне открытых дверей, отчаянно пытаясь убедить маму и папу, что именно в этом колледже мечтает учиться, отец тогда бросил на здания острый взгляд и произнес:

– Как будто коммуняки понастроили…

В его устах это было одно из самых тяжких оскорблений, однако приходилось признать: понятно, что он имел в виду. Главное здание большое, из серого цемента, ничем не привлекательное. Двустворчатые двери распахнуты, и сквозь них проходят скопом ученики, по четверо или даже пятеро в ряд.

Джессика знает, что внутри здание производит другое впечатление – там целый лабиринт учебных классов, лабораторий, лекториев, а еще огромная библиотека и столовая. Есть и мастерские, и автомобильные гаражи, таинственные места, где старшеклассники учатся чему-нибудь практичному, вроде того, как отремонтировать машину или стать электриками. В огромной комнате отдыха полно торговых автоматов, стены увешаны плакатами, а на столиках – самые разные журналы. Здесь-то она и надеялась проводить время с новыми крутыми друзьями.

Впрочем, стоя во дворе, когда ноги дрожат, а губы искусаны, Джессика уже не так уверена в принятом решении. Все совсем не так, как раньше, – нет аккуратно подстриженных лужаек, великолепных цветочных клумб и опрятного кирпичного здания в викторианском стиле, как в ее предыдущей школе, где все всегда на своем месте. Там Джессике все казалось пресным, слишком правильным и скучным, зато теперь она размышляет о том, насколько интересным должно быть нечто, чтобы перепугать тебя до смерти.

Вокруг кое-где зеленеют островки пожухлой травы, некоторые живые изгороди завяли, а нижние ветки кустов скрыты под впечатляющей коллекцией пакетов от чипсов, окурков и банок из-под кока-колы.

Сбоку от главного здания большая стоянка для машин – часть мест отведена для учителей, другая – для учеников. Перед Джессикой проезжает видавший виды «Форд Фиеста», выплевывая клубы черного дыма и ярости, и, скрипнув шинами, заруливает на стоянку.

Слышится громкая музыка, что-то в стиле гранж, но мелодия Джессике незнакома, дверь автомобиля распахивается, и наружу вырываются облака дыма. От них исходит странный пряный аромат, обычный сигаретный дым так не пахнет, и Джессика понимает, что встретила то, чего больше всего опасалась ее мать, – передвижной притон курящих марихуану.

Из машины вылезают пятеро – четверо парней и одна девушка. Девушка ужасает и ошеломляет одновременно, она на редкость экзотична, как персонаж из кинофильма, – ее темные волосы заплетены в тугие африканские косички и украшены заколками с бабочками. Девушка в рабочем комбинезоне, одна лямка не застегнута и болтается поверх «вареной» футболки.

Забросив за спину рюкзак, она таращится на Джессику.

– Как делишки? – усмехается девушка, проходя мимо. – Никогда черных красоток не видела, Бейби Спайс?

Джессике обидно и потому, что ей приписали расистские замашки, и потому, что сравнили с Бейби Спайс – она так старалась выглядеть стильной и искушенной, да и вообще ей через неделю исполнится семнадцать. Конечно, она слишком испугана, чтобы выдавить ответ, и девушка, широко шагая, проходит мимо, а трое парней бредут следом, докуривая сигареты. Водитель тщательно запирает двери автомобиля, хотя вряд ли кто-нибудь позарится на такое средство передвижения.

Парни одновременно замечают Джессику. Окружают ее, смеясь и подначивая друг друга, один из них специально выдыхает клуб дыма ей прямо в лицо. Она стоит прямо, решив, что справится, но, уронив рюкзак на испещренный мелкими дырами бетон, забывает обо всем.

Застыв от ужаса, она смотрит, как катится по земле ее косметика, CD-плеер и, что унизительнее всего, тампон. Чувствуя, как горят щеки, она опускается на корточки и пытается все собрать как можно скорее. Джессика чуть не плачет – как оскорбительно… неужели она совершила чудовищную ошибку? А родители были правы, и ей здесь просто не выжить? За одно утро она услышала больше непристойностей, чем за всю жизнь, и ее это порядком достало.

Утопая в слезах и смущении, под тихий гул в ушах, Джессика опускается на колени, пытаясь спасти тюбик с тушью для ресниц, который ее мучители пинают друг другу. Крошечные камешки впиваются ей в ноги сквозь ткань широких штанов, а резинка, которой стянуты волосы, вот-вот сползет. Вне всякого сомнения, это самый худший момент в ее жизни.

Джессика не поднимает глаз, отчасти потому, что пытается отыскать тушь, и отчасти потому, что не хочет показать слез. Она не полная дура и знает, что надо хотя бы попытаться скрыть обиду и слабость. К ней приближаются потертые ботинки Dr. Martens – клетчатые шнурки туго затянуты, каблуки топчут нижний край джинсов.

– Эй, хватит, поднимите все! – слышит она чей-то голос, слова долетают сквозь надоедливый шум, наглый смех и улюлюканье. – Ну!

Она осмеливается бросить взгляд вверх и видит, что троица отступает, издевательски посвистывая, но все же отступает. Один из нахалов выкрикивает что-то вроде «Остынь, папаша!», но парни слушаются. Как будто пришел вожак и стая уходит вместе с облаком дыма и шумом.

Кто-то уверенно забирает у нее из рук рюкзак и складывает в него все выпавшие на бетон вещи. И даже несчастный тампон – к счастью, молча, без единого слова.

– Ты как? Нормально? – спрашивает он, протягивая ей руку. – Идешь на занятия или собираешься стоять здесь весь день?

Джессика делает глубокий вдох, прищуривается, чтобы незаметно стряхнуть последние слезинки, и задает себе, наверное, самый глупый в таком положении вопрос: «Что бы сделала Баффи?»

И тут же решает, что Баффи наверняка бы тоже испугалась, но потом бы справилась. Истребила бы страх.

Джессика принимает руку помощи, и ее буквально ставят на ноги, лицом к лицу со спасителем. И из нее снова будто бы вышибает дух, потому что перед ней самый потрясающий и сексуальный парень, какого она видела в жизни, и ее будто швыряет о стену. Быстро моргая, она пытается сообразить, что бы такое ответить, не показавшись сбежавшей из психиатрической лечебницы, но безуспешно.

Он высокого роста, даже выше отца. У него широкие плечи и длинные ноги – это мужчина, а не мальчик. Конечно, она потеряла дар речи, ведь таких парней она не встречала. Мужчины, с которыми она привыкла общаться, либо родители ее друзей, либо учителя, либо прыщавые подростки. А сейчас перед ней стоит совершенно новый тип, вот слова и застряли в горле.

Конечно, позже она придумает самые разные смешные ответы. Великолепные и остроумные, в которых отразится ее ум и раскованность, что-то вроде диалогов из юмористических шоу; но сейчас, в эту минуту, язык у нее прилип к нёбу.

На парне мешковатые джинсы и комковатый свитер, кое-где дырявый, и все же выглядит он вполне прилично. Густые темные пряди выбиваются из-под облегающей вязаной шапочки, в одном ухе блестит серьга – высоко, наверное, там прокалывать было больно.

Он в темных очках, сегодня солнечно, и потому она прощает ему очки, да и вообще готова простить все что угодно. К тому же очки у него с овальными линзами, какие носил Курт Кобейн. Парень снимает очки, за которыми скрываются темно-карие глаза.

Он улыбается ей, почти улыбается. Намекает на улыбку, приподняв с одной стороны уголок губ, и этого достаточно, чтобы Джессике нестерпимо захотелось снова присесть на бетон.

– Отдашь руку, Бэмби? Она мне еще понадобится, – говорит он, и Джессика заливается краской, заметив, что до сих пор крепко за него держится.

Она тут же разжимает пальцы и забирает у парня свой рюкзак.

– Спасибо, – наконец выговаривает она. – Я здесь… в первый раз.

– Неужели? – резко подняв брови, спрашивает он, и в его темных глазах пляшет смех. – Ни за что бы не догадался. Знаешь, не обращай на них внимания – это… просто стая диких зверей, почуявших свежее мясо. Это ничего не значит.

У него странный акцент – вроде бы и городской, и еще какой-то, сразу и не определишь, но слушать его голос Джессика хотела бы с утра до ночи. Она буквально готова заплатить ему, чтобы он прочел ей телефонный справочник.

Голос у него такой потрясающе уверенный и самоуверенный – в нем все, к чему так стремится Джессика и чего у нее нет. «Интересно, – думает она, – если держаться с ним рядом, может, толика его уверенности перетечет в меня? Случится такая межличностная химическая реакция?»

– Наверное, я скоро привыкну, – отвечает она, забрасывая рюкзак на плечо, чтобы хоть на мгновение отвести от собеседника глаза. – Может, даже научусь кусаться в ответ.

– Это дело. Не давай ублюдкам себя сломать – вот мой девиз.

Она снова встречается с ним взглядом, и ее сердце заметно ускоряет привычный перестук. Он усмехается, но есть в его голосе что-то такое… как будто ему в жизни приходилось не раз встречаться с ублюдками и он выдержал не одну битву, не давая им себя сломать. Или, что тоже возможно, признается себе Джессика, она просто пересмотрела романтических фильмов и приписывает новому знакомому прошлое, которого у него никогда не было.

– Пошли, – говорит он, кивая на здание и опустевший вход. – Я тебя провожу. Ты же не хочешь опоздать на занятия в первый день?

Она мгновение обдумывает услышанное и кивает, потом собирается с силами и идет рядом с ним к двери колледжа. Внутри горит яркий свет, в коридорах бурлит жизнь, из классов доносятся громкие разговоры – ученики делятся важными новостями и рассказами о летних каникулах.

Быстрой волной накатывает паника, и Джессика останавливается, вдруг сообразив, что не знает, куда идти. Потом замечает огромную доску объявлений: «Информация для новых учеников».

– Давай подскажу, в какой тебе класс, – говорит он, подводя ее к доске. – Найди в списке название курса и рядом увидишь номер классной комнаты. Здесь три этажа, перед каждым номером класса ставят букву, получается что-то вроде 3Б или 2А. Ты быстро разберешься, Бэмби.

Она благодарно кивает.

– Почему ты зовешь меня Бэмби? – внезапно расхрабрившись, спрашивает она, хотя он уже отворачивается, собираясь уходить.

– Потому что ты симпатичная, у тебя огромные глаза и коленки дрожат. И еще потому, что я не знаю твоего настоящего имени.

«Что ж, – решает она. – Могло быть и хуже». Он считает ее симпатичной, и пусть не к этому она стремилась, но это лучше, чем услышать о себе «отвратительная», например.

– Джессика… то есть нет. Просто Джесс, – твердо произносит она.

Явно забавляясь, он ей подмигивает.

– Понятно, Просто Джесс. А я Просто Джо. Увидимся. Да, и вот что, Просто Джесс… Может, заглянешь до звонка в дамскую комнату? У тебя тушь по всему лицу размазалась, как будто ты плакала.

Джессика торопливо подносит руку к щеке, рот у нее открывается сам собой, и ей очень хочется провалиться сквозь землю. Или упасть замертво.

Джо со смехом качает головой в притворном осуждении и говорит:

– Не расстраивайся так, Бэмби, ты все равно симпатичная.

Глава 5

Я прижимаю коробку к груди и, пошатываясь, спускаюсь по лестнице. На последних ступеньках нога соскальзывает, и я неловко пересчитываю оставшиеся задом, сшибая стопки старых журналов, которые разлетаются разноцветными кипами пыльных страниц.

Едва переводя дух, я застываю на минуту, тяжело дышу и ощупываю себя в поисках переломов, а Майкл тем временем спешит ко мне. Его шаги грохочут где-то вдали.

– Джесс! Джесс! Что с тобой? Ты жива? – его голос назойливо звенит в ушах. – Скажи что-нибудь, ради бога!

Оттолкнув ногой журналы и одинокую корзину с клубками шерсти, я пытаюсь взять себя в руки. На ощупь пробираюсь вдоль стен на лестничной площадке, желая лишь убежать, спрятаться, остаться одной.

Но я не одна. Майкл внезапно оказывается рядом, хватает меня за плечи, разворачивает к себе. Глаза у него огромные, в них отражаются крайнее удивление и страх, его губы шевелятся, но слова до меня не долетают.

Я стряхиваю его руки и бегу дальше, вниз по лестнице, в коридор, где скольжу в одних чулках по паркету.

Я знаю этот дом, прекрасно знаю. Я жила здесь с самого рождения, изучила эти полы и стены до последнего скрипа, до последнего потайного шкафа, до затянутых паутиной углов. Я знаю здесь все, но на минуту замираю, не зная, куда бежать.

Кипящая энергия буквально пронизывает меня, наполняя тело и разум маниакальным желанием идти вперед и яростью.

На кухню, решаю я, и бросаюсь туда. На кухню, где стоит большой стол из сосны, из панорамного окна открывается великолепный вид, а на стенах развешаны старомодные, начищенные до блеска кастрюли и сковородки.

Я ставлю коробку на стол и, отступив на шаг, пристально ее разглядываю. Что, если она сейчас оживет, откроется и с песней расскажет, как поступить?

Прижимаю руку к груди – сердце колотится с такой силой, что я ощущаю его удары подушечками пальцев: выпусти меня, выпусти меня, выпусти меня, я сидело взаперти слишком долго, черт возьми…

Вот и знакомые приметы того, что меня обманывает разум. Все кажется немного ненормальным, звуки слишком громкие, цвета слишком яркие, тело со мной разговаривает. Закрыв глаза, я медленно считаю, дышу глубоко и пытаюсь сосредоточиться на чем-то, не вызывающем сомнений.

Майкл уже рядом со мной, и я вслепую протягиваю руку, нащупываю его пальцы и крепко сжимаю. Майкл – настоящий. Он здесь, из плоти и крови, и я крепко за него держусь. Ощущаю его кожу, аккуратно подстриженные ногти, тепло его тела. Он – настоящий. Он здесь. Я – настоящая, и я тоже здесь.

Я успокаиваюсь и наконец готова открыть глаза. Чтобы попытаться заговорить.

– Извини, – просто говорю я, глядя Майклу прямо в глаза, давая понять, что вкладываю в это слово глубокий смысл.

Показываю, что я все еще в мире живых, в мире дееспособных, в мире умственно полноценных. Давно мне не приходилось это проделывать – вот так останавливаться и доказывать, что со мной все в порядке, и сразу вспоминается прошлое, когда я этому училась.

– Извиняю, дорогая Джесс, но, пожалуйста, не надо так со мной. Если у тебя поедет крыша, мне придется плеснуть тебе в лицо самым приличным алкоголем, какой только можно купить в нашей лавочке. А теперь серьезно: что за фигня с тобой творится?

– Что-то ты слишком часто прибегаешь к бранным словам, – отвечаю я, медленно разжимая пальцы и оглядывая кухню в поисках чего-то знакомого, домашнего, уютного. Все в порядке, если любимая мамина сковорода Le Creuset висит на привычном месте; если фарфоровый бочонок в белую и синюю полоску по-прежнему полон сдобного печенья.

– Иногда можно, а сейчас – тем более, – нервно парирует Майкл, глядя на меня, как будто я стеклянная и вот-вот упаду на каменный пол. Как будто ему надо успеть протянуть руку и подхватить, прежде чем я разобьюсь вдребезги. – И еще мне кажется, что сейчас самое время выпить. Стой на месте – не шевелись!

Я киваю и выдавливаю фальшивую улыбку, уверяя, что никуда не сбегу. Я никуда и не собираюсь. По крайней мере, пока не открою эту коробку. Пока не сниму папиросную бумагу, в которую завернуты письма и открытки, ту папиросную бумагу лжи, в которую завернута моя жизнь.

Больше пятнадцати лет я верила, что меня предали, и, невыносимо страдая от боли, пряталась в чулане страха. Больше пятнадцати лет я верила той правде, которая сделала меня покорной, безвольной, подавленной. Больше пятнадцати лет в моей жизни было лишь черное и белое вместо всех цветов радуги!

Содержимое этой потрепанной, невинной на вид коробки, которая стоит теперь на прекрасно отполированном столе в отдраенной до блеска кухне, может все изменить – и от этого мне очень страшно. Такие бумаги нельзя хранить в коробке из-под обуви. Их нужно держать в сейфе, обмотанном полицейской лентой, какой помечают места преступления, и оклеенном желтыми картинками со знаком «Радиация».

Пока Майкл шлепает по кухне и звенит бокалами, наполняя их розовым джином, я почти ничего не слышу. Один бокал он передает мне, и руки у него заметно дрожат. На этот раз никаких зонтиков с фламинго. От запаха джина меня мутит.

– На самом деле, – твердо сообщаю я, – мне хочется чаю.

Майкл приходит в ужас от такой просьбы, но покорно наполняет чайник, то и дело поглядывая на меня через плечо. Опускает в кружку чайный пакетик, вытирает со стола случайно пролитые капли, ополаскивает под краном тряпочку и аккуратно ее складывает. Все это мы делаем автоматически, так уж приучены с детства – нельзя оставлять после себя грязь, нужно быть опрятным, служить Богу Порядка.

Я присаживаюсь к столу и грею руки о чашку с чаем, а Майкл садится напротив, с таким отчаянием глотая джин, что художник Хогарт вполне мог бы взять его в натурщики и писать с него своих беззубых персонажей.

– Что ты обо мне знаешь? – осторожно спрашиваю я. – О моих… как бы тут выразилась твоя мама… о моих «трудных временах»?

– Ты о том, что всем известно, но о чем решено не говорить?

– Вот именно.

Майкл хмурится и отпивает еще джина – он словно в уме составляет список, перебирая в памяти двусмысленные разговоры и многозначительные взгляды.

– Ну, честно говоря, не все, – отвечает он. – Знаешь, как у нас принято – упаси господи сказать хоть слово о чем-то запутанном вроде чувств, или о неприятностях из прошлого, или о частях человеческого тела, которые издают хлюпающие и чавкающие звуки. Моя мать не признается, что ходит в туалет, где уж ей заговорить о том, что приключилось с тобой. Однако у меня все же сложилась кое-какая картина. Ты… болела. Не телом, а душой. Тебя положили в больницу. Вот и все – даже не знаю, почему это с тобой случилось. И как долго ты там пролежала. Я вообще ничего толком не знаю.

Я киваю – Майкл подтвердил мои предположения.

– Разве не странно, что ты знаешь так мало, – говорю я, глядя в сад, где аккуратно подстриженные живые изгороди и идеальной формы ели выстроились подобно расставленным ребенком солдатикам.

– Для нашей семьи – не странно. Ты же понимаешь, что если достаточно долго притворяться, что чего-то не существует, то это «что-то» действительно исчезнет. Например, я перестану быть гомосексуалистом, тебя вовсе не помещали в приют для умалишенных, а мой отец не трахает свою секретаршу.

– Да что ты? – От удивления у меня глаза лезут на лоб.

Дядя Саймон, такой серьезный, с тонкими поджатыми губами, весь в работе – нет, невозможно и вообразить! Да я не могу представить, чтобы он вообще с кем-нибудь трахался, даже с тетей Розмари. Особенно с тетей Розмари.

– Ну, не знаю. Про отца я придумал, просто для примера. Кажется, секретарш сейчас называют «личными ассистентами»… но у меня есть кое-какие подозрения. На работе он задерживается допоздна, а когда возвращается, то галстук на полдюйма сдвинут, временами у него на лице вспыхивает такая довольная улыбка… сама понимаешь, классические признаки. Мама наверняка обо всем знает – просто делает вид, что ничего не происходит, потому что так меньше шуму.

Он прав. Если у Саймона действительно интрижка на стороне, Розмари первой сделает вид, что ничего не видит, пока проделки мужа не выплывут, угрожая поставить Розмари в неловкое положение. Впрочем, тогда она, скорее всего, наймет киллера и потребует растворить тело мужа в соляной кислоте.

– Я знаю, что у нас за семья, Майкл, – ты совершенно прав. Но разве не странно, что мы с тобой тоже никогда об этом не говорили? Мы же друзья, правда? Так почему же ты ни разу не спросил: «Слушай, сестренка, а с чего у тебя вдруг тогда поехала крыша…», ну или что-то вроде того? Твое поколение гораздо больше знает о проблемах с психикой, чем мое – мы-то радостно обзывали друг друга шизиками и психами, просто так, шутки ради. Твои ровесники относятся к этому гораздо мудрее, разрушают вековые запреты. Так разве не странно, что мы с тобой ни разу об этом не говорили?

Побледнев, Майкл хмурится. Сейчас он такой юный, смущенный и явно желает, чтобы вековые запреты остались целыми и невредимыми.

– Ну да, наверное, странно, – наконец роняет он, пожав плечами. – Но как-то все случая не было. Да и я думал, что ты огорчишься, и еще… ну, подозреваю, что и мне хорошо промыли мозги. Под газировку успешно внушили, что семейные тайны лучше оставить за семью печатями. А ты… хочешь об этом поговорить?

У Майкла такое выражение лица, что я не могу удержаться от смеха. Его буквально разрывает: с одной стороны – природное любопытство, а с другой – страх перед чужими мрачными тайнами.

– Мне кажется, «хочешь» здесь не совсем уместное слово. Однако вот эта коробка на столе и моя реакция, когда мы ее нашли, – все это очень похоже на огромную бомбу, которая вот-вот взорвется. Вскоре, как только соберусь с силами, я ее опять открою и просмотрю все, что в ней собрано. Прочту все открытки, все письма, и тогда, вполне возможно, все изменится.

Вот я тебе и предлагаю выбор – знаю, что ты, может быть, не хочешь об этом говорить и вообще знать об этом. Если все так, если тебе трудно это слышать, тогда уходи. Я не обижусь и все равно буду тебя любить, обещаю. Но если останешься… тогда, скажем так, может получиться беспорядок.

– Не тот беспорядок, который можно убрать тряпочкой с моющим средством? – уточняет он.

– Ах, если бы… Тогда все было бы гораздо проще.

Майкл барабанит пальцами по столу, двигает туда-сюда челюстью, кусает губы – думает.

– Хорошо, – наконец объявляет он, решительно хлопнув в ладоши. – Я остаюсь. Из любопытства. Да и не могу просто так взять и уйти, неправильно это – бросать тебя одну в день похорон твоей матери, когда у тебя крышу сносит… а ты меня напугала, прям как героиня «Прерванной жизни»[3]. Как мне… ну, в смысле… что делать, если ты опять начнешь вот так…

– Хочешь сказать, что делать, если я съеду с катушек?

– Ну да, так и есть, только «съехать с катушек» сейчас говорить не принято. У нас, у поколения снежинок, как ты правильно отметила, не принято.

Я поддразниваю Майкла, и, наверное, это нечестно. Может быть, просто пытаюсь разрядить обстановку, избавиться от ужасного напряжения, называя тяжелую болезнь простыми словами.

Сейчас не время объяснять, что я страдала от посттравматического стрессового расстройства; услышав такое, Майкл только встревожится, вот я и решила оставить «техническое описание» на потом. А пока ограничиться детским «съехать с катушек».

– Если начистоту, Майкл, то я не знаю, что тебе тогда делать. Когда я заболела, мне было так плохо, что в памяти ничего не осталось. А потом, в течение нескольких лет после первого приступа, я долго лечилась. Очень долго. И это было ужасно и трудно, и до сих пор внутри все сжимается, стоит только вспомнить о тех днях. Но за это время я научилась кое-чему полезному, приняла к сведению дельные советы, усвоила, как шаг за шагом сохранять спокойствие и продолжать жить.

Меня научили правильно дышать, держаться за реальность, замечать малейшие намеки на паническую атаку, когда она только приближается, даже если распознать ее трудно. Пожалуй, я разбираюсь в этом больше, чем обычные люди. Например, за последние полчаса здесь, в этой комнате, я вышла из пике, собралась с силами после удара. Я помню, что почувствовала в тот момент, и чувства мои никуда не делись, но я их приглушила. Понимаешь?

– Это как когда перебрал кокаина, надо покурить марихуаны, чтобы прийти в норму?

– Не представляю, как это бывает, потому что не пробовала ни того ни другого. Искренне надеюсь, что и ты ничего такого не вытворял. Но… да, пожалуй, верно, если такое сравнение тебе понятнее.

– Не беспокойся, – говорит он, накрывая мою руку своей, – мне просто рассказывали, ну и видел кое-что. Я предпочитаю джин. Так… с чего начнем? Как нырнем в ужасающий поток времени и пространства?

Глядя на коробку, я чувствую, как меня пробирает дрожь волнения и страха. С чего начнем? Хороший вопрос…

С самого начала, с первых свиданий, первых поцелуев, первых признаний в любви? С его первой встречи с моими родителями, когда они объявили, что он мне не пара? С моего первого протеста, когда я заявила, что мне нет дела до их мнения, и провела ночь в объятиях Джо на заднем сиденье его машины, которую мы остановили под звездным небом, отправившись в Уиндермир?

Или с конца, с чудовищного, невыразимо ужасного конца, когда вся любовь, все прекрасные воспоминания, казалось, потеряли смысл?

Или с самого лучшего, с великолепной середины, с самых обескураживающих и самых счастливых дней моей жизни?

Глава 6

Октябрь 1999

– Джо, она такая крошечная, мне все время кажется, что я случайно отломлю ей руку, будто веточку дерева, когда переодеваю…

– Ну что ты, солнышко. Может, она и маленькая, но очень крепкая. Вся в маму. И очень красивая, тоже в маму.

Наклонившись, он целует малышку в лоб и потом так же целует Джесс. Джесс вовсе не чувствует себя красивой. Она никогда в жизни так не уставала, грудь ужасно болит, даже белье надевать больно, а в туалете каждый раз кажется, что из нее сейчас вывалятся внутренности.

Она рыдает над рекламой собачьего корма, от нее пахнет кислым молоком и отчаянием, и она не понимает, как можно справиться с такими волнами любви и страха, которые ее внезапно захлестывают.

Пока малышка не родилась, все казалось призрачным, нереальным, и вот она здесь, живет, дышит, крошечное краснолицее существо, то безмятежно спокойное, то яростно недовольное. Держать малышку на руках, ухаживать за ней, нести ответственность за ее жизнь и благополучие – все совсем не так, как Джесс себе представляла. Гораздо труднее.

Она вспоминает, как мать расплакалась от досады, узнав, что Джесс не просто уходит из родного дома, но и собирается растить ребенка с Джо Райаном, которого вполне можно считать живым воплощением Сатаны.

– Ты просто не представляешь, – произнесла тогда мать гораздо громче, чем говорила всегда, – не представляешь, что тебя ждет! Ты понятия не имеешь, что значит – заботиться о ребенке, ты сама еще ребенок!

Джесс тогда пришла в ярость. Решила, что докажет родителям, как они ошибаются. Она им покажет, что уже не ребенок, а женщина. Мать. Личность, которая живет так, как считает нужным.

Теперь, впрочем, Джессика тайком начинает подозревать, что мама, возможно, была права. Ей всего восемнадцать, ее переполняют сомнения, мучает страх, усталость – даже когда малышка спит, она не ложится, смотрит, как поднимается и опускается крошечная грудка, следит за каждым вздохом.

Джесс надеялась, что все битвы остались позади – отвратительные сцены в родном доме, отчаянные попытки раздобыть денег, перенос выпускных экзаменов на следующий год. Джо устроился механиком в автомастерскую. Его отчим при встрече смерил Джесс взглядом, будто тушу в лавке мясника.

Когда она обо всем рассказала родителям, они, конечно, пришли в ужас. Твердили, что дочь портит себе жизнь, что надо сходить к «специалисту», который исправит эту кошмарную оплошность. Когда она отказалась, начались крики, слезы и бесконечные обвинения, а хуже всего было то, как на нее смотрел отец – грустно, с мрачным отвращением, как будто любимая дочурка его жестоко разочаровала.

Потом посыпались угрозы арестовать Джо – стоило родителям смириться с тем, что ребенка Джесс оставляет, как они потребовали, чтобы дочь жила с ними. Возможно, надеялись, что смогут убедить ее отдать младенца приемным родителям или хотя бы сделать так, чтобы ребенок не мешал им жить.

Она помнит, как кричала: «Арестовать его? За что? Любить – это, черт возьми, не преступление, вы разве не знаете?!»

Теперь те дни кажутся ей сплошным сюрреализмом. Тогда она была храброй, полной ярости и готовой противостоять чему угодно. Она любила Джо. Он любил ее. Они будут любить ребенка и станут жить вместе. Вот так просто.

По крайней мере, казалось, что все так просто, потому что другого она и вообразить не могла. Даже когда они перебрались сюда, в однокомнатную сырую квартиру в Манчестере, даже тогда все казалось простым и понятным.

Денег у них не было. Мебель взяли в благотворительном магазине, ели лапшу быстрого приготовления и все время слушали музыку, потому что телевизора сначала не было. Соседи оказались страшные на вид и громко ссорились, а улицы за окном еще недавно испугали бы Джесс до дрожи.

Зато у нее был Джо – а остальное неважно. Джо был сильный, мужественный и знал все ходы и выходы, он заботился обо всем. Родители ей не нужны, а их порицание безразлично, как и их кислые гримасы осуждения и свое ощущение подавленной тоски. Все, что нужно, было у нее здесь, с ним – с парнем, который ворвался в ее жизнь и украл сердце в тот первый день в колледже и с тех пор с ней не расставался. Трудно представить проблему, которую Джо не смог бы разрешить.

А теперь… что ж, теперь она встревожена. Теперь ее охватил страх. Она ничего не знает о детях – первый младенец, которого ей довелось держать в руках, – ее собственная дочь. Когда девочка наконец появилась на свет – роды длились почти два дня, – акушерка-ирландка подала ребенка Джесс со словами «крупный младенец».

Спустя два дня они с Грейси вернулись домой. Крепко прижимая к себе малышку, Джесс поднялась по лестнице в квартиру на третьем этаже. Она была измучена и сломлена телом и душой. Джо убрал в комнате, поставил в вазу цветы, устроил детский столик для переодевания, приготовил пеленки, салфетки и крем. Он все сделал правильно, но Джесс все равно мучил страх.

Она втайне была уверена, что малышка ее не любит. Каждое кормление превращалось в маленькую битву, соски – поля сражений, в рассеянном младенческом взгляде будто бы читалось: «Что? Ты моя мама? Можно и получше найти…»

Они пробыли дома уже неделю, и Джесс все ждала: когда же случится чудо? Когда она почувствует себя как героини книг и фильмов? Когда раны перестанут кровоточить, а она прекратит плакать и станет вести себя как уверенная в себе взрослая женщина, которой ей так хочется быть?

Схватив ее за палец, Грейси прерывает мысленные стенания Джесс. Малышка держится крепко, ее крошечные розовые ноготки с белыми полукружьями идеальны. Джесс смотрит на дочь затуманенным взглядом и улыбается. Время от времени так и бывает – когда все хуже не бывает, нет сил, происходит что-то замечательное. В такие мгновения Джесс чувствует, что может быть, ну может быть, малышка ее вовсе не ненавидит.

Джо смотрит на них с наивной улыбкой. Его темные глаза сияют, он бесконечно счастлив. Как будто выиграл самый главный приз в жизни.

– Вот видишь? – говорит он, ласково убирая прядь волос с лица Джесс. – Она знает, что ты ее любишь. Ты не сломаешь ей руку и не уронишь в ванной, не забудешь случайно в магазине, и она вовсе не станет строить планы, как бы зарезать тебя в кровати, едва научится держать нож…

Джесс выдавливает что-то вроде «Ха!» и улыбается. В самые трудные минуты она сама все это предположила. Как глупо это звучит теперь, когда она окружена любовью и охвачена эйфорией – ведь дочка держит ее за палец!

– Как так получается, – спрашивает Джесс, – что крошечный младенец полностью завладел нашей жизнью? Она ничего толком не чувствует. Ни о чем у нее нет своего мнения. Не может даже самостоятельно перевернуться на живот, сесть или найти еду, однако она всем здесь заправляет, правда? Почему?

Джо садится рядом с Джесс на диван и обнимает ее за плечи. Даже сейчас, когда она словно выжатый лимон, совершенно разбита и устала, сердце Джесс бьется быстрее только оттого, что Джо рядом. Каким-то чудом с ним ей всегда становится лучше – она чувствует, что ее любят и оберегают. И верит, что все будет хорошо.

– Не знаю, Джесс. Загадка природы, наверное. И со временем станет легче, я точно знаю. Помню, как у одной из моих старших сводных сестер родился ребенок. Мальчик. Она была совершенно измучена, помощи ждать неоткуда, даже не знаю, как она справилась, но представляю, как было трудно. Отлично помню, как она говорила, что в тот самый момент, когда она собиралась все бросить, отдать ребенка чужим людям, или выкинуть из окна, или напиться от усталости, мальчик ей улыбнулся, и все изменилось. Наверное, самой природой так задумано.

Джесс кивает и рассеянно оглядывает крошечное лицо дочери. Их дочери… в самой мысли об этом есть что-то невероятное. Совсем недавно она бегала на тайные свидания к Джо, писала его имя на полях тетрадей, воображала Хитклиффа, героя романа «Грозовой перевал», который они проходили по литературе, с чертами Джо. Мечтала о Джо, когда они разлучались, боготворила его, когда они бывали вместе, и наконец поняла, почему девчонкам так нравится целоваться. И выяснила, конечно же, почему девчонкам нравится и все остальное – иначе Грейс не появилась бы на свет.

– Надеюсь, что станет легче, – говорит она, прислонившись спиной к груди Джо. – Потому что сейчас я чувствую, что ни с чем не справляюсь. Как будто я тебя подвела, Джо, и ее подвела, и просто… все порчу. Я так ее люблю, правда, но мне кажется, что я все делаю неправильно. Я гораздо лучше рассуждала о Шекспире, чем ухаживаю за ребенком. Я и не подозревала, что буду скучать по «Гамлету», но сейчас учеба кажется таким легким делом!

Она чувствует, что Джо немного напрягся, и смотрит ему в лицо. Он по-прежнему улыбается, но теперь грустно, и Джесс догадывается, что случайно его огорчила. Она знает, как он тревожится из-за того, что пустил под откос ее жизнь, потащил за собой, не позволив взлететь. Она знает, что его детство было горьким и трудным и что его никогда по-настоящему не любили, не ждали, в нем не нуждались.

– Джо, я ни о чем не жалею, – произносит она, нежно касаясь его щеки. – Ни о чем. У меня есть ты и Грейси, и этого вполне достаточно. Не обращай внимания на мои гормональные всплески и послушай, что я скажу: я всегда буду любить вас обоих, и пока мы вместе, все будет хорошо.

– Мы втроем против всего мира, – отвечает он и целует ее пальцы.

Потом встает и направляется к проигрывателю. Это старый аппарат, они отыскали его в каком-то благотворительном магазине. Все переходят на CD-системы, и этот старичок достался им всего за пятерку. Джесс смотрит, как Джо выбирает пластинку, вынимает черный виниловый диск из чехла и ставит иголку.

Он протягивает к ней руки, и она неуклюже поднимается вместе с Грейси. Он обнимает их и крепко прижимает к себе под звуки музыки.

Джесс узнает мелодию по первым нотам. Это их песня, та самая, которую они слушали и под которую танцевали уже больше девяти месяцев. Это «Baby, I love you» группы Ramones.

Обняв малышку, они медленно движутся в танце – по истоптанному ковру, перед потертым диваном, мимо окон, в которые видны лишь серые улицы и залитые дождем здания. Они не обращают внимания на громкий скандал у соседей, на запах из забегаловки на первом этаже, где жарят кебаб, и на скрип половиц под ногами.

Джоуи Рамон поет им серенаду, в его голосе тоска и торжество, они танцуют в своем ритме, в такт песни и в такт биения сердца дочери.

И вдруг Джесс с неколебимой уверенностью понимает – все будет хорошо. Она именно там, где и должна быть, с теми, с кем ей быть суждено.

Джо обнимает ее за талию, она держит на руках дочь и ощущает себя самой богатой женщиной на свете.

Глава 7

– Земля вызывает Джесс, Земля вызывает Джесс… Ты жива? Слушай, ты так побледнела, и… ну, черт бы тебя побрал, но даже у меня сердце колотится как бешеное!

Майкл взывает ко мне, возвращая в настоящее. Мгновение я удивленно таращусь на него, вспоминая, где я и что происходит. Я на кухне моей недавно умершей мамы, рядом с перепуганным двоюродным братом, а передо мной – коробка, полная тайн. То, другое, прекрасное время, дни вместе с Джо и Грейс, – из другого мира. Из другой вселенной.

Нужно поговорить с Майклом. Все ему объяснить. Но сначала я сделаю глубокий вдох.

– Ничего, Майкл, все нормально, – тихо отвечаю я. – Просто я… кое о чем вспомнила. Итак, тебе не терпится задать вопрос?

– И не один, а семь миллионов. Но мне страшновато спрашивать, потому что… Не знаю, вдруг ты потеряешь рассудок, если не хуже. Тогда и мне придется последовать твоему примеру, и мы оба сойдем с ума. Так что передохни и не спеша расскажи мне то, о чем сама захочешь, а там будет видно.

Звучит разумно. Несмотря на все свои выдумки и детскую непосредственность, Майкл вполне разумный человек.

– Хорошо, – отвечаю я и одним глотком допиваю чай, морщась, когда чуть теплая жидкость попадает в горло. – Ну что, начну сначала. Незадолго до семнадцатого дня рождения я перешла учиться в колледж, тот самый, в пригороде Манчестера. Он до сих пор на том же месте, никуда не делся.

– Тот самый колледж, где процветает торговля наркотиками, у дверей стоят металлоискатели, а учителя – члены если не одной банды, так другой?

– В мое время все было не так, и я уверена, что ты преувеличиваешь – повторяешь глупости и предрассудки, которые слышал от родителей и соседей, что не может меня не огорчать. Тогда все было… иначе. Совсем иначе. В колледж принимали подростков из самых разных семей, нас было много, встречались даже… иностранцы!

Майкл смеется, слушая, с каким восторгом я шепчу последнее слово, будто делюсь с ним постыдной тайной – впрочем, в нашем чистеньком и опрятном мире благополучного детства все почти так и было. Если у вас дома блюдо «тиккамасала» считается невероятно экзотическим, то учиться в одном классе с «иностранцами» – верх дерзости, вызов традициям.

Мы с Майклом выросли в атмосфере бытового расизма, которая не изжита до сих пор – где угодно можно услышать нелицеприятные замечания о черных легкоатлетах на Олимпийских играх; или кто-то отказывается признать, что китайцы – новые владельцы рыбной забегаловки – в принципе способны правильно пожарить рыбу в кляре; или слышатся завуалированные намеки на запах карри и жестокость японцев, или рассуждения о том, что в странах третьего мира не было бы голода и засухи, если бы люди там научились разумно управлять государствами.

Я пошла учиться в колледж в попытке вырваться из этого мира, расширить горизонты, стать свободнее. Что ж, в этом я определенно преуспела.

– Однако, – продолжаю я, пока прилив храбрости не схлынул, – еще там был Джо. Джо Райан. Сейчас мне кажется, что родители с бо`льшим пониманием отнеслись бы к иностранцу. Да они и сочли его совершенно чужим, он был «не нашего круга», понимаешь?

– Понимаю. То есть этот Джо и есть Папочка Джо-Джо? Звучит как прозвище джаз-музыканта из двадцатых годов, если мне позволено будет заметить…

– Он не был джаз-музыкантом. Он был… обычным парнем. Самым красивым из всех, кого я когда-либо встречала.

Майкл подпирает подбородок руками и устремляет на меня мечтательный взгляд. Могу поклясться, что услышала, как с его губ сорвался тихий вздох. Помнится, Майкл рассказывал, что в старших классах зачитывался любовными романами «из-за всех этих ослепительных мужчин, красавцев и страстных опустошающих поцелуев».

– Расскажи о нем. Обожаю истории о красивых парнях…

Закрыв глаза, я представляю себе Джо, каким увидела его в тот первый день в колледже, когда он склонился ко мне, в вязаной шапочке и мешковатых джинсах, вижу, как улыбка озаряет его лицо. Знаю, сейчас он выглядит не так. И еще знаю, что он точно изменился – мы оба стали другими; слишком многое с тех пор произошло. Но сейчас – он передо мной, как живой, в лучах солнца, карие глаза блестят, и он помогает мне встать.

– Он был очень красивый, но и такой, знаешь, немного опасный. Высокий, старше меня, у него был автомобиль. Классическая машина лихачей – «Форд Фиеста». Перед парнем с машиной устоять невозможно. Ну и густые темные волосы, большие карие глаза и лукавая улыбка, как у пирата… как будто на уме у него одни шалости, от которых кто угодно придет в восторг.

– Потрясающе! Обожаю нахальных пиратов. Наверное, он был похож на актера из «Полдарка»[4], да?

– Гораздо симпатичнее, – с улыбкой отвечаю я.

Конечно, мне он казался красивее всех.

Майкл восторженно охает и спрашивает:

– А ты, Джесс? Какой ты была тогда? Невинная девственница из сонной деревушки?

Похоже, Майкл придумывает свою историю, он всегда отличался склонностью к романтике. А реальность куда прозаичнее. В жизни мы встречаем не радужные фантазии, а правду всех цветов и оттенков.

– Можно сказать и так, – отвечаю я. – Мы с ним выросли в разных мирах. Я жила здесь, училась в престижной школе, у меня было все самое лучшее, и все же чего-то не хватало. Я задыхалась в рамках строгих правил, не понимая, как мне повезло. А Джо… рос у приемных родителей, кочевал из семьи в семью, жил в Манчестере и в Ирландии – там он родился. Жизнь его не баловала, но он ухитрился не попасть в неприятности, поступил в колледж, где был самым крутым из всех крутых парней.

У него было несколько по-настоящему устрашающих друзей, которые только и делали, что сквернословили, курили и были буквально увешаны серьгами, но на деле, стоило узнать их получше, оказались нормальными ребятами. Это было… так не похоже на мой привычный и знакомый мир. Меня захлестнули новые впечатления, учитывая, что я была невинной девственницей из сонной деревушки. Сам понимаешь, родители вовсе не пришли в восторг, узнав, что я не только завела парня, но и что такому парню они слова доброго не скажут до самой их смерти. Они не видели, какой он смелый, добрый, как безумно меня любит.

Майкл кивает. Он все понимает – сам сейчас мучается, пытаясь оправдать ожидания родных, выбирая между «быть самим собой» и «не отдаляться от тех, кого любит с детства».

– Представляю. Им подавай не мужественного пирата, а кастрированного викария, да? А как у вас все началось?

– Я влюбилась в него, как только увидела. В шестнадцать лет в таких парней влюбляешься за секунду – он был старше, излучал опасность, такой сексуальный и самоуверенный. Все при нем, как тогда говорили. Достаточно, чтобы потерять голову, – и только потом я поняла, что нашла в нем кое-что еще. Гораздо важнее были его преданность и стойкость.

Наверное, для него тоже все решилось в тот первый день. Потом он признался, что я его сразу очаровала, но все же он был старше, опытнее и не потерял голову с первого взгляда. Все по-настоящему началось в мой семнадцатый день рождения. Вскоре после нашей первой встречи. Я случайно столкнулась с ним в школьном коридоре, ну как – случайно… я знала, где у него уроки, знала его расписание и искусно все подстроила – оказалась в нужном месте в нужное время.

Наверное, он обо всем догадался. Джо знал, что у меня по расписанию английский, история и французский, а значит, незачем мне гулять по этажу, где преподают естественные науки и математику. Вслух он ни в чем не усомнился, за что я была ему благодарна, а когда я сообщила, что у меня день рождения, то улыбнулся – от его улыбки я всегда таяла. Прошло много лет, но я до сих пор помню то ощущение.

И он сказал – очень медленно и тягуче: «Что ж, в день рождения надо дарить подарки, но у меня с собой только пачка жевательной резинки – так что вот тебе и подарок… если ты, конечно, не хочешь встретиться после школы, выпить кофе или чего покрепче?» Конечно, я приняла приглашение.

Мы встретились после уроков, и, слово за слово, все и завертелось. Он подарил мне ту пачку жвачки – это стало нашей традицией. С тех пор каждый год он дарил мне на день рождения пачку жвачки. Только на мой двадцать первый день рождения я получила от него двадцать одну пачку. Ну вот, так мы и стали неразлучны.

Переводя дыхание, я даже улыбаюсь воспоминаниям.

– А дальше? Что же дальше?

– А дальше – все как обычно, – отвечаю я и встаю, чтобы заварить себе еще чаю.

На самом деле я не хочу пить, но чувствую, что лучше не сидеть на месте. Рассказывая мою историю, надо держать в руках что-то настоящее, и чайные пакетики «Тетли» вполне подходят.

– Я забеременела, и в 1999 году у меня родился ребенок.

Как обыденно это звучит. И если получится убедить себя, что я говорю о ком-то другом, возможно, действительно поверю в эту обыденность. Каждый день у миллионов женщин рождаются дети. Это самое обыкновенное чудо, классический изгиб круговорота жизни. Но речь о моем ребенке – когда я добавляю в чай молоко, у меня дрожат руки, а молоко кажется неестественно белым.

Майкл молчит, что ему несвойственно. Сидя за кухонным столом, он настороженно хмурится, будто отгородившись от меня бокалом с розовым джином.

– Тысяча девятьсот девяносто девятый… Год моего рождения. Джесс, это что, такая история, как показывают по телику или печатают в журналах под заголовком «Правда жизни»? На самом деле ты моя мать и позволила Розмари меня усыновить, чтобы избежать скандала?

– Нет! – твердо отвечаю я, искренне удивляясь причудам его воображения. – Нет, все не так! Майкл, милый мой, будь ты моим сыном, я бы ни за что не отдала тебя этим пришибленным волкам…

Он громко с облегчением вздыхает и тут же кивает:

– Понятно. Вопросов нет. То есть я бы не возражал, окажись ты моей матерью, Джесс, но… видишь ли… Тогда все получается слишком сложно, да? К тому же если подумать, то я припоминаю, что та поздравительная открытка была для девочки. А значит… у тебя нет дочери, Джесс. Что-то случилось…

Стоя у окна, я смотрю, как две сороки дерутся из-за пакета от картофельных чипсов, который шальным ветром занесло в наш сад. Одна сорока – к горю, две – к радости. Пожалуй, я испытала и то и другое.

Скрестив руки на груди, я сажусь за стол.

– Она умерла. Несчастный случай. Об этом я пока не готова говорить, Майкл, так что оставим эту тему. Пока. И, пожалуйста, не настаивай.

– Я бы и не стал, Джесс, – уверяет Майкл, накрывая мою руку ладонью.

В его глазах блестят слезы.

– И не плачь. Не надо меня жалеть.

Он тут же отдергивает руку и зажмуривается, чтобы стряхнуть слезы – попытка мгновенно выполнить все мои просьбы выглядит почти комично. Даже хочется приказать ему что-нибудь совершенно бессмысленное, вроде «погладь себя по животу и похлопай по голове» или «изобрази Мадонну в видеоролике на песню “Vogue”», и посмотреть, что сделает Майкл.

– Понятно… но я все-таки спрошу – это врач тебе посоветовал молчать и притвориться, что ничего не случилось? Я, конечно, в медицине – профан, но мне такой совет не кажется логичным…

– Нет, конечно! Ничего подобного! Сначала врачи помогали мне все вспомнить. Отыскать то, что мой разум надежно спрятал, чтобы меня защитить, провести меня по лабиринту воспоминаний. Принять горе, принять потерю, прожить боль. Очень мудрые и разумные советы. И я им следовала, до некоторой степени, когда уходила из больницы – а когда возвращалась и беседовала со специалистами, то каждое их слово помогало. Но они же не могли поселиться здесь, со мной?

Я оглядываю в высшей степени опрятную кухню, которой место в музее. Думаю о доме. Доме, ставшем тюрьмой.

– Никому нет нужды приходить в эту… гробницу! Мама старалась изо всех сил, делала все возможное, но вскоре после того, как я сюда переехала, папа заболел – обнаружились проблемы с сердцем. Мне казалось, что все из-за меня, его сердце не выдержало напряжения и всех неприятностей, которые случились по моей вине.

Его жизнь висела на волоске, все было слишком хрупким – и я снова стала забывать. Намеренно. И родители обо всем забыли вместе со мной. Мы сложили воспоминания в коробку и убрали на чердак – в эмоциональном смысле, и как оказалось, и в физическом.

Проследив за моим взглядом, Майкл рассматривает коробку из-под обуви, которая так и стоит перед нами. Самая обыкновенная коробка, наши отпечатки пальцев еще видны на слое пыли, пожелтевшая бирка на боку извещает, что внутри – пара мужских туфель «броги», а рядом картинка для тех, кто не знает, как выглядит такая модель.

Ткнув пальцем в коробку, Майкл произносит:

– То есть после того… несчастного случая… ты и оказалась в больнице?

– Не сразу. Прошло, наверное, полгода. Все ожидали, что мне станет лучше, но дождались обратного, и в конце концов я совершенно потеряла голову. Мозг не выдержал напряжения, и я впала в прострацию. И еще два года жила как во сне.

Слова звучат горько, и, наверное, эта горечь одновременно оправданна и несправедлива. Вряд ли кто-то усомнился тогда, что я нуждалась в помощи. Честно говоря, меня, скорее всего, здесь бы не было, повернись тогда все иначе.

И все же я до сих пор помню ощущение глухой ярости и боль предательства, помню гнев, когда меня вырывали из мира разрушительного горя, помню, как злилась, когда меня заставляли жить дальше.

Я отчаянно цеплялась за ту боль – потому что больше ничего от нее не осталось. От моей драгоценной Грейси. Только боль потери. В моем сердце образовалась пустота, и я не желала ее заполнять. Пустота меня медленно убивала, но это все, что у меня было.

Майкл прокручивает в голове мой рассказ. Видимо, высчитал, что пока он ходил в детский сад, я получала еду на пластиковых подносах и принимала по утрам таблетки, запивая их соком. А может, он размышляет, не встречался ли с Грейси, а если встречался, то был ли тогда достаточно большим, чтобы запомнить те дни. Роется в памяти, а вопросы задавать боится.

– Тебе, наверное, странно об этом слышать, – продолжаю я. – Приехал на похороны, что само по себе нерадостно, а пришлось выслушивать откровения о минувших днях, и теперь у тебя голова идет кругом…

– Верно, – тихо отвечает он. – Все очень странно и ужасно грустно. Джесс, я помню тебя с самых ранних лет, ты всегда была в моей жизни. Не такая, как все, готовая выслушать без осуждения. Ты никогда не казалась слабой или сломленной, хрупкой. И вот мы сидим здесь, и я до смерти боюсь этой картонной коробки и не представляю, почему ее содержимое чуть не свело тебя с ума.

Конечно, он не представляет. Разве это возможно представить? Ведь я так и не закончила рассказывать историю, не все факты выложила на стол. Я не раскрыла самый последний, изъеденный червями и покрытый личинками секрет.

– Понимаешь, Майкл, мне нестерпимо жаль, что все открылось именно в этот день. Я хотела бы вспоминать о маме с любовью. Думать о ее жизни с теплотой, зная, что никто не идеален, но мама сделала для меня все возможное. Так я хотела провести день ее похорон… однако теперь, боюсь, не получится.

Знаю или отчасти понимаю одно – она все сделала из любви ко мне. Старалась меня защитить. Но она меня обманула – и папа тоже. Они оба мне солгали.

Майкл долго хмурится и наконец находит в себе силы спросить:

– О чем ты говоришь, Джесс? Как они тебя обманули?

Глава 8

Лето 2003

При больнице разбит крошечный сад. Он больше похож на внутренний дворик, где кусты отказываются пышно цвести без солнца, а из трещин на мощенных камнем дорожках тянутся к небу вечно жизнерадостные сорняки.

Обычно сюда приходят покурить, хотя вообще-то курить в больнице запрещено. Но персонал делает вид, что ничего не замечает, и пациенты вместе с посетителями выходят сюда, тайком собираются за густым занавесом из ветвей плакучей ивы и выпускают клубы дыма.

Джесс сидит рядом с матерью на металлической скамье. Рут выглядит очень стильно в твидовой юбке, туфлях на низком каблуке и с сумочкой подходящего оттенка. Прическа надежно закреплена лаком, и лишь серые глаза выдают огорчение.

Джесс рядом с ней кажется маленькой, бледной и съежившейся. Ее давно не мытые безжизненные пряди прилипли к голове, одета она в застиранные спортивные брюки, широкую футболку на голое тело и больничный халат. Сегодня тепло, однако Джесс зябнет. Она совсем ослабла и все время дрожит, как будто ночью к ней под одеяло забрался вампир и выпил всю жизненную силу.

Рут оглядывается при виде женщины, которая стоит в углу, лицом к бетонной стене, и громко разговаривает сама с собой, ее глаза округляются.

– Ничего страшного, – сообщает Джесс, откликаясь на выражение лица матери. – Это Мартина. С ней все нормально.

– Тебя скоро переведут отсюда, Джесс, – резко произносит Рут, отворачиваясь от Мартины, которая ритмично качает головой и беспорядочно размахивает руками. – Мы нашли тебе другое место, получше.

Джесс понимает, что ей говорят, но никак не реагирует. Она до сих пор едва ли ощущает свое присутствие в мире, иногда ей кажется, что все происходит во сне. Все в тумане, призрачное, как будто смотришь сквозь густую белую пелену, за которой мелькают яркие пятна.

Иногда Джессике кажется, что ноги отказываются служить и стоит встать с постели, как она упадет на пол, попытавшись сделать хоть шаг. Иногда она смотрит повторы сериала «Фрейзер» – телевизор подвешен в палате почти под потолком – и считает, что доктор Крейн – ее лечащий врач. Иногда ей кажется, что она – призрак и ее никто не видит.

Как ни странно, ничто из этого ее не огорчает. О такой пациентке, как Джессика, врачи психиатрической больницы могут только мечтать: она не спорит, не пытается себя изувечить, не кричит по ночам, не мочится при посторонних, не нападает на медсестер, обвиняя их в том, что на ней испытывают новые лекарства по приказу правительства. Слышно Джессику, лишь когда она тихо напевает печальную песню, в которой иногда можно разобрать несколько слов – «Baby, I love you». Джессика повторяет их раз за разом.

Она провела в этой больнице уже два месяца, и гнев из-за того, что ее привезли сюда незнакомцы, которые внезапно ворвались к ней домой, потускнел. За это время все потускнело, и Джессика привыкла к заведенному в больнице порядку.

Она принимает лекарства, слушает, что говорят доктора, и молча старается выжить. Новая жизнь окутала ее так крепко, что почти стерла из памяти воспоминания о прошлом, о жизни в другом мире, но, может быть, это и к лучшему. Жить в другом мире было слишком больно.

Раз в неделю Джессику навещает мать – приносит духи, которые Джесс не открывает, журналы, которые она не читает, и сладости, которые она не ест. Одного от матери не добиться – ответа на вопрос, который Джессика задает при каждой встрече.

– Мама, когда придет Джо? – спрашивает она, и не раз произнесенные слова с привычной легкостью слетают с губ.

Она задавала этот вопрос, совершенно точно – задавала, может быть, неделю назад или несколько минут назад, уже и не вспомнить. Или никогда не задавала, и ей только кажется. Или это единственные слова, которые она произносит уже несколько лет. Время течет не так, как раньше.

Рут стискивает губы, и помада заполняет крошечные морщинки в углах рта. Она берет дочь за руку.

– Моя милая девочка, – говорит Рут, отводя безжизненные пряди с бледного лица дочери, оглядывая Джесс так, как делают только матери.

Она замечает тусклый взгляд, обтянутые кожей скулы, видит, как медленно Джесс закрывает и открывает глаза, как будто смотрит на мир сквозь густую пелену.

– Что мы с тобой сделали?

Джесс не противится прикосновениям, она не ощущает ни утешения, ни отвращения. Облизав пересохшие губы, она снова спрашивает:

– Мама, когда придет Джо?

Кажется, она уже задавала этот вопрос. Или ей только кажется.

На лице матери появляется выражение, которое Джесс узнает даже сквозь пелену – предстоит Серьезный Разговор. Хорошо, что она помнит, с каким выражением лица начинают Серьезный Разговор. И хорошо, что она еще помнит чьи-то лица.

Когда мама пришла в первый раз, было гораздо хуже. Все были расстроены, или рассержены, или испуганы, и никто не знал, что будет дальше. Иногда Джесс не узнавала мать, а иногда узнавала, но все равно с ней не разговаривала. Она вообще ни с кем не разговаривала, так сердилась на всех, уверенная, что они желали ей зла.

Теперь, как говорит ее лечащий врач, психиатр, кризис миновал, и дальше будет только лучше. Однако предстоит еще много работы. Доктор повторяет эти слова из раза в раз, как будто все зависит от Джесс, от ее трудолюбия и желания стараться изо всех сил.

И теперь, когда мама приходит, Джесс ее узнает. И помнит, что предстоит много работы. Она знает, что нужно быть внимательнее, заставить усталый и израненный разум очнуться. Если у мамы на лице выражение, с которым начинают Серьезный Разговор, значит, надо слушать внимательно.

Мать начинает что-то говорить, и тут Джесс вспоминает, что, кажется, видела Джо, давно. Может быть, прошел день или целый месяц. Вроде бы она видела его в окно, за стенами ее нового мира, в который он пытался войти. И его уволокли высокие широкоплечие мужчины, которые охраняют вход, поднимают решетку, опускают мост и кормят крокодилов во рву. Если, конечно, ей не показалось.

– Мне кажется, он приходил, – безучастно произносит Джесс, не сводя глаз с плакучей ивы. – Но не смог войти в замок.

– Нет, Джессика. Джо не приходил. И не придет, – отвечает мать, пристально глядя дочери в глаза, будто стараясь донести до нее смысл сказанного.

Сядь ровно, выпрямись, сосредоточься, сосредоточься, сосредоточься – звучит Очень Важное Сообщение.

Джесс выпрямляется и закутывает руки в теплый больничный халат, пытаясь согреть пальцы.

– Он не придет? – спрашивает она, показывая, что все слышит.

Она ведет себя правильно и делает все, как нужно. Если бы она раньше вела себя так хорошо, то не угодила бы сюда, ведь так?

– Нет. Он уехал, Джессика. Сказал, что больше так не может – просит его простить, хочет начать все заново. Он переехал в Лондон и не желает ничего о нас знать. Считает, что всем будет лучше, если он просто… исчезнет. Мы не знаем, где он живет, у нас нет его номера телефона, он попросил попрощаться с тобой за него. Пожелать тебе всего наилучшего и скорейшего выздоровления.

Джесс слушает, склонив голову набок, как очень сосредоточенная птица, при этом она покачивается вперед-назад и хмурится, мысленно перебирая услышанные слова и пытаясь уловить их смысл. Она разжимает было губы, чтобы задать другой вопрос, но мать берет ее за руку и гладит по пальцам.

– Не спрашивай меня ни о чем, девочка моя, – у меня нет ответов. Он уехал, больше я ничего не знаю, и он не вернется. Но ты не беспокойся, я здесь, и папа тоже, мы о тебе позаботимся, ты же понимаешь?

– Джо уехал? Джо не придет?

– Да, милая. Ему очень жаль, но он не вернется. Он уехал навсегда.

– Уехал навсегда, – медленно повторяет Джесс и растерянно моргает, глядя на мать и пытаясь осознать эту новость.

Начинается все тихо, с одинокой слезинки, которая скатывается из уголка правого глаза. Потом слезы катятся из обоих глаз. Потом Джесс начинает раскачиваться сильнее, дергает и рвет халат.

С губ Джесс срывается крик – пронзительный и долгий, похожий на свист. Иногда Джесс на мгновение умолкает, чтобы втянуть воздух. Ее захлестывает волной паники, нестерпимый ужас рвется наружу. Пронзительный свистящий звук становится громче, потеряв равновесие, Джесс падает со скамьи.

Она лежит на бетонной дорожке, спутанные волосы закрывают ее лицо. Ноги дергаются, свист переходит в крик, а крик – в вопль.

Рут вскакивает, не сводя глаз с беспорядочно дергающейся груды – руки, ноги, растрепанные волосы, слезы, сопли и дикий вой. Это ее дочь. Ее милая маленькая девочка, совершенно сломленная.

Рут не представляет, что можно сделать, а другая женщина, кажется Мартина, тоже начинает кричать – крик распространяется, как инфекция.

Рут опускается на корточки и тянется к Джесс, пытаясь обнять ее или хотя бы защитить ее голову от ударов и резких движений. Ее оттесняют медсестры. Обе в серой униформе, похожие на охранников, с тяжелыми ремнями и в ботинках на толстой подошве. Одна из них поднимает Джесс, будто пушинку, и обращается к ней решительным голосом, ничуть не огорчаясь и не пугаясь происходящего. Вероятно, медсестра не раз была свидетельницей подобных сцен, и они ее больше не трогают и не ужасают.

Поставив Джесс на ноги и буквально зажав между собой, женщины полуведут, полунесут ее в здание, чтобы осмотреть, обработать раны и связать, если потребуется.

– Ну хватит, Джесс, милая, все будет в порядке, – произносит одна из медсестер, когда они протаскивают вопящую Джесс в дверь. – Зря я надеялась, что с тобой не будет хлопот…

Рут стоит на месте, дрожа от страха и унижения, исполненная раскаяния и решимости. Она подбирает упавшую сумочку, оправляет юбку и говорит себе, что все будет хорошо. Все пройдет. Все наладится.

Глава 9

Майкл несколько ошарашен таким поворотом, и я его понимаю. Он прижимает бокал с джином к груди, как почтенная дама в черно-белом фильме, шокированная новостями о жене викария, сжимает нитку жемчужного ожерелья.

– Черт, – наконец произносит он. – А это… совсем плохо. То есть, конечно, тетя Рут всегда казалась черствой, но вполне порядочной женщиной, понимаешь? Она никого не осыпала поцелуями и не вытворяла ничего вопиющего, например не регистрировалась в популярных социальных сетях, но она была… Ну ладно, в глубине души она была из тех, о ком говорят «у них доброе сердце». А теперь оказывается, что она была… злая? По сравнению с ней, Круэлла де Виль – сама доброта?

– Поскольку мы ее сегодня похоронили, я бы хотела с тобой поспорить, – отвечаю я, стараясь изо всех сил говорить спокойно. – Из уважения, из любви… кто знает? Сегодня мне бы очень хотелось верить, что она не была злой – я бы хотела запомнить ее другой, но у меня не получается. У меня едва хватает сил объяснить все с точки зрения здравого смысла. Может быть, ты мне поможешь? Может быть, ты в состоянии рассуждать логично, Майкл?

Фыркнув, он издает неловкий смешок, но, взглянув мне в лицо, ошеломленно приподнимает брови:

– Ох! Ты серьезно… Ну да. Хорошо. Посмотрим… может быть, он и правда уехал и, может быть, действительно сказал, что больше тебя знать не желает. Может быть, она просто все тебе честно рассказала. И вовсе она не злая. И никогда не была.

– Тогда почему он присылал письма, открытки и поздравления?

– Может быть, передумал.

– А зачем мама их прятала?

– Затем, что… может быть, она… все-таки… была злой? – предполагает он, вскидывая руки, будто защищаясь. – Нет! Подожди! Может быть, она прятала письма, потому что считала, что так будет лучше. Что если он один раз тебя бросил, то уйдет снова, а ты слишком хрупкая, чтобы выдержать такое опять. И раз уж он покинул тебя в час нужды, то ему нельзя доверять, и когда он написал, то… она приняла тайное, но вполне объяснимое решение скрыть все от тебя?

Я киваю и мысленно поворачиваю эту теорию так и сяк, отыскивая ошибки или неточности, проверяя на прочность, как простукивают дыню в магазине.

– Наверное, – сдаюсь я, – такой поступок совершают не со зла? Она видела, что со мной стало, когда он ушел в первый раз, как мне было плохо, и решила защитить меня от подобного в будущем. Может, так и было…

– Вот только… – Майкл хмурится и прикусывает нижнюю губу.

– Что – вот только? Мне не нравится твое «вот только».

– Вот только слишком долго это от тебя скрывали, понимаешь? Почему бы не рассказать тебе обо всем, когда ты поправилась и окрепла достаточно, чтобы жить дальше? Ты пережила смерть отца. Нашла работу. До того, как твою маму разбил первый инсульт, было достаточно времени, чтобы все тебе выложить. Возможно, я просто не понимаю, но почему не отдать тебе коробку с письмами, чтобы ты сама решила, как к этому относиться? Предположить можно все что угодно. Например, она собиралась тебе рассказать, но не успела. Никто не знает, когда случится инсульт, такое не планируют, то есть болезнь застала ее врасплох, а потом она уже не могла с тобой толком общаться. И все же… Не знаю. Никак не могу понять, почему она тебе не рассказала. Честное слово, не могу. Понимаю, мы не рылись в коробке, но писем и открыток там много, очень много – и возникает вопрос: сколько лет он тебе писал?

Я отвечаю Майклу раздосадованным взглядом, хоть и понимаю – это несправедливо. Ведь я сама попросила его найти логическое объяснение. Даже после всех инсультов мама вполне могла общаться, пусть и не слишком красноречиво, но могла, тем более со мной. Конечно, она говорила о самом насущном – об одежде и туалете, о телепрограмме на неделю, просила болеутоляющие лекарства, – но я всегда ее понимала.

Возможно, ей было слишком трудно выразить свои мысли и чувства о чем-то более сложном или, когда мозг пострадал от кровоизлияния, она просто забыла о письмах? Как ни жаль, но правды не узнать.

– Плоховато справляешься с задачей, Майкл. Твоя речь на тему «Докажи, что моя мать не ходячее зло» – полный провал.

– Знаю, знаю… может быть, не стоит обсуждать это да и думать тоже не надо… особенно сегодня. Пойти лучше в паб и спеть что-нибудь под караоке?

– Сегодня нет караоке.

– Разве нас этим остановишь?

– Я… нет. Я не могу так просто все бросить. Мне кажется, нет, я знаю, что все ее действия были продиктованы благими намерениями. С ее точки зрения. Она меня любила. Моя мама. Даже если этот поступок кажется неправильным, даже если он и был неправильным, она сделала это только из любви, как бы странно она ни представляла себе любовь. А значит, она не злая, и что бы ни случилось, когда я буду читать эти письма, я постараюсь, хотя бы постараюсь, об этом помнить.

– Ты права, – отвечает он. – Она тебя любила – сомнений нет. Однако в нашей семье любят странным образом, тебе не кажется? У меня сложилось ощущение, что твои родители не желали видеть Джо. А ты лишь доказала их правоту, вляпавшись в историю, не окончив школу. И тогда они… ну, в худшем случае либо соврали тебе, когда сказали, что он уехал, либо не пустили его к тебе, когда он попытался начать все сначала. Возможно, они желали добра, но результат получился сама видишь какой – ты сидишь тут, разгребая этот чертов замес, а он, наверное… не знаю. Да и кто знает?

– Ни один из этих вариантов хорошим не назовешь, – вздыхаю я и касаюсь коробки кончиком пальца, мысленно проникая внутрь, в воображаемую вселенную, где есть Джо. И где мы вместе.

– Не особо. А еще мне интересно, как они это провернули – твоя мать подкупила почтальона?

– Откуда мне знать? Может, она убила почтальона и съела его с фасолью под бокал кьянти. Такое ощущение, что я провалилась в кроличью нору и меня уже ничем не удивишь. Это случилось так давно, и я в те дни не слишком «дружила с головой», если можно так выразиться, да и… Я помню, как меня в конце концов привезли домой – меня не раз переводили из больницы в больницу, все сплошь чистенькие, но такие тоскливые заведения – так вот, я тогда подумала, что дома ничего не изменилось. Почти ничего.

Я сидела вот здесь, за этим столом, а мама сновала по кухне, заваривала чай, пока папа понес мою сумку наверх, в спальню, а медсестра, которая меня привезла, говорила что-то о погоде и записывала номера телефонов на случай, если я опять сорвусь. Меня привозили домой и раньше, но ненадолго, а тот раз я помню, помню, как подумала, что две вещи явно изменились.

– Какие? – нетерпеливо спрашивает Майкл. – Не молчи, неизвестность сводит меня с ума.

– Во-первых, пропал маленький домик в саду, сарай для инструментов. На том месте пробивалась трава, но все равно темный прямоугольник бросался в глаза. Мама сказала, что произошел «несчастный случай», но волноваться не о чем. И еще: поставили новый почтовый ящик, как в американских фильмах. Такой, у дороги, чтобы почтальон оставлял в нем письма и газеты и не…

– …и не подходил к дому? – заканчивает за меня Майкл, глядя в сад, на тот участок, где трава по-прежнему плохо росла, так и не оправившись после того, что бы с ней тогда ни случилось.

– Да. Все так. Я на такие мелочи внимания не обращала. Пыталась сохранить рассудок. А потом, когда все-таки спросила о почтовом ящике, мама ответила, что почтальон приходит очень рано и они не хотели меня будить, ведь мне нужно было выздоравливать. Понимаешь, это было неважно. Меня заботили куда более серьезные вещи, чем рассуждения о том, как родители решили получать журналы и счета за коммунальные услуги.

Зато теперь… наверное, теперь все ясно. Вот уже несколько лет, как я сама забираю почту из ящика у дороги. Это началось еще до того, как мама заболела, а уж после ее инсультов – больше было некому. И ни разу я не получала ничего необычного. Писем и открыток не было. Они перестали приходить. И я не знаю почему.

Майкл внимательно смотрит на коробку, бросая на меня косые взгляды, как будто ждет, когда я выговорюсь. Он знает, что решение принимать мне, и только мне.

Я молчу и не шевелюсь, лишь старательно дышу, как какой-нибудь персонаж из психоделического научно-фантастического фильма семидесятых годов, перед которым открываются параллельные миры. В конце концов Майкл не выдерживает.

– Можно все выяснить, – торопливо произносит он, глотая окончания слов. – Можно открыть коробку, все вынуть, рассортировать по датам отправления и посмотреть, что получится. Или – и я говорю серьезно – я могу взять коробку, привязать к ней что-нибудь тяжелое, вроде тетиной металлической коробки для чая в форме совы, и сбросить в канал. И забыть навсегда.

Майкл еще не договорил, а я уже отчасти согласна с его вторым предложением. В глубине души мне даже хочется сказать «Да». Стереть все, что было, забыть и не вспоминать. Не думать о вопросах, секретах и сомнениях. Ведь я обычная женщина, живу скучно, тихо, дни похожи один на другой. Я не героиня фэнтези, готовая отправиться навстречу приключениям.

И план Б – концы в воду, в буквальном и в переносном смысле, – наверняка одобрила бы вся наша семья.

Мама, папа, тетя Розмари и дядя Саймон настойчиво порекомендовали бы мне так поступить. Кухня будто бы наполняется их голосами: «Незачем ворошить прошлое», «Не буди лихо, пока спит тихо», «Не сыпь соль на рану»… банальности, которые говорят лишь об одном: молчи, избегай опасности. Приличия прежде всего.

И Майклу, и мне не удалось избежать издержек такого воспитания. Ему пришло в голову предложить мне такой план, а я серьезно размышляю, не принять ли его предложение, и ни он, ни я не высыпали письма и открытки на стол и не набросились на них, копаясь в переживаниях.

– Знаешь, раньше я была гораздо храбрее, – говорю я, обращаясь к Майклу, к себе и даже к коробке. – Отважнее. Я была совсем другой.

Майкл склоняется ко мне и накрывает мою руку ладонью. Я и не предполагала, что мои пальцы так дрожат, пока не ощутила тепло его руки.

– Джесс, ты по-прежнему храбрая, – мягко произносит он. – Отважная. Ты вернулась из настоящего ада. Потеряла ребенка. Возлюбленного. Похоронила отца. А теперь и мать, после долгих лет заботы о ней. Ты очень храбрая.

Майкл на удивление похож на Джо. Не внешне, а тем, как вовремя он находит нужные слова. Как он умеет разглядеть во мне то, чего я в себе не вижу. И я улыбаюсь ему.

Джо был моим кумиром. Он всегда меня защищал, с самого первого дня, с первой встречи. Когда меня сбивали с ног, он протягивал руку помощи. Он никогда не смеялся над моими слабостями и низкой самооценкой.

Когда мы сняли квартиру, я была беременна и пугалась собственной тени. Боялась ходить в забегаловку на нашей улице, где готовили кебаб. Одна мысль об этом приводила меня в ужас. Стоять там в очереди к прилавку было все равно что готовиться к битве, игравшие на улице дети казались засадными отрядами. Однако Джо не смеялся надо мной, он говорил, что гордится мной, потому что я все равно делала то, чего боялась.

– Ты вышла на охоту и добыла нам кебаб, Джесс, – говорил он. – Ты смелая и отважная, когда без этого нельзя, – и никому не позволяй убедить себя в обратном.

Джо всегда казался стойким и практичным, он знал, как выжить на улицах большого города, в его облике и манере держаться было нечто такое, что не позволяло людям прицепиться к нему. Я так и не смогла подобрать точного определения его манере, он как будто говорил всем своим видом: «Не лезь, не то пожалеешь». Со мной он был добрым, как и со всеми, кто имел для него значение, но слабаком не был никогда.

Однажды я сказала, что очень завидую этой его уверенности в себе и в своих силах. Он грустно улыбнулся и ответил, что лучше бы ему не учиться этому в юности и что я не так все поняла. Настоящая храбрость – это не бесстрашие, не отсутствие страха, а решимость не позволить страху управлять твоей жизнью. Как я поступала, когда шла покупать кебаб.

– Это, – громко говорю я Майклу, указывая на коробку, – очень похоже на кебабную забегаловку.

– Понятно, – с сомнением в голосе отвечает он. – Коробка похожа на кебабную забегаловку. А что делают с кебабными?

– Я до чертиков боялась кебабной. Боялась прохожих, мимо которых нужно было пройти, чтобы попасть туда, боялась работников этой забегаловки, боялась всякого, кто стоял в очереди за кебабом навынос, даже детей. Нет, правда, даже малыши смотрели на меня как на хромую газель, отбившуюся от стада. Но каждую пятницу я ходила в ту кебабную, несколько лет подряд. С тех пор, когда мы только переехали в ту квартиру и я была беременна, и до того, как… больше там не жила.

В конце концов все работники кебабной выучили, как меня зовут, а я узнала их имена, и они помнили, что мне салат без лука, а Джо любит кебаб с острым соусом чили. Юсуф смешил Грейси, размахивая над головой сосисками, как будто это кроличьи уши… а после несчастного случая, когда я жила во тьме и в памяти о том времени почти ничего не осталось, я все же помню, как Юсуф приходил к нам по пятницам и бесплатно приносил кебаб… Майкл, как я могла об этом забыть? Я даже не съездила к нему, не поблагодарила, а он был так добр.

От этого воспоминания накатывает волна грусти – доброе дело, которое так и осталось без признания, – и я точно знаю: содержимое коробки, которую мы нашли на чердаке, наверняка пробудит к жизни еще много болезненных и печальных воспоминаний, которые будут гораздо серьезнее, чем несказанное «спасибо» за бесплатную питу с курицей.

– Ничего, – мягко произносит Майкл, – еще не поздно. Ты можешь его поблагодарить. Я отвезу тебя туда, когда захочешь.

Стараясь связать мир Майкла с моим миром, я ошеломленно смотрю ему в глаза.

– А вдруг он вышел на пенсию? Или переехал? Или умер? Может быть, его там нет, и я никогда не узнаю, что с ним случилось, и никогда не смогу ему рассказать, как много он значит для меня…

– Мы все еще говорим о владельце кебабной забегаловки или перешли к чему-то большему?

Я киваю и опускаю голову, так что пряди волос закрывают лицо. Мне так грустно, что хочется плакать, и по глупой привычке я пытаюсь утаить слезы от Майкла.

– Да, наверное, мы перешли к чему-то большему, – соглашаюсь я из-под моей естественной вуали. – Даже не знаю, в чем на самом деле мораль истории с кебабной забегаловкой.

– Мораль такова, моя прелесть: даже когда тебе было страшно, ты шла вперед и делала то, что нужно. И в итоге нашла нового друга и привнесла нечто новое в свою жизнь. История о кебабной призывает быть храброй, но и предупреждает, что у храбрости могут быть последствия, от которых, возможно, захочется плакать. Я вижу сквозь стены, и для меня не секрет, что творится за этой блондинистой челкой, мадам.

В ответ на его шутку я смеюсь, точнее, это полусмех-полувсхлип, не могу удержаться и откидываю волосы с лица. Несколько прядей липнут к влажной коже, как спрей-серпантин. Наверное, у меня лицо в красных пятнах, тушь потекла, а глаза красные и воспаленные. Выгляжу не лучшим образом. Решительно встретив взгляд Майкла, я будто бы утверждаю, что вот она я, здесь, во всей уродливой красе.

– Вот это да, – говорит он, отвечая мне притворно-восхищенным взглядом, – ты никогда не была прекраснее! Так и гомосексуалиста в натурала превратишь!

Шансы вызвать мою улыбку – примерно семь миллионов к одному, но у Майкла получается, и я ни с того ни с сего наклоняюсь к нему и целую в щеку. Только железная воля не дает ему в ужасе отпрянуть – это я чувствую.

– Майкл, – говорю я, – ты будешь подарком для кого угодно, будто то мужчина, женщина или животное. Спасибо тебе – за все. За то, что заботишься обо мне. Что слушаешь. Но теперь, наверное, тебе пора.

На его лице, будто кадры кинохроники, мелькают сомнения – значит, нужно их развеять. Ведь я – Победительница кебабной забегаловки, сильная и отважная.

– Со мной все в порядке, Майкл, ну или насколько вообще можно быть «в порядке» после похорон родной матери и на пороге принятия судьбоносного решения. Однако уверяю тебя, мне не грозит нервный срыв. Мне просто надо побыть одной. Подумать о том, что делать дальше, отдохнуть и хотя бы взглянуть на то, что лежит в этой коробке. Не тревожься обо мне, ладно?

– И все же я о тебе беспокоюсь, – говорит он, вставая и залпом допивая остатки джина. – Я-то думал, что буду утешать горюющую после похорон Джесс. А мне показали совершенно другую Джесс, несколько ее ипостасей, если уж начистоту. За последний час я узнал о тебе больше, чем за всю жизнь, и эти новости меня не очень-то обрадовали. Вот я и тревожусь, как же иначе?

Конечно, все так. И это вполне разумное объяснение – мегатонная ядерная бомба тайной семейной истории буквально свалилась Майклу на голову. И я еще пытаюсь не судить слишком строго маму за ее скрытность, хотя сама столько лет скрывала кучу секретов от Майкла. Думала, что так правильно, что так я его защищаю, держу вдали от бессмысленных тайн, которые могут причинить ему лишь боль, – но именно так, возможно, рассуждала и мама.

– Ясно. Спасибо, что беспокоишься обо мне. Но со мной все хорошо, и мне просто нужно передохнуть в одиночестве.

Он с отвращением морщит нос, но понимает, что спорить бесполезно.

– Хочешь побыть одна – понимаю, – говорит он в манере Греты Гарбо, – и покоряюсь. Однако я солгу, если не скажу, что сгораю от любопытства… я тоже хочу узнать, что в этой коробке, на какие вопросы даны ответы и какие ответы вызывают вопросы, и все остальное. Ты мне расскажешь, правда? Не спрячешь все куда подальше, не притворишься, что ничего не случилось?

– Не спрячу и не притворюсь, хотя прекрасно понимаю, откуда у тебя такие подозрения. А теперь вот что – вызову-ка я такси. Мы же не позволим тебе сесть за руль «Фиата 500» в легком подпитии?

Пока я звоню по телефону, Майкл моет чашки и бокалы, а потом с задумчивым видом прислоняется к столешнице рядом с раковиной.

– Как бы то ни было, – объявляет он, – Джо просто чертовски потрясающий.

Глава 10

Как только Майкл уходит, воцаряется напряженная тишина, будто дом на меня сердится. Оглядывает холодно, с безмолвным неодобрением. Даже давно знакомые настенные часы тикают равнодушно и глухо, будто спрятавшись под грудой подушек и одеял.

Я заставляю себя поджарить ломтик хлеба, достаю бисквитное печенье и наливаю еще чашку чая. Есть совсем не хочется. Я не ощущаю потребности в пище и никакого удовольствия от еды не испытываю, однако подсознательно понимаю, что если хочу самостоятельно соображать, действовать и не попасть под влияние обстоятельств, тело нужно кормить, обеспечивать необходимым питанием. Так надо.

Перекусив, убираю тарелки и прохожу по комнатам первого этажа, высматривая, не надо ли где что помыть или почистить. Нет, не надо. Почти все стоило бы выбросить, и, бродя из комнаты в комнату и оглядывая массивную мебель, давно вышедшие из моды украшения и чистые, но истоптанные ковры, отрешенно отмечаю, что придется заказать мусорный контейнер.

Моего в этом доме, в сущности, ничего нет. То есть, строго говоря, конечно, есть, мне еще предстоит встретиться на этой неделе с юристом, но дом со всем содержимым перейдет мне. Будут и выплаты по страхованию жизни, и сбережения, оставшиеся даже после оплаты маминого лечения, а за ипотеку родители давно рассчитались. Теперь дом стоит кучу денег, которая тоже достанется мне, если я решу его продать.

Поглаживая твердый выпуклый рисунок на обоях, я не представляю, что должна чувствовать. Может быть, отказаться от этого дома, дать ему шанс на новую жизнь с новой семьей, которая будет любить его больше, чем я? Или остаться здесь и сделать его по-настоящему моим, заново покрасив стены, перестелив полы и обновив безделушки? В моих силах воссоздать даже невероятно идеальные комнаты, как в выставочных залах «ИКЕА».

Однако сейчас это не важно, такие решения не принимаются в одну минуту. В любом случае о финансовой стороне дела можно не беспокоиться – тут мне повезло.

И все же, молча бродя из комнаты в комнату, я признаю, что с удовольствием поменяла бы финансовые приобретения на некоторую определенность и цель в жизни.

Пока мама болела, у меня не было свободной минуты. Я присматривала за ней по вечерам и в выходные, а когда уходила на работу, мое место занимали сиделки. В школе я всегда была чем-то занята. И дома тоже. Теперь нет мамы, которой я нужна, и, если разумно распорядиться наследством, вовсе незачем работать с утра до вечера. Я свободна и все же в западне. Ловушка, впрочем, воображаемая. Возможно, мне нужно отгрызть себе призрачную лапу, чтобы освободиться?

Знаю, я достаточно тянула время, задергивая шторы и включая неизвестно зачем свет в пустых комнатах. И я возвращаюсь на кухню. День клонится к вечеру, солнечный свет меркнет, переходя в загадочный полумрак, такой привычный в это время года. Птицы обмениваются вечерними сплетнями, жизнь на улице идет своим чередом.

Не изменяя привычке, я включаю на кухне свет и задергиваю шторы, создаю уютный мир, маленький и укромный.

Сажусь за стол, придвигаю поближе коробку и снимаю крышку. Помедлив, делаю глубокий вдох и начинаю выкладывать содержимое на стол.

Бумаги и открытки немного пыльные и шершавые на ощупь, однако картонная коробка и папиросная бумага сделали свое дело – и у меня в руках ничего не рассыпается. Мама могла бы все это выбросить, однако аккуратно упаковала и сложила на хранение, будто каким-то чудом знала, что однажды этим свидетельствам прошлого придет время вернуться к жизни. И я ей благодарна. По крайней мере, думаю, что благодарна.

Она распечатала конверты с открытками, а письма остались нетронутыми, и снова мне не найти ответа: почему на одни мама взглянула, а на другие – нет, какому непонятному правилу она следовала, поступая так, а не иначе? Моя мама – загадочная личность.

Когда все аккуратно разложено на столе, мне хочется лишь одного – гладить строчки, написанные рукой Джо, целовать их и прижимать к себе, как будто так я поцелую и обниму его. Будто бы нежные поглаживания выцветших чернил откроют волшебную дверь, и меня перенесет к Джо, где бы он ни был, кем бы он ни стал.

Быть может, он женат и растит восьмерых детей, или живет в тибетском монастыре, или руководит группой бразильских уличных танцоров, или жарит бургеры в «Макдоналдсе». Неважно – я просто хочу его снова увидеть. Пока это просто желание, но я понимаю, что оно быстро перерастет в необходимость, и это пугает.

Сортируя содержимое коробки, я немного успокаиваюсь. На самом деле я довольно скучная личность, по крайней мере, так кажется со стороны. Люблю составлять списки и следовать логике, раскладывать все по алфавиту, заносить в каталог и хранить важные документы как положено. Так я чувствую, что контролирую ситуацию, а мне это очень нужно, потому что где-то в темной глубине моей души неизвестные силы тайком планируют побег из порядка в хаос.

Сначала я раскладываю бумаги в маленькие стопки – письма, поздравительные открытки, почтовые открытки. Потом мне приходит в голову, что так, наверное, неправильно и лучше бы разложить все по датам. Я не представляю, как долго он писал и о чем, но знаю, что длилось это не один год – достаточно взглянуть на поздравительную открытку с цифрой пять.

К открыткам я прикасаюсь особенно осторожно, что вполне разумно. В конце концов, поздравительные открытки, адресованные моей умершей дочери от моего потерянного возлюбленного, – опасные бомбы, которые могут взорвать мои и без того расстроенные нервы. Я притворяюсь, что передо мной бумаги, нужные для работы в школе, с первоклашками, и я должна все разложить и пометить разноцветными стикерами, хоть и без самих стикеров. Липкие листочки всех цветов радуги у меня есть, но я знаю, что желание уйти от стола и отыскать их – не более чем отговорка, попытка отложить важное дело.

Спустя некоторое время, используя все имеющиеся в коробке письма и открытки, я выстраиваю приблизительный временной график событий. Письма начали приходить в июне 2003 года, когда меня забрали в больницу. И продолжали приходить почти до конца 2009, потом наступает перерыв, и в 2013 году появляется только один конверт.

Я отказываюсь даже вообразить возможные причины такого поворота и сосредоточиваюсь на том, что у меня в руках.

Поздравления на дни рождения в дополнительных пояснениях не нуждаются, я и так в состоянии сообразить, когда их отправили – в октябре каждого года, начиная с 2003-го, когда ей исполнилось бы четыре, и до 2009-го, когда она могла бы отметить десятый день рождения. Все открытки очень красивые, блестящие, это поздравления с праздниками, до которых моя милая девочка не дожила.

На несколько секунд меня уносит вихрь воображения – я представляю себе Грейс десятилетней, целый десяток лет, осененный ее ангельскими крыльями. Наверное, локоны у нее так и остались бы светлыми, а улыбка была бы первоклассной, характер – бесстрашным и открытым.

Она ходила бы в начальную школу, в ту самую, быть может, где сейчас работаю я, у нее было бы много друзей и отличные оценки по литературе. Добрая, но и любящая покомандовать девочка наверняка уговорила бы меня завести собаку, может черного лабрадора, который так понравился ей когда-то в парке. Она была бы замечательной крошкой, от которой исходит свет, впрочем, как всегда.

Я позволяю себе унестись на крыльях воображения на несколько минут, всего лишь на несколько минут, понимая, что расплачусь за мысленную встречу с выросшей Грейс сполна – но позже. Конечно, я и раньше представляла себе возможное будущее. Не нужно держать в руках поздравительную открытку, чтобы увидеть вероятную жизнь с дочерью, останься она жива, – эти мысли всегда со мной, где-то рядом, так называемые «потери будущего», если говорить языком психиатров.

Знаю, мне не суждено увидеть, как она растет и меняется, как хорошеет; никогда не увидеть ее влюбленной, или с разбитым сердцем, или родившей детей. Знать – просто, а принять – гораздо труднее, и иногда я не могу отказать себе в мимолетной иллюзии, в полете воображения, которое покажет, как все могло бы быть.

Пока я смотрю на картинки возможного будущего, мне хорошо, тепло и сердце наполняется радостью. Счастливое будущее видится так живо – протяни руку, и коснешься дочери, сожмешь пальцами ее ладошку, скажешь ей, что все будет хорошо. Все будто бы происходит наяву.

В конце концов видение тает – это случается, когда у меня не остается сил жить в этой фантазии и сохранять рассудок – вот тогда я плачу по счетам, срываясь в реальный мир и падая так глубоко, что вытаскивать себя из тьмы на свет приходится очень и очень долго.

Я расставляю поздравительные открытки в ряд, одну за другой, и, восхищаясь их яркостью и разноцветными картинками, представлю себе Грейс, вижу, как она радовалась бы, получив каждую из них. Внутри они подписаны одинаково: «Нашему прелестному ангелу Грейси. Мы втроем против всего мира. Я люблю вас обеих. Сейчас и всегда, папочка Джо-Джо». И три крестика-поцелуя.

Хоть я и знаю, что на каждой открытке меня ждут те же слова, я открываю их по очереди, касаюсь пальцем написанных шариковой ручкой строк и читаю их все, каждое слово вслух, пока не выучиваю наизусть.

Возможно, к десятому дню рождения ей разонравилось бы имя Грейси. И может быть, «папочка Джо-Джо» превратился бы просто в «папу». А она не осталась бы таким уж ангелочком. Однако теперь она застыла во времени, невероятно идеальная и навечно любимая.

Некоторые открытки остались в конвертах, и я кладу их обратно, сохраняя все как было. Каждая капля информации, каждое свидетельство переписки для меня – священные реликвии.

Кроме поздравительных открыток, передо мной пачка толстых писем, несколько почтовых открыток и конвертов, в которых вместе с открыткой обнаруживаются какие-то маленькие выпуклые штучки, скорее всего жевательные резинки, если судить по датам на конвертах.

Сейчас любая деталь имеет для меня особую ценность – если Джо отправил письмо или открытку из Лондона или из Дублина, это подсказывает мне, где он был в то время. Не стану даже предполагать, что письма и открытки отправлены из разных мест с единственной целью – меня запутать, потому что в этом нет никакого смысла, да и штемпели на конвертах все еще видны.

Почтовые открытки я прочитываю быстро, на каждой из них не более одной или двух коротких фраз. На некоторых знакомым почерком Джо с петлями и завитками написано: «Жаль, что тебя нет рядом» – и три знакомых крестика-поцелуя. На других: «С днем рождения, Джесс» и те же три крестика. На одной открытке слов больше, но они складываются в слишком грустную фразу, думать о которой не хочется, и я возвращаюсь к сортировке бумаг.

Разложив на столе почтовые открытки, я недолго рассматриваю идиллические картинки на каждой из них – дублинский парк Сант-Стивенс-Грин, сельские виды Ирландии, песчаные дюны Корнуолла, лондонский Тауэр. Джо был в этих местах с конца 2004 года, когда была отправлена первая открытка, и до 2008 года, когда он отправил последнюю.

Нераспечатанные конверты пугают меня гораздо больше. Некоторые увесистые, буквально набиты исписанными листами бумаги. Быть может, потому мама их и не распечатала, ей тоже было страшно узнать то, что в них скрыто, ощутить боль, причиной которой отчасти явилась и она.

Эти письма вполне могут полностью изменить мой взгляд на жизнь и уж точно изменят то, как я вижу прошлое. Джо – живой человек, не супергерой, хоть и казался мне тогда всесильным, и читать его письма будет трудно. Не обойдется без боли, сожалений и даже гнева – ведь он наверняка считал, что я все эти годы делала вид, что его не существует.

По этой самой причине я и не распечатываю писем. Я не готова к тому, что они принесут. Судя по адресам на конвертах, некоторые были отправлены в больницу, теперь закрытую, куда меня отвезли в самом начале. Оттуда письма передали маме. Это совершенно ясно. Возможно, она договорилась обо всем с персоналом. Или я сама не захотела их прочитать и вернула врачам. Мне вряд ли удастся вспомнить до мельчайших подробностей то, что происходило тогда со мной.

Другие письма были адресованы мне, и на них указан адрес этого дома. Доставили их, вероятно, когда меня еще здесь не было, или потом, когда у дороги установили странный почтовый ящик, и позже спрятали на чердаке. Некоторые явно побывали в руках почтальонов, другие будто бы попали в дом с посыльным – на них нет адреса, лишь выведено мое имя.

Я изучаю старые марки и почтовые штемпели на конвертах и открытках и даже вынимаю из кухонного ящика старую лупу, которую туда положил еще папа, приговаривая, что «когда-нибудь она пригодится».

Вот и пригодилась. Мне удается разобрать пункты отправления и даты на большинстве конвертов. Некоторые штемпели смазаны, на них ничего не прочесть, но, судя по всему, большинство писем отправлено из окрестностей Манчестера, а другие – из более далеких мест. Даты и географические названия на конвертах, открытках и поздравлениях – самые разные, из них, как из кусочков мозаики, я выкладываю путь, который может привести меня обратно к нему, или хотя бы покажет мне вехи жизни, по которой Джо шел без меня.

Откинувшись на спинку стула, я рассматриваю аккуратные стопки. Как старомодно они выглядят с точки зрения нынешнего поколения – Майкл и его ровесники перешли на цифровое общение, мои же одноклассники еще помнят, как отправлять открытки из отпуска по почте, а не выкладывать фото с пляжа в Интернете.

Я помню, как стояла в очередях на почту, а передо мной пожилые дамы получали пенсии и как доставала из почтового ящика ежемесячные отчеты о состоянии банковского счета на самой обычной бумаге. На самом деле у меня, кажется, до сих пор завалялись в сумочке почтовые марки, привычка, унаследованная от мамы – она всегда говорила, что марки должны быть под рукой «на всякий случай».

Есть что-то невыразимо приятное в том, чтобы разложить письма и бумаги, коснуться их, сжать в руках и вообразить, как их касался Джо, как держал их в руках. Так мы будто бы касаемся друг друга.

С текстовым сообщением или с письмом, полученным по электронной почте, такое не пройдет. Совершенно другое ощущение – у меня, во всяком случае. Эти письма настоящие, без привкуса виртуальности.

За годы, проведенные рядом с мамой, выпадало немало скучных вечеров, когда мне приходила в голову мысль: а не выяснить ли, что случилось с Джо? Я даже пробовала погуглить его и всякий раз со смешанными чувствами смотрела на результат – интернет напоминал мне, что «Джо Райан» – имя весьма распространенное.

Интернет может увлечь в неожиданную одиссею: например, отыскивая имя певицы, чей голос звучит по радио, вдруг обнаруживаешь, что прицениваешься к домам или квартирам в городке, из которого таинственная певица родом, или вдруг получаешь рекламные объявления о распродаже дешевых копий платья, в котором эта дива появилась на церемонии вручения «Грэмми».

Мне не хотелось отправляться в такую интернет-одиссею в поисках Джо. Конечно, можно сузить круг поисков и найти того самого Джо Райана, однако меня всякий раз что-то останавливало. Здравый смысл. Трусость. Сочетание того и другого.

Я закрывала окно поиска и приказывала себе прекратить всякие глупости, потому что прошлое давно быльем поросло, и к чему выяснять, что стало с Джо – он ушел, когда я была в больнице, куда попала из-за нервного срыва после смерти нашей дочери. Нет, я не испытывала к нему ненависти, я понимала, что он тоже был убит горем и подавлен, но и помнила, как тогда он причинил мне боль, сильную боль, совсем не нужную.

А теперь все изменилось. Оказалось, что тогда все было не так. Никакой боли он мне не причинял, или она пришла не от него. Может, и не стоило проводить в одиночестве все эти годы. И сожаление, с которым я всегда вспоминала о том, как оборвалась по его вине наша любовь, тоже было лишним.

Заперев входную дверь, я еще раз обхожу дом. До сих пор непривычно оказаться в этих стенах одной, хоть мама и умерла больше недели назад. Мне все кажется, что пора бы сделать что-то привычное и важное – выложить одежду из комода, или сложить грязное белье в стиральную машину, или наполнить мамину коробочку с лекарствами на завтра. Кажется, что я должна поговорить с мамой, успокоить, помочь ей перебраться из гостиной в постель, стараясь не уронить ее достоинства, пока мы бредем по коридору и она цепляется за мою шею дрожащими руками с вечно холодными пальцами.

Но теперь я одна. Отправляю короткое сообщение Майклу, чтобы подтвердить – со мной все в порядке. Перекладываю письма и открытки в коробку, но на этот раз в том порядке, в каком они были отправлены. Наливаю стакан воды и прихватываю заодно и остатки джина.

С телефоном, напитками и коробкой с письмами я поднимаюсь по лестнице в спальню. В этой комнате я спала с раннего детства – здесь высокие потолки и широкие окна. Сколько воспоминаний хранят эти стены!

Я играла здесь совсем маленькой, устраивала кукольные чаепития. Смеялась со школьными подругами, слушая, как Сир Микс-э-Лот распевает о больших задницах, и вздыхая по Эдварду Руки-ножницы. Здесь я мечтала о Джо с нашей первой встречи, лежа на кровати, воображала, как он целует меня, обнимает, как занимается со мной любовью – воображала так, как способна девочка, которая никогда ничем подобным не занималась. В надежде, что и он, возможно, испытывает к ней такие же чувства.

И вот я снова здесь. По-прежнему мечтаю. Воображаю. Надеюсь.

Я ложусь в постель, и гладкие хлопковые простыни приятно холодят разгоряченную кожу. Распечатав первое письмо, я погружаюсь в чтение.

Глава 11

26 июня 2003

Привет, Бэмби!

Пишу, потому что к тебе не пускают, милая, и я не знаю, что еще сделать. Я пытался, и не раз, но через охрану у дверей заведения, в которое тебя увезли, мне не прорваться. Я не считаюсь твоим родственником, а твоя мама не отвечает на звонки. Никто меня не слушает. Я даже не знаю, получишь ли ты это письмо, но хотя бы попробую.

Очень по тебе скучаю, и мне очень жаль, что все так сложилось. В тебе по-прежнему вся моя жизнь, ты же знаешь, правда, Джесс? Мне так стыдно, что я тебе не помог, не заметил, как далеко все зашло. Наверное, был поглощен собственной болью и не понял, насколько тебе хуже.

Я видел, что тебе грустно, ты похудела, боишься разговаривать с людьми и выходить из квартиры, но не понимал, насколько все серьезно. Когда ты просыпалась посреди ночи от кошмаров, я думал, что это ничего, пройдет. К нам несколько раз заходила женщина из полиции, я с ней поговорил, и она сказала, что встречала такие случаи, как наш, и что со временем тебе станет легче.

Я как будто придумываю себе оправдания. Ничего подобного. Я должен был за тобой присматривать, заботиться о тебе. Это была моя самая важная обязанность, и я тебя подвел. Нет у меня оправданий, я просто устал, расклеился и злился на все на свете, стараясь не показывать тебе этого, чтобы не сделать хуже. Твердил себе, что все наладится, а полгода пролетели, как один день, полгода без Грейс, и лучше не стало.

Тот день, когда нам пришлось вызвать «Скорую», стал одним из худших дней в моей жизни. Я позвонил твоей маме, потому что не знал, что делать, и она вызвала врачей и машину, тех самых, которые решили, что тебя надо увезти.

Они были правы, Джесс, и надеюсь, что ты меня простишь. Ты плакала и цеплялась за меня, а потом ухватилась скрюченными пальцами за дверной косяк, брыкалась и кричала, умоляя меня о помощи. Говорила, что поправишься, будешь себя хорошо вести, если только я позволю тебе остаться дома. Со мной и Грейси.

Я хотел бы тебя оставить, правда хотел, но твоя мама была права. Не хочу ее ни в чем винить, потому что она сделала все как надо. Возможно, ты случайно включила одновременно все газовые конфорки, я знаю, у всех бывают нелады с памятью. И когда ты сказала, что хочешь остаться с Грейси, то наверняка имела в виду, что хочешь жить там, где мы жили вместе с ней.

Но было и многое другое, на что я пытался не обращать внимания. Ты не ела, не мылась, совсем ничего не делала. Каждый раз, услышав, как по улице проезжает машина, ты буквально выходила из себя, а иногда смотрела на меня так, будто не знала, кто я. Как будто потерялась в своем мире.

Мне пришлось позвонить твоей маме, Джесс, ведь я люблю тебя больше всех, но мне показалось, что сейчас она тебе нужнее. Я держал тебя за плечи, а ты не могла даже стоять на ногах, сползала вниз по стене на кухне и ложилась на пол, как будто твои кости растаяли. На улице весь день что-то чинили, гремели буром, шум и грохот тебя доконали, и когда я вернулся из кебабной, то нашел тебя на полу. А плита была включена, но, конечно же, случайно.

И тогда я позвонил твоей маме, но не знал, что из этого выйдет. Пожалуйста, поверь. Я не знал, что тебя увезут. Я никогда не прощу себя за то, что позволил тебе так разболеться, – надеюсь, что когда-нибудь ты меня простишь.

И еще надеюсь, что ты наберешься сил и тебе помогут. Я не справился и должен надеяться, что другие справятся лучше. По крайней мере, тебе не позволят навредить себе.

Мне невыносимо думать, что ты одна, тебе страшно и ты думаешь, что меня нет рядом. Я рядом – часами брожу возле больницы, пытаясь выяснить, не пустят ли меня.

Сейчас дела идут неважно: некоторые охранники меня не прогоняют, а другие хотят, чтобы я свалил. Не понимаю, почему меня не пускают, – говорят, что ты сейчас очень больна. Конечно, они знают, что делают, и правила скоро поменяют. Если нет, то я попрошу твою маму поговорить с врачами или взять меня с собой, когда она пойдет к тебе. Надеюсь, это случится скоро – хочу крепко тебя обнять и сказать, что я с тобой. Хочу, чтобы ты знала, детка: я тебя люблю. И всегда буду любить.

Джо xxx

5 июля 2003

Привет, Бэмби!

Как там делишки? Дурацкое ощущение – пишу письма, не зная, получаешь ты их или они отправляются прямиком в мусорную корзину. Но твой мобильник остался дома, а в больницу я дозвониться тебе не могу. Мне отвечают, что пациентам в твоем отделении не положено разговаривать по телефону.

Начинаю думать, что дело не только в твоей болезни. Ненормально, когда не пускают посетителей. Прошло уже несколько недель, и такое ощущение, что мое имя в каком-то черном списке – сколько раз со мной так бывало, а, Джесс? Не уверен, но, может, твои родители велели меня не пускать, они ведь всем заправляют.

Надо было нам сбежать в Гретна-Грин[5], как мы когда-то шутили, и пожениться, тогда бы никто не посмел не пустить меня к тебе. Возможно, я сам навыдумывал всякого, ты же знаешь, со мной бывает – взбредет в голову, что власти против меня.

В любом случае надеюсь, тебе хоть немного лучше, пускают меня к тебе или нет, – главное, чтобы с тобой все было хорошо. Вряд ли в больнице так уж весело, но, наверное, так и должно быть. Я разговаривал с Белиндой – ее маму не раз забирали в психиатрические лечебницы (я правильно написал «психиатрические»? Вряд ли – это ты у нас грамотей, а я зато умею ровно прибивать полки!), а потом выпускали.

Белинда говорит, что хоть снаружи больницы и мрачные, если что-то серьезное – там здорово помогают. Значит, буду надеяться, что и с тобой все будет так же. Что очень скоро тебя выпустят, ты поправишься и мы опять будем вместе.

Я очень по тебе скучаю. Дома без тебя совсем тихо, без тебя и без Грейс. С работой у меня пока не ладится – Билл, хозяин автомастерской, разрешил мне взять несколько выходных после несчастного случая, но теперь нанял другого работника. Похоже, я слишком много времени проводил под окнами твоей больницы! Билл говорит, что примет меня обратно, когда все наладится, а пока что ему нужен более ответственный помощник, а сейчас меня таким не назовешь.

Но ты не тревожься, у меня все нормально, я готовлюсь встречать тебя дома. Покрасил стены в гостиной в тот странный цвет – «утиное яйцо»! Ну не дурацкое ли название для цвета краски?! Очень надеюсь, тебя это подбодрит. Я все как следует отмыл и отчистил и нашел в благотворительном магазине постер к «Титанику» – он напомнил мне о нашем первом свидании.

Мы тогда, наверное, одни во всем мире не видели этот фильм. Знаешь, пожалуй, признаюсь – я смотрел «Титаник» и до нашей встречи. Притворился, что не смотрел, потому что уж очень хотелось оказаться с тобой в темном зале и потихоньку обнять, как будто нечаянно. Как здорово ты тогда выбежала из кинотеатра, раскинув руки, и крикнула: «Джек, я лечу!»

Кажется, это было миллион лет назад, правда? Когда ты вернешься, мы опять посмотрим с тобой «Титаник». Вообразим, что диван – спасательная шлюпка, прижмемся друг к другу и будем жевать попкорн с карамелью, как ты любишь. Надеюсь, постер тебе понравится – я повесил его в рамке, как полагается, по-взрослому!

Джесс, вот еще что: я сохранил все вещи Грейси. Знаю, ты так хотела. Кое-что я сложил в коробки, потому что видеть их изо дня в день слишком тяжело.

Ну вот, попробую дозвониться до твоих родителей. Может, они расскажут мне, как ты. Будь сильной и не забывай – детка, я тебя люблю.

Джо xxx

1 августа 2003

Привет, Бэмби!

Это письмо я отправляю на твой домашний адрес, потому что не знаю, где ты. Медсестра в больнице наконец сжалилась и рассказала, что тебя перевели и мне больше не нужно торчать у них под окнами. Я и правда просиживал там слишком долго – однажды задумался с пустым стаканчиком из-под кофе в руке, и кто-то бросил в него мелочь!

Твоя мама говорит, что ты еще недостаточно окрепла, чтобы меня видеть, и что сейчас ты этого не хочешь. Говорит, что я слишком напоминаю тебе о Грейс. И еще говорит, что мне надо прекратить рваться к тебе, ради твоего же блага, но письма она передаст. Похоже, это лучшее, на что я могу рассчитывать.

Не знаю, что и думать, Джесс. Вряд ли она права, то есть я надеюсь, что она не права. Она говорит, что тебе надо оставить Грейс в прошлом, как бы забыть о ней, но это же неправда, разве нет? Тебе надо поправиться, окрепнуть, но мне страшно и думать, что сделать это можно, вычеркнув меня из твоей жизни и притворившись, будто бы нашего ребенка никогда не было. Почему-то мне кажется, что этого хотели бы твои родители, но не ты.

Может, я не прав. На тебя столько всего свалилось, неподъемная ноша для одного человека, может, тебе будет легче выжить, если послушаешь свою маму. Это нормально. Просто поправляйся, это важнее всего.

Скучаю по тебе и люблю тебя, детка. Ну вот, переставил слова. Джоуи Рамон точно на меня бы рассердился.

Джо xxx

14 сентября 2003

Привет, Джесс!

Это письмо я сам опущу в твой почтовый ящик, чтобы убедиться – доставлено по адресу. В прошлый раз я отправил письмо по почте и потом беспокоился, не зная, дошло ли. Постучу и в дверь, но даже если твоя мама дома, вряд ли она ответит. Я никогда не ходил у нее в любимчиках. Завидев меня, она чуть ли не крестится.

Надеюсь, у тебя все хорошо, тебе лучше, ты скоро окрепнешь. И уже не слишком похожа на Бэмби – я вдруг понял, что так и зову тебя этим прозвищем и вспоминаю слабой, с дрожащими коленками, какой увидел при первой встрече.

У меня мало времени – Билл взял меня на пару смен в мастерскую, посмотрим, как дело пойдет, но я хочу занести письмо сегодня, потому что у тебя день рождения, хоть и, наверное, паршивый денек. А в прошлом году мы весело отпраздновали, правда? Грейс «помогла» тебе испечь торт и украсила его глазурью, которую выдавливают из тюбиков, изрисовала все смеющимися рожицами. Ну, так вот. Посылаю тебе пачку жвачек, как всегда, и не говори, что не дарю тебе подарков!

Скоро будет и ее день рождения. Я знаю, что ты помнишь. Недавно пришло письмо от городской администрации насчет школы, пора подавать заявление. Так странно было его прочитать. Не знаю, что на меня нашло, но я сунул то письмо в тостер, даже пожарная сигнализация сработала.

Очень тебя люблю и надеюсь скоро увидеть.

Джо хxx

18 декабря 2003

Привет, Джесс!

Не знаю, получаешь ли ты мои письма, а если получаешь, то читаешь ли. Может, ты недостаточно окрепла, как сказала в прошлый раз твоя мама, когда я припер ее к стенке (я ждал возле вашего дома, прятался за автобусной остановкой, пока она не сдалась и не вышла за молоком – ха!). Она хотя бы разговаривает со мной, а твой отец просто пожирает взглядом.

Мне начинает казаться, что мои письма приносят тебе только вред. Что я эгоист и должен оставить тебя в покое, как все говорят. Может, и хорошо, что ты не получаешь моих писем или не читаешь их.

Возможно, я говорю сам с собой, и, возможно, так и надо. Это у меня такая терапия. Странно это все же, столько писать – даже мозоль на пальце натер, гаечный ключ мне держать привычней, чем шариковую ручку.

Это ты у нас любила писать – а я любил что-то делать. Самое трудное в нынешней ситуации для меня – невозможность все исправить. Руками у меня получается работать гораздо лучше, ну и нормально мозгами шевелю, соображу, как починить протекающий радиатор или собрать из готовых деталей шкаф. А сейчас я чувствую себя совершенно бесполезным. Как разобранный шкаф. Ничего не могу ни решить, ни починить.

Я навестил Белинду – у нее забот полон рот: и малыш, и работа, и учеба. Ты бы видела малыша, Джесс, – он такой большой! В прошлый раз это был пухлощекий глупыш, а теперь он ползает на четвереньках и смеется все время. Не знаю, как Белинда справляется, но вроде нормально, даже решительнее за все взялась – ведь надо кормить Малаки. У нее полно дел, она измотана до предела и, наверное, просто забыла, какой был день, но это ничего. Мир вовсе не обязан вращаться вокруг меня.

Потом зашел к Шайке чокнутых, но у них вечный замес – куча ребятишек, телик на полную громкость, сигаретный дым стеной. Он так и орет, не умолкая, она заводит фальшивую учетку на eBay, собираясь торговать барахлом, которого у нее на самом деле нет. Мечта, в общем. Они точно не знали, какой был день, и только выспрашивали, продает ли Билл моторы из-под полы.

Ну вот, такие дела. Прошел год, и мне кажется, что я как заноза в заднице – всем мешаю жить со своими воспоминаниями. Ничего не могу с собой поделать – в прошлом году в это время мы собирались встречать Рождество с нашей трехлеткой. Мы трое против целого мира.

Она впервые действительно поняла, что происходит, хотя ты, Джесс, все же радовалась сильнее. Здорово было, правда? Ты собиралась вернуться к учебе. Я наконец-то стал нормально зарабатывать. Она была прелестна, со своими пухлыми щечками, ямочками и шалостями. В тот вечер на ней были штанишки с динозаврами и красные резиновые сапожки, а еще она никогда не выходила из дома без рюкзачка, потому что воображала себя Дорой-путешественницей.

Ты вырезала из картона кучу украшений в форме ангелов, раскрасила серебряной краской, нацепила их на нитку – и они будто бы свешивались с неба.

Помню, как вернулся тогда из больницы, и они так и блестели повсюду, сотни маленьких ангелов, парящих под потолком гостиной. Я их снял, пока ты не пришла. Ведь ты сделала их вместе с Грейси и расстроилась бы, увидев их снова. Так я подумал. Глупо, конечно, ты все равно была несчастна, с серебряными ангелами или без них.

В том году мы так и не отпраздновали Рождество. Подарки по-прежнему у меня, завернуты и перевязаны лентами, но вот дарить их некому – нет ни Грейси, ни тебя. Тебе я приготовил особенный подарок. Надеюсь когда-нибудь отдать. Всегда ношу его с собой, на всякий случай.

Ну вот. Год прошел. По крайней мере, мы с тобой еще живы. А пока живем, надеемся, правильно?

Может, ты даже не знаешь, какой сегодня день. Может, у тебя нет календаря. Может, у тебя все в порядке. Возможно, тебе сейчас лучше, чем мне. Я что-то совсем раскис, Джесс. Без вас тошно. Никогда мне не было так одиноко.

В этом году я не развешивал украшения к Рождеству. Не вижу смысла – такой вот разнесчастный я! Прости, что лезу с жалобами. Тебе сейчас точно не до моих причитаний, но я даже не знаю, дойдет ли до тебя хоть слово. Прочтешь ли ты хоть слово, я хотел сказать. Пожалуй, даже надеюсь, что не прочтешь, уж слишком я разнылся, совсем не похож на сильного и смелого меня, но такой вот выдался день. Жалею себя, может, сегодня разрешается.

Жаль, что мы не вместе и не можем помочь друг другу. Я очень по тебе скучаю и не верю, что нашей малышки нет на свете уже целый год. Каждый день я хочу, чтобы все в тот раз пошло по-другому. Чтобы мы не оказались в том месте в то время. Это так несправедливо – всего на несколько минут раньше или позже, и мы жили бы как раньше. Грейс исполнилось бы четыре, и мы собирались бы встречать Рождество.

Ну вот. Будь сильной, Джесс, потому что пока живешь – надеешься. Надо в это верить. Была бы у меня машина времени, я бы все изменил, вернул бы нам нормальную жизнь.

Как всегда – детка, я тебя люблю.

Джо xxx

1 января 2004

Привет, Джесс!

Представляешь? У меня похмелье! Уверен, что не только у меня, ведь сегодня первый день нового года. Я вчера пошел к Белинде, у нее собрались старые приятели, и мы слегка перебрали, даже Мал нам не помешал (Белинда не выпила ни капли, она же мамочка-трезвенница!).

Было много водки и пара бутылок «Джека Дэниэлса». В голове туман, но вроде бы мы играли в «Баккару» и пили.

На словах получается веселее, чем было на самом деле, а уж сегодня утром и совсем не до смеха. Я обычно столько не пью, ты же знаешь. Но год выдался дерьмовый, и ребята собрались, ну и захотелось выпустить пар. Да и еще – вот этим я ничуть не горжусь – при виде Белинды с Малаки на меня находит что-то странное. Мне завидно. Как увидел ее с малышом, а у меня никого, вот и позавидовал. Мерзость, да?

Я вообще весь какой-то мерзкий, если подумать. Поговорил сегодня с твоей мамой. Или, точнее, поговорил с твоими мамой и папой около часа ночи. Я устал и разнервничался, как говорится, и решил было пожелать им счастливого Нового года. Прикинь? Наверное, надо было догадаться, когда твой папа в третий раз повесил трубку, но за меня решала водка.

Утром опять набрал ваш номер, чтобы извиниться, и твоя мама прямо потребовала, чтобы больше я не звонил. И не приходил. И не пытался тебя увидеть – потому что не бывать этому. Тебе нужно поправиться, и, очевидно, мне нет места в этом твоем дивном новом мире, а значит, и не стоит мешать людям жить. Она сказала, что ты согласна, потому что без меня и воспоминаний о плохом сможешь выздороветь быстрее.

Не особо-то я верю ей, Джесс, – но, может, просто не хочу верить. Обманываю себя.

Знаю только, что я тебя люблю и очень по тебе скучаю. Скучаю по тебе, по нашей дочке и по тем временам, когда мы жили все вместе. Полгода я не видел тебя и не говорил с тобой, только писал письма, отправлял открытки, но так и не получил ответа.

Даже не знаю, получаешь ли ты их или слишком слаба и не можешь ответить. Я не перестану писать, потому что хочу, чтобы ты знала, как сильно я тебя люблю. Как решительно я буду сражаться за тебя, и сражаться с тобой, и помогу тебе поправиться. Как сильно я хочу быть с тобой.

Белинда вчера послушала мои стоны и сказала, что надо бы обратиться к юристу. Говорит, один ее коллега мог бы помочь. Потому что хоть я тебе и не родственник, мы с тобой достаточно долго прожили вместе, и у меня должны быть права, которые можно отстаивать, и что мне должны сообщить, где ты, и позволить тебя навещать. Белинда говорит, что пора кончать с моим недоверием к системе правосудия, перестать вести себя как отрезанный ломоть и браться за дело. Вот такая она, Белинда, – вся власть народу!

Я, конечно, подумаю, но что-то не уверен, правильно ли так поступать. Мне отчаянно хочется тебя увидеть, Джесс, правда, но что, если твои родители с самого начала были правы?

Когда мы встретились, ты жила по плану – умненькая девочка с хорошим будущим. А посмотри на себя теперь? Иногда мне кажется, что это я во всем виноват. И не заговори я с тобой в тот первый день, оставь тебя подбирать косметику со школьного двора, все сложилось бы гораздо лучше – для тебя. Ты бы, конечно, тогда жутко переживала, перенервничала бы, но зато теперь почти окончила бы университет, готовилась бы к потрясающей карьере, а не лежала бы в больнице. Оставь я тебя тогда в покое, ты жила бы счастливо.

Убогое письмо получилось, скажи? Сплошное нытье. Наверное, вчерашняя выпивка никак не выветрится. Буду смотреть вперед бодрее – наступил 2004 год. Совершенно новый год. Может случиться все что угодно!

Ну ладно, не забывай, детка, я тебя люблю.

Твой Джо с похмелья xxx

8 мая 2004

Привет, Джесс!

Ходил вчера с ребятами праздновать мой день рождения. Сначала собирался посидеть дома в настроении «день рождения мой, значит, буду таким разнесчастным, каким хочу». Но меня вытащили в паб, в тот самый, под арками, где отличный музыкальный автомат, помнишь его? Я заказал на нем несколько песен в твою честь – у них были мелодии the Ramones и «Disco 2000» группы Pulp. Белинда прошлась под песню «Groove Is In the Heart»[6] по всему пабу, отплясывая в своем любимом стиле «только посмотри на меня, разве я не достойна быть звездой» и пугая старичков, попивавших пиво. А потом мне что-то взгрустнулось, и я поставил «Nothing Compares 2 U»[7]. Песня не для веселых вечеринок, прямо скажем.

Потом я вернулся домой. Представил, что ты там, и завел с тобой воображаемый разговор. Ты сказала, что очень меня любишь, накормила гренками с сыром, а потом мы уснули с тобой на диване. Вот только ничего этого не было.

Люблю тебя.

Джо xxx

10 июня 2004

Привет, Джесс!

Жутковатый выдался год, согласна? Странно, как жизнь продолжается, даже если кажется, что это невозможно. Когда считаешь, что и не должна она больше продолжаться – ведь что-то огромное происходит, разбивая само существование вдребезги. Как будто во время землетрясения образовалась огромная трещина в асфальте и все здания, и вообще все, что казалось таким прочным, вдруг пропало, свалилось в огромную зияющую дыру.

Но когда так и происходит, когда жизнь засасывает в яму, заполненную гравием и обломками, никто, кроме тебя, этого не видит. Как будто трагедия – это галлюцинация или параллельная реальность и всем вокруг кажется, что все в порядке.

Почти как в том стихотворении из «Четырех свадеб» об остановившихся часах[8]. Не помню, кто его написал, но ты наверняка вспомнишь. Все живут как обычно, но твоя жизнь останавливается, и даже если другим ты кажешься нормальным, ощущаешь себя за миллион световых лет от нормальности.

Вот так, у меня все не слишком распрекрасно – надеюсь, у тебя дела получше. Твои мама и папа почти потеряли со мной всякое терпение – и я их понимаю. Наверное, они расскажут тебе о том, как все случилось с садовым сараем и с полицией.

Джесс, это не я, честное слово. Я бы ни за что ничего такого не сделал, сама знаешь. Ну, или надеюсь, что знаешь – мы ведь уже год как не виделись. Ты, конечно, изменилась, и я тоже – но не так сильно.

Сарай – не моих рук дело. Это Лиам, приемный мальчишка из Шайки чокнутых. Я зашел к ним в припадке безумия и стал жаловаться мамаше на жизнь, и тут же слетелась вся семейка, стали составлять планы, как на войне, сумасшествие какое-то. Ты знаешь, какие они – друг друга ненавидят до печенок, а как только появится на линии огня цель, так и поднимаются вместе против общего врага.

Бедняге Лиаму всего пятнадцать, настоящий рыжик и умом не блещет. Какой-то деревушке не хватило дурачка, скажем так. Он прожил в приемной семье всего ничего, история у него классическая, слезовыжимательная – отвратные родители, а раз его занесло к этим психам, то и счастливый конец вряд ли светит.

Лиам молча слушал, как остальные пыхтят от гнева, ярясь на твоих родителей, – разговор перешел в кровожадные тирады, кажется, прозвучало слово «компенсация», и вообще все были очень злы. Очень и очень странно, ведь я на 99 процентов уверен, что на меня им плевать – наверное, просто нашли лекарство от скуки.

Так вот, этот бедняга Лиам решил в ту ночь «всем показать». Ну и «показал» – поджег ваш сарай в саду. Все сразу все увидели, правда? Подоспела полиция, твой отец готов подослать ко мне убийцу, а твоя мама вся в слезах что-то бормочет по телефону, и все летит в тартарары.

Я тут ни при чем, когда все случилось, я был у Белинды, так что меня обвинить не удалось. Но ты же знаешь, какого я мнения о полиции, хотя они нормально обошлись с нами после несчастного случая, я все равно выхожу из себя, стоит им показаться у двери. Твой отец – не дурак, пусть сарай сжег не я, но ясно же, что без меня не обошлось. Он сказал, что докажет, мол, это я все подстроил.

Наверное, расскажи я, кто это сделал, он бы так не злился, но я же не мог сдать Лиама, правда? Он и без меня скоро куда-нибудь загремит, но я просто не мог на него донести.

Я пытался предупредить Лиама, убеждал не ввязываться в делишки Шайки чокнутых, быть благодарным крыше над головой и пропитанию, и все – но парень-то почти ребенок. Ему шариков в голове не хватает. Рыжик хочет, чтобы его любили, и не понимает, что в этой семейке любви не найти.

Боюсь, с этим мне ничего не поделать. Я попытался как-то все исправить с другой стороны, с твоими родителями, но – вот сюрприз! – ничего не вышло. Мне и правда очень неприятно – они как раз собирались ложиться спать (представь себе картину: оба в стеганых халатах, выпили по чашечке какао, поздний вечер, еще нет и десяти часов), когда твоя мама пошла на кухню помыть чашки и увидела, что в саду пожар. Она, наверное, перепугалась до чертиков. В вашем районе такого не бывает, правда? Здесь у нас по пятницам иногда жгут автомобили, и это никого не удивляет. Но не у вас.

Ну, и мне было очень неловко. Я пошел к вам, чтобы поговорить с твоими родителями, но твой отец прямо на крыльце стал на меня кричать. Покраснел, брызгал слюной, как будто вот-вот взорвется, – даже не беспокоился, что подумают соседи, а на него это не похоже.

Честно говоря, я хотел наорать в ответ или хотя бы объяснить, сколько зла они причинили, не давая мне тебя увидеть, но потом заметил, что вид у твоего отца не совсем здоровый. Если он так и будет кричать, то накричит себе сердечный приступ или что-то вроде того. Он назвал меня подонком, «беспризорной крысой» и сказал, что я сломал тебе жизнь, – ничего так, да?

Я уж подумал, что все как-нибудь утихнет, но сегодня получил письмо из полиции – приказ не приближаться к вашему дому, что совсем не круто. Держаться подальше от твоих родителей мне не сложно. Каждый раз, когда они пытаются меня убедить, что ты сама не хочешь меня видеть, я начинаю им верить – и это меня убивает. Когда я им верю, то будто бы проваливаюсь в те трещины от землетрясений.

Мне жаль, что ваш сарай сгорел. И мне жаль, что моя приемная семейка – такие мудилы. Прости, что ругаюсь. Мне так жаль, что тебя нет рядом, а Грейси нет совсем. Прости меня за все.

Но я люблю тебя – и за это прощения просить не стану.

Джо xxx

10 сентября 2004

Привет, Джесс!

С днем рождения, красотка, – вот твоя пачка жевательной резинки! Где бы ты ни была и что бы ни делала, надеюсь, с тобой все в порядке. Не могу доставить письмо и подарок лично – тот запрет на приближение к вашему дому все еще в силе! – и потому отправляю по почте, чтобы пришло без опозданий. Или вообще пришло.

Я тут подумал, милая, и вот что надумал: пожалуй, это будет мое последнее письмо. Возможно, ты прочтешь эти строки с огромным облегчением. Логика подсказывает, что или ты читаешь мои письма, но не отвечаешь, потому что не хочешь меня видеть, или не читаешь – и тогда, Рут и Колин, если читаете вы, то ИДИТЕ НА ХРЕН!!! И на хрен ваш полицейский запрет на приближение!

(Я почти уверен, что если они прочли эти строки, то твой отец фыркнул и произнес целую тираду о том, что сквернословие – признак недалекого ума. И потому повторяю: ИДИТЕ НА ХРЕН!!!)

Ну вот. Получаешь ты мои письма или нет – я просто больше так не могу. Мне так много надо тебе рассказать, а притворяться, что ты слушаешь, сил больше нет. Чем дольше это тянется, тем тягостнее у меня на душе, и если уж по-честному, то мне еще и горько, и плохо, и одиноко. Я потерял ребенка, потерял тебя, и никому в целом мире нет до этого дела. Опять я ною, да? Но я так больше не могу. Мне от этого только хуже, и пора что-то менять.

Я задолжал за квартиру и пришел к выводу, что мне все равно. Это был наш дом – твой, мой и Грейси, но с тех пор, как тебя со мной нет, все не так. Я здесь просто сплю, жду и пытаюсь убедить себя, что в конце концов все наладится.

Вряд ли я выдержу еще хотя бы ночь в той квартире, сидя на нашем диване и слушая наши пластинки, вспоминая дни, когда нам понадобились детская дверца на кухню, те особенные заглушки на розетки и оранжевая табуреточка, на которую Грейс поднималась, чтобы добраться до туалета. Я все время смотрю на картинку, которую она нарисовала, а ты вставила в рамку, – на ней мы втроем стоим под радугой, и я похож на огромного паука, а у тебя улыбка шире, чем лицо, и с нами черный лабрадор (хоть и похожий на черного слизняка).

Тогда все было очень хорошо. Нам было весело. Я обожал слушать, как Грейси болтает, коверкая слова, но всегда смотрел на нее очень серьезно, не позволяя себе рассмеяться, когда она просила «включить грель» вместо «обогревателя», или как произносила «лолтый» вместо «желтый», или как сокращала названия ягод, потому что они слишком длинные – я до сих пор говорю «клубни», «голуби» и «мали». И как она думала, что шоколадные эклеры на самом деле пирожные, которые зовутся Клер! Недавно увидел коробку таких «шоколадных Клер» в магазине и разрыдался. Люди шарахались от меня, будто я заразный.

Смех и счастье, которые Грейс принесла в нашу жизнь, бесценны, и я ни за что не забуду ни мгновения. Но я просто не могу больше жить в прошлом, с ее игрушками, одеждой, рюкзачком, сиреневой кроваткой и книжкой про зайца.

И дело не только в Грейс, но и в тебе. Мне до боли тебя не хватает. Мне будто бы сунули руку в грудь и сжимают сердце железными пальцами. Я так тебя люблю и всегда любил. С того самого первого слова, которое ты мне сказала: «Спасибо!»

И с тех пор – на наших свиданиях, в первые ночи вместе, и когда мы переехали в нашу квартиру, и родилась Грейси – я должен был благодарить тебя. Когда мы жили с тобой, растили Грейси, я был счастливее всех на свете. Никогда прежде и потом я не чувствовал, что меня любят, ждут, во мне нуждаются. Даже в самые трудные наши дни я все равно был счастлив.

А теперь я не чувствую, что меня любят, ждут, что я кому-то нужен, и в лучшие дни в сердце нет радости. Кое-что от тебя тоже осталось здесь, рядом с игрушками Грейси, и я так и не смог расстаться с этими мелочами. Твоя расческа, в которой застряли волосы, и бальзам для губ так и лежат в ванной, а серебряные ангелы, которых ты сделала, лежат под кроватью. Когда мне становится особенно грустно, я беру в руки твою расческу и нюхаю тюбик с бальзамом для губ, потому что в них как будто остались частицы тебя.

Когда мы потеряли Грейси, все рухнуло, знаю, все разлетелось вдребезги. Но когда увезли тебя, стало еще хуже. Сначала я держался, говорил себе, что надо быть сильным и ждать, когда ты вернешься. Может быть, я даже надеялся, что у нас будет другой ребенок – не взамен Грейси, нет, но мы же подумывали, что однажды у нее появится братик или сестричка, помнишь?

Но теперь, когда прошел год с того дня, как тебя увезли в больницу, приходится признать, что, возможно, ты никогда не вернешься домой – не войдешь, по крайней мере, в эту квартиру. И может быть, ты этого и не хочешь, такая жизнь не для тебя.

Я все пытался узнать, где ты, что с тобой происходит, писал письма, посылал открытки, настойчиво требовал ответа от твоих родителей. На прошлой неделе твоя мама сказала по телефону, что с тобой все в порядке, ты выздоравливаешь, но нужно продолжать лечение, и тебе проще, если меня нет рядом.

Раньше, услышав такое, я с ней спорил. Не верил. Но а вдруг это правда? У меня больше нет сил бороться – я сдулся, как воздушный шарик.

И вот что я решил: перееду из этой квартиры. Сложу твои вещи в коробку и спрошу твою маму, не возьмет ли она их к себе. А все игрушки и одежду Грейси отнесу Белинде и попрошу сохранить. Она, наверное, возьмет что-нибудь для Мала, хоть он и мальчик, но Белинда – противница гендерных стереотипов и не понимает, почему маленьким мальчикам не могут нравиться розовые штанишки… ну, ты знаешь Белинду, она бы и в картинной галерее нашла о чем с портретами поспорить!

Все свое я тоже сложу в дорогу. Собираюсь переехать, вот только куда – пока не решил. Здесь для меня ничего не осталось, весь мир у моих ног, хоть он мне и не нужен.

Ты знаешь мой номер телефона, Джесс. А если вдруг забыла или потеряла, я напишу его в самом конце. Позвони, если захочешь. Когда угодно.

Может быть, мне тогда будет восемьдесят лет, все вокруг будут помешаны на новых технологиях, когда телефонные звонки будут поступать прямо в мозг через микрочипы, а у меня, единственного во всем мире, будет старенький Nokia.

Может быть, однажды он зазвонит, я нажму на кнопку искривленными артритом пальцами и услышу твой голос. Я буду очень рад снова услышать твой голос – до сих пор переслушиваю то сообщение на автоответчике, которое ты записала вместе с Грейс, когда вы обе пытались говорить серьезно, но все равно хихикали.

Надеюсь, ты меня понимаешь и не сердишься, и надеюсь, что однажды мы встретимся. И еще надеюсь, что ты помнишь – детка, я тебя люблю.

Джо xxx

20 августа 2013

Дорогая Джесс!

С тех пор как я написал тебе в последний раз, прошли годы. У меня были причины так поступить, и с тех пор случилось слишком многое, чтобы пытаться пересказать хотя бы вкратце.

Я на пороге больших перемен, собираюсь изменить жизнь до неузнаваемости, но никак не могу сделать этот шаг, не написав тебе еще одно прощальное письмо. Я так и не узнал, прочла ли ты хоть одно из моих писем, и уже не узнаю – но это ничего. Мне надо попрощаться, даже если ты меня не услышишь.

Несколько дней назад я был в пабе и увидел женщину, так похожую на тебя, что выронил кружку с пивом. Она так и выскользнула из моей руки и разбилась, а когда женщина обернулась, я понял, что это не ты. Но сама встреча, шок, который я испытал, подумав, что вижу тебя, заставили меня написать тебе до отъезда несколько строк.

Той ночью я лежал без сна, представляя, что бы произошло, если бы в пабе действительно оказалась ты. Если однажды, неожиданно, наши дороги пересекутся.

Вывод, к которому я пришел, оказался неутешительным, но, может быть, так было нужно.

Думаю, если мы снова встретимся, то, скорее всего, и не узнаем друг друга. Расстались мы совсем детьми. Тогда мы только нащупывали наш путь. Не представляю, что случилось с тобой, но искренне надеюсь, что у тебя все хорошо – ты замужем, у вас куча детей и ты счастлива.

Со мной тоже немало произошло, я сильно изменился. Я уже не тот Джо, и ты, наверное, не та Джесс. Я никого не любил так, как тебя, – но от прежнего Джо во мне ничего не осталось. Не увидев того, что видел я, не испытав того, через что я прошел, тебе меня никогда не понять. Как ты сможешь любить мужчину, которым я стал, если не знаешь, как я стал таким?

Хотел бы я показать тебе прошедшие годы, вершины и падения, которые так меня изменили. Но я не могу и не смогу никогда.

И вот я решил попрощаться с тобой и пожелать тебе всего самого прекрасного, что есть в этом мире, и сказать, что со мной все в порядке. Я выжил.

Я сейчас укладываю вещи, ухожу в новую жизнь, но все же решил отправить тебе последний подарок. С этим письмом ты получишь несколько коротких записок. Твоя жизнь для меня – тайна, но если я тебе когда-нибудь понадоблюсь, то буду рядом с тобой единственным доступным мне способом. Каждый конверт подписан – открой их по мере необходимости. Надеюсь, некоторые из них тебе не пригодятся – но раз уж это мое самое последнее «прощай!», то пусть оно будет не бесполезным.

Джо xxx

Глава 12

Утром я проснулась в окружении крошечных, аккуратно подписанных конвертов – маленьких жемчужин мудрости от Джо. С письмом их пришла целая пачка. Он черпал вдохновение в «Алисе в Стране чудес», и на каждом квадратике была короткая инструкция: «Прочти меня, когда грустно», «Прочти меня, когда одиноко» и другие в том же духе. Крошечный путеводитель по жизни, пришедший ко мне из другого мира, из мира любви, которую я считала умершей и похороненной.

Хочется прочесть все записки сразу, потому что все описанные на конвертах чувства накатывают на меня одновременно, но я сдерживаюсь. Нет, буду читать их по очереди, экономить, как апельсины во время войны.

Невероятно, но первое, что я увидела, разлепив опухшие веки после нескольких часов мучительного сна, был бледно-голубой конверт с надписью: «Прочти меня, когда потребуется храбрость».

Сегодня утром мне явно не хватает храбрости. Я ужасно устала, злюсь и расстроена, а в глубине души мне хочется сдаться и все бросить. Сделать вид, что ничего не случилось, и пусть жизнь идет своим чередом, безмятежно и по нисходящей спирали. Едва проснувшись, я заставила себя набрать номер телефона, который Джо нацарапал в письме. И чуть ли не с облегчением вздохнула, когда на том конце никто не ответил, даже гудков не послышалось – а что бы я сделала, если бы он ответил? Или если бы услышала автоответчик? Трудновато было бы оставить сообщение. В ужасе от собственной трусости, борясь с искушением не сбежать с этого поля битвы воспоминаний, я беру бледно-голубой конверт с призывом «Будь храброй» с собой в школу, где работаю.

И вот я в фойе, в окружении восьмилеток в костюмах медуз. Повсюду развеваются шифоновые накидки и длинные ленты.

Кто-то плачет – мама одной из учениц неправильно поняла задание и отправила с дочкой в школу оранжевое желе в форме медузы на выкрашенной синим тарелке – как будто в море. Учительница, едва сдерживая смех, успокаивает девочку.

В большом зале по соседству, где проводятся общие собрания и уроки физкультуры, пахнет лаком для дерева и клеем – там собрались младшеклассники в акульих масках и с картонными плавниками и донельзя скучающие выпускники начальной школы в костюмах моряков.

Я не выспалась и выпила слишком много кофе, отчего теперь слегка кружится голова. Сегодня генеральная репетиция школьного спектакля, и столпившиеся в фойе персонажи подводного мира создают сюрреалистическое настроение.

Вокруг пляшут медузы, яркие легинсы и блестящие накидки мерцают разноцветным калейдоскопом. Подняв руки над головой, я кружусь вместе с детьми – они смеются и показывают пальцем.

– Мисс Уилшоу, – затаив дыхание, говорит одна из девочек, – вы не можете играть медузу! Вы слишком старая!

– Кто это сказал? – спрашиваю я, еще быстрее поворачиваясь вокруг своей оси и бросаясь в притворную погоню за ученицей. – А может, я королева медуз!

– У королевы седые волосы, и она всегда сердится. А вы не королева, потому что волосы у вас золотистые и вы всегда улыбаетесь!

Приободрившись и помахав на прощанье маленьким медузам, я направляюсь к учительской, танцуя по дороге.

Шум за спиной постепенно стихает – веселая болтовня, смех и топот маленьких ножек, перемежаемые учительскими призывами к порядку, остаются позади, а я иду к рабочему кабинету, который делю с заместителем директора.

В школе я всегда как дома, несмотря на пронзительные голоса детей, запах школьных обедов, громкие звонки, скрип и скрежет стульев и вопли дикого восторга, доносящиеся со школьной площадки на переменах.

Через два года после того дня, как меня отпустили домой из больницы, я пришла в эту школу волонтером. Странный выбор – окружить себя детьми, потеряв своего ребенка и с трудом вернувшись к нормальной жизни, но мне хотелось именно этого. Простота и открытость детей, их готовность к радости заразительны, а мне очень не хватало такой простоты.

Работодатели вряд ли стали бы из-за меня драться – с моим-то неоконченным образованием, полным отсутствием опыта и парой лет в психиатрических клиниках.

Директором школы в то время была миссис Корби, добрая душа – она поняла мое острое желание вырваться из замкнутого мира. Мне разрешили приходить в школу и помогать учителям: я слушала, как дети читают, поощряла их усилия. Историю «Груффало» я, наверное, выслушала больше миллиона раз и до сих пор могу рассказать ее наизусть.

Постепенно меня привлекли к работе над благотворительными мероприятиями и к организации внеклассных кружков, а потом официально приняли на работу. Теперь миссис Корби уже на пенсии, а я занимаю должность инспектора по связи школьной администрации с родителями учеников – язык сломаешь, правда?

В мои обязанности в основном входит работа с семьями и учителями и со всеми, кто вовлечен в школьный мир, – помогаю и тем и другим избегать конфликтов. В работе мне нравится почти все: например, атмосфера в школе и дети, которые приходят к нам совсем крошками, а потом вырастают и находят свою дорогу в жизнь.

Я часто встречаю знакомых детей в городе и неизменно чувствую себя древней старухой, когда бывший вечно сопливый четырехлетка, у которого один носок всегда был подтянут, а другой – спущен, вдруг обращается ко мне мужским басом.

Иногда эта работа, впрочем, нагоняет тоску. Так, наверное, у многих. Когда разрушаются семьи и страдают дети, бывает невыносимо грустно. Порой родители расходятся, а дети остаются брошенными. Бывает, что мамы и папы занимаются собой, забывая о малышах. Иногда дети или их родные тяжело заболевают или даже умирают, порой возникают трудности с общением. Наша школа находится не в бедном районе, как, например, центр города, но проблем хватает и у нас.

Конечно, ожидалось, что сегодня я останусь дома – все-таки вчера я похоронила мать. Но мне нужно было прийти на работу, отвлечься школьными делами, не покоряясь мощному цунами перемен, которое грозило меня поглотить.

Воспользовавшись минутами одиночества за рабочим столом, я достаю бледно-голубой конверт. «Прочти меня, когда потребуется храбрость». Какая ирония – у меня недостает храбрости, чтобы просто распечатать письмо!

Вздохнув от отвращения к собственной слабости, я вскрываю конверт. Мне в руку выпадает маленькая белая карточка, исписанная почерком Джо.

«Джесс, ты самая храбрая из всех, кого я встречал. Ты оставила легкую жизнь, чтобы разделить со мной трудную. Ты оставила свой дом, чтобы построить новый в месте, которое приводило тебя в ужас. Ты превратилась из ребенка в женщину. Ты дала отпор своим родителям и ни разу не выказала страха перед моими. Ты храбрая, сильная и необыкновенная. Будь храброй, но не потому, что я тебе это говорю, а потому, что ты такая и есть».

К глазам подступают слезы, и, поглаживая написанные Джо строки, я пытаюсь убедить себя, что он прав. И во мне действительно достаточно храбрости, чтобы справиться со всем, что случилось.

– Ты в порядке? – слышится у меня за спиной. – Что ты читаешь?

– Ничего, – отвечаю я, быстро пряча карточку в конверт.

Никто не должен ее увидеть. Она моя – моя и Джо.

– Совершенно секретно, да? – шутит Алисон, заместитель директора. – Что ты вообще здесь делаешь?

Алисон ниже меня почти на голову, гораздо приземистее и похожа на диснеевскую пухленькую фею-крестную. У нее сильный акцент уроженки Глазго и университетский диплом в области сарказма, что сбивает с толку людей, ожидающих услышать нежный смех и увидеть волшебную пыль.

– Надо кое в чем разобраться, – отвечаю я. – И еще сегодня встреча насчет Луиса. К тому же иначе я бы пропустила ту малышку с медузой из желе!

– Бедняжка… – скорчив гримаску, вздыхает Алисон. – Ну ладно. Насчет Луиса. Родители пришли, ждут нас. Ты правда хочешь с ними поговорить?

Кивнув, я следую за ней в окрашенную в спокойные тона комнату, где мы проводим встречи с родителями. Сегодня пришли две мамы, которые подали жалобу на маленького мальчика, Луиса Митчелла, и намерены обсудить его «опасное и агрессивное поведение».

На лице Алисон появляется в высшей степени почтительное выражение из серии «мы готовы отнестись к вашим тревогам очень серьезно», и я пытаюсь его скопировать, пока мы обмениваемся с пришедшими вежливыми приветствиями.

Сначала я сижу молча, позволяя Алисон выслушать долгие жалобные стоны, которыми наполняют комнату сидящие напротив нас женщины.

По их словам выходит, что Луис Митчелл не иначе как сатанинское отродье. Грубит, ругается, дерется, пинается и толкается. В особенности от Луиса достается их детям, которые приходят домой в слезах, не в силах справиться с унижениями, которым их подвергает жестокосердный Луис – семилетний жестокосердный Луис, так и хочется добавить, потому что речь идет о ребенке с психопатическими наклонностями.

Разглядывая женщин по ту сторону стола, я вслушиваюсь в каждое слово, замечая, как виртуозно они подтверждают версии друг друга, как заканчивают друг за друга фразы. Похоже, эти дамы обо всем договорились заранее, даже отрепетировали речи, чтобы выработать общую стратегию. Возможно, они встречались в дорогой кофейне-кондитерской, или во французском бистро, или поболтали за бокалом шардоне у одной из них, в доме, расположенном в «правильном» районе города.

Мамы Луиса Митчелла здесь нет. Она приходила в школу на прошлой неделе с двумя младшими детьми, в облаке хаоса, одетая, похоже, в самую приличную одежду из того, что нашлось, и изо всех сил старалась сдержать слезы. Ей бы не помешал месяц отдыха на курорте и помощь няни МакФи[9].

Всего пару месяцев назад она потеряла мать, а муженька давно и след простыл – мать Луиса жила, как умела, не ходила по дорогим ресторанам, не планировала поездку на Сейшелы и не подвозила сына в школу на «Ренджровере», хотя от дома идти не больше пары минут.

Контраст между этими женщинами и матерью Луиса разительно подчеркивает разницу между слоями общества, к которым принадлежат дети в нашей школе.

– И еще, – говорит одна из мам, понижая голос и наклоняясь к нам, подчеркивая, что сейчас прозвучит нечто совершенно конфиденциальное, – я слышала, что у него вши! Конечно, кто я, чтобы судить, и это не вина бедного ребенка, но наступает такой момент, когда следует принять меры!

Наверное, слова «бедный ребенок», сказанные так высокомерно-снобистски, и выводят меня из оцепенения. Да, эти слова и еще карточка, которую я сжимаю в кармане, послание от Джо. Которое он написал, чтобы придать мне храбрости.

Луис – ребенок из бедной семьи, и этим он раздражает пришедших дам. Он из тех, кто живет в многоквартирном жилом комплексе и разрушает идиллию среднего класса одним своим далеким от совершенства видом.

Кивнув, я с улыбкой поднимаюсь и объясняю, что сейчас же приду обратно, только прихвачу кое-что из рабочего кабинета.

Спустя несколько минут я возвращаюсь к двери в комнату для совещаний, делаю несколько глубоких вдохов и спрашиваю себя: а стоит ли ввязываться в этот бой? Подходящее ли время для храбрости?

Что ж, может, и неподходящее, но с чего-то надо начинать.

Когда я выкладываю на стол несколько аккуратно сложенных пакетов из супермаркета, Алисон и женщины отвечают одинаково изумленными взглядами.

– Что это? – вежливо спрашиваю я, указывая на пластиковые пакеты.

– Мммм… Пакеты из магазина? – предполагает одна из мам, взмахнув идеально уложенным каре.

– Правильно. Из какого магазина?

– О… вроде бы, из «Уэйтроуз»? И парочка из «Ко-оп». Могу я поинтересоваться, какое отношение они имеют к нашей беседе?

Глядя на меня, Алисон предостерегающе качает головой. «Даже не пытайся…» – будто бы говорит она, прищурившись. Я лишь улыбаюсь, заранее извиняясь.

О да, я не просто попытаюсь…

– Они имеют прямое отношение к нашей беседе, – говорю я, усаживаясь за стол, – потому что эти пакеты я держу в своем рабочем столе. И раздаю по утрам некоторым ученикам. В этом году среди них и Луис Митчелл. Полагаю, вас не удивит информация о том, что Луис получает бесплатное школьное питание – какой ужас, не правда ли? В наше время дети вроде Луиса все еще получают бесплатное питание!

Алисон напряженно застывает рядом со мной, а на лицах женщин напротив отражается полное непонимание. Они чувствуют, что их оскорбляют, но не могут определить, как именно.

– Луису не нравятся школьные обеды. Ему тяжело находиться в школьной столовой. Луису еще не поставили окончательный диагноз – визиты к врачам и обследования могут длиться вечно, если нет денег, чтобы заплатить частному специалисту, как сделали вы, миссис Лукас, когда считали, что у Олли дислексия, ведь так? Выяснилось, впрочем, что дислексией Олли не страдает. Луису, скорее всего, диагностируют некую разновидность синдрома дефицита внимания и гиперактивности.

Ему трудно усидеть на месте и сосредоточиться, иногда он встает посреди урока, чтобы вдруг поточить карандаш. Луис слишком настойчиво обнимается, а когда ему скучно, самостоятельно выбирает себе другое занятие. Однако Луис добрый, заботливый и веселый мальчик, честно говоря, он нравится большинству учителей и почти всем детям. Почти всем. Но не вашим?

– Нет, не нашим, – слегка раздувая ноздри, отвечает миссис Лукас. – Я сочувствую всем детям с особенностями развития, однако это не означает, что Луису позволено травить наших сыновей!

– Луис никого не травит, – спокойно отвечаю я. – Это чушь собачья.

Наступает пауза, женщины громко охают, и Алисон кладет руку мне на локоть. Руку Алисон я мягко снимаю – у меня приступ храбрости, а не безрассудства.

– Это именно чушь собачья, потому что если вас интересуют имена главных хулиганов и дебоширов в классе, то это Олли и Джош. Уверяю вас, мне известно, что сейчас не принято так называть детей, однако эти двое – самые настоящие засранцы. Они еще дети, и у них есть время, чтобы измениться, однако на вашем месте я бы начала интересоваться объявлениями о пропавших кошках и откладывать деньги на будущие гонорары адвокатам.

Обе мамы таращатся на меня и быстро-быстро моргают. Алисон, бормоча извинения, с шумом отодвигает стул. Я же стою на своем, или, скорее, сижу.

– Понимаю, сказано резко. И на самом деле я ничего такого не имела в виду. Ваши сыновья не настолько плохи – всего лишь избалованы и цепляются к Луису, потому что он для них – легкая добыча. Ваши дети не злодеи, и я на девяносто процентов уверена, что они не станут серийными убийцами. Скорее вырастут банкирами или политиками. Однако не слишком приятно услышать, как ваших сыновей поливают грязью, верно? Каково это, почувствовать себя под ударом, на месте Луиса и его мамы?

Мать Луиса делает все, что в ее силах, а я, честно говоря, сыта по горло омерзительной чушью, которую несут напыщенные и самодовольные людишки вроде вас. Ваши дети в этой школе лишь до тех пор, пока не придет время переходить в частные заведения. Вы считаете себя лучше матери Луиса, потому что она бедна, снимает жилье и перебивается случайными заработками – однако вы ничем не лучше, равно как и ваши дети.

Лицо у миссис Лукас уже ярко-красное, и похоже, что она вот-вот бросится меня душить. Другая женщина плачет, хоть и непонятно, от злости или от раскаяния. Не знаю.

Алисон оттаскивает меня от стола и тянет к двери – оказывается, заместитель директора на удивление сильная, хоть на вид и малышка фея Динь-Динь. Слушая ее извинения, адресованные женщинам за столом, я позволяю довести себя до двери.

А там, развернувшись, наступаю Алисон на ногу, останавливая ее напор.

– Я так и не объяснила, при чем здесь сумки из магазинов. Так вот, мама Луиса укладывает ему обед в пластиковый пакет из супермаркета «Альди». Ваши сыновья издевались над Луисом и еще над несколькими детьми, крича, что в «Альди» ходят только бедняки, люмпены, быдло, отбросы из социального жилья, которые обманом тянут из государства деньги. Вот так – любой ребенок в школе с пакетом из «Альди» или других подобных магазинов считается недостойным и подвергается публичному унижению.

Администрации школы следовало бы раньше обратить на это внимание, но мать Луиса не поднимала шума. Возможно, Луис ей не жаловался. Но однажды я увидела, что происходит, и с тех пор меняю «неправильные» пакеты на те, что приношу с собой, – на сумки из «магазинов для богатых», уберегая детей от травли. Возможно, ваши дети и не станут серийными убийцами, но снобами они уже стали! Поздравляю!

Пятясь, я выхожу из комнаты для встреч и прислоняюсь к стене, делая несколько глубоких вдохов. Из музыкального зала доносится музыка – поют о русалках, нарвалах и волшебных островах.

Пообещав бурлящим от негодования мамашам, что скоро вернется, Алисон осторожно прикрывает дверь и останавливается передо мной. Представляю, какой поток ярости мне предстоит выдержать: начнется с угрозы увольнения, а закончится обещанием выпустить мне кишки.

Вместо этого Алисон зажимает ладонями рот и едва не взрывается от хохота, предусмотрительно отойдя на несколько шагов от двери.

– Господи, Джесс, – выдыхает она, смахивая выступившие от смеха слезы, – ничего забавнее я в жизни не видела! Ну и лица у них стали, когда ты объявила, что за гаденыши их детки! Бесценно!

– Знаешь, в наше время не позволяется называть детей «гаденышами», – отвечаю я.

– Может, и нет. Но и выражений вроде «чушь собачья» и «засранцы» позволять себе в этих стенах не рекомендуется. Послушай, ты как вообще? Раньше я от тебя ничего такого не слышала.

– Не знаю, как я, – честно отвечаю я, покусывая нижнюю губу. – Но мне ничуть не стыдно за свои слова. Если и стыдно, то только за то, что тебя в это втянула. Знаешь, Алисон… мне, наверное, лучше уйти до конца четверти в отпуск.

– Это точно! – приподняв брови, отвечает она. – Тут ты права. Пойду к ним, устраню последствия инцидента. Скажу, что ты вчера похоронила маму и тебе очень плохо, что ты уходишь в отпуск… все будет нормально. Только не уходи прямо сейчас, нам еще надо все обсудить.

– Ладно. Мне надо оформить кое-какие бумаги. Надеюсь, все кончится хорошо. По крайней мере, для Луиса.

– У Луиса все будет прекрасно. И я не понимаю, что такого в «Альди»? У них замечательные сыры!

Подмигнув мне и подняв большие пальцы, Алисон с глубоким вздохом надевает маску вежливого сочувствия и возвращается в львиное логово.

Я же легким шагом направляюсь к кабинету, щеки еще пылают после недавнего конфликта. Я вела себя храбро, попыталась исправить небольшое зло.

Пора проявить еще немного храбрости и исправить гораздо большее зло, причиненное много лет назад нам с Джо.

Хватит уворачиваться от цунами. Пора броситься вперед, поймать волну – а там посмотрим, куда вынесет.

Достав телефон, я набираю номер Майкла. На том конце слышится:

– Дом скорби Хи-Мэна и Ши-Ры. Чем могу?

– Дорогой кузен, – отвечаю я, будто не слыша провокационного приветствия, – как насчет прокатиться со мной в автотурне?

Глава 13

– Когда ты пригласила меня в автотурне, я вообразил нечто экзотическое, – жалобно произносит Майкл, глуша мотор. – Автопробег по калифорнийскому побережью или путешествие в Тоскану! Шорох ветра на склонах в Монтенегро! Поездка в Мосс-Сайд[10] в мои планы не входила. Я и одет не в том стиле.

– Не ной, – с улыбкой обрываю я поток жалоб. – В таком виде тебя вообще никуда не пустят.

Майкл с отвращением закатывает глаза и разглаживает морщинку на ослепительно яркой рубашке с разноцветными пальмами. Дополняют наряд льняные шорты и розовые эспадрильи. Не ошибусь, предположив, что родителям Майкл в таком виде не показывался.

– Когда у тебя истекает срок аренды? – спрашиваю я, глядя, как Майкл выбирается из машины.

Он недавно закончил учебу на юридическом факультете и вскоре должен вернуться из студенческой квартиры к родителям.

– Истек десять дней назад. – Майкл запирает дверь автомобиля. – С тех пор мыкаюсь по знакомым. Никак не свыкнусь с мыслью, что пора возвращаться. Понимаешь, у родителей мне не удастся щеголять в таких шедеврах портновского искусства, правда?

– Если хочешь, поживи у меня, – пожимаю я плечами. – Только предупреждаю: увижу тебя в таком наряде до девяти утра, могу и маминой хваталкой для мусора огреть.

Притворно ужаснувшись, Майкл идет за мной, глядя, как я проверяю сообщения в телефоне.

– Эти хваталки всегда приводили меня в ужас… какие-то пыточные инструменты для садистов с артритом… и все же – спасибо. Может, и воспользуюсь приглашением. А если ты прикинешься больной или безмерно опечаленной смертью твоей матушки, будет вообще идеально – тогда я объявлю, что переезжаю к тебе по доброте душевной.

– А вовсе не из-за того, что твои родители – биороботы без чувства юмора?

– Ну да. Все так. Мы пришли? Это здесь?

Мы стоим у ступеней большого, недавно отремонтированного здания Викторианской эпохи. Кирпичная кладка вычищена, аккуратно подправлена; окна новые, входные двери выкрашены яркой, блестящей краской.

Вид у здания потрясающий, и я поражена тем, как изменился этот район Манчестера. Я не часто бывала здесь и раньше – в этих кварталах жили приемные родители Джо, и мы оба были только рады встречаться с ними пореже, и все же перемены бросаются в глаза.

Раньше эти улицы прятались в тени манчестерского футбольного стадиона, окруженного сотнями одинаковых домиков, где цвели пышным цветом самые разные культурные традиции и жили люди, готовые, судя по их виду, выстрелить в лицо прохожему из-за неодобрительного взгляда на их кроссовки. Конечно, не все подчинялись законам вооруженных банд, но таких было достаточно, даже когда я приезжала сюда в конце девяностых годов.

Теперь, судя по картам Гугла, футбольного клуба нет, а на его месте выросли многоквартирные дома и школа.

Хлипкие домишки, кебабные забегаловки и букмекерские конторы никуда не делись, однако больше не кажется, что любой прохожий готов выстрелить мне в лицо. Или я просто пока провела на этих улицах слишком мало времени.

В ряду обшарпанных строений перед нами разместились самые разные общественные организации, клубы и небольшие предприятия. Здесь и польское кафе, и магазинчик садоводства и натуральных продуктов, и сомалийский общественный центр, а в окнах одного из домов выставлены плакаты в честь Карибского карнавала.

В самой середине ряда алеет яркая дверь, а рядом с ней вывеска – «BLM Associates». В эту контору мне и надо. Не знаю, почему я решила начать отсюда, возможно, потому, что быстро отыскала эту компанию. Или потому, что мне нужно поговорить с кем-то, кто знал и любил Джо. И, возможно, знает, где он сейчас.

Не представляю, как меня встретят – секретарша записала мое имя и не уточнила никаких подробностей, когда целью визита я назвала «личное дело». Она просто записала меня на прием и повесила трубку.

Как и многие решения, которые сначала кажутся разумными, это теперь представляется бессмысленным. Оказавшись в местах, которые едва сохранились в памяти, я вдруг превращаюсь в комок нервов, коленки трясутся, как у марионетки, которой обрезали веревочки. Я переношусь сквозь время и пространство в давно забытый мир – туда, где за каждым углом подстерегает опасность. Может, все кончится хорошо, а может, и не очень.

Я еще могу отступить. Вот сейчас попрошу Майкла отвезти меня домой и устрою в саду торжественный костер, на котором сожгу все эти противные письма, открытки и прочие бумажные орудия пыток для моей души. Пусть они обратятся в дым, а я всю оставшуюся жизнь буду ломать голову над кроссвордами, и только.

Меня так и тянет поддаться искушению, горло горит и сжимается – от страха и от отвращения к себе. А еще от необходимости быть храброй. Где же та огненная ярость, так вовремя накатившая на меня вчера на встрече с родителями в школе? Сейчас я чувствую себя слабой и глупой. Как ребенок, который притворяется взрослым. Прошлое осталось в прошлом, и, может быть, всем будет лучше, если я там его и оставлю.

Когда решение сдаться, признать поражение и попросить Майкла увезти меня к чертовой матери уже почти принято, дверь конторы «BLM Associates» открывается. На ступеньках появляется высокая, крепко сложенная женщина в облегающих джинсах и «вареной» фиолетовой футболке. Она смотрит на меня, скрестив руки на груди, и с едва заметной ухмылкой, от которой поднимается уголок ее губ, спрашивает:

– Как делишки? Никогда черных красоток не видела, Бейби Спайс?

Глава 14

В офисе чисто, но тесно. Доски объявлений увешаны рекламными листовками, небольшими плакатами, призывающими принять участие в самых разных мероприятиях: от политических шествий до уроков латиноамериканских танцев – и даже вступить в группы по медитации.

Вслед за Белиндой мы входим в комнату, предназначенную для работы и встреч с посетителями – здесь есть письменный стол, журнальный столик для бесед, связки перепутанных проводов тянутся к компьютерам, телефонам и даже к игровой приставке Xbox.

Кофеварка на вид дороже, чем вся мебель в кабинете, включая огромную монстеру – растение с блестящими зелеными листьями. Несколько секунд я не в силах отвести от цветка глаз – есть в нем что-то странное, но что – сразу не определишь.

Приглядевшись, я замечаю на гибких ветках черно-белые пластмассовые глазки, которые мы так часто используем в школе на уроках рисования и лепки.

– Игрушечными глазками на мир смотреть веселей, – говорю я, касаясь зеленого листа.

– Прекрасный девиз, – отвечает Белинда и варит нам кофе, как опытный бариста. – Хоть на футболке печатай.

Майкл внимательно рассматривает шишечки с благовониями в пепельницах на подоконнике, благодарственные открытки, пришпиленные к доске объявлений рядом с корешками от билетов на концерты и вырванными из газеты статьями бок о бок с меню доставки еды.

На полу рядом с письменным столом высятся стопки папок с документами, угрожая обрушиться картонной лавиной, а крышка ноутбука облеплена пластиковыми глазами разного размера, словно мультяшные персонажи держат нас под прицелом.

Майкл не скрывает восторга – таких юридических контор он никогда не видел, даже в воображении.

Кабинет его отца – одно из тех благопристойных и душных мест, где страшно вздохнуть. Книги в кожаных переплетах, пресс-папье и не предвещающая ничего хорошего тишина, в которой разговоры – лишь признак легкомыслия, потеря времени и сил.

Здесь же стены сотрясают аккорды группы в стиле викинг-метала, и Белинда слегка приглушает звук, щадя наш неподготовленный слух. Музыка тем не менее продолжает звучать, и глаза Майкла округляются, стоит ему отчетливо расслышать в реве певца слово «сатана».

– Прошу прощения, – заметив выражение лица Майкла, произносит Белинда. – Надеюсь, вас не смущают мои религиозные предпочтения?

– О! Ммм… нет, конечно, нет! Сатанизм – это… ну что ж, по крайней мере, последователи культа носят стильные плащи с капюшонами, – выдыхает Майкл, принимая чашку кофе и тут же проливая его на руки.

– Она шутит, Майкл, – говорю я и сажусь, надеясь, что не ошиблась.

Кто знает, какой путь выбрала Белинда – возможно, полную противоположность христианской аскезе? Мы слишком давно не виделись.

Белинда изменилась и в то же время осталась прежней. Она немного располнела или просто кажется более массивной, тугие косички уступили место стрижке – мелкие кудри острижены так коротко, что голова кажется почти обритой.

– Так и есть, Майкл, – подтверждает Белинда, садясь напротив и окидывая меня взглядом. – Шучу. Но к плащам я тоже неравнодушна.

Майкл маячит за нами, будто решая, остаться или уйти. Белинда указывает на стул, и он тут же усаживается, как хорошо выдрессированный щенок. Старательно сдерживая улыбку, я вдруг понимаю, что Майкл не на шутку перепуган – такое же впечатление Белинда произвела когда-то при первой встрече и на меня.

– Итак, – говорит он чуть более высоким, чем обычно, голосом, в котором звучат отголоски лихорадочного беспокойства и попытки казаться уверенным в себе, – как расшифровываются буквы «BLM» в названии компании?

– Black Lives Matter, – безапелляционно отвечает Белинда, разбивая все попытки Майкла обрести самообладание.

– Да. Конечно. Как же иначе! – отвечает он. – Несомненно.

– В вашем голосе слышны нотки сомнения, – прищурившись, заявляет Белинда.

Не давая Майклу потерять лицо, униженно признавая «вину белых поработителей», я вклиниваюсь в разговор:

– Она шутит, Майкл.

– Вот именно, – подтверждает Белинда и хрюкает от смеха, глядя на моего совершенно сбитого с толку кузена.

Мне тоже хочется присоединиться к Белинде, ведь ее смех так заразителен, однако я на собственном опыте убедилась, что попасть ей на язычок вовсе не смешно.

– На самом деле эти буквы расшифровываются гораздо прозаичнее, – признается она, возможно ощутив, насколько Майклу действительно не по себе. – «Белинда Любит Малаки». Моего сына зовут Мал, и в самом начале моя контора располагалась в убогой комнатушке над дешевым магазинчиком, и, уж конечно, никаких партнеров у меня не было. Название я придумала, чтобы придать фирме солидности, чтобы меня приняли всерьез. Прости, что так тебя подколола. Не удержалась, как тогда, с Бейби Спайс, еще в школе.

– Уж ты-то точно Страшила Спайс, – парирует Майкл и, подумав пару секунд, добавляет: – И чтобы меня правильно поняли, добавлю: не потому, что ты чернокожая, а потому что с тобой рядом страшно.

– Принято, – с убийственной улыбкой, какой всегда обезоруживала не ожидающего внезапной любезности собеседника, кивает Белинда.

Она поворачивается ко мне, и веселые искорки в ее глазах меркнут.

– Ну что, Джесс, давно не виделись. Даже не знаю, с чего начать. Когда ты позвонила, я так удивилась, что чуть не забыла притвориться собственной секретаршей.

– Ты притворяешься своей секретаршей?

– Да, настоящую позволить себе не могу. А воображаемая секретарша у меня очень славная – оперативная и неглупая, зовут Кейт. Я просто добавляю в речь легкий аристократический акцент, и никто не догадывается! И все же… зачем ты пришла, Джесс? Полагаю, не за юридической консультацией?

– Нет, я не за советом, – с легким вздохом отвечаю я.

Мне столько нужно сказать, так много объяснить, но слова не идут с языка. И тогда я решаю начать с самого главного.

– Недавно умерла моя мама, и в день ее похорон мы с Майклом обнаружили на чердаке коробку писем от Джо. Родители давно сказали мне, что он уехал и забыл обо мне. Говорили, что он сыт по горло, устал от всего и отправился искать новую жизнь в Лондоне.

– Они так сказали? – тихо переспрашивает Белинда, постукивая по столу короткими ноготками, и лишь раздувающиеся ноздри говорят о том, какие чувства бурлят у нее в груди. – Что Джо… тебя бросил?

– Да. Не знаю, почему они так поступили, а теперь их нет, и мне никогда не узнать причины. Но ты же помнишь, как они всегда к нему относились.

– Помню. Я ненавидела их тогда, ненавижу и сейчас. Найденные письма, судя по всему, рассказали совсем другую историю?

– Да, другую. – Я стараюсь говорить спокойно, объективно, как о чем-то само собой разумеющемся. Как будто нахожусь в зале суда и даю свидетельские показания, а не разговариваю с одной из старейших подруг о лжи, на основе которой и построена моя жизнь. – Теперь я знаю, что он меня не бросал. И еще знаю, что он был уверен, будто бы это я его бросила или, точнее, отказалась его видеть.

Белинда скребет кончиками пальцев ладонь, чешет кожу яростно и ритмично, а невидимый музыкант заливает комнату мучительным гитарным соло. Белинда смотрит в окно. На дверь. На стол. И наконец снова на меня.

– Здесь есть о чем подумать, – говорит она, – пожалуй, мне потребуется поддержка из «особого ящика».

Встав, она направляется к металлическому шкафу для хранения документов и достает из верхнего ящика бутылку бренди. Плеснув сначала в свою чашку, потом в мою, наливает и Майклу, ни о чем не спрашивая.

– Вот хрень, – выдыхает она, сделав большой глоток. – Заварили кашу… Что же тогда случилось с тобой, Джесс? Я столько лет пыталась тебя понять. Говорила себе, что ты потеряла дочь, и господь свидетель, я бы сбросила луну с неба, потеряй я Мала. Ты тяжело заболела. Была совершенно разбита и ни в чем не виновата… но видеть, что творится с Джо, было невыносимо, понимаешь?

Сначала он держался, говорил, что должен подождать, ради тебя. Но время шло, и Джо посыпался. Его гнали, не пускали к тебе, а ты знаешь, что он думал о юристах и власти – он просто не мог себя заставить довериться хоть кому-нибудь, из-за того… что случилось с ним в детстве. Я видела, как этот ужас разъедает его изнутри… он все время говорил о тебе. О том, как сильно любит тебя, и о том, что в конце концов все будет хорошо и как он в это верит.

Помолчав, Белинда отпивает еще бренди, и в ее темных глазах мелькают слезы – мне тоже хочется плакать. Как тяжело ее слушать! Невыносимо трудно узнавать, как страдал Джо, но я обязана хотя бы выслушать, чтобы понять его, хотя бы заглянуть в его жизнь, пока меня лекарствами погрузили в полудрему и туман.

– Кончилось все тем, что он потерял надежду… твоя мама упрямо твердила, что ты не хочешь его видеть. Никогда. А твой отец… ну, между ними кое-что произошло, ты ведь в курсе? Подключали полицию. Джо запретили приближаться к вашему дому. И его так называемая семья не помогла. Да и никто из нас не помог… мы же были еще детьми, правда? Дети, у которых свои дети. Дети, пытавшиеся справиться с потерей детей. Дети, которые пытались выжить в мире, где их отшвыривали с дороги взрослые. Господи, если бы я могла что-то изменить… Знай я тогда то, что знаю и умею сейчас! Все пошло бы по-другому.

Протянув руки через стол, я сжимаю пальцы Белинды. Сожаление и раскаяние тянут ее в глубокую кроличью нору, и я не могу этого позволить.

– Ты ни в чем не виновата, – твердо произношу я. – Я уже играла в игру «Ах, если бы…», но выиграть в нее невозможно. Если бы я была сильнее. Если бы я раньше обратилась за помощью. Если бы только мои родители не были такими снобами. Если бы… если бы мы не остановились там, возле тех магазинов именно в тот час. Прошлого не изменить. Настоящее никуда не денется. А в ответ на твой вопрос скажу вот что: все то время я провела в больнице.

Мне диагностировали какую-то форму посттравматического стрессового расстройства, осложнения на фоне «затяжной реакции горя». В относительный порядок меня приводили очень долго, я горстями пила лекарства, ходила по врачам и потратила на это очень много времени. Родители всегда меня любили, но и слышать не желали о Джо – они терпели его только ради Грейси. Мне еще предстоит свыкнуться с мыслью, что мама так поступила, стараясь меня защитить в то время, когда сама я о себе позаботиться не могла и была на грани самоубийства. Она поступила неправильно, но я не могу бесцельно тратить время на ненависть к родителям.

Выговаривая эти слова, я понимаю, что в них – правда. Родители поступили ужасно, однако ненависть к ним лишь усугубит боль и несчастье, которые свалились на меня. Надо сосредоточиться на том, что можно сделать сейчас, и не думать о содеянном.

– Моя мама временами тоже чудила, – с полуулыбкой сообщает Белинда, – но она хотя бы и правда, ну, ты понимаешь, сумасшедшая…

– Как она? – спрашиваю я, и перед глазами возникает яркий образ матери Белинды, как она носится по муниципальному домику в пышной ярко-розовой юбке, держит на руках Грейси и поет песенку «Круг жизни» из «Короля Льва». Это был один из тех моментов, когда на нее накатывало перевозбуждение, а потом, спустя всего несколько дней, она неподвижно сидела, уставившись в окно, не говорила ни слова и лишь куталась в одеяло. Совершенно одна.

– С ней все в порядке, – отвечает Белинда и улыбается во весь рот. – В последние годы и лекарства, и сам процесс лечения очень изменились, по крайней мере, люди больше узнали о биполярном расстройстве – маму теперь не считают чокнутой. Она вышла замуж, и он такой классный, и… извини. Тебе незачем это слушать. Я тебе очень сочувствую, Джесс, ты потеряла родителей, и мне жаль, что они оказались придурками, и очень жаль, что ты лишилась Грейси и Джо, и жаль, что мы тебя не отыскали.

– А что бы вы сделали, если бы добрались до меня? Освободили из темницы?

– Ну да. Как в кино – разработали бы хитроумный план и вытащили тебя на свободу в корзине для грязного белья…

– Как ни смешно об этом говорить, место мне тогда было именно в больнице. Хотя бы для начала. Кстати, не так уж там и ужасно… Рада слышать, что с твоей мамой все хорошо, правда, очень рада. Она всегда была очень добрая. А как Мал? Или… у тебя есть еще дети?

– Нет. Одного хватило. Он… действует мне на нервы. А еще он чудесный. Уехал на все лето в Индию, работает в каком-то чертовом сиротском приюте…

– Какой эгоистичный засранец, – усмехаюсь я во весь рот.

– И не говори! – восклицает она с такой же усмешкой. – Ох уж эта молодежь! На самом деле я очень рада. Мал сдал выпускные экзамены досрочно, в университет может поступить и на год позже, если так хочет. Он сделал то, что счел нужным, но мне все равно было грустно с ним прощаться. Я-то думала, что рассказы об опустевшем гнезде – выдумки состоятельных мамаш, у которых слишком много свободного времени, но пару дней назад, когда заказывала в онлайн доставку продуктов, напомнила себе, что привычная коробка лапши, литры молока и килограммы сосисок в тесте мне не нужны, потому что Мал уехал. И что-то взгрустнулось.

– Представляю, – говорю я, уже зная, что сейчас последует. Белинда прокрутит в памяти последние сказанные фразы и встревожится, не слишком ли нагло с ее стороны жаловаться на жизнь и трудности с ребенком в разговоре с женщиной, которая своего ребенка потеряла. Заметив скользнувшую по лицу Белинды тень, я выпаливаю: – Не вздумай извиняться. Все в порядке.

Майкл не произносит ни слова и лишь переводит взгляд с меня на Белинду и обратно.

– Ладно, Джесс, понятно. Но ты все равно меня извини. Не ошибусь, предположив, что ты никого не захомутала и детишек не завела? Я пыталась искать тебя в социальных сетях, но ничего не обнаружила.

– Это потому, что я спецагент ЦРУ.

– Шутишь, да?

– Шучу. Просто не хочу, чтобы меня искали и пытались связаться. Да и времени не было… мама перед смертью долго болела. Она перенесла несколько инсультов, очень тяжелых. Они ее доконали.

– Жуть какая, – отвечает Белинда. – Плеснуть тебе бренди?

Она наливает из бутылки себе в кружку, а я отрицательно качаю головой. Майкл вроде бы и не против еще выпить, и я будто бы слышу его мысленный спор – выпить или уже хватит? Приняв ответственное решение, он накрывает свою чашку ладонью.

– Все это очень странно, и грустно, и немного мило. Но чем я могу тебе помочь, Джесс?

– Я хочу найти Джо. И мне нужна твоя помощь. Ты знаешь, где он?

Она печально качает головой, и где-то в глубине моей души дает о себе знать крошечная искорка надежды. Пусть я почти не надеялась, но даже такая неудача может сильно ранить.

– Не знаю. Попытаюсь, конечно, тебе помочь, но в последний раз мы с Джо разговаривали несколько лет назад. Где-то… в 2008-м, если не ошибаюсь. Он тогда был в Дублине, упоминал и другие места, и голос у него звучал совсем иначе. Каждое слово он произносил настороженно, будто распростившись с прошлым. Я тогда оставила ему сообщение, и он перезвонил, потому что… я кое-что сказала о тебе.

Закончив фразу, Белинда сразу же встает и начинает возиться с телефоном. Музыка меняется – вместо тяжелого металла звучит Нина Симон. Может быть, так Белинда пытается меня успокоить?

– Обо мне? Но почему ты сказала ему обо мне? – удивляюсь я.

Белинда усаживается, положив ногу на ногу, складывает руки на коленях и старательно избегает моего взгляда.

– Потому что я тебя видела, – тихо отвечает она. – Заметила в центре Манчестера, на Кинг-стрит. Ты прогуливалась по магазинам и дела у тебя шли… хорошо. Очень хорошо.

– Из чего ты сделала такой вывод? – чуть резче, чем собиралась, говорю я, мысленно связывая события и даты на конвертах и открытках.

– Конечно, никаких определенных выводов я сделать не могла, Джесс, но вид у тебя был вполне довольный. Ты была с мамой, явно не в больнице, здоровая и уверенная в себе. С тем, как ты выглядела в тот последний раз, когда я видела тебя спящей в детской кроватке Грейси после недельного голодания, и не сравнить. Вот я и описала тебя Джо – он помолчал, пытаясь, наверное, как-то уложить новости в голове, а потом ответил, что очень за тебя рад, но ему пора. И все. Больше я не слышала от него ни слова. Его телефон отключился, и Джо пропал. Я часто думала о нем в последние годы. Пыталась представить, где он, что с ним, стоит ли его искать. Подумывала написать тебе. И все же… понимаю, я как будто ищу себе оправданий, но мне буквально некогда было присесть. У меня на руках были мама, Мал, работа, я едва справлялась, и еще…

– Все в порядке, – прерываю я Белинду. – Ты ни в чем не виновата. Ты не обязана заботиться о нас. Но теперь кое-что проясняется. Джо писал мне некоторое время, я тех писем не получала, конечно, а в том году он прислал мне поздравление с днем рождения и приложил жевательную резинку. Помнишь его шутку со жвачкой? Так вот, на открытках, которые он посылал мне до того раза, Джо писал: «Жаль, что тебя нет рядом со мной». А на той, последней, написал так: «Жаль, что тебя нет со мной, но я знаю, что этому не бывать, а потому лишь надеюсь, что ты счастлива».

Позже от него еще пришли две поздравительные открытки для Грейс, и потом долго ничего не было. Я не понимала, что произошло, но теперь все ясно. Он решил, что я поправилась, у меня все в порядке, я живу, как обычные люди, в Манчестере и все же не пишу ему и не разыскиваю его. Быть может, все это время он надеялся, что, выздоровев, я с ним свяжусь…

В комнате воцаряется тишина, в голосе Нины звучит отчаяние, хотя поет она о хорошем. Пожалуй, мы все трое подавлены. И хотя Майкл не был знаком с Джо, он явно нам сочувствует, понимает, что ощущал Джо. Боль разбитого сердца. Разочарование. Одиночество человека забытого, брошенного той, кого любил всей душой.

Я знаю, каково это – мне пришлось это пережить. Однако мою боль притупили обстоятельства и профессиональное лечение. Джо же справлялся со всем в одиночку.

– Боже мой, – говорю я, прижав руку к сердцу, представляя себе его, предоставленного мысленным беседам. – Бедный Джо.

Белинда кивает, заливаясь слезами, оплакивая страдания Джо и раскаиваясь в том, что невольно стала отчасти их причиной.

– Я просто подумала, что ему следует знать… Не пойму зачем. Ты казалась здоровой и довольной, и я решила, что Джо будет рад об этом услышать. Он так о тебе беспокоился. Но я же дура. Ни о чем не подумала. Как ребенок, наслушавшийся сплетен и делящийся ими, не размышляя о последствиях. Мне так жаль. Мы… мы должны его найти.

Прикусив губу, я киваю, проклиная слезы – почему бы Нине не замолчать, от ее стонов только хуже! Как бы мне хотелось повернуть время вспять! Обнять Джо и сказать, как я его люблю и всегда любила, никогда о нем не забывала.

– Я его найду, – говорю я, превращая душевные муки в решимость, которая помогает мне удержаться на плаву. – Ты мне поможешь? У меня есть письма и открытки. Давай вместе подумаем, что можно из них выудить? Попробуем что-то сообразить? Пусть будет трудно и получится не сразу, но я всерьез настроена отыскать Джо. Я должна хотя бы попытаться все исправить…

– Да! – не сдерживаясь, восклицает Белинда. – Миллион раз – да! Я помогу тебе – я должна тебе помочь! И теперь у меня есть нужные связи, я знаю, как с этим справиться, и… да. Хочешь еще бренди?

Я встаю, и на меня неожиданной волной накатывает тошнота. Откинувшись на спинку стула, я делаю несколько вдохов через нос и выдохов через рот, быстро-быстро моргаю, прогоняя мозаичную картинку, вдруг возникшую перед глазами.

– Нет, спасибо. Схожу, пожалуй, прогуляюсь. Потом вернусь, и мы составим план, да, так будет лучше. Белинда, поехали с нами. На поиски Джо. Майкл уже согласился, присоединяйся!

Оглядев контору, смешные пластиковые глаза, кипы папок и монстеру, Белинда принимает решение.

– Знаешь, я собиралась отказаться, – отвечает она. – Машинально. У меня всегда куча дел, и еще Мал, и работа. Но вообще-то я как раз завершила одно важное дело, над которым долго корпела, а небольшие задачи могу раздать коллегам из других фирм. Мал пока что спасает бездомных ребятишек на другом конце света, и даже у моей мамы все в порядке. А Джо… Джо всегда был мне настоящим другом. Когда мы учились в старших классах, я то и дело мучилась из-за мамы – тогда и просто жить с такой матерью было нелегко, а она приходила в школу в костюме Бэтмена. Или впадала в спячку и забывала купить еды, или мне приходилось сидеть с ней дома. Джо всегда помогал. И не позволял никому надо мной смеяться. Даже мне самой. Я перед ним в долгу. И потому – да, конечно, я поеду с тобой. Вот Майкл-то рад это слышать. Да, Майкл?

– Счастлив, как толстяк Элвис перед «шведским столом», – с улыбкой отвечает Майкл.

В воздухе проносится нечто неуловимое, когда мы встаем тесным кружком, будто бы принимая судьбоносное решение.

Прихватив сумочку, я одним глотком допиваю остывший кофе с бренди, от чего меня передергивает.

– Куда мы идем? – спрашивает Майкл, видя, что собираюсь уходить.

– Мы никуда не идем. Ты останешься здесь и поговоришь с Белиндой. Я скоро вернусь. Белинда, они никуда не переехали? Шайка чокнутых?

Я не сразу поняла, почему Джо так прозвал своих приемных родителей – забавное имечко, как будто у них что ни день, то сумасшедшая передряга. А потом он объяснил – смех прогоняет страх. Придумав смешное прозвище, он будто бы выбрался из-под власти приемных родителей. И тогда я перестала даже мысленно называть их настоящими именами, потому что они заслуживали лишь одного – исчезнуть с лица земли.

Вытирая руки о джинсы, словно одного упоминания об этих людях довольно, чтобы испачкаться, Белинда отвечает хмурым взглядом.

– Зачем тебе с ними встречаться? Они не помогут. От них никому помощи не дождаться.

– Знаю. Просто… так надо. Они всё там же?

– Да, ты найдешь их по старому адресу, хотя улица у них теперь поприличнее на вид, там подчистили. Но ты уверена, что без этого никак? Хочешь, я пойду с тобой? Ты же раньше обделаться могла, оказавшись в этом районе…

Отрицательно качая головой, я крепко сжимаю сумочку и говорю:

– Сейчас времена не те. Я изменилась. Улицы изменились. Я гораздо храбрее. К тому же вам надо побыть вдвоем.

Белинда удивленно приподнимает идеально округлые брови, а Майкл неуверенно мнется рядом со мной.

– Расскажи Майклу, что тогда произошло с Грейс, – без обиняков прошу я Белинду. – Ему нужно обо всем узнать, а я пока не могу об этом говорить. Как бы объяснить… это воспоминание как несущая стена, и если ее сломать, то рухнет крыша. Ну, или что-то в этом роде. Но Майклу обязательно нужно все объяснить, он умирает от любопытства.

– Все так, – подтверждает Майкл, вскидывая руки и признавая справедливость моих слов. – Точно, я такой ужасно любопытный. Давно бы нос оторвали.

Белинде явно не по себе, она засовывает руки глубоко в карманы и кусает губы.

– Пожалуйста, Белинда, – прошу я. – Ты же знаешь все подробности. Джо тебе обо всем рассказал. И я тоже.

– Джо месяцами не мог говорить ни о чем другом. Он проигрывал в памяти каждую минуту, повторял каждое слово, которое ты произнесла в тот вечер. Вы ужинали у твоих родителей, и Санта был пьян, я даже знаю, что передавали по чертовому радио. Джо не мог поговорить с тобой и сам пытался осознать, что же случилось. Ну и винил себя, что очевидно. И еще… я узнала обо всем из полицейских отчетов, но гораздо позже, спустя годы, когда получила доступ к такой информации, – с некоторым смущением добавляет Белинда, будто извиняясь за вторжение в мою личную жизнь.

Тут удивляться нечему, особенно встретив повзрослевшую Белинду. Она всегда докапывалась до сути, а теперь обрела нужные знания и опыт. Конечно, она раскопала все, до чего смогла добраться, такой у нее характер.

– Ну вот. Значит, ты знаешь даже больше, чем я. Теперь расскажи Майклу – расскажи, ничего не пропуская.

Глава 15

17 декабря 2002

– Джесс, клянусь, знакомые твоей мамы говорили, что во мне есть примесь негритянской крови, – я чуть из штанов не выпрыгнул от смеха!

– Надо было тебе заговорить с ямайским акцентом, вот бы они задергались! У тебя здорово получается!

Улыбаясь и бросая на Джесс веселые взгляды, он ведет старенький «Форд Фиеста», которому место на свалке. За окнами жутко холодный и темный зимний вечер. Джесс прикладывает руки к вентиляционному отверстию, греясь в теплом потоке воздуха, а по радио передают сентиментальные песни «для страдающих от неразделенной любви перед Рождеством».

Они возвращаются домой после тягостного ужина в доме родителей Джесс, куда их пригласили на предрождественский вечер для коллег с отцовской работы и соседей. «На самом деле, – размышляет Джесс, – праздником в родном доме и не пахло. Скорее ощущались “подавленная враждебность” и “удушающая вежливость”». Трения между Джо и ее родителями никогда не прекращались, как бы он ни старался им угодить, и любые встречи с родными Джесс проходили мучительно.

Претенциозный дом, состоятельная семья, тихий район – все это составляло разительный контраст с их жизнью в центре Манчестера. Благополучие, однако, только мешало. Даже маленькие дети чувствовали: что-то не так – Грейс, всегда жизнерадостная, излучающая свет и счастье, становилась тихой и незаметной, а ее кузен – малыш Майкл – молча сидел в углу, украшенный галстуком-бабочкой, и играл в «Лего». Дети чувствовали, что им нельзя бегать, кричать и пачкаться, и вели себя как персонажи фильма об идеальной семье.

– Может, в следующий раз мне надеть майку с лозунгом «Свободу Нельсону Манделе!»? – спрашивает Джо, прибавляя скорости дворникам на лобовом стекле, потому что дождь превращается в мокрый снег. – И устроить соревнование по лимбо между закусками и хересом?

– Вот было бы здорово! – отвечает Джесс, накрывая ладонью руку Джо, которой он сжимает руль. – Ты же знаешь, что я считаю тебя потрясающим, да?

Он на мгновение сжимает в ответ ее пальцы и улыбается так, что у нее внутри все тает, как в тот день, миллион лет назад, когда они встретились.

– Я знаю, – произносит он и внимательно смотрит на дорогу. Они въезжают в центральный район города. – А ты, Бэмби, по-прежнему самая красивая девчонка на свете.

Она с отвращением фыркает и строит рожицу, давая понять, что вовсе не чувствует себя такой уж красавицей. Даже сбросив вес после родов, она все еще полновата. Джо говорит, что так она выглядит более женственно, однако ее это не утешает. Джесс слишком юная, чтобы распрощаться с тщеславием, да и она истинная дочь своей матери – а у ее мамы случился бы приступ панической атаки, не сойдись на ней однажды стильные брюки привычного двенадцатого размера[11]. Растолстеть – значит не следить за собой.

– Не надо, – заметив ее гримаску, говорит Джо. – Хватит себя критиковать. Для меня ты прекрасна. Ты была бы прекрасна даже с животом, как у Санты после Рождественского ужина, и с лицом, как у Дэнни Де Вито.

– Некоторые считают Дэнни Де Вито очень привлекательным мужчиной, – с лукавой улыбкой роняет она.

– Наверняка так и есть, но он не в моем вкусе. Ну, да ладно… несмотря на твои выдуманные недостатки, на которых ты зациклилась, и несмотря на то, что твои родители считают, что во мне есть толика негритянской крови, у нас все не так уж плохо, правда? Мы привели в этот мир самую прелестную девочку на свете.

Джесс расплывается в улыбке, оглядываясь на трехлетнюю Грейс, которая крепко спит в автомобильном кресле на заднем сиденье.

Грейс и правда самая прелестная девочка на свете – у нее светлые локоны, как у Джесс, и большие темные глаза, как у Джо, а еще она унаследовала легкий и веселый нрав от них обоих. Голову малышка склонила набок, пухлые губки приоткрыты, щечки розовеют, нежные локоны сбились на сторону. Грейс крепко обнимает мягкую Минни Маус, которую ей подарили днем, и Джесс знает, что попытайся она забрать у дочери игрушку, даже во сне крошечные пухлые пальчики сожмутся еще крепче.

Попрощавшись с родителями Джесс, они заехали к Санта-Клаусу, который развлекал детей в садоводческом центре – бегали там по дорожкам идеальных садиков под кружащимися снежинками и прятались в открытых огородных сарайчиках, выставленных на продажу. Санта с серебристой нейлоновой бородой не был расположен веселиться и праздновать, его красный нос говорил о множестве проведенных в пабе вечеров, однако Грейси хотя бы не расплакалась, увидев его, как другие дети.

– Она просто прелесть, – отвечает Джесс, поворачиваясь к Джо. – И кстати сказать, я всегда считала, что в тебе есть нечто средиземноморское, черты этакого пылкого южного возлюбленного.

– Кто знает? – пожимает плечами Джо. – В Шайке чокнутых меня звали Черным ирландцем. Не понимаю, что они имели в виду. Полагаю, что на самом деле я сын итальянского герцога и меня украли при рождении.

– Очень может быть. Ты любишь спагетти болоньезе.

– Я же говорю – меня выкрали из колыбели! Сварим спагетти на Рождество?

– Почему бы и нет? Все возможно, герцог Джозеф. Напомни мне, почему мы катаемся по городу, а не едем прямиком домой?

Прищурившись, она смотрит в окно на густеющий снег, который сыпется с неба целый день. Джо останавливается у магазина, заняв место только что отъехавшего «Ренджровера».

– Бог парковки сегодня с нами! – восклицает Джо, дергая ручной тормоз.

– Ты в него веришь?

– О да, он присматривает за водителями. А здесь мы остановились потому, что надо кое-что прихватить. Вон там.

Джо показывает на ярко освещенный торговый центр, не самый большой в городе, украшенный лампочками и гирляндами. У входа возвышается настоящая рождественская елка с игрушечными свечами и цветами, выкрашенными в слишком яркий фиолетовый цвет неизвестного в природе оттенка.

По улице снуют хлопотливые, задерганные покупатели с сумками в руках, то и дело расталкивая припорошенными снегом плечами встречных в трогательной предрождественской суете.

– Ладно, не буду ни о чем спрашивать. Вдруг это… сюрприз! Ты только поосторожнее там – похоже, тебе не помешает полицейская экипировка.

– Да, будет сюрприз, и не тревожься, я быстро. Сейчас пройдусь в танце лимбо – и в дамках. Обогреватель не выключаю. Присмотри за двумя прекраснейшими девчонками на свете!

Он расстегивает ремень безопасности и придвигается к Джесс. Коснувшись пальцами ее щек, смотрит ей в глаза, прежде чем поцеловать. Это должен быть обычный поцелуй на прощание, но что-то витающее в воздухе, может быть снег, рождественские огоньки или Перси Следж, поющий о том, что случается, когда мужчина любит женщину, внезапно разжигает страсть.

Когда они наконец отрываются друг от друга, Джесс, тяжело дыша, едва слышно произносит:

– Ух ты!

– Вот именно! Волшебство… – выбираясь из машины, сообщает ей Джо. – И помни, детка, я тебя люблю!

Шаловливо подмигнув, Джо уходит, и Джесс машет ему вслед, а потом с улыбкой откидывается на спинку сиденья. «У нас все хорошо!» – думает она, переключая радиостанции и поглядывая на спящую Грейс.

Джо торопливо перебегает улицу и, задержавшись на мгновение у Рождественской елки с фиолетовыми цветами, оглядывается на девочек в машине. На лице Джесс, повернувшейся к дочке, сияет улыбка – она помнит их поцелуй. «Хороший знак, – решает Джо. – Мы весело встретим Рождество».

Последние годы дались им нелегко – и ее родители, и его приемная семья лишь добавили хлопот к денежным трудностям, а растить ребенка, когда сам толком не повзрослел, совсем не легко.

Он знает, что Джесс пришлось несладко. Он-то привык к простой жизни, выбирая на ужин самую дешевую лапшу и снимая грязную конуру. Привык к враждебности и суматохе городских улиц, а в доме его приемных родителей всегда были младенцы, так что у него был опыт и в смене подгузников, и в укачивании плачущих малышей.

А для Джесс это было в новинку и потому пугало. И все же она храбро встретила трудности, без мамы и папы, без привычной помощи и комфорта. Иногда Джо мучила совесть – ведь жизнь Джесс так изменилась – из-за него! Ему казалось, что он тянет ее вниз, не дает взмыть к цели.

Порой, однако, как в тот удивительный день, когда Грейси произнесла первое слово – почему-то первым словом у нее стало «мишка», – или сделала первый шаг, или когда они накопили денег и купили новую кровать, а потом украсили изголовье лампочками и часами лежали на ней, обнявшись, жуя тосты и болтая, как будто только что встретились, а Грейс спала рядом, – жизнь казалась ему раем.

В такие волшебные дни, как сегодня, полные любви, смеха и потрясающих поцелуев, все было великолепно. И каждая секунда борьбы за существование того стоила.

У них всегда было одно важное преимущество, в этом Джо был уверен, потому что они никогда друг в друге не сомневались. Они никогда не сомневались в том, что должны быть вместе, и неважно, с каким упрямством весь мир пытался их убедить в обратном. А теперь мало-помалу дела шли лучше. Грейс нравится в детском саду. Джесс сможет скоро вернуться к учебе. У него приличная работа и зарплата тоже вполне нормальная. Может, они скоро переедут на новую квартиру, и даже без помощи, которую скрепя сердце предложили родители Джесс.

Ее отец ни разу не навестил их в городской квартире, которую они снимали, а мать, заходя проведать, только и высматривала недостатки – то плесень, которая отравит малышке легкие, то наркоманов, которые дожидаются ее, чтобы убить, выстрелив из проезжающего автомобиля, или возмущалась открытой настежь дверью в дом, через которую заявятся не иначе как восставшие зомби.

Все предложения о помощи от родителей Джесс приходили с условиями и оговорками. Они должны поселиться рядом с ними. Грейс должна ходить в «хорошую» школу. Джо должен найти работу, на которую ходят в костюме с галстуком, а не в рабочем комбинезоне и в ботинках со стальными носами. Из них двоих именно Джесс всегда отклоняла такие предложения о помощи, он и помыслить не мог сказать что-нибудь от ее имени, но всегда втайне гордился и восхищался ее решимостью.

Родители обращались с ней как с маленькой девочкой, не желая понимать очевидного, что перед ними взрослая женщина с собственным мнением. С собственным ребенком. И спутником жизни. И у нее своя жизнь.

Джо смотрит на них еще несколько минут, пока нетерпеливые покупатели проносятся мимо к двери, путь к которой он преградил, – на них он внимания не обращает. На его лице улыбка, он не чувствует холода и смотрит на Джесс и Грейс, пока снежинки не застилают ему глаза.

Тогда он поворачивается и идет по торговому центру к намеченной цели – маленькому ювелирному магазину, притаившемуся между огромным универмагом и магазином игрушек.

Продавец узнает его и дает подержать выбранное кольцо, прежде чем уложить его в подарочную коробку. Кольцо с сапфиром, это ее камень-талисман, а вокруг самые крошечные бриллианты, какие только можно себе представить. Да, таким кольцом обычные девушки хвастаться бы не стали, но Джесс не обычная девушка. Она – самая лучшая.

– Удачи! – желает ему ювелир, когда Джо отсчитывает последний платеж в счет покупки. – Надеюсь, она скажет «Да!».

У Джо внезапно голова идет кругом. А вдруг он вот-вот выставит себя идиотом? Он почти уверен, что Джесс ответит «Да», уверен на 99 процентов, но что, если он ошибается? Вдруг Джесс ответит, что слишком молода, не готова к семейной жизни, ей нужно подумать – и все это будут разумные отговорки? А вдруг, а вдруг, а вдруг? Не слишком счастливое Рождество у них получится, верно?

Ощутив, что мешает другим покупателем, неподвижно торча на пути, Джо стряхивает оцепенение. Он аккуратно прячет коробочку в карман куртки и решает заглянуть еще в пару магазинов.

Сначала направляется в магазин игрушек, из которого выходит с розово-серым кроликом с висящими до огромных лап ушами и с большим и мягким пузом. Кролик на вид очень рассеянный и смешной – такой точно понравится Грейси.

Потом Джо оказывается в винном отделе универмага и покупает бутылку самого дешевого игристого вина. Такой роскоши они себе позволить на самом деле не могут, но сегодняшний вечер нельзя не отметить – хотя до праздника еще целая неделя. Когда Грейси уснет, он разольет вино в бокалы и преподнесет Джесс подарок, не дожидаясь Рождества.

И снова его охватывает беспокойство, пусть всего на мгновение, но он отгоняет его и направляется к выходу. Джо не терпится поскорее выбраться из этого безумия и вернуться к девочкам.

Остановившись у рождественской елки, он похлопывает себя по карману, чтобы удостовериться – коробочка никуда не исчезла, и отыскивает взглядом машину на стоянке.

Уже собираясь шагнуть вперед, сквозь снег и волну рвущихся в магазины покупателей, он краем глаза видит машину. Она приближается. Быстро. Слишком быстро.

Время ускоряет бег и останавливается в то же самое мгновение, как только Джо понимает, что происходит.

«Вольво» не снижает скорости. Водитель повис на руле. Люди бросаются врассыпную, чтобы не попасть под колеса. И самое главное: автомобиль движется как раз к тому месту на стоянке, которое Джо с такой радостью недавно занял.

Уронив сумку с подарками на землю, он слышит звон стекла – разбивается бутылка. Расталкивает прохожих и изо всех сил мчится по скользкому асфальту, а на его глазах «Вольво», скрипя и шелестя шинами, потеряв управление, летит, неся смерть. Джо не знает, что сделает, добравшись до этого автомобиля, но ему кажется, что коснись он металлического корпуса, и остановит эту груду металла – лишь бы успеть.

Вокруг раздаются крики, вопли, прохожие застывают в ужасе, понимая, что сейчас произойдет.

Он совсем рядом, он уже видит ее. Видит Джесс – закрыв глаза, она с улыбкой слушает радио. Не предполагая, какое непоправимое зло несется к ней.

Джо заставляет себя двигаться еще быстрее. Вытягивает руки как можно дальше, едва не падая, бежит, но движется будто сквозь густое марево.

Он пытается изо всех сил – но тщетно.

«Вольво» на полной скорости врезается в его машину, раздается тошнотворный скрежет металла о металл и звон бьющегося стекла. Два автомобиля будто бы сходятся в танце, более крупный и мощный «Вольво» вертит «Фиесту», бросает ее на тротуар, к уличному фонарю.

И там они замирают переплетенной массой стали, и посреди невообразимого хаоса лишь пронзительно и горестно воет клаксон.

Джо уже рядом, взбирается на кузов «Вольво», лезет через изогнутый бампер, царапает руки и колени о разбитое стекло, скользит по горячему металлу в безумной попытке добраться до своих.

«Пожалуйста, Господи, пусть с ними все будет хорошо, – молится он, готовый отдать что угодно взамен. – Спаси их. Сохрани моих девочек, дай мне снова их обнять».

Один бок «Фиесты» вдавлен внутрь, будто банку от кока-колы сжал великан, – в него врезался сжавшийся гармошкой нос «Вольво», нагло вторгшийся клином в маленькую «Фиесту».

Рядом творится сущее безумие – люди кричат, кто-то лезет следом за Джо, ноздри разъедает резкий запах бензина, дыма и горящей резины. Фонарь, погнутый и разбитый, нависает над ними, освещая улицу сквозь падающий снег.

Джо добирается до «Фиесты», соскребает с рамы остатки разбитого стекла, в кровь разрезая пальцы, но не чувствуя боли от возбуждения и страха.

Джесс кричит, извивается на сиденье, пытаясь вырваться, но ремень безопасности заклинило, и она лишь зовет Грейс, повторяя ее имя раз, другой, третий. На заднем сиденье Джо отыскивает взглядом дочь. Она такая маленькая. И неподвижная.

– Джо! Помоги ей! Вытащи ее! Джо! – кричит Джесс, едва заметив его.

Она выгибается, пытаясь освободиться, однако металлический кокон разбитого кузова держит крепко. Ее ногти сломаны, руки в крови, она отчаянно пытается добраться до дочери, и Джо стремится к ним снаружи.

Он видит Джесс, и видит Грейси, и уже ползет через разбитое стекло, зная, что если окажется с ними рядом, то сможет все исправить. Может быть, он спасет Грейси.

Кто-то хватает его за ноги и тянет обратно.

– Нет, парень, нельзя! Там опасно! Давай… сюда… пожарные уже едут, они всех вытащат! Огонь разгорается – опасно!

Джо брыкается, не церемонясь с теми, кто тянет его назад и, возможно, хочет помочь, они лишь мешают ему, не дают добраться до Джесс, до Грейс и спасти их.

Сильные руки сжимают его плечи и оттаскивают в сторону, он отчаянно цепляется за машину, пытаясь вырваться. Помочь!

Его уводят от разбитых машин и держат крепко, хоть он и вырывается, не слыша увещеваний парней в форме.

– Хватит, сынок, – без злобы говорит один из них. – Только хуже сделаешь.

Тяжело дыша, он оглядывается. Полиция оттесняет зевак от разбитых автомобилей. Подъезжает огромный красный пожарный автомобиль с синими мигалками. Звучат сирены, приближается «Скорая помощь». Из толпы доносятся крики и всхлипы.

Джо вырывается и, обежав машину, бросается к окнам с другой стороны – туда, где машина вылетела на тротуар под согнутым уличным фонарем. Присев, он заглядывает внутрь. Джесс изогнулась так, что кажется, вот-вот переломится пополам. Грейс сидит неподвижно, ее Минни Маус упала на пол. Грейс похожа на сломанную куклу, на светлых локонах блестит что-то красное, металл задней двери вдавился в детское кресло.

Прижав руки к окну, он успевает позвать Джесс еще раз, прежде чем его снова оттаскивают, и на треснувшем стекле остаются лишь кровавые отпечатки его рук.

Его уводят, говоря, что пожарным нужно подойти к машине. Уверяют, что ему нужно успокоиться. Что его девочки в надежных руках и что все будет хорошо.

Вот только он знает, что ничего этого не будет. Ничего больше никогда не будет хорошо. И он умолкает, уходит в себя, пока его, всего в синяках, измученного, в крови, ведут к машине «Скорой помощи» и закутывают в одеяло из фольги. Он стоит в темноте, по его лицу скользят яркие лучи фонарей – спасатели принимаются за дело.

Они тушат огонь. Что-то говорят Джесс. Фельдшер застегивает на ней кислородную маску, а пожарные готовят оборудование для резки кузова.

Кто-то где-то плачет. Может быть, он.

К нему направляется полицейский с мягким кроликом в руках, которого Джо купил целую вечность назад. Полицейский протягивает кролика Джо, и тот прижимает к себе пропитанную вином игрушку и беспомощно всхлипывает.

Глава 16

Идти недалеко, и по пути я представляю себе, что происходит в конторе. Белинда рассказывает печальную историю моему двоюродному брату. Быть может, мне стоило остаться, как живому свидетелю происшедшего, заставить себя выслушать пересказ событий, которые я гнала из памяти многие годы.

Наверное, надо было остаться. Как сильной личности. Однако я не готова – мне больно об этом даже подумать.

Добравшись до цели, я вижу, что улицу действительно «подчистили», как выразилась Белинда, но многое осталось неизменным.

Возле дома по-прежнему стоит машина, у которой вместо колес подставки из кирпичей, в садике перед крыльцом раскиданы ржавые игрушки и играют дети, будто сошедшие с экрана герои фильма о беспризорниках.

А вот и собака – у них всегда была собака – на длинной цепи, привязана к углу дома. Пес старый, помесь немецкой овчарки, и смотрит он на меня без особой благожелательности. Может, раздумывает, не броситься ли на нарушителя, однако, судя по всему, сил у него нет. Поджав хвост и навострив уши, пес медленно идет ко мне навстречу.

Я протягиваю ему руку, давая время обнюхать и познакомиться, а как только он готов меня признать, глажу его, почесывая за ухом. Он в ответ облизывает мои пальцы и ложится на землю у кирпичной стены, прячась в тени.

Обходя машину на кирпичных подставках, я безошибочно чувствую: меня засекли и пушки успели зарядить. Выгляжу я вполне респектабельно, так что приняли меня, скорее всего, за служителя закона и теперь торопливо убирают всевозможный компромат.

Когда я подхожу к двери и поднимаю руку, чтобы постучать, створка распахивается. Рядом с крыльцом я заметила бетонный пандус, и теперь понятно, кому он понадобился, – глава шайки приветствует меня, сидя в инвалидном кресле.

Он скатывается по пандусу, и я отступаю на несколько шагов. Мы молча изучаем друг друга. Он заметно постарел, годы обошлись с ним жестоко. В волосах, стянутых в хвост, уместный, может быть, на мужчине лет на двадцать моложе, пробивается желтоватая седина, похожая на никотиновые пятна.

Джинсы перепачканы, из кармана джинсовой рубашки торчит все та же пачка сигарет Benson&Hedges.

Я презираю этого человека. Презирала тогда и презираю сейчас. Окидывая его тяжелым взглядом, я отмечаю все подробности: он прикован к инвалидному креслу, здоровье его разрушено, каждый вдох дается ему с заметным трудом – и все же не нахожу в душе ни капли сочувствия. Будь он не таким отвратительным, все было бы иначе.

Он отвечает мне таким же мрачным взглядом, а играющие за моей спиной дети вдруг умолкают, обнаружив, что происходит кое-что интересное. Серебристые спицы колес вздрагивают, хозяин дома изучает меня с головы до ног затуманенным взглядом и улыбается – узнал! А у меня в животе все стягивается в тугой узел.

– Ни черта себе! – выпаливает он с широченной ухмылкой. С нашей последней встречи зубов у него во рту поубавилось. – Принцесса! А мы уж думали, ты померла!

– Жаль вас разочаровывать, – резко отвечаю я, не отступая ни на шаг. Перед такими созданиями нельзя проявлять и тени слабости. Этому меня научил Джо. – Жива и здорова, как видите.

Он криком приказывает детям не пялиться на нас и закуривает. Дым с огромным удовольствием пускает мне в лицо, как раньше.

– Чему обязаны великой чести? – спрашивает он, глядя на меня с прищуром сквозь вонючее облако. – Если явилась разыскивать нашего Джо, так его давно след простыл.

Ненавижу, как он произносит «нашего Джо», как будто Джо когда-то был их собственностью. Может, он и прожил в этом доме большую часть детства, но никогда не был «членом шайки». Когда мы с Джо познакомились, он уже ночевал у друзей и знакомых, прокладывал себе другую дорогу в жизни.

Впервые увидев Джо без одежды, я не могла на заметить шрамы, оставленные ремнем сидящего передо мной человека, – выцветшие красные полосы поперек спины, которые рисовали отвратительную картину жестокости и пренебрежения. Невидимые глазу шрамы были даже страшнее.

Я никогда не могла понять, почему этим людям разрешали брать на воспитание детей. В юности, когда смотришь на мир, ожидая справедливости, осознать такое особенно трудно. Теперь, повзрослев и проработав несколько лет в системе образования, я гораздо лучше понимаю происходящее – никто не жаловался. Дети были слишком напуганы, а «родители», если требовалось, могли устроить любое представление, выставить себя очаровательными, заботливыми и жертвующими собой.

Некоторые ученики в школе, где я работаю, тоже живут в приемных семьях, но их приемные родители совсем другие – для них воспитание неродных детей не работа, а призвание, которому они отдают все силы, не обращая внимания на усталость и боль прощания, когда приходится отпускать ребенка, которого успели полюбить. Хочется надеяться, что большинство семей, которым доверяют воспитание приемных детей, тоже такие – настоящие ангелы во плоти, готовые дать несчастным детям второй шанс и спокойную жизнь.

Я говорю себе, что Шайка чокнутых – просто исключение из правила, но все равно злюсь на них. За то, что они сделали с Джо. С другими детьми, которых приняли в свой дом, за то, как обращаются с теми малышами, которые живут в их доме сейчас и строят у меня за спиной крепость из сломанной подставки для сушки белья и прогнившего куска брезента.

– Знаю, – отвечаю я, отказывая ему в удовольствии увидеть хоть какие-нибудь эмоции на моем лице. – Я его разыскиваю и пришла выяснить, не сможете ли вы мне помочь?

Приподняв брови, он выпускает дым, раздумывая над моими словами. Под сливной трубой стоит бочка для сбора дождевой воды, этакий знак заботы о природе, чего хозяин дома делать явно не намерен. Верхушка бочки грубо отпилена, и прилетевший в нее окурок медленно плавает в мутной воде.

– К чему мне так утруждаться? – спрашивает он и с искренним интересом ожидает ответа.

Я вдруг воображаю себя крутой героиней боевиков, вроде Лары Крофт или Черной Вдовы – они бы без труда сбили этого слизняка на землю и сообщили, что по капле выцедят из него жизнь, если он не ответит на вопрос.

Однако я не героиня блокбастера, а простой школьный администратор, джиу-джитсу не владею, да и прикасаться к сидящему передо мной мужчине не имею ни малейшего желания. И потому отвечаю так, чтобы вызвать в нем некоторый интерес.

– Денег у меня немного, но за информацию я заплачу, – не повышая голоса, сообщаю я. – Мне нужны имена его настоящих родителей и, если возможно, их адрес.

– Они уехали обратно в Дублин, точнее сказать не смогу, даже если бы и захотел. Имена помню. Сколько дашь, принцесса? У тебя небось и счет в банке, и большой богатый дом, и все дела. Кто ты теперь? Юрист? Врач? Бухгалтер?

– Нет, я всего лишь работаю в школьной администрации. Могу предложить 50 фунтов и больше никогда вас не потревожу.

Он обдумывает мое предложение и, как я и предполагала, заламывает другую цену, выше названной. Я и не надеялась, что услышу от него хоть слово по доброте душевной, потому что нет в нем ни доброты, ни души. Конечно, когда-то он был другим – в детстве, когда бегал по улицам невинным ребенком. Наверняка и он может рассказать печальную историю, которая сделала его таким – жестоким и безразличным. У него тоже есть шрамы, но мне его судьба не интересна. Я не могу позволить себе утонуть в болоте несчастий, в котором влачит существование эта семья.

В конце концов мы приходим к компромиссу, и я передаю собеседнику пачку банкнот, которые сняла в банкомате по пути к этому дому. Дети смотрят на нас с искренним интересом, и даже пес приподнимает одно ухо.

– Мать звали Мона, – выдавливает он, медленно и тщательно пересчитав деньги, как будто мне нельзя доверять. – Мона Фаррелл. Фамилия отца была Райан, имя вроде бы Патрик, но на сто процентов не уверен. Такое чисто ирландское имечко, это точно. Не знаю, чем тебе это поможет, ведь они отказались от мальчишки, когда ему исполнилось всего четыре года. Хорошо, что мы оказались рядом и подставили плечо. In loco parentis[12], взяли в семью, и все такое.

Я тоже не знаю, чем мне помогут эти имена, но у меня есть основания предполагать, что родители Джо были из Дублина и что Джо отправился туда же, а потому любая информация может пригодиться. И еще я отчетливо понимаю, глядя на человека, который смотрит на меня, щурясь на ярком солнце, что прийти сюда было необходимо. Так я напомнила себе, откуда Джо родом. Как он рос и с чем столкнулся.

– Все-таки невероятно, что Джо вырос именно здесь, – тихо говорю я, собираясь уходить.

– Ну да, ну да. Благодарение Господу. А теперь отвали, хочу почитать «Рейсинг Пост»[13].

Он разворачивает коляску, въезжая на крыльцо, и я отскакиваю назад, чтобы не попасть по колеса. Вскоре он исчезает в доме, оставив входную дверь распахнутой настежь.

Я же стою неподвижно еще несколько секунд, собираясь с мыслями и борясь с волной тошноты. Родители Джо бросили его, оставили здесь жить. Мои же, из самых лучших побуждений, оторвали меня от человека, которого я любила. Мне так и не удалось узнать, какой матерью стала бы я, но всей душой надеюсь, что лучше, чем и те и другие.

Я оглядываюсь на детей, играющих перед домом, они визжат, брызгаясь водой из бочки, вылавливают сигаретные окурки и швыряются ими друг в друга. Один из них, мальчишка лет семи – ему пора бы ходить в школу, – смотрит на меня, склонив голову набок.

По его губам скользит полуулыбка, он будто бы и хочет подойти ко мне, и побаивается. Он явно здесь старший, следит за малышней, и сердце у меня сжимается. Порывшись в сумке, я вынимаю ручку и нацарапываю номер телефона на старом магазинном чеке.

Передаю сложенную бумажку вместе с десятифунтовой банкнотой мальчику, и он смущенно их принимает.

– Если тебе понадобится помощь, – говорю я с улыбкой, но не приближаясь, чтобы не отпугнуть ребенка, – позвони. Меня зовут Джесс. И купи на всех сладкого, когда приедет фургончик мороженщика. Договорились?

Молча кивнув, он бросает тревожный взгляд на окна дома и прячет банкноту в носок. Такой маленький, но уже рассудительный.

Я машу на прощанье, и пес лениво бьет хвостом по бетонной дорожке.

За собакой, наверное, я еще вернусь.

Глава 17

В Дублин мы выезжаем только через несколько дней. Я встречаюсь с нашим семейным адвокатом, который читает мне завещание и объясняет состояние финансов. От него же я получаю письмо, которое оставила для меня мама. Я все еще злюсь на нее, хоть и тоскую – не самый приятный клубок эмоций, – и потому прячу письмо, чтобы прочитать его когда-нибудь потом.

Белинда удачно дополнила наш поисковый отряд, она привлекла Майкла к необходимым изысканиям. Майкла Белинда явно приводит в ужас и восхищает одновременно, и она в равной степени наслаждается и тем и другим, безжалостно играя со вчерашним студентом.

Когда я вернулась в контору, Майкл, потрясенный рассказом Белинды об аварии, крепко меня обнял. Ему хочется поговорить со мной об этом, но я просто не могу – и мои психотерапевты, конечно же, увидели бы в этом огромный шаг назад, но я все равно не выпускаю на волю страшные воспоминания, чтобы относительно нормально жить.

Майкл поселился у меня и привнес в мою жизнь громкие звуки, яркие цвета и хаос – ощущение новой жизни. Пожалуй, без него и без новой цели я осталась бы совсем одна в слишком большом доме и бродила бы из комнаты в комнату, не зная, куда себя деть.

Джо преподнес мне еще один дар – цель в жизни.

В Ливерпуле мы сели на паром до Дублина, где на Белинду напала морская болезнь, отчего она пришла в ярость – такие проявления слабости никогда не были ей свойственны, а в Дублине остановились в скромной гостинице неподалеку от парка Сант-Стивенс-Грин.

Прекрасные, бурлящие жизнью улицы, магазинчики на Графтон-стрит пользуются успехом у покупателей, солнце одинаково ярко светит и местным жителям, и туристам, и студентам.

Мы устроили пикник на лужайке огромного парка, где расположилось перекусить довольно много народу, рядом с павильоном, в котором играет оркестр. Разложили на одеяле письма и наши записи, карту города и мой рюкзак.

Детский рюкзак. Это рюкзачок моей дочери. Белинда отдала его мне по зову своего доброго сердца, чем едва не лишила меня присутствия духа.

У Белинды на чердаке сохранилась целая коробка игрушек и других вещей, принадлежавших Грейси, и мне еще предстоит их увидеть. А пока хватит и рюкзачка с Дорой-путешественницей. Я взяла его дрожащими руками, и меня затопили воспоминания о моей прелестной девочке – о том, как мы с ней гуляли в парке, как ходили в детский сад, как заглядывали в магазины.

Это обыкновенный маленький рюкзак, но в нем хранится бесценный клад, исполненный радости и боли: крошечная щетка для волос, в зубьях которой запутались золотистые волосинки; фигурка Джесси, девушки-ковбоя из мультфильма «История игрушек»; картинка, на которой Грейси изобразила нас втроем в космосе, после того, как послушала перед сном книжку «Доброй ночи, Луна!» пять вечеров подряд.

Моя девочка жила счастливо, напоминаю я себе, ее бесконечно любили и баловали, она не знала ни единого дня горя. Мне не избавиться от злости из-за того, что Грейс не прожила дольше, что нам не удалось подольше побыть с ней, однако драгоценные воспоминания о ней останутся со мной навсегда.

Время от времени я поглаживаю лежащий у моих коленей рюкзак. Он слишком мал для взрослого, но, повесив его на одно плечо, я чувствую, что моя девочка рядом.

От внимательного взгляда Белинды ничто не ускользает, пока мы едим, болтаем и обсуждаем вылазку в северные районы Дублина. Майкл растянулся на солнышке и сквозь темные очки незаметно разглядывает местных красавцев.

– Мне здесь нравится, – мечтательно произносит он. – Красота. Есть и казино, и магазины, и археологический музей, и тот паб «Дэви Бирн», где идешь по следам Улисса… чего еще желать?

– Разве что одеваться поприличнее, – предлагает Белинда и морщится, указывая на его гавайскую рубашку.

– Ты просто завидуешь, – безмятежно отвечает он, явно напитавшись солнечной энергией. – Не каждому дано так элегантно носить яркую одежду. Но ты, Белинда, не изменяй своей униформе борца за всеобщее счастье.

Она мягко толкает его носком форменной обуви борцов за всеобщее счастье – ботинком Dr. Martens, и Майкл тихо взвизгивает. Мне кажется, я вернулась в школу. Я собираю вещи – пора браться за дело.

По дате рождения Джо и именам его родителей Белинда отыскала свидетельство о рождении, в котором был указан адрес. Старый, конечно, адрес, оттуда Джо увезли в Манчестер, и обратно в Дублин он с родителями не вернулся.

Мы нашли соседку, которая вспомнила семью Джо, впрочем, ничего хорошего о них не сказала, однако направила нас в район Кулок, где, по-видимому, родилась Мона. Эта информация помогла нам обнаружить Мону Фаррелл в базе данных, и сегодня мы собирались заглянуть по ее новому адресу.

Майкла наш старомодный способ поиска явно раздражает. Он предлагал отправиться по последнему известному нам адресу Джо и действовать по обстоятельствам. Я же смотрела на вещи иначе – мне требовалось начать с самого начала и пройти от прошлого к настоящему.

– Подумай сам, – сказала я Майклу, когда мы ехали по городу, сойдя с парома, – рассуждай логически. Последнее письмо Джо отправил из Лондона, сообщая, что вот-вот переедет. Отправившись в Лондон, мы искали бы иголку в стоге сена, которой к тому же там уже нет. В Дублине, по крайней мере, у нас есть шанс – возможно, Джо приехал сюда в поисках родителей, и если мы их отыщем, то нападем на его след. К тому же есть и другие причины.

– Она и так потеряла слишком много времени, – добавила Белинда. – И не представляет, как обошлась с ним жизнь или что на самом деле произошло с ним после того дня. Ей нужно пройти по его следам, по той же дороге, чтобы понять. Это игра в догонялки.

Кивнув, я больше не возвращаюсь к этому разговору. Его последнее письмо не дает мне покоя – то, в котором он говорит, что прошло слишком много времени и слишком многое случилось, а потому нам с ним друг друга уже не понять. Я должна доказать ему обратное. Мне необходимо, как говорит Белинда, пройти по его следам.

Майкла такое объяснение не удовлетворяет, к тому же он пока не смог отыскать Джо в социальных сетях, что совершенно сбивает его с толку. Мой двоюродный брат не в состоянии понять, как в наше время взрослый человек может жить без общения в Интернете.

Мы возвращаемся к машине и оставляем позади фешенебельные районы Дублина – наш путь лежит в Кулок. Я там никогда не была, сомневаюсь, что это место нравится туристам, однако в интернете Майкл узнал, что в этом районе снимали абсолютно неизвестный ему фильм «Группа “Коммитментс”»[14]. Услышав название группы, Белинда всю дорогу напевает «Mustang Sally».

Мону мы находим не с первой попытки. Она живет не там, где должна бы, а в паре кварталов от известного нам адреса, в квартире на первом этаже. Весь район, похоже, застроен исключительно многоквартирными домами для малоимущих и выглядит так, будто застыл в семидесятых годах прошлого века. Прохожие, к которым мы обращаемся с вопросами, отвечают нам с певучим акцентом со странной смесью дружелюбия, даже угощают картофельными чипсами из бумажного пакета, и в то же время неприкрытой враждебности.

Когда мы наконец находим тот самый адрес, Майкл открыто высказывает свои сомнения относительно того, что изысканная английская леди, чернокожая женщина и гомосексуалист в этом районе Дублина придутся ко двору, и желает вернуться к тем улочкам и паркам, по которым мы гуляли утром.

Едва мы ставим автомобиль на стоянку, как к Майклу мгновенно подлетает стайка ребятишек, интересуясь, не «присмотреть ли за машиной».

Майкл смущенно переминается с ноги на ногу, а Белинда, прошедшая похожую школу жизни, протягивает сторожам банкноту в пять евро, подкрепляя плату суровым взглядом, который явно говорит, что к нашему возвращению боковые зеркала должны остаться на месте, а в шинах не должно появиться лишних дыр. Рюкзачок с Дорой-путешественницей я забираю с собой. На всякий случай.

Дверь нам открывает женщина, которой на вид не меньше сотни лет. Сначала мне кажется, что мы опять ошиблись адресом. Согласно свидетельству о рождении, которое мы скачали в формате pdf, Моне Фаррелл должно быть шестьдесят лет. Я привыкла видеть шестидесятилетних совсем другими: полными жизни – они либо работают, либо готовятся выйти на пенсию и планируют заниматься любимым делом, либо отправляются в круизы.

Мона же в свои шестьдесят явно готова открыть дверь старухе с косой.

Волосы у нее тонкие, отброшены назад с исхудавшего скуластого лица. Взгляд рассеянный, как у человека, давно пристрастившегося к героину, и абсолютно бесстрастное выражение лица. Она высокая, но очень худая и сгорбленная, плечи опущены, как будто она ждет нового удара. И только глаза – большие, карие, прекрасные глаза напоминают о Джо.

Она вглядывается в нас, открыв дверь, не понимая, что происходит. Я тоже смотрю на нее, не сводя глаз, и она прищуривается, оглядывая меня с ног до головы, почти узнавая.

Странное это ощущение. Передо мной мама Джо. Женщина, которая привела его в этот мир, женщина, которая его бросила. Она бабушка Грейси, мы с ней связаны родством и потерей. И я не представляю, что сказать сейчас, глядя ей в глаза.

– Мисс Фаррелл? – спрашивает Белинда. – Мона Фаррелл?

– Может быть, – отвечает она, скрестив руки на впалой груди в попытке выглядеть уверенно. – А кому это интересно? Если вы явились что-нибудь продать, то зря теряете время.

– Вы мама Джо? – выпаливаю я, и ее лицо мгновенно меняется.

Глаза округляются, пальцы сжимаются в кулаки, уходит уверенность.

– С ним все в порядке? – встревоженно спрашивает она. – Вы не из полиции?

– Нет, мы не из полиции, – отвечаю я. Как странно она реагирует, услышав имя Джо. Удивительно. Мы у цели. Мы нашли маму Джо – это первый шаг к нему. – Я – Джесс. Мы с вами не встречались, но мы с Джо… были вместе. У нас был ребенок. И теперь… я ищу Джо.

По ее лицу проносятся тени обуревающих ее чувств, и она пытается взять себя в руки. В конце концов Мона отступает от двери и говорит:

– Что ж, тогда заходите.

Квартира маленькая, но на удивление чистая. В гостиной сразу бросается в глаза огромный телевизор с плоским экраном, и пока Мона разливает чай, я оглядываюсь. Обстановка спартанская, кроме телевизора ничего особенного здесь нет. При виде единственной фотографии в рамке у меня сжимается сердце.

Подойдя к подоконнику, на котором стоит фотография, я беру ее. Это Джо и Грейс на празднике в честь ее третьего дня рождения. На самом деле особого праздника не было. Мы просто устроили пикник в парке на троих. Тот день я помню до последней минуты – стоял октябрь, необычно теплый и светлый, деревья окутывала золотистая дымка, кучи листьев лежали на дорожках. Мы тогда взяли с собой одеяло, всех кукол Грейси и усадили их в ряд. Перед каждой куклой поставили бумажную тарелку с крошечным кусочком шоколадного кекса, и Джо получил задание накормить всех кукол.

Мы съели кекс, спели «С днем рождения!», а потом играли в догонялки среди разноцветных осенних листьев – бронзовых, красновато-коричневых, медно-желтых.

Это я сфотографировала их с Джо. Наверное, тогда мы в последний раз фотографировали Грейс. Прижав фото к груди, я чувствую, как внутри разрастается боль потери. Пусть это случилось давно и ощущения притупились, я вдруг понимаю, к чему мне нужно подготовиться: идти по следам Джо – значит открывать душу боли и радости воспоминаний о нем и Грейс. Мне придется вспомнить время и события, которые я так долго гнала из памяти, пройти по дорогам, которые я закрывала для себя, чтобы сохранить рассудок.

«Оно того стоит», – говорю я себе, увидев застывшую в дверях Мону, которая не сводит с меня глаз. Помедлив, она окидывает нас настороженным взглядом и, раздав чашки с чаем, подходит ко мне и мягко вынимает из моих рук рамку.

Взглянув на фотографию, она переводит взгляд на меня и улыбается. Улыбка, хоть и печальная, мгновенно преображает ее лицо – делает моложе на десятки лет. На мгновение мне приоткрывается красота женщины, которую не успела измучить жизнь.

Она ставит фотографию на место и тянется исхудавшей рукой к кресту на шее, за утешением.

– Вы знаете, где он сейчас? – мягко спрашиваю я. Раньше я думала, что возненавижу эту женщину, стану презирать за то, что по ее вине пришлось вынести Джо, однако теперь, стоя перед ней, я не ощущаю ненависти. И осуждение заглушают печаль и сожаление, облаком следующие за ней из комнаты в комнату.

– Нет, милая, не знаю. Прости. Он приезжал давно, в 2004-м или в 2005-м, кажется. Память у меня уже не та. Я и не поверила, когда он вдруг постучал в дверь, такой взрослый. Я… я все равно его узнала, даже после стольких лет. Глаза у него такие… от его взгляда всегда таяло сердце. Он недолго побыл со мной, но… понимаешь, я была не права. Больна и головой, и телом. Мне было стыдно от того, что бросила его, и от того, кем я была – зачем ему такая мать… зачем ему жизнь, которую я могла ему дать.

Похоже, она говорит и о том времени, когда оставила его ребенком, и одновременно о недавнем прошлом, и в ее словах столько боли, а в глазах блестят слезы.

Смахнув слезинки, она грустно смотрит на меня.

– Он много рассказывал о тебе, Джесс. И о малышке Грейси. Подарил мне эту фотографию. Он очень тебя любил, и его сердце не выдержало того несчастья. Он тосковал по тебе, но уверял, что должен был уехать. Говорил, что ты не хотела его видеть и вам обоим будет лучше побыть врозь, чтобы ты могла поправиться.

– Это неправда, – я быстро прерываю ее, касаясь иссохшей руки. Кожа да кости. Мона сразу отдергивает руку – наверное, давно никто не касался ее с любовью и нежностью.

– Мои родители решили за меня, а я тогда была слишком слаба, чтобы настоять на своем. Недавно моя мама умерла, и я обо всем узнала. Я бы ни за что не велела Джо уехать. Я тоже его любила.

Она кивает и садится на маленький стул, который принесла с кухни. В этой комнате лишь небольшой диван – квартира рассчитана на одного человека.

– Понимаю, – кивает она и отпивает чай. Обжегшись, чуть морщится. – Но что сделано, то сделано. Твоя мама поступила так ради тебя. Джо такого не заслужил, но бедняге никогда не везло, правда? Не вовремя мы привели его в этот мир, уж это точно.

– А его отец жив? – спрашивает Белинда, которую, похоже, не задевает почти ощутимый водоворот чувств. Она сосредоточена на дне сегодняшнем. – Вы знаете, что случилось с ним?

– Он давно умер, – уставившись в пространство, отвечает Мона. – Передозировка. Жизнь у нас была… нездоровая. Когда мы переехали вместе с Джо в Манчестер, то собирались начать с чистого листа. Но ничего не вышло. То же самое на новом месте. Наркотики, попытки наскрести денег, злые люди.

Мы оставили там Джо – и я понимаю, как это выглядит со стороны. Но я и правда думала, что так будет лучше, клянусь. Его отец стал придумывать всякое, ему вечно не хватало денег… Джо был маленький, мог пролезать в окошки и приносить пользу. А потом дела пошли еще хуже, и некоторые из наших соседей считали, что маленький мальчик может приносить деньги и другим способом…

У меня внутри все переворачивается при одной мысли о Джо, едва ли старше Грейси, зажатом в тиски той страшной жизни. Я опускаю глаза и смотрю в чашку с чаем, потому что не хочу, чтобы Мона видела выражение моего лица.

– Я его мать, – говорит она уверенно и спокойно, не раз мысленно пройдя по этой дороге, рассмотрев свои поступки со всех сторон, – и я должна была его защитить. Но я этого не сделала, не могла – слишком запуталась. И не думайте, что я кого-то виню или пытаюсь себя оправдать. Я живу с этими мыслями последние несколько лет. Существовать без наркотиков не так приятно, как уверяют. Без них яснее видно, какой гадкой я была раньше – только и всего.

Кивнув, я с усилием прогоняю захватившие мое воображение картины из детства Джо. Когда мы встретились, он уже это пережил, для него уже тогда это осталось в прошлом. Сейчас мы говорим о будущем.

– Однажды его забрали полицейские, их вызвали соседи. Мы так накурились, что ничего не заметили. А когда пришли в себя, я решила, что ему без нас лучше. Не было ни дня, чтобы я не жалела о том решении, но ему хотя бы досталась хорошая семья, и с ними он жил безбедно.

Майкл ни разу не встречал приемных родителей Джо, но мы с Белиндой изумленно переглядываемся. Никто и никогда не назвал бы приемную семью Джо «хорошей», а жизнь его «безбедной». Похоже, мы одновременно понимаем, что Джо лгал матери, выдумал себе хорошую жизнь, чтобы не мучить эту и без того изможденную женщину.

Я много печального услышала сегодня, но плакать мне хочется именно после этих слов о приемной семье Джо. Несмотря на все, что ему пришлось пережить, на все, что с ним случилось, Джо сохранил в душе сострадание и благородство.

– Вообще-то… – начинает было Белинда, наклоняясь с гневным видом.

– Они были хорошие, – прерываю я Белинду, не давая ей продолжить. – И вы правы, он ни в чем не нуждался.

Белинда прожигает меня взглядом, но я не обращаю на нее внимания. Джо не хотел, чтобы Мона страдала, и я намерена исполнить его желание.

– Вы даже не предполагаете, куда он мог отправиться? – спрашиваю я, когда мы без потерь выходим из едва не разгоревшегося спора. – Мы знаем, что после той встречи с вами он еще долго оставался в Дублине.

– Не знаю. – Мона неуверенно переводит взгляд с меня на Белинду, будто ощущая возникшее напряжение, которое она предпочитает не усугублять. – Мне было не очень-то хорошо. К тому времени я не раз лежала на реабилитации, но лечение не помогало. Я то возвращалась к жизни, то выпадала из мира. Джо пытался мне помочь, он хороший мальчик, но даже он понимал, что дела мои хуже некуда. Слышала, он устроился на работу в один из шикарных отелей в центре города. Попробуйте поискать его там.

Она пытается помочь, но на лицах моих друзей отражается лишь раздражение.

Делать здесь больше нечего, и я встаю. Остальные поднимаются следом, и мы неуверенно топчемся в маленькой комнате.

– Спасибо вам, Мона, – я сдержанно благодарю ее. – Мы так и поступим.

Она кивает и провожает нас до двери. Белинда и Майкл выходят первыми, и я вижу, как на улице к ним бросается стайка ребятишек.

– Если найдешь его, – поглаживая крест на цепочке, произносит Мона, – скажи ему… передай, что я молюсь за него. И раньше молилась, и всегда буду.

– Конечно, передам, – отвечаю я. Мне хочется ее обнять, но вряд ли Мону этим утешишь. Ее мало обнимали в жизни.

– Мне очень жаль, Джесс. Жаль, что так случилось с Грейси. И с тобой. Мне бы очень хотелось с ней встретиться… стать ей бабушкой. Но, быть может, я бы опять все на хрен испортила.

Грубое ругательство звучит словно гром среди ясного неба, на лице Моны – печать отвращения к себе. Надеюсь, что из-за нас она снова не покатится по наклонной, не упадет с той ветки, за которую наконец уцепилась, в волны бушующего вокруг океана наркотической зависимости.

– Этого никто не знает, – отвечаю я. – А когда мы отыщем Джо, может быть, нам удастся привести его сюда, и вы сможете снова поговорить. Еще не поздно.

В ее глазах вспыхивает искра призрачной надежды – Мона будто решает, стоит ли ждать и уповать на лучшее. Потом молча кивает и отворачивается. Выйдя на улицу, я вижу Мону у окна. Когда мы отъезжаем, она смотрит на фотографию Джо и Грейси.

Глава 18

– Ну что сказать, – произносит Майкл по дороге в центр города. – Неприятная встреча. Мне просто необходимо принять горячую ванну из мохито.

Белинда молчит, и это на нее не похоже. Взгляд, которым она буравит мне затылок, не дает покоя, и я заговариваю первой.

– Ну давай, скажи все, что думаешь, – произношу я, обернувшись.

Однако вместо гневной тирады получаю лишь печальную улыбку.

– Ты молодец, – наконец произносит Белинда, – все сделала правильно. Незачем Моне знать о приемной семейке Джо и о том, как он на самом деле жил, пока она тут наркотой баловалась. Я так разозлилась. Хотела ей высказать… Но ты меня остановила, и хорошо. Джо был бы доволен. Не знаю, как ему это удалось, но он вышел из того ада куда более милосердным, чем я.

– Ну дела, – отзывается с водительского сиденья Майкл. – Чудеса, да и только. Этот парень само совершенство. А детство у него было такое, что вырасти он должен бы чудовищем.

– До совершенства он не дотягивал, – с улыбкой отвечаю я. – Он просто… не знаю… у него были строгие нравственные ориентиры, полагаю. Приемные родители пытались сотворить из него свое подобие, но он не принял их правила игры. В нем было… слишком много сострадания. Так мне кажется.

– Верно, – грустно подхватывает Белинда. – Когда мы были маленькими, Джо посылали воровать в магазинах. Несколько раз он послушался, но потом вернул украденное, так его мучила совесть. Сыграл в Робин Гуда. А потом наотрез отказался воровать и дорого заплатил за ослушание.

Я видела шрамы на его теле и прекрасно понимаю, о чем говорит Белинда. Меня снова охватывает злость, но Белинда быстро поднимает мне настроение.

– Теперь это неважно. Хорошо, что ты не сказала Моне всей правды, Джесс. Это благородный поступок. Ты такая же, как Джо.

Звучит очень трогательно, я даже не знаю, что ответить, и посылаю Белинде воздушный поцелуй. А Майкл громко хохочет.

– Душещипательный разговор! – ахает он, не спуская глаз с дороги. – Свершилось чудо, и я тому свидетель! Так, ну кто составит список дорогих гостиниц? Хотя подозреваю, что для Моны в категорию «дорогих гостиниц» попадает и молодежный хостел.

Мы с Белиндой просматриваем список гостиниц на сайте booking.com, отбирая те, которые работали в 2004 году. К тому времени как Майкл доставляет нас к месту назначения, у нас готов список из трех отелей, и еще несколько мы оставляем про запас, на случай, если в первых трех не повезет. Я предлагаю разделиться и выбрать каждому по гостинице из списка – честно говоря, мне не помешает провести хотя бы полчаса в одиночестве.

Оставив «Фиат» на стоянке возле нашего далеко не шикарного отеля, мы расходимся в разные стороны. В «Шелбурне» с поисками мне не везет. Мраморные колонны и люстры в вестибюле производят потрясающее впечатление, сотрудники очень вежливые и стараются помочь, однако ни один не помнит, что происходило здесь так давно.

С Белиндой я встречаюсь по пути к другому фешенебельному отелю, в котором ей тоже ничего узнать не удалось. Удовольствия от посещения роскошных залов она не получила, в таких местах ей всегда кажется, что следует отвечать исключительно «Да, мэм» и «Сию минуту, мэм» и подавать канапе.

К третьему отелю из списка мы идем вместе, чтобы отыскать Майкла и заодно убедиться, не забыл ли он о цели визита и не отправился ли прямиком в бар.

– Майкл не такой, – говорю я, когда мы поднимаемся по ступенькам к «Гранд отелю». – Он очень добросовестный.

Вестибюль отеля действительно грандиозный, все уголки и ниши уставлены экзотическими растениями и пальмами в горшках, чистый, охлажденный кондиционерами воздух нежно веет в лицо. Белинда замечает стрелку, указывающую на коктейль-бар, и как только мы входим туда через дверь с витражными стеклами, я слышу смех Майкла.

Кузен сидит на высоком табурете с обитой бархатом спинкой у барной стойки в форме подковы и держит бокал с напитком, подозрительно напоминающем мохито. Он болтает, да нет, флиртует с дамой гораздо старше его, которая смешивает и разливает напитки. За столами расположились еще несколько клиентов, однако вниманием дамы безраздельно завладел Майкл.

Проигнорировав взгляд Белинды, в котором явно читается «Что я тебе говорила?!», я подхожу к Майклу. Сказать по правде, мохито мне сейчас совсем не помешает. Двоюродный братец раскатисто смеется, когда мы с Белиндой усаживаемся по обе стороны от него.

– Мне то же, что у него! – говорю я. Интересно, заметит ли кто-нибудь цитату из «Когда Гарри встретил Салли»?

– Ох, это же один из моих самых любимых фильмов! – восклицает дама за стойкой, прижимая к необъятной груди кухонное полотенце. – Особенно те кадры, в самом конце, когда он говорит ей на новогодней вечеринке, что любит крошечную морщинку у нее на переносице, помните? Каждый раз смотрю и плачу!

Бернадетта, так зовут даму за стойкой, судя по табличке с именем на груди, разменяла шестой десяток, но не потеряла девичьей веселости. Волосы она красит в черный цвет и укладывает в огромный узел на затылке, а глаза подводит черным карандашом, идеальными стрелками добиваясь эффектного взгляда. Вероятно, в молодости она немало времени проводила на вечеринках, да и сейчас по части развлечений меня переплюнет.

Похлопав Майкла по руке, она уходит, собирая по пути все необходимое для мохито.

– Ну, как делишки? – спрашиваю я, барабаня пальцами по барной стойке в притворном гневе. – Уработался, бедняга?

– Или решил надраться? – интересуется Белинда.

Майкл переводит взгляд с Белинды на меня и обратно с невероятно высокомерным выражением лица.

– Можно работать в поте лица и одновременно надираться, – серьезно отвечает он. – Это лишь вопрос многозадачности, которой представители моего поколения овладели, отыскивая в Гугле ответы на вопросы, которые задают на викторинах в пабах. Послушайте, дорогие мамочки, не позволите ли вы мне пару слов сказать, прежде чем отправите спать без ужина?

Белинда тычет его пальцем в ребро, и Майкл продолжает:

– Бернадетта работает в этом отеле с 1982 года, выиграв конкурс «Мисс Первая красавица ирландского городка, названия которого я не помню». Жизнь у нее была интереснейшая, однако больше всего вас, вероятно, заинтересует то, что она прекрасно помнит Джо. И счастлива поговорить о нем.

Оглядев наши изумленные физиономии, Майкл лукаво улыбается и добавляет:

– Всегда пожалуйста.

Бернадетта возвращается с напитками и ставит перед нами бокалы, вазочку с арахисом и раскладывает салфетки.

– Это моя кузина Джесс, та самая, о которой я рассказывал, – сообщает ей Майкл, кивая на меня и хватая из вазочки пригоршню орехов.

Бернадетта расплывается в широкой улыбке.

– Ох! Так ты и есть та самая девушка? Счастливица, по которой Джо так страдал?

Я киваю. Странное ощущение – слышать, как меня называют девушкой, хотя мне скоро сорок лет, и еще более непостижимо то, что Джо бывал в этом отеле, в этом самом здании, и тосковал обо мне.

– Джо языком особо не трепал. Так и не рассказал, что между вами произошло, но за ним повсюду следовало облако печали, знаешь? Он был такой несчастный и таинственный. Нас, девушек, от одного его вида пробирало до печенок, это точно.

Я-то ему в матери годилась, у меня к нему только материнские чувства и были… но он совсем флиртовать разучился. Я могла заявиться сюда после бурной вечеринки, с похмелья, прям невеста Франкенштейна, а он все равно нашел бы пару слов, чтобы меня развеселить. И рукастый парень был, это да. Потому и работу эту нашел, так ведь?

Последние фразы Бернадетта произносит с таким забавно-нахальным выражением, что мне на мгновение кажется, будто бы Джо работал в отеле массажистом и доводил клиенток до оргазма.

– Он работал с бригадой ремонтников, – весело протирая бокалы, поясняет она. Глаза Бернадетты поблескивают от приятных воспоминаний. – Надолго он у нас не задержался, но такого парня сразу не забудешь. Он показал мне твое кольцо – просто прелесть!

Бернадетта скользит взглядом по моим пальцам, проверяя, ношу ли я кольцо.

Я выяснила, что Джо собирался сделать мне предложение, всего несколько дней назад, в разговоре с Белиндой. Она рассказывала обо всем осторожно, явно не желая меня расстраивать. Джо собирался подарить мне кольцо в тот вечер, когда произошла авария. Я и не думала, что та ночь может стать еще печальнее, а оказалось – все возможно.

В тот вечер я, конечно же, была бы не в состоянии его выслушать – ни физически, ни морально. Да и он тоже бы не смог этого сделать. Ему промыли и забинтовали раны и ожоги на месте аварии, а меня отвезли в больницу, накачав успокоительными. Пытаясь добраться до Грейси, я вывихнула плечо и серьезно повредила колено. В последующие недели стоило мне вспомнить детали произошедшего, и я впадала в истерику и принималась бесконтрольно метаться, что вовсе не помогало заживлению травм.

Относительно поправившись физически и оказавшись дома, я надолго попала под власть отсроченных последствий ужасной катастрофы, остальное – печальная история.

А теперь, столько лет спустя, я по какому-то невероятному стечению обстоятельств болтаю за бокалом мохито с совершенно незнакомой женщиной об обручальном кольце, которого никогда не видела.

– Уверена, что так и было. У него был прекрасный вкус, и он всегда знал, что мне нравилось, – отвечаю я, напоминая себе, что эта развеселая легкомысленная дамочка даже не представляет, какая трагедия привела Джо в этот отель, где он «работал руками» и поднимал настроение девушкам за барной стойкой. – А вы, случайно, не знаете, куда он поехал, уволившись из отеля?

Она подается вперед, опирается локтями о столешницу и подпирает подбородок ладонью. Нахмурившись, Бернадетта сосредоточенно роется в памяти.

– Ну, я же сказала, что его все любили и работал он хорошо. Мог и дальше здесь трудиться, но не захотел. Было в нем что-то такое… жажда странствий. Он искал, где бы исцелить разбитое сердце, – но у меня, наверное, слишком романтический взгляд на мир. Говорят, большой недостаток, понимаете?

– Не бывает «слишком романтического» взгляда на жизнь, – вмешивается в разговор Майкл и гладит Бернадетту по щеке.

Она расцветает от знака внимания, и я сразу же воображаю, как ей нравилось работать с Джо. При виде Джо у любой девушки тряслись коленки, так он был хорош – да, я так думаю – и всегда знал, что сказать, чтобы поднять настроение.

– Благослови тебя Бог, – отвечает она. – Напитки за счет заведения!

К этому времени меня охватывает нетерпение, или, скорее, невыносимое волнение, потому что нечто важное вот-вот станет известно, однако я старательно держу себя в руках. Майкл, флиртуя и очаровывая, кого может, завел нас достаточно далеко.

– Кажется, – нараспев произносит она, будто бы вытаскивая сонные мысли на солнечный свет, – отправился он в графство Уэксфорд.

И тогда я шумно выдыхаю. Не могу сдержаться. Об этом адресе Джо мы и так знаем по почтовым штемпелям, которые хорошо сохранились на открытке, отправленной ко дню рождения Грейси в 2005 году, и на моей поздравительной открытке, и на некоторых других почтовых отправлениях. Я надеялась на большее и потому буравлю Бернадетту выжидательным взглядом.

– В паб вроде бы перебрался? – говорит она с вопросительной интонацией, как будто я могу ответить на ее вопрос. – Ну да, да. Работала у нас парочка тогда, Джеральдина с Адрианом. Фамилию не помню, но могу поспрашивать, вдруг кто вспомнит… Ну, так вот. У них был мальчишка, Джейми, совсем маленький, годика два, что ли. Джеральдина работала тут, в баре, а Адриан управлял рестораном. Рабочие смены долгие, друг с другом не совпадали, ну да, короче говоря, решили они уехать. До меня доходили слухи, что один из них ходил налево, ну и решили они начать все сначала.

Отхлебнув из бокала, она снова погружается в воспоминания и продолжает:

– Давно дело было, да и не дружила я с ними так уж близко, но вроде бы в Уэксфорд они уехали, паб там купили. Задешево, чтобы начать сначала. И Джо с ними уехал. Не помню, когда это было, но в парке цвели нарциссы, Джо мне тогда цветочек преподнес, чертяка! Весной, наверное?

Белинда недоуменно сдвигает брови, и я разделяю ее чувства.

– Но почему? – спрашивает она. – Почему Джо поехал с ними?

– Ну, так он рукастый парень-то был, так ведь? А паб надо было чинить, приводить в порядок, а ему хотелось сменить место, и они сказали, что он может жить там, в пабе, и работать у них, понятно?

Она говорит уверенно, как будто иначе и быть не могло, и не понять этого может только круглый дурак.

– Ясно, – соглашаюсь я. – Ну да. А паб где-то в графстве Уэксфорд. Там пабов-то немало, верно?

Бернадетта заливисто смеется, подтверждая мою догадку.

– Столько, сколько звезд на небе! – весело отвечает она. – Как же он назывался… не припомню… что-то насчет матросов. Или о лодках. Или о море. А может, о рыбах или о дельфинах. Что-то морское, но очень милое.

Она хитро подмигивает Майклу, и он тут же поет в ответ знаменитое:

– Что нам делать с пьяным моряком?[15]

– Смотря какое у него удилище! – отвечает Бернадетта и хихикает в унисон с Майклом.

Не понимаю, в чем смысл шутки? Удилище – не у моряков, а у рыбаков, но песня не о рыбаке, а о моряке? Я качаю головой. Какая разница. Не умею я веселиться.

– Спасибо, дорогая Бернадетта, – отсмеявшись, благодарит ее Майкл. – Здорово посидели, и ты нам очень помогла. Я оставлю тебе номер телефона, напишу вот здесь, на салфетке, и ты уж не пропадай, ладно? Ты есть в Интернете?

– Да, – отвечает она. – Напиши свои данные, и я добавлю тебя в друзья.

– Великолепно. И поспрашивай других насчет Джо, ладно? Вдруг кто припомнит название того паба или фамилию Джеральдины и Адриана? А может, кто-нибудь до сих пор с ними общается?

– Конечно. Для тебя – все что угодно, дорогуша.

Повернувшись ко мне, она добавляет:

– Ну, а ты, если отыщешь своего красавчика Джо, сделай одолжение, скажи, что Берни передает ему сердечный привет, договорились?

Я обещаю, что непременно так и скажу, и когда мы уходим, не расплатившись, потому что Бернадетта отказывается брать у нас деньги, я вдруг понимаю, что к концу нашего путешествия у меня, вероятно, наберется длинный список желающих передать Джо сердечный привет. Да я и сама буду в их числе.

Глава 19

Юго-восток Ирландии поражает красотой. Повсюду безбрежная водная гладь – Ирландское и Кельтское моря, Атлантический океан, пролив Святого Георга – и бесконечные великолепные пейзажи. Мы будто бы добрались до края света и отыскали дикие тропы и тайные бухты.

Мы едем по самому живописному маршруту, потому что Майкл уверяет: нам необходимо получить вдохновение от красот природы, насколько это возможно. И когда мы останавливаемся пообедать в маленьком ресторанчике в Карракло, я не могу с ним не согласиться.

Светит солнце, дети играют на песке, чайки парят над морем, и если глубоко вдохнуть свежий воздух, то можно забыть, зачем мы сюда приехали, и просто наслаждаться жизнью.

Майкл, начитавшись туристических справочников, сообщает, что в этих местах снимали фильм «Спасти рядового Райана». Белинда стягивает тяжелые ботинки и босиком бродит по кромке моря. Я же пытаюсь не думать о том, что ждет нас в ближайшем будущем, пока Майкл ведет нас к коттеджу, который мы сняли на ночь.

На столе перед нами разложены почтовые открытки, и я провожу кончиками пальцев по написанным на них словам. Мы отсканировали присланные Джо открытки и напечатали копии, просто на всякий случай, однако, касаясь оригиналов, я чувствую себя ближе к Джо, и моя решимость найти его крепнет.

На одной из открыток изображен маяк Хук с перемежающимися черными и белыми полосами, по краю картинки отпечатано: «Привет из Уэксфорда». Эта открытка отправлена в марте 2005 года, что совпадает с воспоминаниями Бернадетты о нарциссах.

Почтовая марка с изображением Уэксфорда приклеена на конверт с поздравительной открыткой для Грейси, присланной к ее шестому дню рождения, – это особенно красивая открытка со слоненком, который трубит «С днем рождения», и дата на поздравлении – октябрь 2005 года.

Есть у нас и открытка с видом замка Эннискорти и жевательная резинка с давно истекшим сроком годности, присланная на мой день рождения в сентябре того же года. Почтовый штемпель на этом конверте расплылся и расшифровке не поддается, однако еще у нас есть открытка с усадьбой Кеннеди, где, судя по всему, родился прадед Джона Фицджеральда Кеннеди. Она отправлена в январе 2006 года, что тоже вписывается в нашу историю.

А вот другая открытка с Дорогой гигантов, которая находится в Северной Ирландии, выпадает из нашего ряда, хоть и отправлена в декабре 2005 года. Майкл высказывает предположение, что Джо вполне мог съездить туда на экскурсию, ему явно не хочется, чтобы мы с Белиндой сорвались с места и поехали дальше на север.

И я с ним согласна – все указывает на то, что Джо пробыл здесь, в этой части страны, чуть меньше года. А вот в начале 2006-го он, похоже, перебрался в Корнуолл.

Майкл, наш интернет-гуру, провел целое исследование о пабах в этом районе. Бернадетта не ошиблась, сказав, что мест, где можно выпить и перекусить в графстве Уэксфорд, не счесть, к тому же она выяснила фамилию семейной пары, к которой нанялся Джо. К сожалению, фамилия Дойл в этом округе встречается едва ли не чаще, чем пабы.

И все же меня не покидает необъяснимая и, возможно, безосновательная надежда на то, что все получится – а вдруг древние духи, согласно поверьям населяющие эти берега, на нашей стороне? Пока же мне вполне достаточно просто нежиться на солнце, наблюдая, как играют на пляже дети.

Ребятишек собралось немного, человек пятнадцать или около того, все лет шести-семи. И все в желтых футболках с надписью «Летний клуб “Улыпка”». Правописанию это детей вряд ли научит, но они поглощены другими интереснейшими занятиями: строят замки из песка, гоняются друг за другом с крабами в руках, роют ямы и наполняют их морской водой.

– У тебя поразительно счастливый вид, – говорит Майкл, оглядывая меня поверх солнцезащитных очков. – И вообще, ты с самого начала путешествия какая-то подозрительно довольная жизнью. На валиум подсела?

Я лишь смеюсь в ответ. Может быть, стоит рассказать Майклу, что дома у меня шкафчик в ванной набит всевозможными изобретениями фармацевтики. Таблетки, чтобы расслабиться. Таблетки, чтобы побороть тревогу. Таблетки, чтобы уснуть. Скорее всего, у них давно истек срок годности, они лежат там с самых печальных дней моей жизни.

– Знаю, – улыбаюсь я. – Странно, правда? Я недавно потеряла маму. Иду по следам потерянного возлюбленного. Позволяю себе думать о погибшей дочери гораздо чаще, чем за все прошедшие годы. По всем правилам мне давно должно было сорвать крышу. Но ничего подобного… просто чувствую, как будто поступаю правильно. Как будто прежде моя жизнь остановилась, а теперь снова пошла вперед.

Тихо фыркнув, он задумывается над моими словами. Белинда читает «Гардиан», но я знаю – она прислушивается к разговору.

– Понимаю, некоторый забавный смысл в этом есть, – признает он и сдвигает очки на лоб. – Пока ты в настроении делиться мыслями, можно спросить тебя кое о чем?

Я киваю, и Белинда с интересом отрывается от газеты.

– Мне давно хотелось спросить тебя о выборе профессии. То есть я понимаю, что все случилось не по плану, ты так и не окончила университет и все такое. Но почему ты пошла работать в школу? Разве тебе не тяжело, после Грейс, я имею в виду, постоянно быть с детьми? Они не напоминают тебе о ней?

Я перевожу взгляд на играющих в песке малышей и на мгновение погружаюсь в их простые радости – жить, бегать на свободе, ни о чем не думать в прекрасный солнечный день.

– Отчасти дело в этом, – показываю я на детей. – Они полны воодушевления. Дети переполнены радостью, и находиться рядом с ними весело и тепло. Но я понимаю, почему мой выбор кажется тебе странным. В самом начале мне просто нужно было что-то делать. Когда я вернулась из больницы, дела пошли не слишком хорошо – меня вроде бы и подлечили, но морально я была сломлена. Переломы зажили, но ссадины остались. Моих родителей ты помнишь – с ними ни о каком веселье не было и речи.

– Нехорошо так отзываться об усопших, но с ними и правда лишний раз не улыбнешься.

– Ничего, ты прав. И потому несколько лет я растерянно барахталась, а потом пошла волонтером в ближайшую школу. Читала самым маленьким. Так все и началось – и мне действительно нравится в школе. Сначала, правда, бывало трудновато, многие считали, что у меня есть дети, особенно другие мамочки. Возраст у меня подходящий, работаю в школе, ну, они и спрашивали, есть ли у меня малыши. Конечно, они не пытались меня как-то уязвить, но сначала я вздрагивала и не знала толком, как отвечать. Правдивая история не для младшеклассников и их родителей, думаю, ты со мной согласишься.

– И как ты отвечала? – спрашивает Белинда, бросив притворяться, что читает газету. – Я же помню, каково это – учиться в школе. Сплетня на сплетне, ни от кого не спрячешься.

– Что есть, то есть. Но куда ужаснее слушать жалобы о бессонных ночах, о том, как больно биться щиколотками о неудобные колеса колясок, в которых везут детей в школу и детский сад. Мне всякий раз хотелось закричать, сказать этим женщинам, что такие неприятности – просто счастье. Счастье, когда есть дети, которые не дают родителям спать. Помнится, однажды, когда меня в очередной раз спросили, есть ли у меня дети, а я надолго замолчала, какая-то мамочка перевела разговор на другую тему.

На следующий день она пришла за сыном и, увидев меня, рассказала, что ее старший ребенок несколько лет назад умер от лейкемии. И даже сейчас, годы спустя, когда ее спрашивают, сколько у нее детей, ей хочется ответить: «Двое», хотя жив только один… наверное, тогда я кое-что поняла. Осознала, что со мной произошло нечто ужасное, полностью изменившее мою жизнь. Однако у многих матерей погибают дети – кто от болезни, кто-то умирает внезапно, едва родившись, а кто-то еще в утробе. Некоторые женщины вообще не способны иметь детей. Потери повсюду, но нельзя подчинять им свою жизнь.

Майкл с Белиндой смотрят на меня с таким изумлением, будто бы я разделась догола и станцевала на столе макарену.

– М-да, – тихо вздыхает Майкл. – Философия.

– Иногда на меня находит. А у тебя подбородок в майонезе.

– Ну вот, испортила все впечатление, – отвечает он, вытирая лицо салфеткой.

Заплатив по счету, мы отправляемся в путешествие по местным пабам – возможно, самое долгое из всех когда-либо предпринятых, и вовсе не с целью напиться. Майкл жалуется, что ему надоело вести машину, и Белинда соглашается сесть за руль на следующий день.

А я, бесполезное создание, помочь ничем не могу, потому что не умею водить машину. Это очень необычно для женщины моих лет, но у меня есть оправдание. Я провела больше часа в искореженном аварией автомобиле и, если честно, лишь несколько лет спустя смогла по собственной воле относительно спокойно сесть в машину.

Первые несколько раз, когда мне приходилось сидеть на переднем сиденье, рядом с водителем, меня охватывал ужас, я цеплялась за ремень безопасности, тело сводило судорогой, и к тому же я напряженно смотрела в окно, стараясь вовремя заметить любое нарушение правил. Услышав автомобильные гудки, я вздрагивала всем телом, громкие звуки меня пугали, и даже от слишком сильного хлопка двери я бледнела и покрывалась испариной.

Когда переживаешь серьезную травму, память не преминет лишний раз напомнить о самых страшных мгновениях. Возможно, пытается таким образом защитить, не дает забыть о подстерегающих угрозах. Самые обычные звуки, запахи и ощущения заставляют нервную систему держаться настороже. Постоянно сражаться, чтобы примирить две реальности – настоящую и воображаемую, ту, которую рисует мозг, очень утомительно.

Долгие годы лечения у психиатров, беседы с психологами помогли мне справиться с некоторыми проявлениями внутренней нестабильности, и теперь я в состоянии хотя бы притвориться нормальным человеком. Однако внутренне я всегда начеку и ни за что на свете не останусь в припаркованной машине.

Быть может, Майкл подозревает о том, что со мной творится, и когда мы выезжаем на дорогу, ворчит гораздо меньше.

В первых двух пабах нам не везет. «Корабельная каюта» и «Отдых моряка» уже много лет не меняли владельцев, и о Дойлах в них не слышали.

Третий паб, «Русалка», закрыт, и спросить там некого, потому что в округе на много миль совсем пусто. Заведение «Прогуляйся по доске» мы вычеркиваем из нашего списка, сюда, судя по всему, приходят веселиться совсем юные любители вечеринок. Выпив по очередному стаканчику в пабе «Якорь и пилигрим», мы решаем сделать перерыв.

– Это какая-то пытка, – возвращаясь к машине, говорит Майкл. – Столько пабов, а напиться толком нельзя.

– Как я тебя понимаю, – отвечает Белинда таким же несчастным голосом. – Я влила в себя столько кока-колы, что теперь не усну. А с другой стороны, готова хоть завтра написать «Гид путешественника по туалетам ирландских пабов».

– Это заявка на бестселлер! Или шанс заявить о себе на Ютьюбе. Канал назовешь «Лучший толчок на болотах по версии Белинды».

– Ты серьезно?

– М-да, не звучит.

Когда мы усаживаемся в машину, Майкл вдруг весело вскрикивает.

– Что, в лотерею выиграл? – открывая окно, спрашивает Белинда.

– Нет, пришло сообщение от моей дорогой Берни. Так вот, Берни поболтала со старым знакомым, который работал у Адриана в пабе – он случайно заглянул в отель, посидеть в баре, хотя больше там не работает. Этот знакомый вспомнил название паба!

Майкл умолкает, листая сообщение от Берни с множеством смайликов и посмеиваясь ее шуткам.

– И как называется паб? – не выдерживает наконец Белинда. Вопрос звучит почти угрожающе.

– «Петух и моряк», – огрызается Майкл, стряхивая руку, которую Белинда положила ему на плечо.

– А вот и нет.

– Ну да, то есть нет. Паб называется «Вышка контрабандиста». С моряками не связано, но с морем – вполне. Гугл подтверждает, что единственное заведение с таким названием от нас примерно в часе езды, рядом с Килморской бухтой. Если выехать сейчас, то Белинда как раз дотерпит до следующего туалета.

Пейзаж в тех местах восхитительный и нравится наверняка не только контрабандистам. С высокого крутого холма открывается вид на зеленые лоскутные поля и море, синевой едва ли уступающее Карибскому, до самых Соленых островов. Шума автомобилей почти не слышно, долетает лишь шорох бьющихся о берег волн, крики птиц да писк пролетающих иногда насекомых.

Все было бы еще прекраснее, если бы мы не приехали совсем не к тому пабу, хоть и следовали всем инструкциям спутниковой навигации. Майкл еще раз проверяет, куда нас занесло, и подтверждает, что мы именно там, куда и собирались прибыть, – однако паб перед нами называется «О’Грейди на холме».

Стоя перед зданием, мы молча его рассматриваем, пытаясь сообразить, когда и где совершили ошибку, пока Белинда не сообщает, что ей необходимо выпить хотя бы пинту «Гиннесса», раз уж мы в Ирландии, и почему бы не сделать этого прямо здесь.

С некоторым разочарованием я следую за подругой. Я и не ожидала найти здесь Джо, но все же надеялась увидеть людей, вместе с которыми он жил и работал, хотела поговорить с ними, расспросить, может быть, посмотреть старые фотографии. И даже, если не испугаюсь, взглянуть на комнату, в которой он жил.

Теперь же, рассматривая идеально выкрашенный и отремонтированный дом, расположенный в очень выигрышном месте, я понимаю, что этим планам сбыться не суждено. С тех пор как Джо побывал в этом графстве, прошло довольно много лет, паб вполне мог сменить как хозяев, так и название или вообще оказаться совсем не тем, который мы искали. На меня вдруг накатывает усталость, и я напоминаю себе, что сама выбрала этот путь. Я сама решила отправиться на поиски Джо и захотела сделать это именно так, шагая по его следам, а значит, теперь надо смириться с тем фактом, что по дороге меня могут подстерегать неудачи.

Я знала, что легко не будет, и нам очень повезло добраться по следам Джо в такую даль, но если мы окажемся в тупике, наверное, я бесцельно покатаюсь несколько месяцев по Корнуоллу или закажу огромную фотографию Джо, приклею ее на рекламный придорожный щит и добавлю вопрос: «Вы встречали этого человека?»

Я медленно плетусь за Белиндой и Майклом к двери паба. Внутри полутьма, и некоторое время я беспомощно моргаю после яркого солнечного света. Белинда и Майкл уже у барной стойки, заказывают по пинте «Гиннесса» и спрашивают, нельзя ли поговорить с хозяином.

Прислушиваясь неохотно к разговору, я слышу, как молоденький бармен говорит, что хозяин скоро вернется, но о пабе под другим названием, который вроде бы был здесь в 2005 году, ничего не знает. Пожав плечами, он сообщает, что тогда ему едва исполнилось три года, и возвращается к более важным делам – к изучению сообщений на экране мобильного телефона. Майкл шумно вздыхает и бормочет что-то о современной молодежи, а Белинда покатывается от смеха. В Майкле уживаются и дед-ворчун, и заводной тинейджер.

Стараясь сохранить присутствие духа, я прогуливаюсь по полупустому залу, рассматривая темные уголки. Паб тщательно отремонтирован, каменные стены побелены известью, высокие потолки с поперечными балками вычищены и покрашены, а огромный камин заполнен сухими поленьями.

На стенах – фотографии в рамках с картинами из далекого прошлого, вероятно сделанные в рыбачьей деревушке неподалеку и на островах. Я рассматриваю географические карты, лошадей, кошек, рыбацкие сети и лодки, коричневатые фигуры рыбаков с кустистыми бородами.

По фотографиям и наброскам в углу можно проследить историю паба, который в том или ином виде просуществовал на этом месте с восемнадцатого века. Вот изображения самых настоящих пиратов, а рядом – поблекшие черно-белые фотографии паба на холме в 1920-х годах. Люди на фотографиях странные, застывшие во времени, с бледными, полустертыми лицами.

В конце этой импровизированной выставки – рассказ о том, как в начале 2000-х годов паб спасли от разрушения. В короткой заметке, набранной старинным шрифтом, говорится, что нынешние хозяева купили заведение в 2006 году, дали ему новое имя и открыли снова спустя год.

На одной из фотографий запечатлен процесс ремонта – рядом с горой строительного мусора стоит загадочная троица. В центре – привлекательная темноволосая женщина, а по обе стороны, обнимая ее, мужчины.

У одного ярко-рыжая шевелюра, а другой… а другой – Джо. Женщина слегка склонилась к нему, будто бы давая понять, что рядом с Джо ей приятнее, чем с другим мужчиной.

Застыв на месте, я тянусь к фотографии, чтобы коснуться стекла, за которым прячется лицо Джо. Это не портретная съемка, фотограф хотел показать и пейзаж, и людей, однако передо мной, вне всякого сомнения, Джо.

Он улыбается, хоть и заметно устал от тяжелой работы, волосы длиннее, чем когда мы были вместе, они отросли до плеч, и ветер треплет их. На Джо заляпанные грязью сапоги и рабочие брюки с увешанным строительными инструментами ремнем, а рукой он обхватывает женщину за талию.

Его карие глаза сияют, и на мгновение кажется, что сейчас он заговорит. Скажет еще раз: «Детка, я тебя люблю». Сообщит, где он, как живет и что все будет хорошо.

– Добрый вечер! Бармен говорит, вы меня искали.

Я оборачиваюсь, сдерживая раздражение, мне не нравится, что меня вот так неожиданно отрывают от разговора с фотографией на стене, и буквально натыкаюсь на подошедшего мужчину. Он высокий, широкоплечий и с довольно заметным животом, нависающим над ремнем джинсов. Лет ему чуть больше сорока, однако, судя по красноватому цвету лица, он явно из тех, кому слишком нравится принимать и угощать гостей.

Он придерживает меня за плечи, не давая упасть, и улыбается добродушно, но с толикой любопытства – такие улыбки я видела не раз. Так на меня смотрят, когда мои странности слишком бросаются в глаза.

– Ох! Спасибо! – слишком старательно пытаясь казаться нормальной, восклицаю я. И показав на фотографию, спрашиваю: – Кто эти люди, вот здесь? Вам что-нибудь о них известно?

Он смотрит на фотографию, слегка прищурясь, словно забыл очки, и наконец отвечает:

– Кое-что знаю, но не много. Мой отец купил у них это заведение. Меня тогда не было, я искал счастья по ту сторону океана.

Акцент у него сильнее, чем у всех, с кем мы общались в Ирландии, похоже, вернувшись из дальних странствий, он старается быть бо`льшим ирландцем, чем старожилы.

– Я приехал хоронить отца и остался, чтобы помочь маме с пабом. Об этих людях почти ничего не знаю. А вам зачем?

Еще когда мы плыли на остров на пароме, Майкл здорово позабавился, выдумывая причины, по которым мы едем в Ирландию. Наверное, тренировался, готовясь писать триллеры. Он представлял меня то шпионкой с разными заданиями, то детективом, которого телекомпания отрядила на поиски пропавших наследников и наследниц, то женщиной, потерявшей память и пытающейся по кусочкам собрать прошлое. Ни одна из версий сейчас не кажется подходящей.

– Вот этот мужчина, – говорю я, показывая на Джо, – любовь всей моей жизни. Я не видела его семнадцать лет и теперь пытаюсь отыскать.

Округлив глаза, хозяин паба с интересом всматривается в лицо Джо.

– Дело непростое, верно? Помнится, случился тогда какой-то скандал. Муж с женой хотели купить этот паб, чтобы управлять им вместе, но произошло нечто… какая-то любовная история, кажется. Да, именно так. В итоге они решили отремонтировать здание и продать – вот тогда-то и явились О’Грейди. Возможно, у отца остались какие-то записи о том времени. Если вы не торопитесь, я поищу. Кстати, меня зовут Шон.

Я киваю и в знак признательности касаюсь рукой его локтя. Он слегка краснеет, что просто невероятно мило, и обещает вернуться сию же минуту. Сделав несколько снимков фотографии Джо на стене, я подхожу к столику, за которым устроились Белинда и Майкл.

– А у тебя поклонник, – кивнув на Шона, который не сводит с меня глаз из-за барной стойки, разговаривая с младшим барменом, произносит Майкл.

– Не глупи, – коротко отвечаю я, не желая вдаваться в подробности.

Мне куда больше хочется рассказать о том, что я выяснила. Белинда убегает, чтобы взглянуть на фотографию на стене, будто бы проверить, что я ничего не выдумала, и снова падает на стул рядом со мной.

– Это он, – кивая, произносит она, отчего я раздраженно закатываю глаза.

– Ну конечно!

– И явно накоротке с той женщиной, да? Видимо, это и есть Джеральдина. А хозяин сказал, что ходили слухи о скандале? О любовной интрижке?

По ее тону сразу понятно, о чем она думает, и я ее понимаю. Есть в этой фотографии нечто особенное, будто застывшее ощущение драматической истории.

– Так он сказал. Но, может быть, ты перестанешь видеть во всем только плохое? Я тоже все понимаю, и мне это не нравится.

Белинда поднимает руки, будто защищаясь, и говорит:

– Я ничего, просто сказала. Берни тоже говорила, что у мужа с женой были проблемы в личной жизни. А Джо… он был мне только другом, но я же не слепая, уродом его никто бы не назвал, так ведь?

– Совершенно согласен, – подтверждает Майкл, и я отвечаю ему презрительным взглядом.

– Это ничего не значит. И вообще… ну и что? Он не обязан всю жизнь хранить мне верность. Я же ему не хранила. Это ничего не меняет.

Мгновение они оба смотрят на меня, вытаращив глаза, – возможно, я слегка преувеличила, я же не сидела ночами в Тиндере. Однако подробностей никому знать не обязательно, к тому же мы же не располагаем точной информацией о произошедшем с Джо и Джеральдиной, да и права судить у нас нет.

Не знаю, как я себя поведу, если выяснится, что Джо женат или живет счастливо с другой женщиной. Как ни жаль признаваться, вероятно, я все же напридумывала себе всякого, понастроила воздушных замков и вообразила счастливый конец.

Другая женщина в этот образ счастливого конца не вписывалась, но сейчас я не могу позволить себе сойти с пути.

– Ты серьезно? – выдавливает Майкл, все так же изумленно таращась на меня и подаваясь вперед с нескрываемым интересом. – Ты и… другие мужчины?

– О боже мой, Майкл, я все-таки живой человек! Конечно, были и другие мужчины…

Что-то в моем гневном тоне моментально включает очень чувствительный врожденный детектор лжи, с которым Белинда никогда не расстается, и она наставляет на меня указательный палец.

– Сколько мужчин? – спрашивает она. – Сосчитать сможешь?

Я стараюсь сдержать свое возмущение, однако безуспешно – подумать только, мою практически несуществующую личную жизнь рассматривают под микроскопом вот эти двое, хоть плачь, хоть смейся! Еще неделю назад они и не подозревали о существовании друг друга, а теперь объединились против меня!

– Ну ладно, – с усмешкой признаю я. – Один. Несколько лет назад. Я… решила, что надо попытаться. С кем-то еще. Придумала псевдоним и написала одному мужчине в социальных сетях. Мы встретились в мотеле возле трассы M62. Сняли комнату и занялись сексом. А потом я уехала.

– Вот это да! – встряхнув головой, ахает Майкл. – Какая невероятно чувственная история!

– Ничего подобного. Просто гадость. Но… мне надо было попробовать. Понять, будет ли с другими все так же, как раньше с Джо. И поняла. Нет, не так. Все было странно, неприятно и неловко, и повторить так и не захотелось.

– Какой псевдоним ты выбрала? – ни с того ни с сего спрашивает Белинда.

Ее детектор лжи работает идеально. Слегка покраснев, я заставляю себя ответить, глядя ей прямо в глаза:

– Белинда. Белинда 666, если точнее.

– Так я и знала! Вот чувствовала, и все тут!

К счастью, Белинда переводит все в шутку, и мы втроем смеемся, прихлебывая «Гиннесс», когда Шон, вернувшись, нерешительно топчется рядом, пока я не приглашаю его сесть.

Он кивает остальным и протягивает мне лист бумаги:

– Вот. Больше ничего не нашел. Мы купили этот паб у Джеральдины и Адриана Дойл – здесь есть и номер телефона, но никто не знает, можно ли по нему дозвониться. А здесь указан адрес, что тоже вряд ли поможет. Я позвонил маме, и она говорит, что в той семье действительно возникли… как же она выразилась… внебрачные связи. О муже она ничего не знает, но помнит, что жена с ребенком переехали в Корнуолл. Наверное, я вам не слишком помог.

Взяв из его рук лист бумаги, я искренне благодарю Шона. Он снова краснеет и произносит:

– Не за что. Я и свой номер телефона там записал. На всякий случай. Вдруг вам понадобится проводник по окрестностям.

Шон возвращается к работе, а Майкл, перегнувшись ко мне через стол, шепчет:

– А ты знаешь, что «проводник» – это по-ирландски «бурный секс»?

Бросив в Майкла салфеткой, я пробегаю глазами информацию, которую записал для нас Шон. Ничего нового, честно говоря, все это мы и так знаем. Однако я увидела фотографию – настоящую фотографию Джо. Я точно знаю, что он помог отремонтировать этот прелестный одинокий домик на холме, в котором я теперь сижу, и еще я знаю, что он переехал в Корнуолл.

Корнуолл – графство большое, и я не представляю, каким должен быть наш следующий шаг. Задача перед нами стоит огромная и неподъемная.

– Выйду покурить, – говорю я и встаю, не забыв прихватить рюкзак.

– Ты же не куришь, – любезно напоминает Майкл.

– Это такой пароль, значит, мне надо побыть одной, – без колебаний отвечаю я и направляюсь к двери.

Присмотрев местечко у края обрыва, я сажусь, свесив ноги, и смотрю на сверкающее в солнечных лучах море, пытаясь придумать план. Вид с холма открывается потрясающий, но найти ответы на бесчисленные вопросы это не помогает. Неужели придется ехать на другой конец страны и начинать поиски сначала? Даже подумать страшно.

Открыв детский рюкзачок с бесценным грузом, я вынимаю из него конверт, на котором написано: «Открой меня, когда тебе захочется сдаться», и осторожно его открываю.

«Помнишь те дни в больнице, когда медсестры пытались помочь тебе ухаживать за малышкой? Показывали и объясняли, как кормить, купать и пеленать? Они очень старались рассказывать обо всем терпеливо, но я видел, что ты была в ужасе. Ты не представляла, что нужно делать, и никто, казалось, не мог тебе помочь. Когда мы приехали с нашей дочкой домой, стало еще страшнее – я видел, как ты тайком смахиваешь слезы, как злишься всякий раз, когда она плакала или отказывалась брать грудь.

Однако еще я помню, как однажды пришел домой с работы, Грейси тогда было несколько месяцев, и нашел вас на диване в гостиной – вы крепко спали. Она прижалась к твоему плечу, и вид у вас был такой мирный. Такой довольный. Я навсегда сохранил в памяти ту картину и часто вспоминаю вас такими. Она была сыта, счастлива, а ты наконец спокойна и довольна. Ты начинала верить, что сможешь стать матерью. Все, что не давалось вначале, стало получаться естественно. Все трудности, которые так тебя пугали, ты преодолела. Ты стала мамой, и у тебя все прекрасно получалось.

Джесс, ты не превратилась из перепуганной девушки в заботливую мамочку в одночасье. Ты прошла длинный путь благодаря решимости, терпению и упорному труду. Ты шла шаг за шагом и никогда не сдавалась, ни разу не отступила. Всегда помни, на что ты способна».

Сложив записку, я закрываю глаза и греюсь на солнце – где-то рядом жужжат насекомые и визгливо покрикивают чайки. Я помню те дни, помню, как тогда было трудно, но и как мы были счастливы, тоже помню.

Джо прав – было трудно. Но оно того стоило.

Я встаю на ноги, отряхиваю с джинсов прилипшие травинки и возвращаюсь в паб.

– Ну что, – говорю я Майклу и Белинде, которые отрываются от пинт с пивом, – кто со мной в Корнуолл?

Глава 20

Корнуолл – это где-то далеко, за полмира, и, добравшись туда на паромах, по забитым машинами шоссе, останавливаясь поесть в ужасных придорожных забегаловках и на пропахших бензином заправках, мы совершенно вымотались и растеряли остатки добродушия.

К тому же в Корнуолле яблоку негде упасть – можно подумать, все семьи с детьми школьного возраста съехались сюда на каникулы.

Я никогда не бывала в этой части Англии и прекрасно понимаю, почему все сюда стремятся. Это удивительное, прекрасное место, если не обращать внимания на толпы отдыхающих.

Судя по письмам и открыткам, которые присылал мне Джо, в Корнуолле он провел по крайней мере два года. У нас две поздравительные открытки для Грейси, две пачки жевательной резинки для меня и несколько почтовых открыток с живописными видами. Одна отправлена из деревеньки Сент-Айвс, другая из Тинтаджела, остальные открытки, судя по всему, пришли из курортного городка Буд на северном побережье.

Туда мы и держим путь, в местечко Уидемут-Бэй, где и останавливаемся в единственной свободной мини-гостинице. Причина, по которой в этом домике остались места для приезжих, вскоре становится понятна: мы втроем вынуждены спать в одной комнате, туалет и душ – в коридоре, а у хозяйки такой вид, будто бы она ест на завтрак младенцев.

Мы заехали в местную библиотеку, потому что Майклу пришла в голову потрясающая мысль: просмотреть избирательные списки, однако сердобольный библиотекарь сообщил, что списки составляют отдельно для каждой улицы и если мы не знаем, где именно проживал избиратель, то поиски займут не один день и даже не одну неделю. В городке Буд улиц немало.

Мы потратили целый день на путешествие по барам, пабам и кофейням, полагая, что Джеральдина вполне могла продолжить привычное дело, однако не приобрели ничего, кроме боли в ногах и ненависти к чаю со сливками и хлебу с вареньем.

И вот, когда солнце медленно исчезает в океане и самые стойкие серферы наслаждаются последними минутами на пустеющих пляжах, мы сидим на невысокой каменной стене возле хижины, в которой подают вафли и блинчики, и уныло раздумываем над тем, что делать дальше.

По вечерам, когда гости разъезжаются, городок меняется до неузнаваемости. Слышен шелест бьющихся о песок волн, по пляжу прогуливаются хозяева с собаками и влюбленные парочки, можно даже представить себе, как выглядело это место во времена, которые описывала Дафна дю Морье.

Лучи гаснущего солнца, отражаясь от морских волн, окутывают пейзаж призрачным покрывалом, беспорядочно порхающие на фоне неба морские птицы похожи на танцующих духов воздуха. Резко пахнет солью. Оглядывая пляж, я пытаюсь представить здесь Джо. Это не так уж и сложно. Если прищуриться, можно вообразить, что он идет по косым полоскам влажного песка, а волны пенятся у его ног.

Возвращаться в гостиницу никому не хочется, особенно Майклу, который чуть не расплакался, узнав, что беспроводного интернета там нет. Пока мы с Белиндой сидим молча, погрузившись в размышления и наслаждаясь пейзажем, Майкл усердно бороздит социальные сети и поисковые системы с жаром истинно верующего в чудо, благодарный богам интернета, облюбовавшим хижину, где пекут вафли.

– Если вы думаете, – бормочет он, стремительно печатая что-то на экране телефона, – что в этом городке не так уж много женщин с именем Джеральдина Дойл, то вы совершенно правы. Я пока не нашел ни одной. Может быть, мы ошиблись… и заехали не в ту часть Корнуолла?

– Все может быть, – покорившись судьбе, отвечаю я.

Если как следует подумать, то мы ведь точно не знаем, жил ли здесь Джо. И поехал ли он сюда вместе с Джеральдиной. Он мог работать в Буде, а жить в другом месте, или просто бросал здесь открытки в почтовый ящик, останавливаясь по дороге на работу или домой, или вообще переехал на Луну, чтобы разводить диких кабанов в Море Спокойствия? Откуда нам знать?

Майкл прерывает свои изыскания, отвлекшись на проходящих мимо серферов в идеально облегающих мускулистые тела костюмах, а потом задумчиво склоняет голову набок, как будто его внезапно осенило. Сейчас он похож на спаниеля.

– Как звали их ребенка? – наконец спрашивает он. – У Джеральдины и Адриана был сын. Берни говорила, как его зовут, но я не запомнил.

– Потому что тогда ты уже выпил семь бокалов мохито, – отвечает Белинда, тоже провожая серферов долгим взглядом.

Надо же, я и не думала, что такие парни ей нравятся, но что я вообще о ней знаю? Когда она забеременела и родила Мала, никто из нас не был знаком с его отцом – Белинда встретила его на Крите, куда отправилась отдохнуть. Я даже не знаю, поддерживает ли она с ним связь и знает ли он о существовании Малаки.

– Джейми, – тихо говорю я. – Мальчика звали Джейми. Белинда, ты поддерживаешь отношения с отцом Мала, которого встретила на Крите?

Не знаю, почему у меня вырывается этот вопрос. У Мала, конечно же, может быть только один отец, именно тот человек, которого Белинда встретила на Крите. Уж она-то об этом помнит.

Белинда искоса бросает на меня гневный взгляд, а Майкл тут же засыпает ее вопросами:

– Ах! А я и не знал! Кто он? Отец Мала? Вы встретились всего на одну ночь? Он кинозвезда? Или греческий мультимиллионер, владелец бесчисленных яхт? Вот круто было бы завести такого папулю для сынишки!

– Папулю? – нахмурившись, рычит Белинда. – Папулю? Что ты хочешь этим сказать? Или не знаешь, что это расистский стереотип? Думаешь, что мне сделал ребенка какой-нибудь черный парень, потому что иначе с такими, как я, не бывает?

Майкл молча смотрит на нее, забыв закрыть рот, и вид у него одновременно виноватый и перепуганный.

– Ты что, опять издеваешься? Да? Шутишь?

– Нет! Ты оскорбил меня до глубины души!

– Ой, ну прости, ну, пожалуйста, я не думал… не хотел тебя обидеть… я… ну прости…

– Все нормально, – наконец бросает Белинда, расплываясь в улыбке, как играющая с добычей тигрица. – Да, издеваюсь. Шучу. С тобой это просто. А ответ на твой вопрос, Джесс, – да. Я никогда от него ничего не ждала, ведь мы просто весело провели время на море. Но он оказался нормальным парнем. Не бросил нас, помогал как мог, выслушивал мои жалобы, брал Мала к себе на каникулы. Сейчас он врач. Живет в Лондоне.

Майкл, все еще сбитый с толку перепадами настроения Белинды, выбрасывает последний кусок вафли на песок, где на него тут же набрасываются белым облаком чайки.

Он продолжает листать страницы на экране телефона и спустя несколько секунд сообщает, что, возможно, напал на след. То есть произносит голосом Шерлока Холмса:

– Ага! Игра началась!

– Что там такое? – интересуется Белинда, придвигаясь к нему поближе на каменной стене. – Что ты обнаружил?

– Джейми Дойл. Восемнадцати лет. Я нашел его в списке студентов колледжа. Он получил художественную премию, умный мальчик. Колледж местный, можно предположить, что мы нашли того самого парня. Погодите-ка… еще покопаюсь… И не надо сопеть мне в шею, Белинда! Еще немного – и ты уткнешься в меня своим адамовым яблоком!

Белинда, похоже, едва сдерживается, чтобы не стукнуть Майкла, однако не дает воли рукам. Майкл продолжает свое путешествие по закоулкам интернета: мелькают иконки приложений, синяя птичка Твиттера, страница местной газеты, сова с сайта рекомендаций путешественникам. Мы живем в мире логотипов. Наверное, мы с Белиндой и сами бы до всего докопались, но Майкл делает это гораздо быстрее и лучше. И рядом с ним я чувствую себя древней старухой.

– Вот и все, – лукаво улыбаясь, говорит он. – Да, я гений. Я их нашел. Художественные таланты Джейми позволили ему расписать бетонную стену, которой окружен сад – а в саду расположен семейный ресторан. Симпатичное местечко, ресторан, недалеко отсюда, на холмах. Судя по фотографиям, очень милый домик, готовят из местных фермерских продуктов. Чуть в стороне от главной дороги, но отзывы хорошие. Мы не могли найти Джеральдину, потому что она сменила фамилию.

– И как ее зовут? – спрашивает Белинда, наверняка предполагая, как и я, что фамилия Джеральдины теперь не Дойл, а Райан.

– Беннетт. Снова вышла замуж. Не за Джо. Если только он тоже не поменял фамилию, что было бы слишком странно, и…

– Мы можем поехать туда прямо сейчас, – прерываю я Майкла, бросив взгляд на часы – уже девять вечера. – Не так уж и поздно, особенно для ресторанов. Да и тогда нам не придется возвращаться в гостиницу к злой мачехе, которая наверняка приготовила для нас отравленные яблоки.

Последний аргумент явно оказывает нужное воздействие на моих слушателей, и до ресторана на холмах мы добираемся всего за двадцать минут. Называется он – «Кельтская кухня».

Ресторан прячется среди холмистых полей, залитых лунным светом, которые днем, без сомнения, сияют густой зеленью. Пейзажи здесь ничуть не уступают прибрежным, а уединение дает ощущение полной тишины и покоя. По дороге сюда мы обогнали лишь один автомобиль, а на стоянке у ресторана пусто.

Дом не старый, как я и ожидала, похож на современные здания в скандинавском стиле с окнами от пола до потолка, с террасой, с которой даже ночью открывается ошеломляющий вид на море, с разноцветными лампочками, закрепленными над входной дверью и вдоль карниза, – все вместе это производит волшебное впечатление.

Когда мы приближаемся к двери, минуя стену, которую Джейми расписал морскими красотами, нас приветствует женщина на последнем сроке беременности. С сердечной улыбкой она объясняет, что ресторан уже закрыт, но можно заказать столик на завтра.

Она выглядит старше, чем на фото, может быть, лет на десять старше меня, в темных волосах серебрятся седые пряди, а у зеленых глаз пролегли морщинки, какие бывают от смеха, но перед нами та самая Джеральдина, которую мы разыскиваем.

– Большое спасибо, но мы приехали не поужинать, – с улыбкой отвечаю я, старательно изгоняя из своего голоса любой намек на угрозу. – Меня зовут Джесс, а это мои друзья. Я надеялась, что мы сможем поговорить с вами… о Джо Райане.

Она быстро-быстро моргает и несколько секунд пристально смотрит на меня, пытаясь сообразить, что происходит, а потом ее глаза наполняются слезами. Женщина крепко хватает меня за руку, и мы с ней неуклюже топчемся на месте, прежде чем она втягивает меня за собой в дверь.

Входит высокий юноша, вероятно Джейми, и окидывает нас настороженным взглядом – он заметил, как разволновалась мать, и хочет оградить ее от неприятностей.

– Все в порядке? – спрашивает он, положив руку на плечо матери.

– Все прекрасно, милый, – отвечает она, похлопывая его по пальцам. – Принеси нам чаю или кофе, ну и… что уж, и бутылку «Бушмилс».

– Мама, тебе нельзя виски!

– Знаю, солнышко, но, пожалуй, мне придется его хотя бы понюхать… это друзья Джо.

Он окидывает нас более заинтересованным взглядом, даже слегка приоткрывает рот. Когда Джо жил здесь, мальчику было лет пять или шесть, не больше, однако он явно его помнит. Да и вообще-то, мысленно напоминаю я себе, все наши предположения основаны лишь на том, что Джо не присылал почтовых открыток из этой местности позднее 2008 года. Если он и переехал, не значит, что перестал общаться с Джеральдиной и Джейми. Может быть, они остались друзьями. Джо вполне может быть сейчас здесь, в этом доме, – смотрит себе «Нетфликс» где-нибудь на втором этаже.

– Нашего Джо? – удивленно уточняет юноша.

– Да, Джейми. Нашего Джо. И их Джо. Так что будь хорошим мальчиком, принеси нам что-нибудь выпить… Вы ужинали? – добавляет она, поворачиваясь к нам.

– О да, – прижав руку к животу и недовольно морщась, сообщает Майкл. – Мы ели вафли, мороженое и выпили приблизительно семь тысяч чашек чая со сливками.

Джеральдина морщится, давая понять, какое впечатление на нее произвел наш выбор блюд, и приглашает всех в боковую комнату, потолком которой служит стеклянная крыша оранжереи. Здесь очень мило – пол выложен черно-белыми плитками-ромбами, диваны мягкие и удобные.

Джеральдина пристально смотрит на меня, и я не мешаю себя рассматривать, притворившись, что восхищаюсь террасой и цветами в горшках.

– Вы выглядите гораздо старше, что неудивительно, – наконец произносит она, – но я почти сразу вас узнала. Он повсюду носил с собой вашу фотографию – вашу и Грейси. Кстати, эту часть дома – оранжерею – построил Джо.

В безотчетном порыве я касаюсь оконной рамы и глажу ее. Желание коснуться того, к чему прикасался Джо, приходит само собой. Он всегда любил такие занятия – с удовольствием работал, делал что-то руками, строил нечто прекрасное и нужное.

– Что произошло, Джесс? Джо рассказал мне о несчастном случае, но я всегда была уверена, что это еще не все.

Обняв руками выпирающий живот под натянутой тканью платья, она ждет моего ответа, будто добрый Будда в образе женщины.

– Много всего произошло. Я долго болела, очень долго, после того, что случилось с Грейси. А потом потеряла Джо. Теперь я пытаюсь его отыскать и надеюсь, что вы мне поможете.

Грустно качая головой, она неторопливо отвечает:

– Мне очень жаль, но я не знаю, где он. Года два он прожил здесь, со мной и Джейми. Джейми часто его вспоминает – Джо проводил с ним много времени, дети его любили… но это вам и так известно. Джейми даже собирался найти Джо, и я желаю вам удачи в поисках и буду рада услышать, чем они завершатся.

Разочарование падает мне в желудок тяжелым камнем, и я напоминаю себе, что с каждым днем мы все ближе к цели. И все, что я узнаю, каждый, с кем встречаюсь в пути, помогают мне добиться невозможного – я начинаю понимать, каким Джо стал.

– Да, конечно. А вы… не расскажете нам о Джо? О том времени в вашей жизни? Я понимаю, прошли годы, жизнь идет своим чередом, но все же…

Она со смехом показывает на свой огромный живот:

– Вы об этом? Вот уж сюрприз! Мне сорок семь лет, и я была уверена, что годы материнства для меня в прошлом! Но вот оно опять – счастье! Да, с тех пор прошло много лет, но я все прекрасно помню. Джо был для меня в тот год единственным светом в окошке. Знаете, бывают такие времена, когда все идет наперекосяк?

Я молча киваю. Мне ли не знать.

Помолчав, она переводит взгляд на ночную тьму за окном и продолжает:

– Но если вы хотите услышать нашу историю, если вам кажется, что это как-то поможет, я обо всем расскажу.

Глава 21

День святого Валентина, февраль 2006

Джеральдина сидит на жестком пластиковом стуле, все ее тело сжалось, будто пальцы в кулак. Джейми играет с деревянными счетами, щелкая яркими шариками друг о друга и весело смеясь, когда они вертятся и дрожат. Рядом с приемной отгорожен угол для детей, и у Джеральдины замирает сердце от мысли, что детям приходится заходить в такие места.

Детям здесь делать нечего. И ее ребенку быть здесь незачем. И ей тоже – совсем молодой женщине в расцвете сил. Она не должна сидеть в этой комнате, украшенной картонными сердечками ко Дню святого Валентина, и знать, что ее будущее рассыпается в прах.

У нее дрожат руки, и Джо, не говоря ни слова, накрывает ее пальцы ладонью. Благодарно взглянув на него, Джеральдина удивляется изменчивой судьбе, которая свела их именно тогда, когда все готово разлететься вдребезги.

Прошло чуть больше года с тех пор, как она узнала о любовной интрижке Адриана. Или об одной из его интрижек. Муж клялся, что с изменами покончено, он любит только ее, а остальные женщины ничего для него не значат. Обещал, что сделает все возможное, лишь бы сохранить семью – ради нее, ради него, ради малыша Джейми. Умолял дать ему второй шанс.

И она согласилась, потому что все еще его любила и хотела, чтобы у Джейми был отец. Согласилась распрощаться с Дублином и перебраться в глушь Уэксфорда в отчаянной надежде выстроить там новую жизнь.

Переезд казался вполне разумным решением. Так она увезет Адриана от соблазнов, оставит места, где ее будут одолевать бесконечные подозрения. На все свои сбережения они купили брошенный за негодностью паб на холме, и она надеялась, что за работой их раны затянутся.

Это она предложила позвать с ними Джо. Он работал в отеле, и к нему обращались с любыми неприятностями. Течет кран? Позовите Джо. Шатается стол? Позовите Джо. Разбито сердце? Позовите Джо.

К нему обращались по любому поводу – ведь Джо так хорошо справлялся с работой, был всегда готов помочь, поддержать улыбкой и добрым словом. Рядом с ним было просто хорошо.

И когда она решила собрать пожитки и переехать, то спросила Джо, не желает ли он к ним присоединиться. Вопрос вырвался сам собой, она и не думала, что он согласится. Джеральдина знала, что Джо из тех, кто не сидит подолгу на одном месте, готов всегда двинуться в путь, как будто бежит от чего-то или спешит чему-то навстречу. Но все же, когда он подумал и согласился, она удивилась. Джеральдина подозревала, что Джо тоже хотел чем-то заняться, чтобы залечить раны.

Адриан не слишком обрадовался новому члену команды. Он почувствовал в этом привлекательном парне, который так всем нравился, соперника. Адриан согласился, но неохотно и лишь потому, что Джеральдина настаивала и у нее были на то достаточные основания. И еще потому, что Джо будет работать у них задешево.

Адриан был тем еще мерзавцем, но, по крайней мере, он позволил ей взять с собой Джо, что стало едва ли не самой большой удачей в ее жизни.

Они прожили в Уэксфорде совсем недолго, и обещания Адриана стать хорошим мужем, добрым отцом и порядочным человеком развеялись, словно дым.

Он связался с местной девицей, которая работала на складе стройматериалов. Вчерашняя школьница верила в романтику и в то, что у любой истории будет счастливый конец. Вероятно, они флиртовали, договариваясь о доставке мешков с цементом и песком, строили друг другу глазки на переполненном складе пиломатериалов. Когда Джеральдина обо всем узнала, увидев сердечко и крестики-поцелуи на обратной стороне чека за покупку трех тонн земли для лужайки и клумб, она даже не рассердилась. У нее в памяти еще были свежи ссоры и истерики, которые ей пришлось пережить, узнав об измене Адриана в Дублине. К тому же Адриан виртуозно отстаивал свою позицию – он не только выигрывал в любом споре, но и умудрялся во всем обвинить Джеральдину.

На этот раз она решила, что все будет иначе. Хотела быть спокойной и держать себя в руках. И потому сначала убедилась, что ее подозрения не беспочвенны, – пришла в магазин стройматериалов, ведя за руку Джейми, и попросила пневматический молоток – а потом изучающе смотрела в лицо Шивон, которая краснела и морщилась, принимая плату за покупку.

В тот день Джеральдина вернулась домой с пневматическим молотком и новообретенной решимостью вырваться из капкана, в который она угодила, пока не стало слишком поздно.

Когда она рассказала обо всем Джо – рассказала, потому что должна была это сделать, ведь он оказался в Оксфорде из-за нее, – он пришел в ярость. Джеральдина до сих пор живо помнит те минуты: Джо был на улице, работал в одной футболке, которую заполучил в каком-то месте под названием «Дворец Аффлека»[16] и в заляпанных краской рабочих ботинках, казалось, не ощущая исходящего от земли холода.

Он выслушал Джеральдину, задал несколько вопросов и явно пожелал найти Адриана и пригвоздить того новым молотком. Когда Джеральдина остановила его, сказав, что не хочет ничего подобного, Джо огорчился. И застыл в замешательстве.

– Не понимаю я его, – тихо сказал он, глядя на серые волны вдали. – Не понимаю, как он, имея так много, готов от всего отказаться. Красавица жена, прекрасный ребенок – многим мужчинам такое и не снилось.

– Тебе не понять, потому что вы с ним очень разные, – ответила Джеральдина. Ее охватило странное желание утешить Джо, хотя это ее жизнь рушилась на глазах.

– Разные – и я этому очень рад. Тогда скажи, что мне делать. Как тебе помочь?

С того дня минуло чуть больше года, и все это время Джо только это и делал, что помогал. Она заявила Адриану, что хочет развестись, и после притворной истерики, которая вовсе не стала для нее неожиданностью, муж согласился. Она подозревала, что согласился с облегчением, в чем никогда бы не признался, предпочитая заставить ее страдать, убедить, что семья распалась из-за ее недостатков – плохой жены и матери. Ведь это она, строптивая и своенравная, намеренно мешает им строить новую жизнь.

Как и прежде, Джеральдину тянуло сдаться. Так было бы проще, и все бы ненадолго утихло, но она понимала, что навсегда лишится даже надежды на счастье в будущем. Ее мать жила в такой семье, как в ловушке, и все детство Джеральдина с ужасом наблюдала за яростными ссорами за завтраком, истериками за ужином, а у школьных ворот ее всегда встречала несчастная, измученная мама.

Не такой жизни хотела она для Джейми и для себя.

И потому, когда паб был отремонтирован, они продали его даже выгоднее, чем ожидали, и каждый их них пошел своим путем. Она понимала, что останется вдвоем с Джейми, и эта мысль ее пугала, хоть и давая ощущение свободы, однако Джо их не бросил. Его присутствие придало ей силы и отвагу – она нашла в душе храбрость расстаться с мужем и начать все сначала в далеких землях.

Они нашли этот ресторан в Корнуолле, таком далеком и все же знакомом. Пляжи и бухты напоминали об Уэксфорде, но жизнь здесь текла иначе. Ресторан нуждался в ремонте, и Джо заверил ее, что справится, пригласив, если понадобится, помощников из местных. Вместе с домом они приобрели клочок земли, на котором можно было разбить огород или даже разводить кур-несушек. Отсюда открывался вид на мерцающее море вдали и на густые зеленые леса. Все зависело только от них.

За несколько месяцев они прижились на новом месте. Жили втроем в вагончике, ремонтировали здание, знакомились с местными жителями и фермерами, строили планы.

Джейми скучал по отцу гораздо меньше, чем предполагала Джеральдина, – отчасти из-за того, что был слишком мал и быстро привыкал к новому, и отчасти потому, что Адриан вовсе не был таким уж замечательным отцом. Ну и конечно же, благодаря Джо.

Джо часами развлекал мальчика, носил его на плечах по новым владениям – Джейми цеплялся крошечными пухлыми пальчиками за темные кудри Джо и весело смеялся всякий раз, когда Джо притворялся, что вот-вот его сбросит. Джейми бродил за Джо по пятам с игрушечными строительными инструментами, забивая пластмассовые гвозди и измеряя доски. Они вместе ходили в лес за ягодами, и Джо рассказывал удивительные фантастические истории о феях и лесных жителях, с которыми они поселились бок о бок.

Когда на нее навалилась усталость, Джо снова протянул руку помощи. Окинув ее встревоженным взглядом, он уводил Джейми играть. Он заботился о том, чтобы она как следует питалась, покупал витамины – сначала они решили, что усталость обрушилась на нее из-за развода и трудностей с выбором, покупкой и ремонтом нового ресторана.

В ее жизни было достаточно причин, чтобы плохо спать по ночам, просыпаться измученной и быстро уставать от простейших дел.

Однако ни одна из этих причин не оказалась верной. Виновницей всему оказалась опухоль, которую Джеральдина вскоре обнаружила в давно не знавшей ласки левой груди. Сначала она не обратила на небольшую шишку внимания, решила, что это последствия инфекции, кормления грудью или результат ее попыток помочь Джо с ремонтом здания.

Однако время шло, опухоль не исчезала, и как она ни боялась этого разговора, пришлось рассказать обо всем Джо. Он лишь сурово взглянул на нее и крепко обнял, а потом сказал, что все будет хорошо. И он ее не оставит, что бы ни случилось.

Он записал ее к врачу, тот направил на анализы и маммографию, а потом потянулись бесконечные дни ожидания результатов биопсии. Результат, который сообщила наконец женщина с очень серьезным лицом и с невообразимо яркими рыжими волосами, оказался именно тем, какой она так боялась услышать.

И теперь она сидит здесь, в этом странном месте. Ресторан еще не доделан, ютится она в вагончике на опушке леса, с деньгами туго. Без мужа, без семьи, с маленьким ребенком на руках.

Только Джо не давал ей окончательно потерять рассудок. Джо, с которым они были не так уж давно знакомы. Джо, который был моложе ее и в то же время старше. Джо, который стал для нее спасением.

И вот она здесь, в приемной, готовится пройти первый курс химиотерапии. Доктора полны оптимизма, но она тревожится о Джейми, о том, что станет с ним, если она умрет. Страх будущего невыносимой тяжестью давит на плечи – этот страх мешает слышать разумные доводы, призывы не бояться и рассказы о чудесных выздоровлениях.

Ее поглотил ужас. Она смотрит на Джейми, который играет с деревянными счетами, такого маленького, доверчивого, неспособного осознать, что страшный удар рухнувшего неба вот-вот разрушит его жизнь, и по ее щекам текут слезы.

Джо притягивает ее к себе и крепко сжимает в объятиях. Его сильные руки обнимают ее плечи, пальцы ласково треплют ее локоны – Джо нежно касается губами ее лба.

– Все будет хорошо, – раз за разом повторяет он. – Обещаю тебе, Джеральдина, все будет хорошо. Я с тобой и никуда не уйду до тех пор, пока буду вам нужен. Все будет хорошо.

Медсестра находит имя Джеральдины в списке и громко его произносит. Джеральдина отшатывается от Джо, и он вытирает слезы с ее щек. Помогает встать и, пристально глядя в глаза, говорит:

– Ты сильнее, чем думаешь. Ты справишься. Тебе есть ради чего жить.

Кивнув, она решает поверить ему и, пошатываясь, уходит навстречу судьбе.

Глава 22

После этих слов мы все, кроме Джеральдины, одновременно делаем по глотку «Бушмилс» – ей остается лишь завистливо смотреть на нас и на виски.

– Очевидно, Джо оказался прав, – говорю я, нарушая печальную тишину, которая повисла в комнате. – Поскольку вы здесь и прекрасно себя чувствуете.

Она улыбается, и ее глаза счастливо сверкают.

– Да, он оказался прав. Лечение было ужасным, и без Джо я бы не справилась. И дело не только в обычной помощи – он присматривал за Джейми, ремонтировал дом, возил меня в больницу и обратно, ухаживал за мной, когда было совсем плохо. Он помог мне сохранить интерес к жизни. Заставил жить. Отводил с лица волосы, когда меня рвало, укладывал в постель, не оставлял в одиночестве. Ни на секунду. Он спас мне жизнь – наравне с врачами. Вспоминая те дни, я не понимаю, как справилась, как вынесла все это. То был ужасный год. Но Джо меня не бросил. Он стал мне помощником, близким другом, отцом для Джейми, сиделкой, всеми вместе. Необыкновенный человек.

Майкл не скрывает своего восхищения, а я смотрю на Белинду. Она кивает, и я понимающе улыбаюсь. Да. Джо всегда был необыкновенным.

– Простите, если не секрет, – подавшись вперед, произносит Белинда, – было ли между вами и Джо нечто… большее?

Джеральдина смотрит на меня, и я тут же поясняю:

– Ничего страшного, если так и было. Джо не обещал жить в святости, и я все понимаю.

Я говорю, что думаю, однако глубоко внутри мне мучительно больно. В то время, которое описывает Джеральдина, я медленно двигалась по пути к выздоровлению, спрятав все воспоминания и мысли о Джо за завесой отрицания в полной уверенности, что так лучше, – мы оба шли дорогами коварства и измены, и я не хочу признаваться даже себе в том, что все равно ревную, какие бы разумные доводы ни приводила.

– Нет, ничего не было, – отвечает она, а потом вздыхает и поглаживает живот. – Врать не буду, мысли об этом меня посещали. Джо был для меня… героем. И он был очень привлекательным, никто бы не стал этого отрицать. Я ведь старше, но рядом с ним казалось, что все наоборот – он один из тех, о ком говорят «мудр не по годам». Молод, но жизненного опыта побольше, чем у многих.

Глубоко вздохнув, она продолжает:

– Ну, а если сказать всю правду, то я была в него влюблена, и довольно сильно. Наверное, даже воображала, как он останется с нами, и мы будем вместе растить Джейми, и жить долго и счастливо. Но он этого не хотел. Был один вечер… мне тогда сказали, что анализы хорошие и можно расслабиться, хотя бы на время. Мы отпраздновали эту новость, выпили и надолго засиделись вдвоем, уложив Джейми спать. В ту ночь я… его поцеловала. Это было ужасно.

Увидев, какое впечатление произвели на нас ее последние слова, Джеральдина смеется:

– Речь не о поцелуе! О том, что было потом. Джо был такой добрый и нежный, но он, в сущности, сказал, что так меня любить не может. Потому что его сердце принадлежит другой и, как ни жаль, это навсегда.

Прикусив губу, я перевожу взгляд на звездное небо и крепко сжимаю подлокотники кресла. Кажется, не ухватись я покрепче, так и улечу, сброшу земную оболочку и отправлюсь в залитую лунным светом даль, как вырвавшийся из рук воздушный шарик.

Есть нечто печальное и даже трагичное в том, что Джо так мне предан даже спустя много лет, и в то же время меня переполняют восторг и ликование, я снова верю, что поступаю правильно, идя по его следам. Я ищу Джо и не остановлюсь на полпути.

– Мне кажется, пару раз он поддался искушению, – весело сообщает Джеральдина. – Девушки-серферы сразу положили на него глаз. Серьезных отношений он не заводил, но почему бы не пофлиртовать? Он был из тех, с кем женщинам хочется заигрывать, и у него это хорошо получалось – неважно, сколько им лет, каково их положение, он для всех находил нужные слова. Помнится, однажды он остановился поболтать с пожилой дамой в инвалидном электроскутере, и когда она поехала дальше, то разрумянилась и хихикала, как девчонка!

Я живо представляю себе эту сцену и тех девушек с досками для серфинга, загорелых, в соленых брызгах, провожающих Джо восхищенными и зовущими взглядами. И не держу на него зла.

– Так что же произошло? – с любопытством спрашивает Майкл. – Почему он уехал?

– Тому было много причин. После той ночи – когда я его поцеловала – между нами пропала привычная легкость. Нам впервые сделалось неловко. Я старалась вернуть прежние отношения, но ничего не вышло – вероятно, я все испортила. Попыталась направить его туда, куда он не собирался. Как бы то ни было, прежняя легкость не вернулась. Он стал… осторожнее.

– Все потому, что вы были ему слишком дороги, – уверенная в своей правоте, говорю я. – Интрижка с заезжими путешественницами – дело простое, ни к чему не обязывающее. Но вы? Здесь все по-другому. Знаю, сразу не верится, но он просто не был готов к новым серьезным отношениям, а жизнь с вами – это очень важно. Потому он и отступил, что и так зашел слишком далеко – понимаете?

Она кивает, и в ее взгляде я читаю понимание.

– Наверное, так и было. В дружбе он отдавал себя без остатка, но в те годы ничего большего, чем дружба, выдержать не мог. Он жил с болью в душе, ведь так? И как только почувствовал, что дружбы мне мало, отступил. Ну, или ему не нравятся пожилые дамы!

– Я уверена, что дело не в возрасте, – не отводя взгляда, отвечаю я. – Вы очень красивая женщина, уверена, были красивы и в то время.

– Спасибо, но тогда у меня были не лучшие дни… да и неважно. Как странно разговаривать об этом с вами, Джесс! Мы еще немного пожили здесь, ресторан был готов к открытию, а потом я встретила Дэна. Он работал в окружном совете, инспектировал здания и часто заходил проверить, как у нас идут дела. Стал заглядывать на чашку чая, поболтать, уже не так рьяно искал недостатки в новом доме, ну и… вот так. В 2011 году мы сыграли свадьбу, и этот дар, который я ношу под сердцем, первый ребенок Дэна.

Она с таким выражением говорит о Дэне, в ее голосе столько любви, что сразу понимаешь – она счастлива. Джеральдина очень довольна семейной жизнью.

– Это случилось не сразу, без особого драматизма или чего-то подобного, – добавляет она. – Сначала мы просто подружились. Дэн понравился Джо, и мне кажется, Джо почувствовал, что, не будь его рядом, наши отношения с Дэном переросли бы в нечто большее. Странно, конечно… и немного грустно. Он как будто доверил меня Дэну и решил двигаться дальше. Сначала я ничуть не обрадовалась. Даже наговорила ему всякого… вроде того, что я не почтовая посылка, чтобы передавать меня от мужчины к мужчине… нечестно было так говорить, конечно, но я огорчилась, испугалась, и мне было трудно представить себе жизнь без Джо.

Джеральдина явно не гордится тем, как вела себя в те дни, и я отвечаю:

– Я все понимаю. Может быть… может быть, вы надеялись, что Джо останется? И огорчились, потому что показалось, будто бы Джо передает вас с рук на руки, даже если на самом деле так было бы лучше?

– Наверное, вы правы. Я всегда чувствовала, что навсегда он со мной не останется – его всегда куда-то тянуло, и ему нужно было завершить какие-то дела. А еще я винила себя за то, что и так удерживала его рядом чересчур долго. Он был слишком порядочным человеком, чтобы бросить меня, когда я так нуждалась в помощи. Адриан оказался жутким мерзавцем, но, когда мы расстались, мне повезло с мужчинами – у меня появились Джо и Дэн.

Краем глаза я замечаю Дэна в соседней комнате, он убирает со столов и иногда поглядывает в нашу сторону. Он высокий, стройный, с копной аккуратно подстриженных светлых волос. Дэн незаметно машет мне, и я улыбаюсь.

– Когда Джо уехал, вы поддерживали с ним связь? – интересуюсь я в надежде добавить новые подробности к тому, что нам известно. Судя по письмам и открыткам, следующей остановкой на пути Джо стал Лондон, и найти его в таком большом городе будет очень непросто. Люди каждый день пропадают в огромном чреве чудовищного мегаполиса.

Именно в Лондоне все могло пойти не так, и я не хочу об этом думать. Уж лучше посидеть здесь, в тихом уютном уголке посреди волнующих душу полей, и поговорить с женщиной, которая когда-то очень любила Джо.

– Поддерживала, но недолго, – кивает она. – Он ведь не сбежал в никуда, Джо не такой. Время от времени он звонил, спрашивал, как я себя чувствую, справлялся о Джейми, хотел знать, как дела с рестораном и с Дэном… Он жил тогда в Лондоне, подробностей я не знаю. Однако номер телефона, который он мне оставил, перестал отвечать на звонки приблизительно в 2008 году. Это случилось после того, как я сообщила ему, что мы с Дэном стали встречаться, как положено, и несколько лет я все думала…

– Что из-за этого Джо и перестал звонить?

– Да. Пальцем в небо, конечно, я понимаю. И теперь уверена, что ошибалась. Джо был искренне за меня рад. Может быть, даже вздохнул с облегчением. Я попыталась его отыскать, чтобы пригласить на свадьбу, но почти ничего не узнала. Если хотите, я с радостью передам вам все, что выяснила о его жизни в Лондоне.

Я подтверждаю, что мы будем рады любой информации, и на некоторое время воцаряется неловкая тишина. Нас связывает только Джо, и о том, что было с ним в 2008 году, нам известно больше, чем Джеральдине. Именно тогда Белинда увидела меня с матерью в магазине и рассказала об этом Джо.

Не знаю, жила ли в нем надежда, ждал ли Джо, что, выздоровев, я вернусь к нему, но стоило ему узнать обо мне от Белинды, все изменилось. Номер телефона, который Джо оставил Джеральдине и Белинде, тот самый номер, который он указывал в письмах ко мне и по которому я уже пыталась дозвониться, почти задыхаясь от страха, что Джо возьмет трубку, отключили от сети. Джо и сам, похоже, отключился от прошлого.

– Джеральдина, я уверена, что Джо был бы очень рад за вас, – говорю я, пока Джеральдина неуклюже усаживается поудобнее на диване. – Он был бы очень и очень рад вашему счастью. И счастлив увидеть Джейми взрослым, узнать, чего он добился. Джо гордился бы Джейми.

– Хотелось бы верить, что вы правы. Но… что вы собираетесь делать дальше? И почему только сейчас решили его отыскать… простите за любопытство.

– Это долгая и печальная история, – отвечаю я, качая головой. – История о людях, которые считали, что лучше знают, как поступить, и ошиблись. Надеюсь, что мы отыщем Джо, и я расскажу ему о вас.

– Да, пожалуйста, расскажите. Я бы очень хотела однажды снова его увидеть… поблагодарить за все, что он для меня сделал. Ну, да это все в будущем. Вернемся к настоящему. Где вы остановились?

Мы сообщаем название маленькой гостиницы, и Джеральдина недовольной гримаской подтверждает наши подозрения – мы ухитрились снять комнату в худшей гостинице во всей южной Англии.

– Как… неудачно сложилось. Не хотите ли переночевать здесь? Вагончик, в котором мы жили, в полном порядке. Стоит в саду, за деревьями. Джейми жил в нем, когда на него находило мятежное настроение, ну и… Я просто не захотела расставаться с этим маленьким домом. Он напоминает мне о лучших и о худших временах моей жизни.

Белинда и Майкл смотрят на меня, предлагая принять решение, и, поразмыслив, я нахожу ответ.

Когда они уезжают, пообещав вернуться за мной на следующее утро, Джеральдина, прихватив постельные принадлежности, мыло, полотенца и фонарь, показывает мне дорогу к старому вагончику – мы бредем в темноте через поляну с луговыми цветами, пробираемся сквозь заросли молодых дубов и кустов орешника. Там, в укромном лесистом уголке, прячется потрепанный вагончик. Джейми и его разукрасил яркими оттенками желтого, синего и зеленого, что видно даже при свете фонаря.

– Это океан, – поясняет Джеральдина, открывая дверь и приглашая меня внутрь. – Джейми ищет новые способы изобразить море. Я даже думала, что он собирается стать моряком…

Я медленно оглядываю мебель с выцветшей, но чистой обивкой, складной столик и кухню, на которой давно никто не готовил. Обняв меня, насколько получается дотянуться, Джеральдина говорит:

– Вон там была его комната. Как я рада наконец встретиться с вами, Джесс! Я как будто нашла потерянную половинку Джо. Жаль, что мне не удалось познакомиться с Грейси.

Помахав ей на прощанье, я молча сижу при свете фонаря. Вокруг тихо, насколько может быть тихо в ночном лесу, где бродят дикие животные, – долетает сюда и шелест волн. В этой тишине я пытаюсь представить, как здесь жил Джо.

Смотрю на фотографию – копию той, что висит в пабе, – и воображаю, как Джо жил в Корнуолле. А потом вспоминаю, как жила сама в те годы, дома. Мы оба были одиноки, каждый по-своему.

Вдруг вспоминаются записки в конвертах, которые я всегда ношу с собой. «Скорая помощь» от доктора Джо.

Отыскав бледно-розовый конверт с надписью «Прочти меня, когда станет одиноко», я открываю его и направляю луч света от фонаря на листок.

«Помнишь, как я заболел, мы тогда только познакомились, и месяца не прошло? Подцепил грипп. Я спал в машине, и ты принесла мне термос с чаем, мед, и лимон, и влажные салфетки, которые специально остудила в морозилке. Я все помню. В тот раз мне впервые в жизни не было одиноко. Впервые я почувствовал, что меня любят. Это было чудо, и пришло оно, когда я его меньше всего ждал. Если тебе одиноко, помни вот о чем: во-первых, я всегда буду любить тебя и Грейси, и нам повезло пожить вместе, пусть и совсем недолго – некоторые за всю жизнь так и не узнают таких чудес. И во-вторых, волшебство приходит неизвестно откуда, когда его меньше всего ждешь. Не будь одинока. Смотри в будущее с надеждой».

Убирая листок в розовое гнездышко конверта, я вспоминаю те дни. Как Джо не хотел, чтобы я сидела с ним в машине, опасаясь меня заразить. И как мне все опасности были безразличны. Как он смотрел на меня печальными карими глазами, пока я гладила его по голове и придерживала чашку, из которой он пил чай. Он словно не верил своим глазам, не верил, что кто-то может быть к нему так добр.

Не выпуская из рук конверта, я направляюсь в комнату, где когда-то жил Джо.

Опускаю взгляд на аккуратно застеленную кровать, на которой он спал. Конечно, простыни и наволочки с тех пор постирали много раз. И я знаю, что на этой кровати наверняка спали Джейми, его друзья и просто гости. Знаю, что Джо давно отсюда уехал.

Однако каким-то чудом, скользнув под одеяло и положив рядом на подушку розовый конвертик, я воображаю, что в серебристом лунном свете, пробивающемся сквозь шторы, Джо наконец здесь, со мной. Я не спускаю глаз с призрака и надеюсь, что однажды случится чудо – и он оживет.

Глава 23

Доска объявлений в кабинете управляющего от края до края покрыта фотографиями пропавших людей. Одни будто бы взяты из семейных альбомов, другие больше похожи на объявления о розыске преступников. Каждый снимок – иллюстрация к печальной истории.

Пока мы ждем, я рассматриваю фотографии – передо мной лица людей всех возрастов, всех цветов кожи, некоторых сфотографировали на рождественских вечеринках, а другие явно позировали для школьных портретов. Безмолвные, застывшие во времени и пространстве – в те минуты они все были в безопасности. Или им так казалось.

Не знаю, закончились ли их истории счастливо. Надеюсь, хоть кому-нибудь из них повезло – предполагать противоположное невыносимо тяжело и больно.

Открывается дверь, и входит Эван, управляющий хостелом. Ему слегка за пятьдесят, длинные темные волосы падают на плечи, на губах улыбка, однако он явно готов к любым неожиданностям. Не представляю, что ему пришлось пережить, ведь он не один год сталкивается с чужим горем.

Мы пришли в этот хостел, потому что, по словам Джеральдины, именно здесь останавливался Джо. Он уехал из Корнуолла без гроша и отказался принять от нее помощь. Он знал, что лишних средств у нее нет, и уверенно заявил, что справится и так. Сказал, что ирландское счастье его не оставит, и попросил не тревожиться – его приключения продолжаются. Джо упаковал пожитки в рюкзак и простился с Джеральдиной и Джейми на железнодорожной станции. Он снова отправился в путь – один, как и прежде.

Мы позвонили управляющему хостелом и попросили о встрече, и нас вопреки ожиданиям пригласили к Эвану. С трудом оторвав взгляд от доски с фотографиями, я понимаю, что Эван, наверное, провел в этой рабочей комнате бесчисленное множество печальных встреч.

– Итак, – говорит он, откидываясь на спинку стула и пристально рассматривая нас, – прежде всего хочу сказать, что в те годы меня здесь не было, а значит, я не могу помнить человека, которого вы разыскиваете. В нашей компьютерной системе нет данных о постояльцах тех лет, к тому же, как вы понимаете, очень многие и не сообщают нам своих настоящих имен. Я спросил тех, кого нашел, и один из наших давних жильцов полагает, что, возможно, помнит этого мужчину, однако парень любит принять на грудь, я и не уверен, что его память не пострадала вследствие алкоголизма.

Я молча киваю. Все ясно. В этом мрачном уголке Лондона, который, судя по ощущениям, находится за миллион миль от ярких сверкающих улиц города, а на самом деле отстоит от них всего на несколько миль, мы повидали достаточно побитых жизнью бродяг. Джо сообщил Джеральдине, что остановился в молодежном хостеле, и наверняка поступил так, чтобы лишний раз ее не тревожить, однако мы находимся в убежище для бездомных, куда приходят обездоленные, чтобы преклонить голову, а сотрудники пытаются в меру сил помочь им разрешить множество проблем, причем группы поддержки для пристрастившихся к наркотикам порой действуют бок о бок с продавцами смертоносного зелья.

Майкл не сводит глаз с фотографий на стене, на его лице написано смятение.

– Почему они попадают к вам? – растерянно произносит он. – Неужели жизнь на улицах Лондона их так привлекает? Должен же у них быть какой-то выбор?

– У многих нет выбора, – мягко отвечает Эван. – Или им кажется, что выбора нет. Кто-то уходит из дома в поисках приключений, наслушавшись рассказов о том, что в Лондоне ему на голову свалится богатство, а потом, узнав правду, боится возвращаться домой. Другие убегают от жестоких родителей или родственников. В последние годы все больше мужчин и женщин оказываются на улице по финансовым причинам. Некоторых выгоняют родители, кого-то из-за нежелательной беременности, кого-то из-за нетрадиционной сексуальной ориентации или по другим причинам, нарушающим моральные устои семьи. Таким людям порой некуда возвращаться.

Майкл кивает – наверняка раздумывает о том, насколько благополучна его жизнь, хотя и он явно не вписывается в строгие семейные рамки. Розмари и Саймон, может, и не выгонят его из дома, однако вряд ли будут рады услышать о его нетрадиционных взглядах.

– Не приведи господи оказаться на их месте, – печально произносит он, складывая руки на коленях.

– Скажите, пропавших находят? – спрашиваю я, указывая на доску с фотографиями. – Их кто-нибудь разыскивает?

– Не часто, но иногда бывает, – отвечает он. – Жизнь в Лондоне не сахар. Если кто и не пил, не принимал наркотики, то, оказавшись здесь, пускается во все тяжкие. Да и других опасностей немало – холод, болезни, грабители…

От его слов я вздрагиваю. Джо, тот Джо, которого я знала, был сильным и готовым к любой работе. Он вырос среди жестокости и сохранил в чистоте душу, хоть и израненную. Он знал, как вести себя на улице и как избежать опасностей в человеческих джунглях. По крайней мере, я на это надеялась.

– Вот как раз на прошлой неделе, – с улыбкой продолжает Эван, – одна история завершилась вполне счастливо. Девушка по имени Триша сбежала из дома – отправилась на поиски счастья и приключений, а родственники без устали искали ее два года подряд. Ей повезло…

– Наверное, такие истории вселяют надежду, – говорит Белинда.

– Верно. Такие случаи редки, и все же в нашей работе без надежды нельзя. Бывают и другие удачные моменты, не только воссоединения семей. Мы помогаем людям обрести собственный дом, найти работу, вернуться к нормальной жизни. Иногда кажется, что битва проиграна, однако мы продолжаем бороться. Но хватит об этом. Если вы сообщите мне что-нибудь более конкретное о Джо, я постараюсь указать вам возможное направление поисков.

– Понимаете, он как-то не вписывается ни в одну из перечисленных вами категорий, – вздыхаю я. – Он мог иногда выпить пинту пива, но алкоголизмом не страдал. И наркотики не принимал. Он был умным, добрым и работящим. Мог починить все что угодно, и наша знакомая, дав нам этот адрес, уверяла, что Джо и здесь что-то чинил, ремонтировал, строил, красил.

Эван приподнимает брови и задумчиво хмурится.

– Что ж, меня здесь в те годы не было, но, принимая дела, я заметил, что хостел недавно ремонтировали. Если Джо действительно был такой умелец, то его вполне могли привлечь к работе, приписали к какой-нибудь программе профессиональной подготовки. Что ж, я расспрошу, кого смогу. Мы тогда заключали договоры с разными предприятиями, рекомендовали им наших постояльцев. Возможно, Джо попал в эту категорию?

Я с воодушевлением киваю.

– У нас есть его фотографии. Можно показать их тому человеку, о котором вы упомянули? Вдруг он вспомнит Джо?

– Да, конечно. Он сейчас здесь. Только прошу вас не давать ему денег. Иначе он напьется и до утра будет распевать «Oh My Darling Clementine»[17], а я этого не вынесу.

Вслед за Эваном мы идем по коридору, который наполняют самые разные звуки: музыка разных стилей, смех, крики, шаги. Настроение царит удивительно праздничное.

Вытащив из сумки пачку фотографий, я кладу самую последнюю наверх. Белинда сделала снимки с Джо в 2004 году, в пабе, на его день рождения. На них он поет «Wonder wall» группы Oasis, и, по мнению Белинды, исполнял он песню ужасно фальшиво. Рядом с Джо друзья – его бэк-вокалисты.

Джеральдина поделилась с нами своими, очень интересными фотографиями. Здесь Джо немного старше, взрослее. Обычно он в рабочей одежде, иногда в джинсах и толстовке с капюшоном – занят чем-то, что мне не удалось с ним разделить. Он улыбается, но в глазах печаль. Пока мы идем за Эваном в столовую хостела, я рассеянно поглаживаю фотографии. В столовой пахнет джемом и тостами.

Мужчину, с которым мы пришли поговорить, зовут Большой Стив. Ростом он футов пяти, а сложением напоминает воробья после голодной забастовки. На голове торчит хохолок непокорных седых волос, а за бородой почти не видно лица, лишь сияют голубые глаза. Лет ему может быть сколько угодно – от сорока до восьмидесяти.

Эван называет наши имена, и Большой Стив в ответ протягивает нам руку с изъеденными грибком ногтями. Майкл бледнеет от ужаса, и я едва сдерживаю смех. Похоже, от Большого Стива мы ничего нового не услышим.

Он принимает из моих рук фотографию – ту, на которой Джо пьет чай, сидя на ступеньках деревянного вагончика, и разглядывает ее, поскрипывая зубами.

– Не знаю, милая. А других фотографий у тебя нет?

Затаив дыхание, я передаю ему другую, сделанную в пабе, и он снова пристально ее рассматривает.

– Нет, не знаю. Может, стаканчик горячительного поможет вспомнить.

Он с надеждой поднимает глаза, однако Эван не дает нам ответить и напоминает Большому Стиву о правилах, которые следовало бы наконец выучить.

– Попытка не пытка… – бормочет тот, снова уставившись на фотографию. – Может и он, миссис, но точно не скажу. Давно дело было. Ходил тут один парень, может, ирландец или шотландец, из этих. Или просто с севера, но не местный, нет. И рукастый. У меня тогда тележка была, целый фунт за нее в «Теско» заплатил. Колеса не ехали. Так парень тот ее починил, смазал чем надо, и все дела. Лучшая тележка была в округе, это да. Потерял я ее как-то раз, на свиданке с Джейн Фондой.

Подмигнув мне, он добавляет:

– Хороша была та красотка, точно говорю, но ей только денежки мои подавай.

Мы благодарим его за помощь и уходим. На меня тяжелой волной накатывает разочарование. Когда мы добираемся до двери в столовую под настороженными взглядами постояльцев, Большой Стив вдруг кричит нам вслед:

– У него всегда было полно бананов! И больших спелых апельсинов!

Услышав об этих вроде бы незначительных деталях, Эван неожиданно останавливается. Судя по выражению лица, его, ни много ни мало, осенило.

– Что случилось? – спрашиваю я. – Вы о чем-то вспомнили?

– Может быть, – потирая подбородок, отвечает он. – Все может быть… в те годы у нас были хорошие отношения с одним торговцем фруктами и овощами, он поставлял продукцию на рынки. Как же называлось его предприятие… не помню. Связи оборвались еще до того, как я принял дела. «Кто-то и сыновья». «Какое-то ирландское имя и сыновья».

Он усиленно роется в памяти, но потом разочарованно качает головой.

– Мне очень жаль, – грустно произносит он. – Не помню. Я спрошу, может, кто-нибудь знает, и сообщу вам, если оставите мне ваш номер телефона.

Записав номер на листе бумаги у стойки регистрации постояльцев, я протягиваю его Эвану вместе с кучкой выловленных из сумки банкнот. Сумма небольшая, и пятидесяти фунтов не наберется, но я прошу все же добавить их к пожертвованиям. Эван не противится, средства этому заведению всегда пригодятся, и советует отыскать на их веб-странице информацию о том, как они тратят пожертвования, и получить данные о налоговых льготах для дарителей.

На улице летний вечер встречает нас прохладой, окутывают ароматы из кебабных забегаловок, индийских ресторанов и резкие запахи бензина. Из застрявшей в пробке машины доносится громкая танцевальная музыка, а к лежащей на тротуаре сосиске в тесте бросается стайка взъерошенных голубей. Да, это точно не Корнуолл.

– Джейн Фонда, – прищурившись, произносит Майкл. – Кто это, черт возьми, такая?

Белинда со стоическим выражением лица решительно направляется к машине.

– Идем, – бросает она через плечо. – Надо ехать. Хватит с меня гостиниц. Мы остановимся у Эндрю.

Глава 24

Эндрю, как выясняется, отец Малаки. И живет он в невероятно опрятном таунхаусе в георгианском стиле, который стоит в ряду других таких же домиков неподалеку от Бейкер-стрит, с красной дверью, отчасти скрытой за подвесными корзинами с цветами.

Улица, на которой стоят в ряд дома, тихая, с булочной на углу и крошечными парковочными местами перед каждым домиком. Если убрать машины, можно вообразить, как по тротуару вышагивают Шерлок Холмс и доктор Ватсон.

Для описания внешности Эндрю лучше всего подходит слово «средний». Он среднего роста, среднего телосложения, с темно-русыми волосами средней длины и густоты. Однако улыбка сразу его меняет – перед нами вмиг оказывается привлекательный мужчина, от которого исходят уверенность и теплота. Он наверняка хороший врач – сразу видно идеальное сочетание сочувствия и профессиональных навыков.

Он приветствует нас, обнимает Белинду и наливает всем вина. В гостиной его дома с высокими потолками и со вкусом подобранной обстановкой я с интересом рассматриваю фотографии Мала. Когда я видела его в последний раз, он был совсем маленьким. Теперь это высокий долговязый юноша с широкой улыбкой.

– Вы давно разговаривали? – спрашивает Белинда Эндрю, не уточняя, кого имеет в виду.

– Вчера, – коротко отвечает хозяин дома, передавая Белинде бокал с вином и чокаясь с ней своим бокалом. – Он выпил бутылку кока-колы и обнаружил на донышке слизня.

Белинда покатывается со смеху и язвительно улыбается, сверкая глазами.

– Так ему и надо, раз уж собрался спасать планету, – говорит она. – Мне он прислал фотографию с детьми из приюта в окружении чуть ли не тысячи собак. Не удивлюсь, если он притащит их с собой в чемодане. Если, конечно, вернется домой.

– Вернется, – успокаивающе произносит Эндрю. – Приедет постирать одежду.

Они еще некоторое время перебрасываются забавными репликами, и наблюдать за их разговором весело и приятно. Майкл, обернувшись ко мне, вопросительно приподнимает брови, и я улыбаюсь в ответ.

Интересно получается, должна согласиться, – эти двое ведут себя как давно и счастливо женатые мужчина и женщина, однако они не женаты и не живут вместе, как положено счастливым парам. Быть может, в этом и состоит секрет их крепкой связи?

Эндрю выслушивает историю наших поисков и сочувственно цокает языком, когда мы описываем визит в лондонский хостел. Он работает в больнице, в отделении травматологии и неотложной помощи, и прекрасно представляет себе жизнь субъектов вроде Большого Стива.

Эндрю рассказывает нам о клинике для неимущих, которую он основал, и сразу становится понятно, от кого Мал унаследовал склонность к филантропии. Белинда помогает несчастным бороться с несправедливостью, Эндрю их лечит – рядом с такими родителями Мал вряд ли взлелеял бы мечту стать банкиром.

День выдался длинный, и я лишь молча прислушиваюсь к разговору Белинды и Эндрю. Майкл сгорбился на диване, уткнувшись в экран телефона. Иногда он посмеивается, видимо читая шутки или просматривая забавные видео.

Спустя некоторое время, осушив несколько бокалов вина, Эндрю встает и потягивается, давая понять, что готов отправиться в постель.

Бросив взгляд на Белинду, он уточняет:

– Замуж не вышла?

– Не вышла, – со смехом отвечает она.

– Тогда пошли, – приглашает он, и она выходит следом за ним из комнаты.

Мы с Майклом смущенно переглядываемся под тихий, доносящийся с лестницы смех.

– Ну и ну, – ахает Майкл, дождавшись, пока наверху захлопнется дверь спальни. – Ничто человеческое ей не чуждо. Наверное, у них такой… договор?

– Похоже на то, – пожимаю я плечами. – И их это вполне устраивает. Иди-ка ты спать, если, конечно, хочешь. Я еще немного посижу, покопаюсь в интернете.

– Нет уж, я останусь и помогу тебе. – Майкл усаживается со мной рядом. – Никак не могу успокоиться. Эти фотографии из хостела так и стоят у меня перед глазами. Ты заметила, сколько среди пропавших детей? Все думаю о том, что человека выгоняют из дома не за преступление, а только за то, что он гомосексуалист. И ему некуда идти, кроме как к Большому Стиву с его почерневшими ногтями.

Майкл вздрагивает и пытается улыбнуться – похоже, сегодняшние встречи его потрясли.

– Это очень грустно, – говорю я и похлопываю его по руке. – Но с тобой такого не случится. У тебя есть я, Майкл, и неважно, что скажут или сделают твои родители.

– Спасибо, дорогая кузина, ты – чудо, но все это меня здорово встряхнуло. Мне всегда было легко скрывать то, что хотелось скрыть. Не надо было храбриться и отстаивать свои взгляды даже перед родителями – сказать по чести, я всего лишь ханжа и лицемер.

И знаешь, что еще? Я не настолько самонадеян, чтобы полагать, будто бы в моих силах как-то поддержать движение за права геев. Просто… все вдруг наложилось одно на другое. Мы так много врем – и другим, и себе, просто чтобы жить. Твоя мама столько лет прятала от тебя письма. Моя делает вид, что не замечает очевидную вещь – я с пятнадцати лет не приводил домой девчонок. Джеральдина обманывала себя, надеясь, что семейная жизнь наладится. Просто… жуть какая-то. Даже с наилучшими намерениями люди умудряются все испортить.

– Не все так плохо, – пытаясь вырвать Майкла из круговорота депрессивных мыслей, говорю я. – Любить кого-то… это не проклятие. А благословение. Просто иногда не сразу это осознаешь.

– Я никого не любил по-настоящему, – сообщает он. – Влюблялся – это да, но такой любви, как у тебя с Джо, не было. И у меня нет детей, поэтому даже не буду притворяться, что понимаю, почему твоя мать поступила так, а не иначе. Но сейчас мне кажется, что спокойнее и безопаснее всего жить на свете без лишних сложностей.

Пожалуй, я его понимаю. Могу взглянуть на мир с его точки зрения – и картинка получается логичная. Вот только в настоящей жизни логики маловато. Чувства логике не поддаются. А любовь отвергает все попытки объяснить ее с точки зрения здравого смысла. Джо меня любил, я знаю. И знаю, что мама меня тоже любила – только проявляли они свою любовь по-разному.

– Знаешь, у меня есть от нее письмо, – открывая сумочку, сообщаю я Майклу.

– От кого? От твоей мамы?

– Да. Она оставила его адвокату, попросила передать мне после своих похорон.

– И что там написано?

– Не знаю. Так и не собралась с силами его прочитать. Я все еще злюсь на нее, но и… очень по ней тоскую. Она так долго была центром моей жизни. Она была моей мамой. Отправившись с вами на поиски человека, которого, возможно, мне никогда не найти, я понимаю, что была на грани потери рассудка. Как ты считаешь, стоит мне прочитать это письмо?

Я достаю из сумочки конверт с письмом и держу его так, будто он сделан из нитроглицерина и вот-вот взорвется.

Нахмурившись, Майкл говорит:

– Хотел бы я придумать какой-нибудь каламбур, но слишком устал. Поэтому отвечу коротко: да. Читай. Носить с собой запечатанный конверт – очень странная затея. У тебя с родителями какая-то мания не читать писем, которые нужно обязательно прочитать. То время ушло. Ты ничем не сможешь навредить матери – она умерла. И она написала тебе с вполне очевидной целью. Так что давай – читай уже это чертово письмо.

Я киваю и осторожно вытягиваю белые страницы из плотного белого конверта. Мамин идеально аккуратный почерк сразу бросается в глаза, и я едва сдерживаю подступившие слезы.

Майкл заглядывает мне через плечо, и мы вместе начинаем читать.

Глава 25

«10 января 2010 года

Дорогая Джессика!

Я пишу тебе это письмо со странным ощущением, как будто попала в какой-нибудь шпионский детектив, которые твой отец так любил смотреть по воскресеньям, но если ты читаешь эти строки, значит, меня больше нет на свете. Твой отец перешел в лучший мир несколько месяцев назад, и в связи с его смертью мне пришлось посетить нотариуса, чтобы привести дела в порядок.

Не знаю, что конкретно хочу тебе сказать, наверное, прежде всего вот это: я тебя люблю. Ты – счастье всей моей жизни, моя дорогая девочка, одаренная удивительным воображением. Я всегда хотела много детей, но так сложилось, что у меня появилась только ты, и в утешение я приложила все силы, чтобы стать лучшей матерью, какую только может пожелать ребенок.

Я тебя очень люблю. Эти слова редко звучали в нашем доме, как ни грустно мне это признавать. Мы упустили так много возможностей сказать друг другу нечто важное.

Хочу попросить прощения и за это, и за многое другое. Ты так и не узнала моих родителей, своих бабушку и дедушку, но должна сказать, что мы с Розмари выросли в семье, где прав был всегда отец, а любые отклонения от правил строго карались. Я не была идеальной матерью, но ни разу не тронула тебя и пальцем и не позволяла делать это твоему отцу, потому что мне в детстве пришлось столкнуться с жестокостью.

В те времена в физических наказаниях не видели ничего особенного. Мой отец, как ты знаешь, был военным, мы часто переезжали с базы на базу и все семейные тайны возили с собой.

Возможно, не случайно мы с Розмари вышли замуж за чрезвычайно властных мужчин. Твой отец никогда не давал воли гневу, однако настаивал на своей правоте – и возможно, его настойчивость и уверенность давали мне ощущение безопасности.

Ты же выросла совсем другой. Ты хотела противоположного. Хотела тревог и волнений, мечтала о большем, чем наш маленький, безопасный мир мог тебе предложить. Ты тоже выбрала себе мужчину не случайно – Джо отличался таким же свободолюбивым и бесстрашным характером, как ты, и был полной противоположностью твоему отцу. Твоя удивительная храбрость приводила меня в ужас. Я знала, как жесток этот мир, и хотела тебя защитить.

И теперь я снова должна извиниться. Возможно, ты уже нашла ее, а может, и нет, но на чердаке хранится коробка. Картонная, из-под обуви твоего отца. В ней хранятся письма и открытки, которые пришли от Джо и которые я так и не передала тебе.

Твой отец требовал, чтобы я их уничтожила, и мы оба сделали все возможное, чтобы ты никогда не узнала об этих посланиях. Он хотел стереть Джо из твоей жизни. Я уверила твоего отца, что все сожжено, и так и собиралась поступить, однако в душе противилась такому решению. Это был незначительный акт неповиновения, медали за храбрость мне не полагается.

Надо было мне быть храбрее. Бороться по-настоящему. И не мешать Джо видеться с тобой. Прости меня, мне очень-очень жаль. Быть может, вспоминая о своем детстве, я чрезмерно старалась оградить тебя от всех опасностей и поступила неправильно, хоть и исходя из жизненного опыта. Теперь я понимаю, что оградила тебя от всего – и от счастья и радости, которых ты заслуживала.

У меня нет оправданий. Твой отец был, как всегда, уверен в своей правоте, и я не стану прятаться за призраком усопшего, потому что была с ним согласна. Когда ты встретила Джо, нам оставалось лишь смотреть, как катится под откос твоя жизнь, мы видели вашу бедность и грязную квартиру. Ради Джо ты отказалась от прекрасного образования, забыла все мечты. Покинула дом и спокойную жизнь, отреклась от настоящего и будущего – все ради Джо.

Конечно, мы отказывались видеть, как вы с ним счастливы. Исподтишка я позволяла себе заглядывать в вашу жизнь, но все равно не хотела верить. Вы нарушили все правила, а для меня в жизни не было ничего важнее правил.

После смерти Грейс, когда ты заболела, Джо обратился ко мне за помощью. Не представляю, чего ему это стоило, ведь он переступил через свою гордость. А мы от него избавились. Прогнали, не пускали к тебе и прятали его письма.

Я говорила себе, что поступаю правильно. Уверяла себя, что без Грейс, которая привязала тебя к Джо, ты найдешь в себе силы обрести свободу. Поправишься, вернешься к учебе, даже встретишь другого мужчину. У тебя будут другие дети, и ты будешь жить в достатке с другим человеком. Я помню, что не сразу пришла к этой мысли, я видела, как ты страдаешь, как больно тебе существовать, не видя Джо, но отец решил, что пора сжигать мосты.

Мне тогда очень хотелось сказать «нет», выступить против твоего отца. Однако я промолчала – и снова потому, что отчасти была с ним согласна. Джо был опасен, и рядом с ним ты теряла разум. Без него ты снова станешь нашей милой маленькой девочкой – так я себе говорила.

Теперь я начинаю понимать, что, возможно, мы приняли неверное решение. Ты вернулась в родной дом, работаешь в школе, мы живем с тобой бок о бок, но моей маленькой девочки больше нет. Частица твоей души ушла навсегда. Когда ты простилась с Грейс и Джо, часть твоего сердца умерла. Пропали твое бесстрашие, воображение, радость.

Я никогда не одобряла твоей безумной отваги, свободолюбия и даже безудержной радости. Эти качества могут довести до беды. Мне же хотелось тебя уберечь и защитить, и потому я до сих пор прячу те письма в коробке на чердаке. Внешне ты окрепла, поправилась, но сердце твое по-прежнему изнывает от горя. И я боюсь, что, узнав правду, ты не выдержишь, сломаешься под ее тяжестью.

Возможно, тебе не придется читать это письмо. Быть может, наступит день, и я пойму, что ты стала сильной и способна выдержать любую правду, а у меня достанет сил пережить последствия – потому что я не питаю иллюзий: ты не сможешь меня понять и простить. Я недавно лишилась твоего отца, осталась без поддержки и опоры в жизни и не хочу потерять и тебя. И потому – да, я останусь эгоисткой и буду притворяться, что делаю все только ради тебя.

Не представляю, как и когда ты прочитаешь это письмо. Искренне надеюсь, что ты не одинока. И еще надеюсь, что ты сможешь мне поверить: я любила тебя и Грейси, твою прелестную дочь. В ней было сосредоточено все счастье мира, и когда ее не стало, жизнь изменилась. Когда я увидела тебя на ее похоронах, похожую на тень, у меня сжалось сердце.

Постарайся понять: ты – моя Грейси, и я поступила так ради твоего блага, по крайней мере, в этом я себя убедила.

Будь счастлива, моя дорогая, я желаю тебе только радости – опасной, необузданной радости. Ты всегда была храбрее меня.

С любовью,

мама».

Глава 26

Все утро мы безрезультатно бродим по лондонским рынкам. Даже удивительные способности Майкла искать информацию в интернете не помогли нам обнаружить названия компании «Какой-то ирландец и сыновья», которую тщетно пытался припомнить Эван, а Эван прислал сообщение, что наутро память к нему так и не вернулась. Ничего удивительного – с тех пор прошло двенадцать лет. Слишком многое изменилось – у всех и во всем.

Пожилой грузчик на рынке «Спиталфилдс» вспоминает компанию «О’Донохью и сыновья», но они закрылись лет десять назад. Никаких сыновей у владельца не было, он добавил их в название просто для красного словца – а когда решил выйти на пенсию, то компанию продал.

Мы разговариваем чуть ли не с сотней прохожих и торговцев, покупаем бесчисленные яблоки и свечи ручной работы, выпиваем десятки чашек кофе в уличных кафе, наблюдая за жизнью городских рынков под открытым небом.

Однако нам не удается найти ни единой ниточки, которая привела бы нас к Джо или хотя бы указала верный путь к нему. И вот мы сидим под высокими стеклянными сводами и металлическими арками рынка «Боро» в Саутварке, недалеко от Лондонского моста.

Восхитительное место, на прилавках фрукты всех цветов радуги, свежая зелень, сыры, сладости и целый цветочный сад. Звуки и запахи никого не оставят равнодушным, и при других обстоятельствах мы бы с удовольствием провели здесь время.

Однако мы сидим усталые, измученные физически и растерянные. Хуже всех выглядит Майкл – утомленно пощипывая слойку с шоколадом, он печально вздыхает.

– Что не так, Бетт Дэвис? – ущипнув его за бок так же, как он отламывает слойку, спрашивает Белинда. – На тебя без слез не взглянешь.

Шлепнув ее по руке, он отвечает:

– Брось свои шуточки, я все равно не понимаю, о ком ты говоришь. Мне не смешно.

– А мне смешно.

– Ну ладно, иногда ты шутишь к месту, но сейчас я не в настроении. Сплошной депресняк. То бездомные, то письма от умерших родственников, которые при жизни скрывали свои истинные чувства, то эта охота за «Красным Октябрем».

– Ну, а теперь кто вспомнил старый фильм?

– Я вспомнил, каюсь. Просто… грустно все это, наверное. Сочувствую Джо. И всем сочувствую. А я не люблю, когда вот так… много чувств. Неприятно это.

Майкл все же истинный сын Розмари, своей матери, как бы ему это ни было противно.

– Понятно. – Белинда на удивление отнеслась к стонам Майкла серьезно, вместо того чтобы и дальше его высмеивать. – И все же я подозреваю, что дело не просто в чувствах, а в том, какие именно чувства вызывают в тебе те или иные факты. Мне кажется, что ты ужасно злишься на себя.

– Да, злюсь! – рявкает он, широко раскрыв глаза. – Ужасно злюсь! Я стою на развилке и не знаю, какую дорогу выбрать: пойду направо – жить буду скучно и вкалывать с утра до вечера, а налево – стану отверженным. Я-то надеялся и дальше веселиться и хранить от родителей свой скелет в шкафу, однако теперь вряд ли так смогу. Ко всему прочему, отец ждет, что я стану работать в его фирме, а меня туда совсем не тянет. Вот такие неприятности нарисовались.

– В какой области права работает твой отец? – спрашивает Белинда, забирая истерзанную слойку с тарелки перед Майклом и отламывая от нее кусок.

– В основном его фирма занимается сделками по недвижимости – составляет документы, оформляет передачу прав. Не таким я представлял себе будущее.

– Звучит дерьмово, – поморщившись, признает Белинда. – А как ты представлял свое будущее?

– Ну, не знаю. Хотел стать эксцентричным миллиардером!

– Похвальная цель. Но если сразу не получится, возьмись за что-нибудь другое. Тебе вовсе не обязательно сопровождать сделки по недвижимости. В моей конторе дело найдется. Вступишь в нашу веселую компанию любителей игрушечных глаз.

– В компанию? Я думал, ты работаешь одна.

– Ну да, но, как и бедняга О’Донохью и его таинственные сыновья, я считаю, что пора завести настоящего партнера, как сказано в названии. Ты мне подходишь.

Майкл таращится на Белинду, переводя пристальный взгляд с ее пирсинга в носу на футболку с надписью Moss Pride и прилипшие к подбородку крошки, и наконец выдыхает:

– Что? Ты серьезно? А чем ты занимаешься?

– Поглощениями и слияниями корпораций из списка футси 100[18].

– Ха-ха, так я и поверил.

– Надо же, видишь меня насквозь! Честно говоря, дела все больше мелкие: перепалки между хозяевами и арендаторами, апелляции по льготам, иногда попадаются иммиграционные случаи, несправедливое увольнение. Криминальные дела не беру, потому что, как ты прозорливо заметил, я борец за социальную справедливость. Мне не накопить на домик на юге Франции, не снять огромный офис и не нанять секретаршу в узкой юбке, однако на жизнь хватает и без работы сидеть не приходится. Ну и, что немаловажно, я получаю удовлетворение от сделанного. Большую зарплату предложить не могу, но опыт гарантирую, к тому же над офисом есть квартирка. Решать тебе, но не отказывайся сразу, подумай.

Скрестив руки на груди, Майкл задумчиво смотрит вдаль.

– Знаешь, а может, и мне подойдет узкая юбка… – наконец произносит он.

– Ну да, и пригласи родителей взглянуть, где ты работаешь, – убьешь двух зайцев.

– Я бы перефразировала, – вмешиваюсь я, – так вы убьете двух родителей одним ударом. С ними одновременно случится сердечный приступ.

Мы улыбаемся, и хорошее настроение возвращается. Наше странное путешествие приносит неожиданные плоды, новые знакомства меняют по крайней мере одну судьбу.

– Большое спасибо, – говорит Майкл. – Я обязательно подумаю. И об этом, и о другом. Я кое с кем недавно познакомился. Ничего серьезного, пока мы только разговариваем.

– Разве не у всех так? – спрашивает Белинда.

– Не прикидывайся старухой. У тебя сын-подросток, ты знаешь, что я имею в виду. Так вот, у нас пока ничего серьезного. Но может быть, однажды… Он такой открытый и гордый, а я… ни то, ни другое. Наша поездка, конечно, заставила меня кое о чем задуматься, тут не поспоришь. Пожалуй, в моей жизни не обойдется без скорых перемен.

– Представляю, как тебе страшно, – отвечает Белинда, возвращая ему половинку слойки.

– Да. Но ничего. Я выговорился, и мне гораздо легче. К тому же мне предлагает работу юридическая корпорация… ну да ладно. Что у нас дальше по плану, дамы-детективы? Какие улики нам предстоит рассмотреть под лупой?

Вздохнув, я кладу на стол рюкзачок с Дорой-путешественницей. В нем хранятся письма, открытки от Джо, фотографии и драгоценная щетка, которой расчесывала локоны Грейси, и другие памятные вещицы, оставшиеся от моей малышки.

Мы с Джо развеяли ее прах в парке – я хорошо помню тот пронизывающе холодный день в начале февраля. Мы выбрали местом ее последнего упокоения парк, потому что Грейс очень любила там гулять, и мы с ней разыграли среди деревьев все приключения Доры-путешественницы.

Однако, если честно, я очень плохо помню все связанное с прощанием и похоронами дочери. Физически я была здорова, но в голове царил туман, и назвать мое состояние нормальным не было ни единой причины. Я даже не помню церемонии прощания, о которой упоминает в последнем письме мама. Перед глазами встает странная картина – крошечный белый гробик с золотистыми ручками. В памяти не сохранилось ни поглотившего меня горя, ни пролитых слез, ни мучений, через которые прошел Джо.

Скорее всего, уже тогда моя психика начала рушиться, падали невидимые стены, хороня под обломками остатки разума. Возможно, Белинда лучше помнит день прощания, и при случае я ее об этом расспрошу.

Касаясь гладкой лиловой рукоятки детской щетки для волос, я едва сдерживаю слезы – так ясно вспоминается пухлая ручка Грейси, которой она сжимала щетку, расчесывая волосы перед сном, «как принцесса», сидя у меня на коленях в розовой пижаме в горошек. Те минуты вспоминаются так живо, что я снова ощущаю маленькое тельце на коленях, пальцы помнят нежную кожу детских щек, а руки приятную тяжесть засыпающей малышки. Грейси всегда так восхитительно пахла – детским шампунем и солнцем.

Дождавшись, пока наваждение рассеется, я вынимаю из рюкзачка нужные артефакты и беру себя в руки.

Перед нами почтовая открытка, вместе с которой пришла и жевательная резинка в сентябре 2008 года. В этом поздравлении Джо говорит, что будет рад, если без него я буду жить счастливо. Мне больно читать эти слова, да и Белинда морщится, когда я кладу послание на стол лицевой стороной вниз. На открытке изображен лондонский Тауэр и бифитер крупным планом.

Потом я выкладываю поздравительную открытку с подписью «папочка Джо-Джо», которую он отправил на девятый день рождения Грейс – почтовый штемпель с индексом северного Лондона смазан, поставлен в октябре.

Следующая – еще одна открытка для Грейс, отправленная годом позже, – между этими посланиями больше ничего не было.

Всего за несколько недель со мной случилось так много, представляю, сколько всего изменилось в жизни Джо за год.

Судя по почтовому штемпелю, последняя открытка была отправлена на следующий день после дня рождения Грейс и пришла, конечно же, с опозданием. Мама, наверное, ждала этого письма, чтобы спрятать его и положить к остальным, тревожилась, когда открытка не пришла вовремя. Интересно, вздохнула ли она с облегчением, когда письма и открытки перестали приходить, или отчасти жалела об этом – ведь в последнем письме она приоткрыла мне другие мысли и чувства?

Ответа мне никогда не получить, и я вместе со всеми склоняюсь над уликами на столе.

Дата отпечаталась четко, а вот почтовый индекс смазан. Хотя если приглядеться, то можно увидеть еще кое-что: на открытке стоит штемпель в честь семьдесят пятой годовщины Пайнферта, какого-то района или организации.

Никто из нас о Пайнферте не слышал, и Майкл с энтузиазмом гуглит информацию, а Белинда рассеянно повторяет то, что я делаю с тех пор, как нашла эти открытки, – гладит строки, написанные рукой папочки Джо-Джо.

– Так, слушайте! – объявляет через несколько минут Майкл. – Пайнферт находится в Мидлсексе – это деревня, выросшая до городка. В Википедии написано – а они врать не станут, – что в Пайнферте есть две церкви, приходской совет и сыроварня. Еще есть железнодорожная станция и вполне приличные дорожные развязки, а больше, в сущности, ничего и нет, кроме… Ой! Ой, нет!

– Что там? – одновременно восклицаем мы с Белиндой и подаемся к Майклу.

Отмахнувшись, он читает так долго, что своей медлительностью ужасно нас злит.

– В Пайнферте есть еще одно заведение, о котором стоит упомянуть, – наконец говорит он, смущенно глядя на нас и кусая губы. – Тюрьма.

Глава 27

Мы возвращаемся к Эндрю и собираемся в идеально опрятной гостиной, ходим по кругу, пытаясь понять, что же произошло с Джо.

– Там есть тюрьма, но это еще не значит, что Джо в нее угодил, – говорит Майкл. – Из ваших рассказов ясно, что преступником он не был, верно? Несмотря на трудное детство, я не представляю, что могло бы привести его в тюрьму. Нормальных людей вроде Джо за решетку не отправляют…

Я, конечно, не все в этой жизни повидала, но даже мне в словах Майкла слышится наивность и доверчивость юности.

– Все не так просто, Майкл, – фыркнув, произносит Белинда. – Не знаю, что там произошло, но иногда люди попадают в тюрьму без веских на то причин. Некоторые совершают неожиданные поступки. А некоторых к тому вынуждает жизнь.

Я молча киваю. Конечно, надо верить в лучшее, но и хотя бы рассмотреть другие возможные варианты.

– Давайте выясним все наверняка, – наконец выговариваю я. – Не будем давать волю воображению.

Легко сказать, однако мое воображение уже вырвалось на волю. Перед глазами одна за другой мелькают картины: Джо в тюрьме за преступление, которого не совершал, драки в душевой, заточки из зубных щеток – я будто просматриваю все страшные фильмы о тюремной жизни.

К счастью, Белинда куда практичнее и прекрасно держит себя в руках. Может, она и не занимается уголовными делами, но с некоторыми преступниками наверняка знакома.

– Я позвоню Лиаму, – ни с того ни с сего произносит она.

– Лиаму? – эхом отзываюсь я. Мысли в моей голове движутся со скоростью старого модема.

– Ну да, Лиаму. Он полицейский. Поможет нам что-нибудь раскопать.

– А разве так делают? У них же… правила?

– Наверное. Но он попробует. Ради меня. Ради Джо. И потому, что у него шариков в голове не хватает.

Какие знакомые слова! Еще несколько секунд размышлений – и я вспоминаю, где их слышала.

– Это тот самый Лиам, который жил в Шайке чокнутых? Это он сжег садовый домик у моих родителей?

– Да, тот самый, – усмехается Белинда. – Лиам был белой вороной в приемной семье и в конце концов примкнул к противоположному лагерю. Парень всегда был благодарен Джо за предупреждение, за уверения в том, что у Лиама своя судьба. К тому же Джо не выдал Лиама после того случая со сгоревшим домиком. Некоторым нужен советчик, лидер, за которым можно пойти, понимаешь? И мальчик, к счастью, прислушался к Джо, а не к вороватой семейке и теперь работает в полиции, а не сидит в тюрьме. Джо пришлось многое пережить, сопротивляясь влиянию отчима, и я знаю, как дорого он заплатил за свой выбор. За решение жить честно и идти своей дорогой. В Шайке чокнутых с ужасом смотрели, как Джо обратил на честный путь еще одного из приемышей – и тот нашел достойную работу.

– В полиции Лиам до сих пор на низших должностях, – продолжает Белинда, – и вряд ли это скоро изменится. Он работает в отделе предотвращения преступлений, потому что с детства знает, каковы преступники на самом деле. После работы помогает устанавливать в неблагополучных районах сигнализацию и замки, занимается с подростками. Может, он и туповат, но сердце у него доброе. Так позвонить ему?

Я молча киваю – с радостью ухвачусь за любую возможность.

Майкл хмурится, разглядывая конверт, отправленный из Пайнферта.

– Не пойму, почему не отправить письмо прямо из тюрьмы? – наконец говорит он. – Зачем обставлять так, чтобы письмо ушло из города, будто бы все в порядке?

– Уж таков Джо, – отвечает, опередив меня, Белинда, одновременно набирая сообщение для Лиама. – Он мог очаровать кого угодно, даже птах, приклеенных к ветке. Джо наверняка не хотел, чтобы Джесс или ее родители узнали, куда его занесло, ну и уговорил охранника отправить письмо.

– И охранник согласился? Разве это не против правил?

– О господи! – теряя терпение, восклицает Белинда. – Да что у вас в семье все помешаны на правилах? Да, правила существуют. И – нет, не все им следуют. Тюремные охранники – тоже люди, и один из них явно сжалился над Джо и согласился отправить от него открытку в честь дня рождения погибшей дочери.

– А может быть, – театрально указывая на Белинду пальцем, говорит Майкл, – мы все себе напридумывали. Сами выдумали и сами поверили!

Мы с Белиндой пристально смотрим на него, и под нашими взглядами Майкл заметно грустнеет.

– Ну ладно, беру свои слова обратно. Но все-таки… почему мы решили, что он заключенный? Может быть, он жил в этом городке, работал в баре или в той же тюрьме?

– Нет, – этот ответ вырывается у нас с Белиндой одновременно, и мы переглядываемся, грустно улыбаясь.

– Джо ни за что не стал бы работать в тюрьме, – объясняю я. – Что бы ни случилось. Он никогда не доверял властям, особенно полиции и вообще всему, связанному с системой правосудия. У него был свой нравственный кодекс, и на работу в тюрьме он бы никогда не согласился.

– Если поразмыслить, в этом его недоверии нет ничего странного, – печально вздыхает Белинда. – Вспомни, как и кто его воспитывал, что он пережил в детстве, когда полиция оторвала его от родной матери? Повзрослев, он, конечно, понял, что произошло, однако своих ощущений не забыл – ему тогда было года три или четыре, так ведь? Бедный ребенок наверняка был в ужасе, когда его забирали у родных.

Все верно, и картину Белинда рисует душераздирающую. Больно даже представить себе несчастного малыша Джо, которого силой уводят из дома, пока его родители ничего не соображают в наркотическом тумане. Он наверняка пугается, пытается драться, но его запихивают в полицейскую машину – вой сирен и свет мигалок в темноте, – а потом его высаживают в участке и передают в бездушную систему социальных служб. Конечно, сотрудники опеки желали ему добра, и для Джо тот день мог стать началом новой, лучшей и счастливой жизни – только попал он из огня да в полымя – к Шайке чокнутых. Что же удивительного в том, что он всегда был добр и внимателен с Грейси и делал все, чтобы она видела в жизни только любовь и заботу.

– Надо что-то предпринять насчет Шайки чокнутых, – предлагаю я. – Их надо остановить. Если мы отыщем Джо… может быть, он согласится помочь. И Лиам тоже – к нему прислушаются.

– Я с ним об этом говорила, уж поверь мне, – отвечает Белинда, снова проверяя сообщения на экране телефона. – Однако этот крепыш-полицейский ростом в шесть футов два дюйма все еще их побаивается. Давай подумаем об этом в другой раз… Через пять минут Лиам мне позвонит. Я поговорю с ним в другой комнате – там тише.

Белинда выходит, и мы с Майклом молча сидим, каждый на своем месте. Мои мысли разбегаются в тысяче направлений, и ни одно из них не оканчивается ничем хорошим. Я будто бы листаю детскую книжку, в которой читатель решает, как будет развиваться сюжет: если хочешь напасть на демона, перейди к странице 99, а если предпочитаешь от него спрятаться – к странице 62. Судьба персонажа зависит от твоего выбора.

Но в нашей истории, какой выбор ни сделай, счастливого конца не видать.

Спустя год после открыток, которые мы обсуждали, пришло еще одно письмо от Джо – в нем он писал, что у него были причины хранить молчание. Возможно, причина была в том, что он сидел в тюрьме, гнил в камере. Быть может, он провел в тюрьме не один год – такая жизнь любого изменит до неузнаваемости. И тогда в его словах о том, что прошло слишком много времени и я его не узнаю, нет ничего удивительного.

Кто знает, а вдруг он до сих пор в тюрьме – его последнее письмо было отправлено из Лондона, но ведь все правила можно обойти? И когда он писал о скорых переменах в жизни, то, возможно, имел в виду выход на свободу или перевод в другую тюрьму, да все что угодно!

Если он все еще там, то я его найду. И пусть наша встреча будет не такой, как я воображала, не похожей на романтические истории и девичьи мечты, но я найду Джо. И мы встретимся. Неважно, что он сделал или куда угодил. Он по-прежнему Джо.

Белинда возвращается в комнату, весело сверкая глазами.

– Разговаривать с этим парнем – все равно что воду решетом носить, – объявляет она. – Все надо объяснять подробно, понятно и по десять раз. Он постарается что-нибудь раскопать. Судя по всему, если Джо арестовали, то описание нарушения должно было остаться в специальном разделе вместе со свидетельскими показаниями. Я продиктовала Лиаму дату рождения Джо и приблизительно время совершения преступления – очень приблизительное. Так что теперь остается одно – ждать.

Глава 28

«Имя и звание составившего протокол сотрудника полиции: ДЖОН УОКЕР (констебль 499)

Дата происшествия: 14.09.09

Время происшествия: 14:30

Время ареста: 15:15

Протокол опроса свидетелей: ПРИЛАГАЕТСЯ, ПОДПИСАН

Изложение фактов: в 14:41, во время патрулирования вверенного района, меня вызвали к месту происшествия на станции метрополитена «Кентиш-таун», куда я и явился в сопровождении констебля полиции КЛЕР БЕЙКЕР (527).

По прибытии мы обнаружили пострадавшего – Стивена Кеннеди, как было позднее установлено. Стивен Кеннеди нуждался в медицинской помощи в результате акта физической расправы, совершенного подозреваемым – как было позднее установлено, Джозефом Райаном. Бригада «Скорой помощи» была вызвана и прибыла на место происшествия в 14:59. Мистер Кеннеди получил медицинскую помощь на месте в связи с рваными ранами, кровоподтеками и подозрением на сломанный нос – после чего потерпевший был передан на попечение медицинского персонала соответствующей больницы.

Мистер Райан был задержан сотрудниками станции метрополитена, он находился в состоянии аффекта. На начальном этапе расследования на кистях рук мистера Райана были обнаружены синяки и ссадины, а также следы крови на его одежде. Мистер Райан враждебно отнесся к попыткам опросить его на месте происшествия и был переведен для дальнейшего содержания в полицейское управление Кэмдена.

Мистер Райан не получил других физических повреждений, кроме названных выше, которые были, по всей вероятности, нанесены во время нападения на мистера Кеннеди. Мистер Райан отказался оказать содействие мне и констеблю Бейкер, однако не предпринял по отношению к нам никаких угрожающих действий.

В ответ на просьбу пояснить, по какой причине он напал на мистера Кеннеди, мистер Райан ответил: «Он жестоко колотил своего пса, и я хотел дать ему почувствовать, как это больно».

Мистер Кеннеди находился на станции в сопровождении собаки – стаффордширского бультерьера по кличке Мэйси, приблизительно двенадцати лет. Свидетели, входившие на станцию, утверждают, что видели, как мистер Кеннеди несколько раз пнул собаку и назвал ее «бесполезной тварью», прежде чем произошло предполагаемое столкновение с мистером Райаном.

Собака, которую специалист по контролю за содержанием животных позднее охарактеризовал как «изможденную и в плохом состоянии», передана на попечение ответственных лиц. В дальнейшем возможно возбуждение дела против мистера Кеннеди по обвинению в жестоком обращении с животным.

Мистер Халил Ахмед, дежурный по станции, заявил о происшествии и был допрошен на месте. Мистер Ахмед был заметно встревожен, однако дал показания, которые были подтверждены еще тремя свидетелями – письменные отчеты прилагаются.

Отвечая на вопрос о том, с чего все началось, мистер Ахмед пояснил, что не раз видел на станции и мистера Райана, и мистера Кеннеди, которые регулярно пользуются метрополитеном. Он описал мистера Райана как пассажира «приятного в общении, вежливого, никогда не забывавшего пожелать доброго утра и не проявлявшего нетерпения, как некоторые, в случае, если турникеты заедало».

Он также заявил, что мистер Кеннеди тоже регулярно бывал на станции, часто в сопровождении собаки. Мистер Ахмед с неохотой охарактеризовал мистера Кеннеди, сообщив лишь, что тот по большей части выглядел сердитым и раздраженным.

Мистер Ахмед сообщил, что мистер Райан увидел, как мистер Кеннеди пнул собаку, и вступился за животное, не давая нанести еще один удар. Свидетель также показал, что мистер Кеннеди «грубо высказался» в адрес мистера Райана и потребовал, чтобы его оставили в покое. Мистер Ахмед добавил, что не решается повторить в точности слова, произнесенные мистером Кеннеди, однако при дальнейших расспросах выяснилось, что в адрес мистера Райана прозвучали выражения «гребаный проныра» и «цыганский ублюдок».

Когда мистер Кеннеди, по утверждениям свидетелей, еще раз пнул собаку, мистер Райан, по утверждениям тех же свидетелей, «потерял терпение». Далее свидетели сообщают, что мистер Райан нанес мистеру Кеннеди несколько ударов в лицо.

Мистер Ахмед, отвечая на вопрос, участвовали ли в столкновении обе стороны, ответил, что у мистера Кеннеди «шансов не было», и пояснил, что мистер Райан перестал наносить удары, лишь заметив неподалеку мать с малолетним ребенком. Ребенок в сопровождении миссис Аиши Джонсон, чьи свидетельские показания прилагаются, плакал и был заметно напуган.

Мистер Райан извинился перед миссис Джонсон и, согласно утверждению свидетелей, сообщил мистеру Кеннеди, что «забирает его чертову псину», пытаясь ухватиться за поводок, прикрепленный к ошейнику животного. Мистер Кеннеди, лежавший в тот момент на полу, согласно показаниям свидетелей, произнес: «Нет, не забираешь, бандит, это моя собака, и я буду лупить ее, сколько захочу».

Мистер Ахмед вместе с мисс Шантель Мэйхью, другой сотрудницей метрополитена, вмешались, чтобы предотвратить дальнейшую потасовку. Мисс Мэйхью встала между пострадавшим и мистером Райаном и, по ее собственным словам, «закрыла мистера Кеннеди своим телом – я была уверена, что мужчина, вступившийся за собаку, никогда не ударит женщину, и оказалась права».

Мисс Мэйхью добавила, что ей все же было страшно, несмотря на то что мистер Райан до нее не дотронулся.

В своих свидетельских показаниях мисс Мэйхью просит подчеркнуть, что мистер Райан извинился перед ней, когда понял, что она напугана, а также попросила указать, что мистер Кеннеди был «законченный мерзавец» и, по ее мнению, «получил по заслугам».

Мистер Райан оставался под стражей в ожидании дальнейшего следствия. Мистер Кеннеди вскоре вышел из больницы, поскольку лечение ему не требовалось. Попытки провести допрос мистера Кеннеди до сих пор не увенчались успехом, поскольку домашний адрес, который он сообщил в больнице и полицейским на месте происшествия, оказался неверным.

Доктор Эмилия Дабровски, которая приняла мистера Кеннеди в отделении неотложной помощи, сообщила, что мистер Кеннеди был очень груб по отношению к медикам, назвав одну медицинскую сестру «черножопой», и обвинил доктора Дабровски в нелегальной иммиграции в Великобританию.

Подробные свидетельские показания, а также фотографии с места происшествия прилагаются».

Глава 29

– Собак он всегда любил, – дочитав отчет, говорит Белинда. Похоже, ее совершенно не смутило поведение Джо, его нападение на постороннего человека – чего о себе я сказать не могу.

Джо, которого я знала, никогда никого пальцем не тронул. Конечно, была в нем некая уверенность в своих силах, но я ни разу не видела, чтобы он по-настоящему дрался. Однажды он мне сказал, что если ты не боишься драки и другие это чувствуют, то не посмеют напасть – если правильно себя вести, то никто не решится тебя задеть.

В ожидании дополнительной информации, которую пытается раскопать Лиам, мы угощаемся свежими круассанами на кухне в доме Эндрю. Он собирается на работу и говорит, что может поискать упоминание о презренном мистере Кеннеди в медицинских записях.

– О лечении и травмах я ничего сообщить не смогу, но… постараюсь помочь, чем смогу, – говорит он, выходя из дома.

Белинда молча кивает, а меня вдруг охватывает неприятное ощущение. Лиам нарушает правила. Эндрю только что предложил сделать то же самое. Ситуация вырывается из-под контроля, и порядок, который я так ценю, нарушается.

– Наше дело затрагивает слишком многих, – говорю я, отодвигая круассан. Есть не хочется. – Ради нас люди нарушают правила.

Белинда прожигает меня яростным взглядом. Она недоверчиво качает головой и произносит:

– Люди нарушают правила, потому что им не все равно. Их волнует судьба Джо. И твоя судьба. Они поступают так из любви, верности и доверия – и это, черт возьми, великолепно! И не зли меня своими сказочными представлениями о порядке, Джесс, ладно? И без твоей щепетильности несладко.

Слова Белинды задевают больнее, чем надо бы. Пусть мы сблизились в последнее время, она все равно будет считать меня «изнеженной принцессой». Бейби Спайс. И подступившие к моим глазам слезы не помогут развеять такое мнение обо мне.

– Это случилось в мой день рождения, – тихо говорю я, смахивая слезы, за которые только сильнее злюсь на себя. – Тот день, когда он вступился за собаку, – это мой день рождения. Джо всегда присылал мне поздравительные открытки и жевательную резинку, а в тот год впервые не прислал. Не знаю, что произошло с ним в тот год, но в полицию его забрали в мой день рождения.

Мне никак не избавиться от ощущения, что в тот день Джо чувствовал себя хуже, чем обычно. Он так близко подошел к переломному моменту, что какой-то случайный мерзавец, обидевший беспомощное животное, буквально вывел Джо из себя. Возможно, при виде несчастной собаки Джо вспомнил о том времени, когда он сам был беспомощным и терпел побои.

На лице Белинды сменяются выражения сочувствия и раздражения. Убрав тарелки, она отвечает:

– Ну ладно. Теперь ничего не поделаешь. Остается только идти вперед – надеюсь, ты еще не передумала? И если не передумала, то мне пора созвониться с Лиамом. Он пытается выяснить, что случилось с Джо после этого случая, кроме Пайнферта. Быть может, он до сих пор там, мы не знаем, – или давно уехал в Сибирь. Извини меня, ладно? Зря я на тебя сорвалась. Ты больше не изнеженная принцесса.

Кивнув, я делаю несколько глубоких вдохов и прихожу в себя, вновь обретая уверенность в своих силах, которой едва не лишилась.

– Нет, я не передумала. И ты меня тоже извини.

– Хотите, я тоже попрошу прощения? – вклинивается в наш диалог Майкл. – Я наверняка успел в чем-нибудь провиниться…

– Уж это точно, – выходя из кухни, бросает ему Белинда. – Пойду, составлю список твоих ошибок.

Дожидаясь, пока Белинда поговорит с Лиамом, мы заполняем время бессмысленным разговором о достоинствах фильма «Величайший шоумен», который Майкл посмотрел прошлой ночью, потому что никак не мог уснуть. Глупое и банальное занятие, которое мне и нужно, чтобы успокоиться, – подозреваю, что и Майкл, гораздо более прозорливый, чем кажется на первый взгляд, прекрасно это знает. Едва заметив признаки охватившей меня паники, он помогает мне с ней справиться.

– Потрясающий фильм, – говорит он, отпивая кофе, – и в то же время ужасный, понимаешь? Ты помнишь песни? Слезовыжималки – столько в них чувства! К тому же в главной роли – Хью Джекман с его теорией убывающей отдачи и негативным эффектом, который он производит на человечество.

– Что-что? – с улыбкой уточняю я.

Отвлечь меня от печальных мыслей Майклу удалось, признаю. Я даже съела половину круассана.

– Это такой термин, общепринятый. Считается, что во вселенной рассеян определенный объем таланта, и Хью Джекман забрал себе слишком много этой субстанции. И потому Хью Джекман виноват в том, что другим людям, может быть, тысяче других людей, не повезло – они некрасивы, не умеют петь, им никогда не стать актерами и не научиться с таким шиком носить жилеты. Понимаешь, к чему я клоню? Научный подход.

О чудо! Когда Белинда возвращается, я смеюсь! Однако стоит мне взглянуть ей в лицо, как смех замирает на полпути.

Она садится рядом и без улыбки смотрит на нас. Я сразу начинаю воображать, что она успела выяснить. Может быть, Джо все еще в тюрьме. Или уехал в Сибирь. Или умер.

– В чем дело? – без предисловий спрашиваю я. – На тебя страшно смотреть. Он не умер, нет?

Поморщившись, она что-то бормочет и делает глоток кофе. Обнаружив, что напиток остыл, снова недовольно морщится.

– Насколько мне известно, Джесс, он жив. Однако я кое-что выяснила. Вопреки моим ожиданиям Лиам добыл своими полицейскими методами довольно много информации. Очень полезной. И неожиданной. Такой… информации.

– Понятно. И когда же ты поделишься с нами этой «информацией», или нам придется гадать?

Мой голос звучит пронзительно и раздраженно, потому что я действительно раздражена.

– Он не в тюрьме, – отвечает Белинда. – Его задержали, потому что он не оказал содействия полиции, отказался дать показания, отказался даже от адвоката. Этот упрямец прошел через все, что полагается в таких случаях. В конце концов против него не смогли выдвинуть обвинений – мистера Кеннеди, расиста и по совместительству мерзавца, который жестоко обращался с животными, так и не нашли, а значит, некому было подать на Джо в суд. К тому же свидетели отказались от дальнейших объяснений. Обвинение было снято.

Вроде бы неплохие новости – так почему же у Белинды такой странный вид? Мне вдруг хочется вытрясти из нее признание, взять за плечи и трясти, пока все, что она скрывает, не посыплется из нее, но я сдерживаюсь. Поступать так невежливо, а Белинда наверняка выиграет, затей я столкновение, которое в полицейском отчете будет названо «нанесением телесных повреждений».

– Это ведь хорошо, правда? – спрашивает Майкл.

Не глядя на него, Белинда продолжает говорить, не сводя с меня глаз:

– Лиам отыскал домашний адрес, по которому Джо отпустили из-под стражи, – сообщает она.

Я киваю, но не говорю ни слова. Она хочет сказать что-то еще и явно считает, что мне это «что-то еще» не понравится.

– Все нормально, – произношу я, выждав несколько секунд. – Я не сломаюсь. Бейби Спайс давно повзрослела.

– Хорошо. В конце октября 2009 года Джо выпустили из-под стражи без всяких условий. Из Пайнферта его забрала жена.

Глава 30

Мне надо исчезнуть. Побыть одной, пройтись по улицам.

Оставив Белинду с Майклом, я брожу по лондонским улочкам мимо выстроившихся рядами домов в георгианском стиле и плохо отремонтированных многоквартирных зданий, мимо витых чугунных решеток и изысканных английских парков, японских ресторанчиков быстрого обслуживания, пиццерий, баров, польской бакалеи и мемориальных табличек на увитых плющом кирпичных стенах.

Я едва замечаю спешащих к метро прохожих и туристов с тяжелыми чемоданами, подрезаю велосипедистов и не слышу громких гудков, которыми провожают меня водители черных такси и других, медленно ползущих по Бейкер-стрит машин.

Я шагаю по городу, потому что иначе не могу. Если остановлюсь, то начну таять, как растаяла от воды Злая колдунья Запада из сказки «Волшебник страны Оз».

Я будто существую отдельно от мира, что со мной не раз случалось – ощущение знакомое, как будто встретил на улице одноклассника, который тебе никогда особенно не нравился, но вы так давно знакомы, что придется пойти в бар, пропустить по стаканчику, как бы ни хотелось в последнюю минуту отказаться.

Меня окутывает облаком одиночества, я уношусь прочь от безумной толпы, существую в собственном вымышленном мире. Тело отзывается на напряжение мыслей, мышцы сжимаются, по ним пробегает судорога – спутница мучительного страха. Пусть паника проходит мимо, я отказываюсь верить в распад реальности.

На ходу я касаюсь кирпичных стен, царапаю пальцы о шероховатости цемента и камней, напоминаю себе: я существую! Размазывая крошечное пятнышко крови по джинсам, я говорю себе: заживет!

Спустя некоторое время я останавливаюсь и замираю посреди тротуара – потоки людей огибают меня, будто волны скалу. На меня натыкаются, толкают, обзывают разными не слишком приличными словами – я совершила смертный для любого лондонца грех: посмела встать на пути спешащих по важным делам прохожих.

До ушей доносятся гудки машин, порой рев мотора, отдаленный перестук поездов метро и треск выхлопа, так похожий на выстрел, хоть и не настоящий. Резкий звук выхлопа выводит меня из ступора, я заставляю себя дать название этому звуку, пытаюсь справиться с последствиями шока. Надо дышать.

Не знаю, сколько времени я брожу по городу. Может быть, полчаса, а может быть, и целый день. Когда я возвращаюсь, вид у Майкла взбудораженный, а у Белинды – раздраженный. Похоже, они обо мне тревожились. Меня окатывает неожиданной волной тепла – чем бы ни закончилось наше приключение, бессмысленной потерей времени его не назвать.

– Извините, – коротко говорю я, усаживаясь на высокий табурет на кухне. – Мне надо было подышать. И подумать.

– Великолепно, – саркастически бросает Белинда. – Ну и как, додумалась, как вылечить рак?

– Как ни печально, нет, – спокойно отвечаю я, отказываясь попадаться на удочку. – Но к некоторым выводам я пришла. Мне кажется, нам стоит отказаться от дальнейших поисков. Не нужно больше разыскивать Джо.

После моих слов повисает тяжелая пауза, которую так и хочется поскорее заполнить.

– Почему? – хмурится Белинда. – Только из-за того, что он женат?

– Да, – честно отвечаю я, собираясь с силами, чтобы услышать комментарии Белинды.

Несколько секунд она кусает губы, и я чувствую, как нарастает в ней буря негодования.

– Чушь собачья, – решительно заявляет она. – Мы забрались в такую даль, столько всего выяснили, и теперь ты хочешь поставить точку? Только потому, что счастливый конец, который ты вообразила, не светит? Ты ведь понимала, Джесс, что он наверняка живет своей жизнью, как же иначе! Нельзя же быть такой наивной! И если хочешь знать, отказаться от поисков сейчас, узнав, что он встретил кого-то еще, с твоей стороны – эгоизм чистой воды.

Она не кричит, но в ее голосе звучат стальные нотки, а пальцы сжаты в кулаки.

Отсчитав несколько ударов сердца в тишине, убедившись, что Белинда выговорилась, я отвечаю. Я предвидела такой напор и отчасти даже согласна с Белиндой, но на нашу историю можно взглянуть и с другой стороны.

– Белинда, я все понимаю, ты расстроена, – тихо произношу я, – но причина кроется в другом. Я не наивная девочка и не бьюсь в истерике оттого, что не видать мне счастливого конца – честно говоря, жизнь пока не убедила меня в том, что счастье в конце концов приходит.

– Тогда в чем дело? – спрашивает Белинда. – Почему ты сдаешься?

– Ты ведь сама сказала, что Джо живет своей жизнью. Женился. Возможно, у него дети, работа и все хорошо. Быть может, он наконец достиг всего, чего заслуживает. И наконец-то по-настоящему счастлив.

Помолчав, я наблюдаю за тем, как Белинда воспринимает мои слова, и наношу последний удар:

– И если все так, то зачем мне вмешиваться? Переворачивать его жизнь вверх тормашками? Ломать недавно построенное? Разве у меня есть право разрушать то, что он создал?

– Это не эгоизм с ее стороны, – говорит Майкл и берет меня за руку. – А нечто прямо противоположное.

Помолчав, Белинда опускает сжатый кулак на столешницу с такой силой, что чашки подскакивают на блюдцах.

– Черт возьми, Джесс, – выдыхает она. – Ну почему мне все время приходится просить у тебя прощения?

Глава 31

На следующий день я собираюсь в обратный путь. Складываю все, стараясь ничего не забыть, со смешанным чувством печали и завершенности еще раз раскладываю драгоценные письма и открытки, чтобы взглянуть на них, прежде чем уложить в рюкзачок Доры-путешественницы.

Присев на край кровати в спальне для гостей, я разрешаю себе поплакать – о себе и о том, что счастливого конца у моей истории не будет. О Грейси и о ее такой короткой, хоть и счастливой жизни. Плачу о маме, о папе и о других ушедших в лучший мир.

Слезы льются, а я клянусь себе, что это в последний раз, и вдруг взгляд падает на один из конвертов, который прислал Джо, – на ярко-желтый квадратик с надписью «Прочти меня, когда станет грустно». Не сохранить ли его на будущее, ведь меня ждут и другие печальные дни? Однако я все же беру конверт и без труда открываю – старый высохший клей поддается быстро.

Утерев глаза, едва не прыскаю со смеху – подумать только, меня так переполняет грусть, что не получается прочитать совет о том, как от нее избавиться.

«Когда ты была беременна Грейси, то плакала по любому поводу. Рыдала, когда умерла Дасти Спрингфилд[19], без перерыва крутила ее песню «Son of a Preacher Man». Плакала, когда осенью с деревьев облетали листья, и когда видела радугу, и даже когда мы смотрели «Матрицу». Ты пыталась объяснить, что тебя переполняют чувства – хорошие, плохие, разные. И даже самое прекрасное на свете – птицы в небе и детский смех – в конце концов доводило тебя до слез, потому что прекрасное не вечно.

Помню, как обнял тебя однажды после особенно тяжелого разговора с твоим отцом – вы разговаривали по телефону, – и ты дрожала с головы до ног. Тебя трясло без остановки. Я обнял тебя, стараясь не думать о том, как страшно злюсь на твоего отца, и постарался утешить. Это было ужасно, но ты выплакалась, перетерпела неприятные минуты и отпустила горе. В те мгновения я был так благодарен судьбе, которая свела нас – ты не стеснялась своих чувств и не боялась показать, как тебе на самом деле плохо.

Ты всегда шла навстречу движениям души, и я восхищался тобой, Джесс. Тебе никогда не приходило в голову подавить чувства, спрятаться от них – ты все встречала лицом к лицу, неважно, насколько это было трудно. Ты принимала происходящее, пропускала через себя и побеждала в этой борьбе. И если сейчас тебе грустно, помни: в конце концов все пройдет. Потому что грусть тоже проходит. А теперь обними себя и поплачь».

И я делаю, что сказано: обнимаю себя за плечи. Не знаю, прав ли Джо, проходит ли грусть, но, может быть, она изменяется, становится чем-то другим.

Я смотрю на строки, написанные рукой Джо, и вспоминаю времена, когда мы жили вместе – какой девчонкой я была тогда и какой стала, думаю о юном Джо и воображаю, каким мужчиной он стал. Перебираю в памяти то, что случилось, и воображаю, чего никогда не будет. Грусть не проходит, однако теперь к ней примешивается кое-что еще – надежда.

Я искренне надеюсь, что сейчас Джо счастлив. И что его оценили по достоинству. И еще надеюсь, что, может быть, однажды я буду счастлива. Возможно, даже одиночество преходяще.

Убрав письма и открытки, я прислушиваюсь к тишине, размышляя, когда же вернется Майкл и мы отправимся домой. Обратно мы едем вдвоем – Белинда остается в Лондоне.

Мы обо всем поговорили, и она приняла мое решение, однако все равно хочет дойти до конца, отыскать Джо и выяснить, как он живет и чем дышит спустя столько лет.

К поискам Белинда приступила с утра пораньше, вооружившись адресом, который раздобыл для нее Лиам, и пообещала не пропадать. Не знаю, сдержит ли она обещание – возможно, мы вновь стали по-дружески близки лишь ненадолго, потому что обе нуждались в этом союзе.

Майкл наверняка хотел бы пойти с ней, но остался, ожидая, что я снова расклеюсь.

Поблагодарив его за доброту и предусмотрительность, я все же мягко сообщила, что мне нужно побыть одной, прежде чем возвращаться к переменчивой жизни в казалось бы реальном мире, и попросила его прогуляться в музей Шерлока Холмса.

Домой я возвращаюсь со странным ощущением – знаю, надо принимать решения, нельзя бросать жизнь на самотек. Пора позаботиться о практической стороне жизни – например, ответить себе на вопрос: продать мамин дом или оставить? Вернуться на работу в школу? В деньгах я не нуждаюсь, а вот как жить – не представляю даже отдаленно. И это одновременно страшно и восхитительно.

Я могу делать что хочу. Я довольно молода, здорова и проживу не один десяток лет. Быть может, и я кого-нибудь встречу. Выйду замуж, у меня будут дети. Кто знает?

Все это я говорю себе, раскладывая на одеяле фотографии Джо, касаясь каждой из них, наслаждаясь блеском его глаз, восхищаясь растрепанной шевелюрой и улыбкой, которая в самые темные времена осветит самую темную комнату.

«Нет, – говорю я себе. – Такого у меня больше не будет». Окидывая взглядом импровизированный коллаж, фотографии, с которых на меня смотрит Джо, я понимаю, что он навсегда останется в моей душе вместе с Грейси. Ничего подобного со мной больше не случится. Но так тоже можно жить – счастье не всегда приходит с любовью. Есть и другие способы стать счастливой.

Хлопает входная дверь, и Майкл хрипло выкрикивает мое имя. Пробежавшись по комнатам первого этажа, он топает вверх по лестнице.

– Джесс! – кричит он, врываясь в спальню – весь красный, потный и запыхавшийся.

– Что случилось? – интересуюсь я. – Тебя так потряс музей Шерлока Холмса?

– Нет! То есть да, там много всякого невероятного, и я купил себе шляпу, как у сыщика, но… я не о том хочу рассказать!

– Понятно, – киваю я и собираю разложенные на кровати фотографии и письма. – А о чем ты хочешь мне рассказать?

– Звонила Белинда. Тебе. Но ты не взяла трубку. Она пошла по адресу, который дал Лиам, и теперь говорит, что нам тоже надо туда приехать. Дело важное.

– Не надо, Майкл, – качаю я головой. – Я уже все решила.

– Она предупредила, что ты так ответишь. И велела сказать тебе, чтобы ты прекратила хныкать и подняла задницу с кровати. Она говорит, что все не так, как мы подумали, и есть над чем поработать.

В глазах у Майкла пляшут знакомые искорки.

– Тебя так и тянет сказать: «Игра продолжается». Так ведь?

– Ну да, конечно! Но я уже цитировал Шерлока и об игре говорил, хоть сейчас для этих слов самое время! Ну, пойдем, пожалуйста! Я знаю, что ты очень правильно решила поехать домой, но сейчас отказываться нельзя. Белинда плохого не посоветует. Она такая правильная! Ну, давай! Хватит ныть!

Вокруг фигуры Майкла в дверном проеме будто бы поднимается вихрь, с каждым словом его голос звучит все громче. И этот вихрь подхватывает меня, застывшую на развилке меж двух судеб.

Кивнув, я спускаюсь с Майклом по лестнице и выхожу из дома. Он чуть ли не бросается под колеса черному такси, и спустя несколько минут мы уже петляем по улочкам, следуя на север, огибаем зеленые поляны Риджентс-парка, пробираемся мимо Юстонского вокзала и уворачиваемся от суеты вокруг Кэмденского рынка.

Такси останавливается перед большим домом в викторианском стиле – огромном, но явно знававшем лучшие времена. По некоторым признакам легко заключить, что теперь в этом доме несколько квартир – во дворе мусорные баки, на стене у двери таблички с именами жильцов и кнопки звонков, на узкой подъездной дорожке теснятся припаркованные автомобили.

Нас занесло в не самый обычный район города – здесь и бывшие особняки, переделанные в многоквартирные дома, и небольшие домики на одну семью, а на углу гордо возвышается старомодный паб «Клубничка».

Майкл стремится вперед, к ему лишь известной цели, тянет меня за руку по стертым каменным ступеням к двери бывшего особняка. Похоже, он боится, что я передумаю.

Как только он нажимает на одну из кнопок, нас тут же впускают. В вестибюле горит свет, вдоль белых стен выстроились почтовые ящики, парочка велосипедов и большой мешок для мусора, наполненный потрепанными мягкими игрушками. Печально повисшие кроличьи уши наводят тоску.

Майкл ведет меня вверх по лестнице, и на площадке первого этажа мы встречаем Белинду. Улыбнувшись и подмигнув в знак приветствия, она открывает перед нами дверь в квартиру.

Гостиная невелика, однако потолок высокий, а из окон открывается вид на тихую улочку и ряд домиков. Комната роскошно отделана в нежных оттенках фуксии и лилового, на окнах алые бархатные портьеры, дополняет обстановку экстравагантная кушетка с черно-белой обивкой, напоминающей шкуру зебры. Стены увешаны фотографиями в позолоченных рамках – на всех изображена миниатюрная темноволосая женщина в самых необычных местах. На одной из них, сделанной, наверное, в тридцатые годы прошлого века, она, в летных очках и кожаной куртке, стоит возле небольшого самолета, рядом с пропеллером, похожая на Амелию Эрхарт. На другой – сидит на верблюде посреди пустыни. А вот она в горах, катается на лыжах. И стоит в бальном платье с бокалом шампанского у подножия Эйфелевой башни.

На черно-белой кушетке восседает тщедушная женщина. На вид ей не меньше ста лет, кожа высушена, как у тех, кто много времени проводит под открытым небом. Волосы – чистое серебро, подстрижены коротко, как у Одри Хепберн, одета она в зеленый спортивный костюм «Адидас» и ярко-розовые кроссовки. Женщина улыбается мне так живо, таким задором сияют ее карие глаза, что сомнений не остается – на фотографиях именно она.

Не знаю, радоваться ли за нее, за столь бурно прожитую жизнь, или сочувствовать – ведь заканчивается эта жизнь в одиночестве, в убогой квартире, оставшейся от некогда роскошного особняка.

– Познакомьтесь, – предлагает Белинда, почтительно указывая на убеленную сединами женщину, – это мисс Ада Уилбрахэм. В прошлом археолог, путешественница и любительница приключений. А еще она знакома с Джо. Мисс Уилбрахэм, это Джесс.

Взгляд у пожилой дамы столь проницательный, что ни малейших сомнений в остроте ее ума быть не может – она жестом приглашает меня сесть рядом с ней на кушетку.

– Рада с тобой познакомиться, – хорошо поставленным голосом произносит она. – Я много о тебе слышала.

Она протягивает мне крошечную морщинистую руку с выцветшей на тонких пальцах пергаментной кожей, и я не знаю, что делать – пожать ее или поцеловать огромное кольцо с бриллиантом.

Я протягиваю в ответ руку, и она крепко сжимает мои пальцы, приговаривая:

– Бедная девочка. Жизнь тебя не пощадила.

И почему-то от этих простых, но таких полных сочувствия слов у меня перехватывает дыхание.

Встряхнув головой, я чувствую, как дрожат губы. Рядом с мисс Уилбрахэм можно не скрывать охвативших меня чувств, она наверняка повидала в жизни побольше моего, и ее ничем не удивить.

– Как вы познакомились с Джо? – спрашиваю я, не отнимая руки.

– Мы встретились из-за громкой музыки и жалоб.

– Джо слишком громко включал музыку? – нахмурившись, уточняю я.

Не припоминаю, чтобы Джо вел себя так бестактно.

– Нет, дорогая, музыку слушала я, а Джо выразил недовольство. Очень вежливо, конечно же. Хочешь узнать, как все было? Найдется у тебя время, чтобы выслушать воспоминания пожилой дамы?

Я молча киваю, и она продолжает:

– Вот и хорошо. Белинда сказала, что вы все вместе разыскиваете Джо. Я желаю вам удачи в поисках и попрошу об одной услуге: если вы его найдете, передайте от меня самый горячий привет и скажите, что я по нему скучаю. Представляю, как он удивится, узнав, что я до сих пор жива!

Она смеется над последней фразой и добавляет:

– Честно сказать, иногда я и сама удивляюсь, что до сих пор жива… Ну, не важно. Давайте я вам обо всем расскажу. История эта началась тридцать первого декабря, в самом конце 2008 года…

Глава 32

Больше всего на свете Ада любила находиться в центре событий. Она всегда была такой, даже ребенком – устраивала чаепития и пикники, приглашала друзей к себе домой в Девоне на летние балы для кукол и плюшевых мишек.

Когда она окончила школу и колледж, разразилась Вторая мировая война, и Ада прошла ее в том же веселом ритме – перемежая потрясающе интересную, но и тяжелую работу под бомбежками в Лондоне водителем санитарного автомобиля и великолепные вечеринки, на которых бывали красавцы пилоты из США, а подавали консервированную ветчину и дешевое вино.

По Африке и Индии она тоже путешествовала весело – много работала, много развлекалась, наслаждалась экзотической едой, специями, фруктами и напитками, не упуская и еще более экзотических мужчин. Упоительная жизнь – и Ада к ней пристрастилась. Пристрастилась к теплым лучам солнца, согревающим кожу, к невыносимо синему небу, к звуку барабанов и струнных инструментов, выводящих иноземные мелодии, к благословенному джин-тонику со льдом в темных барах в дальних закоулках планеты.

А потом она состарилась. Но и в преклонном возрасте с той же страстью тянулась к жизни, к празднику, преображала мир вокруг себя.

Кентиш-Таун, конечно, не так восхитителен, как базары в Марокко или соляные озера Намибии, однако теперь она живет здесь. А значит, здесь и будет праздник.

Она всегда рада видеть, как в ее маленькую квартиру набиваются гости. Рада, что, даже прожив почти девяносто лет, может привлечь столько народу.

Громко звучит музыка – если под одной крышей собирается несколько поколений, смело включай the Rolling Stones, не прогадаешь, – гости танцуют посреди комнаты под песню «Jumping Jack Flash». Некоторые расположились с бокалами в руках прямо на полу или на диванах, весело переговариваются. Знакомятся. «Быть может, к началу 2009 года завяжется даже несколько романов», – думает Ада, наблюдая за библиотекарем, который взволнованно беседует с пышногрудой дамой из цветочного магазина.

На кухне толпа, закуски, алкоголь – как на любой удачной вечеринке, главные события разворачиваются на кухне.

Сейчас здесь Клара и Дженнифер. Обе юные, прелестные, влюбленные, но и безутешно печальные. Конечно, они не помнят войны, не знают времени, когда влюбленных разлучала жизнь, уводя на битву, на смерть или отдавая врагу, как произошло с родственниками ее отца в Германии – они оказались под солдатским сапогом, под прицелом ружей и перед рычащими псами.

И все же они безутешны – потому что молоды. И влюблены друг в друга. Их разлучают обстоятельства, им кажется, что жизнь кончена. Все это невыразимо грустно, однако Ада полагает, что отчаиваться рано. В ее годы хорошо понимаешь, что сегодняшняя трагедия завтра превратится в милый анекдот, который будут рассказывать на званых обедах.

Музыка меняется – Джек Флэш больше не скачет, на его место заступает Игги Поп с его грандиозной «Lust for Life». Ада надеется, что эту песню сыграют на ее похоронах, если, конечно, план А – бессмертие – претворить в жизнь не удастся. В короткую паузу между двумя треками вклинивается дребезжание дверного звонка, хотя она специально оставила дверь приоткрытой.

Ада с улыбкой идет в коридор мимо обнимающейся парочки поэтов и знакомого рефлексолога, который раскладывает на кофейном столике карты таро. Ада знает, кого увидит у двери, и с радостью предвкушает встречу.

– Сегодня обойдемся без жалоб, Джо? – широко улыбаясь, спрашивает она. – Я на всякий случай пригласила весь дом.

Он качает головой и подает ей бутылку вина, которую принес на праздник, улыбаясь так, что Аде кажется, будто ей снова девятнадцать лет и она кружится в объятиях капитана военно-воздушных сил под звуки духового оркестра.

– Нет, Ада, ни слова жалобы. И должен сказать, что ты сегодня выглядишь великолепно.

Она смеется и кружится, раскинув руки в изысканном платье в восточном стиле, хлопает широкими рукавами, будто бабочка крыльями.

– Знаешь, Джо, когда живешь так долго, как я, давно забытые платья в конце концов снова входят в моду!

Приподнявшись на цыпочки, она заправляет выбившийся почти черный локон ему за ухо.

– А ты, дорогой мой, как всегда, прекрасно выглядишь, так бы и съела тебя! Будь я лет на шестьдесят моложе…

– Будь ты на шестьдесят лет моложе, на меня бы и не взглянула, наверняка выскочила бы замуж за принца или за Джорджа Клуни, – отвечает он, следуя за ней в гостиную. – Мне повезло, что я встретил тебя на закате жизни.

Джо всегда находит верные слова. Есть у него такое устаревшее и недооцененное качество – шарм.

Он въехал в дом несколько месяцев назад, поселился в крошечной подвальной квартире, которую называют «студией», но на самом деле это чуть подремонтированный чулан. Джо договорился с хозяином и присматривал за зданием, что-то чинил, убирал, а взамен платил за квартиру гораздо меньше, чем предыдущий жилец.

Впервые Джо с Адой встретились, когда она слишком громко включила Вагнера. Очевидно, не всем по нраву великолепный «Полет валькирий», грохочущий в два часа ночи. Потревоженным соседям не хватило храбрости постучать к Аде самим, и когда она открыла дверь, то увидела Джо.

Стоит признать, что она к тому времени уговорила почти половину бутылки шерри и не уследила за громкостью музыкальной композиции, однако Ада была не из тех, кто живет по чужой указке. Ей пытались приказывать родители. Учителя. Коллеги-мужчины. А недавно и доктора. И все они потерпели неудачу. Дух противоречия вел ее по жизни, она и дальше собиралась следовать за ним.

Однако присутствие Джо мгновенно разрядило обстановку. Он представился и заговорил со своим необычным и таким приятным акцентом, и выглядел так… в общем, как обычно, темные глаза, сильные плечи. Она, конечно, состарилась, но не умерла же – а Джо был настоящим лакомым кусочком.

Безмолвно возблагодарив Вагнера, а заодно и тех, кто не выносит его великолепной музыки, она пригласила Джо на чашку чая. Они просидели почти до утра, болтая и смеясь, и с тех пор подружились.

Друзья Джо могли похвастаться дополнительными привилегиями. С ним было весело, и он великолепно флиртовал. Но в то же время умел слушать, был добрым и терпеливым, помогал, если случалась в том нужда. Она не просила о помощи ни разу, однако с Джо такой необходимости и не возникало. Он всегда знал, что нужно сделать.

Мелкие поломки быстро устранялись, незначительные недостатки безмолвно исправлялись. Кое-что он делал по долгу службы – починил кран на кухне, который тек последние пятнадцать лет, отрегулировал систему отопления, когда пришли холода. Однако кое-что он сделал по собственному почину: заметил, как трудно ей открывать кухонные шкафчики, и, ни о чем не спрашивая, установил на дверцы и ящики другие ручки, более удобные для ее искореженных артритом пальцев.

А в другой раз, выслушав ее рассказы об экзотических блюдах, которые она пробовала в далеких краях, купил ей приоконные ящики для комнатных растений и семена, чтобы она выращивала себе приправы. Или он всегда будто бы случайно оказывался свободен в те дни, когда ей требовалось пойти к врачу, и точно так же случайно шел в ту же сторону.

Если бы кто-то еще попробовал так вести себя с ней, она бы оскорбилась посягательством на ее независимость, однако с Джо всегда выходило наоборот – казалось, это она оказывает ему любезность. Так уж он умел ее очаровать.

Со временем он поведал ей свою историю. Показал фотографии любимой Грейси, и они вместе поплакали о ней за бутылкой хорошего бренди, которую Ада давным-давно привезла из Парижа. Когда-то у Ады тоже был ребенок. Прелестный малыш, которого она назвала Генри. Малыш родился в Каире, вне брака – какой скандал! – после бурного романа с норвежским египтологом.

Бедный мальчик прожил недолго. Он появился на свет слишком рано и не выжил, ведь в те времена медицина, тем более в Каире, оставляла желать лучшего. Она часто раздумывала о том, что, вернись она в старую серую Англию к старым серым больницам, возможно, все пошло бы иначе. Быть может, сейчас она была бы эксцентричной бабушкой и нянчила внуков, детей Генри, рассказывала бы им сказки, угощала бы их полдником после уроков балета. По какой-то неведомой причине в воображении она видела только внучек – маленьких девочек.

На деле же ей осталась лишь эксцентричность. Частица ее души умерла вместе с Генри, в иссушающей жаре Северной Африки – с тех пор Ада уже не была прежней, несмотря на показное веселье.

Она никогда не говорила о сыне – слишком это было больно, да и несмотря на долгие странствия по чужим землям, Ада оставалась англичанкой, а значит, не позволяла себе горевать открыто. Однако с Джо она поделилась всем – и вместе они подняли бокалы за погибших детей и за жизни, которых малышам не довелось прожить.

Он тоже многое поведал Аде. И о Джесс, и том, как они жили, какая она была умная, смелая и как он включал для нее ту самую песню – «Baby, I love you».

Рассказал и о том, как авария погасила свет ее души и погрузила во тьму, из которой Джесс не смогла выбраться. Джо говорил о любимой в прошедшем времени, упомянул, что теперь ей лучше, повторил эти слова несколько раз, как будто пытаясь убедить в этом самого себя.

Она знала – потому что хорошо знала Джо, – как отчаянно он сожалеет, что ему не удалось помочь Джесс. Он был молодым человеком, но душа его рано повзрослела, и у него был особый дар – все чинить. И сломанные краны, и кухонные шкафчики, и даже пожилые дамы, которые отказывались признавать свое одиночество, поддавались его чарам. Джо стремился приносить пользу, так уж он был устроен – будто бы постоянно доказывал кому-то, что нужен, вопреки сомнениям, посеянным в нем злыми людьми.

В этот вечер, пока часы отсчитывают минуты до полуночи, Джо идет за Адой сквозь веселую толпу: библиотекарь и флористка танцуют под песню Тины Тернер, в которой поется о гордячке Мэри, поэты прихлебывают абсент, рефлексолог раскинул карты, пытаясь убедить юную красотку, которая работает в баре «Клубничка», что карта «Влюбленные» говорит именно о них – в эту ночь.

У Ады появилась интересная мысль, зернышко, из которого кое-что может вырасти. Джо любит помогать. А она знает несчастных, которым очень нужна помощь.

Они входят в кухню, откинув по пути занавеску из разноцветных бисерных нитей, окидывают взглядом пиалы, в которые выложены хумус, тарамасалата, соус мухаммара, проходят мимо наполненной кубиками льда раковины, где охлаждается поддельное шампанское. Они идут к Кларе и Дженнифер, по-прежнему сидящим в углу, сцепив руки и утопая в слезах.

– Джо, – с улыбкой произносит Ада, – познакомься с Кларой и Дженнифер. У них возникли некоторые трудности.

Молодые женщины смотрят на них смущенно, озадаченно и невыразимо печально.

– Мне очень жаль, – отвечает Джо. – Могу я чем-нибудь помочь?

Именно эти слова Ада и предполагала от него услышать.

И тогда они узнали историю Дженнифер, историю 2009 года, когда у Дженнифер истек срок действия студенческой визы, и ей предстояло против воли возвратиться в родной Нью-Гемпшир. Услышали они и о том, как полугодом ранее Дженнифер приехала в Лондон, чтобы изучать в университете литературу Викторианской эпохи.

Узнали, как Дженнифер встретила Клару и полюбила ее. Это история о временах, когда однополые браки еще не были легальными, история женщины, которая отчаянно желала остаться в Англии, и мужчины, которого она встретила однажды в новогоднюю ночь на вечеринке у старой безумной дамы.

Это история о том, как встретились Джо и Дженнифер, не полюбили друг друга, но поженились.

Ада оставляет их втроем и возвращается в гостиную, где подвыпившие гости отсчитывают последние мгновения уходящего года. Библиотекарь целует флористку, девушка из бара «Клубничка» шлепает рефлексолога по руке, и Ада улыбается. В эту ночь безумная старая дама все же изменила чьи-то судьбы.

Глава 33

– Так, значит, это был… фиктивный брак? – с удовольствием пробуя на вкус каждое слово, спрашивает Майкл.

– Вот именно, – широко улыбается Ада. – Джо, конечно, красавчик хоть куда, но ни Дженнифер, ни Клара на него не клюнули.

Не выпуская моей руки, она поворачивается ко мне и произносит:

– А ты подумала иначе, дорогая? Решила, что он женился и живет счастливо с другой?

– Да, – шепчу я в ответ. – И даже отчасти радовалась за него, искренне. Но на самом деле…

Последние слова повисают в воздухе, потому что мне не нравится, к чему они ведут. Как это ужасно – надеяться, пусть и тайком, что кому-то живется плохо.

– На самом деле – ты живой человек, – отвечает Ада, сжимая мою руку. – В душе ты та же самая девочка, которая влюбилась в Джо с первого взгляда. И горюющая мать, которая с тоской мечтает собрать осколки прошлого. Никто тебя ни в чем не винит, дорогая. У каждого свои недостатки. И что же ты собираешься делать дальше? Есть у тебя план?

А вот это, конечно же, очень интересный вопрос. Что же нам делать дальше?

– Я надеялась, что вы нам поможете, Ада, – отвечаю я. – Что с ними стало? С Джо и его… женой?

– Как я уже сказала Белинде, мне неизвестно, где сейчас Джо. Поверьте, я бы сразу обо всем рассказала, не устраивая драматических разоблачений. Вы знаете, что он сидел в тюрьме? Из-за того отвратительного случая с одним мерзавцем и его собакой?

Кивнув, я застываю от ужаса. Не могу представить себе Джо в заключении – он ненавидел замкнутое пространство. Терпеть не мог сидеть в четырех стенах и подчиняться приказам. Для него это были кошмарные дни.

– Так вот, – продолжает она, – надо сказать, что заключение на него сильно повлияло. Он вернулся сам не свой. Мы с ним разговаривали о том времени, но он толком ничего и не рассказал – наверное, не хотел меня огорчать. Он недолго там пробыл, но ему хватило. Точно не знаю, что там произошло, и не знать, конечно, гораздо хуже, чем знать, потому что воображение у меня разыгралось не на шутку!

– Мне кажется, ничего особенно ужасного там не случилось, – говорю я. – Ему было плохо. У Джо… было не особенно счастливое детство, и, наверное, по этой причине он очень ценил свободу. Возможность выбора. Он сам принимал решения, отказываясь следовать судьбе.

Ада кивает, и ее темные глаза наполняются слезами.

– Я все понимаю, дорогая, ты права. Бедный Джо был очень хорошим и добрым, несмотря ни на что. Подумать только, кем он мог бы стать, будь у него родители, которые его любили бы и заботились о нем. Так вот, потом мы жили как раньше – хоть Джо и был женат на Дженнифер и официально переехал к ней в квартиру под самой крышей, но на самом деле остался в подвале. Девочки были сами по себе, и мы с Джо – тоже.

Кое-что он все же решил изменить – захотел немного отпустить прошлое. В тот год он перестал отправлять поздравительные открытки ко дню рождения Грейси. А через год, в октябре 2010-го, кажется, он пришел ко мне, и мы с ним выпили чаю и вспомнили малышку. Он тогда сказал, что не хочет тебе мешать, а поздравительные открытки наверняка тебя расстраивают.

Ада смотрит на меня, вопросительно приподняв брови, – ей очень хочется узнать, что же со мной случилось и почему я вдруг оказалась здесь столько лет спустя.

– Его письма до меня не дошли, – честно отвечаю я. – Сначала я долго болела. Потом родители сказали, что Джо уехал навсегда, и письма и открытки нашлись совсем недавно, когда умерла моя мама.

– Какой ужас, – вздыхает Ада. – Твои родители, конечно, постарались. Катастрофическую задницу устроили и тебе, и себе.

Майкл фыркает при слове «задница». Похоже, он не прочь пойти к Аде в приемные сыновья.

– Так, что у нас дальше? Году в 2013-м Клара и Дженнифер решили переехать в Штаты. Дженнифер закончила учебу в университете и вела курс для аспирантов. Она работала над какой-то книгой – точно не помню, что-то о роли корсетов в готических женских текстах, – и ей предложили должность в одном из старинных колледжей на восточном побережье.

К тому времени они все стали добрыми друзьями и предложили Джо поехать с ними, если он не против, конечно, – ведь юридически он был ее мужем. Сначала он отказался, говорил, что его дом – в Англии и он вполне доволен жизнью. Много всего говорил, но я-то догадалась, что остается он только из-за меня. Это было совершенно неприемлемо, о чем я и сообщила Джо в самых суровых выражениях.

Она смеется, вспомнив, как это было, и я воображаю себе картину того столкновения интересов – бедняге Джо против Ады было не выстоять. Да и мало кому это бы удалось. В чем-то она права – в этом доме Джо прожил дольше всего с тех пор, как уехал из Манчестера, и Ада наверняка сыграла в этом главную роль. Вряд ли Джо оставался здесь из-за того, что Ада от него зависела, скорее всего, и он ощущал с ней особую связь.

– Я сказала ему, что он должен ехать, – продолжает старая дама. – Сообщила, что я сильная, независимая женщина, и как бы я его ни любила, моя жизнь без него не кончится. На самом деле, конечно, мне было ужасно грустно, но он понял, что я не прощу себе, если он останется привязанным к моей юбке. Я хотела, чтобы Джо летел вперед, на свободу, чтобы он увидел мир, каким мне выпало счастье его увидеть. В конце концов он сдался, но при одном условии – если я соглашусь нанять сиделку.

Выговорив последнее слово, она вздрагивает, словно прозвучало древнее проклятие и теперь на волю вырвется кракен.

– Сиделку! Вообразите! Чтобы прекратить тот разговор, я согласилась, решив про себя, что отделаюсь от всяких сиделок, как только Джо окажется в Штатах. Он сказал, что сам поговорит с кандидатами и выберет мне подходящую помощницу – такой хитрец! И… так и сделал. Нашел Каролину. В первый же день она заявилась с бутылкой польской водки в одной руке и с пачкой ароматных сигарет в другой. Я сразу поняла, что мы сойдемся характерами. Она до сих пор со мной, но сиделкой я ее не называю. Скорее считаю подругой. Она зовет меня старой ведьмой и ругается на нескольких языках – талантливая штучка!

Я с улыбкой воображаю разговоры двух дам: как они решают мировые проблемы за бокалом-другим, вспоминают былое, язвят, подшучивают друг над другом и смеются. И воображаю Джо, который очень хочет начать новую жизнь, но не может, пока не удостоверится, что с Адой все будет в порядке.

– Вот так и вышло. Мы устроили прощальную вечеринку, и наша троица отбыла навстречу приключениям. Джо еще некоторое время писал, присылал открытки, но не очень долго – чему я рада. Расставаясь, я сказала ему, мы прощаемся навсегда, и я не ожидаю получать от него письма до конца жизни, и не хочу, чтобы из-за меня его мучила совесть.

Я прожила почти сотню лет, повстречала много интересных личностей, посетила много потрясающих мест и распрощалась почти со всеми из них. Такова жизнь, и не стоит грустить – надо радоваться выпавшей удаче, с благодарностью вспоминать о людях, с которыми сводила судьба, а не оплакивать тех, кого больше нет. Хотя некоторых терять больнее, с этим я соглашусь.

Сейчас она говорит о Грейси и о своем сыне, о невыносимых муках, которые испытывает мать или отец, когда ребенок умирает прежде, чем приходит их срок.

– Да, некоторых терять больнее, – отвечаю я. – Однако вы правы. Я много лет пыталась не думать о Грейси. Не позволяла воспоминаниям себя мучить. И только теперь, спустя столько времени, я начинаю понимать, что помнить необходимо. Мне нужно плакать и радоваться. У меня была дочь. Она была умной, веселой и замечательной… и очень, очень красивой. Ее больше нет, но это ничего не меняет.

Ада кивает, и мы умолкаем на минуту, вспоминая о наших потерях, не размыкая рук и думая об одном.

– Все так. Ну, ладно. Что-то мы расчувствовались. Белинда, ангел мой, подай мне вон ту коробку с верхней полки. Да, эту, маленькую деревянную шкатулку. В ней открытки, которые мне прислал Джо, – возможно, по ним вы сможете его найти, если, конечно, не отказались от поисков.

В комнате воцаряется тишина, и Майкл с Белиндой выжидающе смотрят на меня – решение принимать мне.

– Мы не отказались, – уверенно произношу я. Настроена я решительно, возможно, сказывается вдохновляющий пример Ады. – Зачем мне наследство, если нельзя спустить его на охоту за призраками по ту сторону океана?

– Вот это я понимаю! – восхищается Ада, принимая от Белинды шкатулку.

Открыв ящичек, она вынимает из него тонкую пачку открыток и раскладывает их на кушетке – яркие пятна на фоне черно-белого покрывала.

– Итак, – начинает она рассказ, – первым делом они полетели в Бостон, потому что решили для начала пожить у родителей Дженнифер. Не знаю, что сделали потом девушки, хотя от Клары один раз я и получила открытку, из университета, в котором они устроились, – мечта, увитая плющом, профессора и студенты сплошь белая кость, все чинно-благородно. Джо, судя по всему, пошел своей дорогой, и я его вполне понимаю – представить его в душных стенах колледжа у меня не хватает воображения.

Она раскладывает остальные открытки – на многих знаменитые американские достопримечательности: мост Золотые ворота, башня Спейс-Нидл в Сиэтле, гейзер «Старый служака» в Йеллоустоуне, гора Рашмор и кое-что еще. На каждой открытке всего несколько строк, и все – поздравления: с Рождеством, с Пасхой, с Дивали, как ни странно.

Заметив наше удивление, Ада поясняет:

– Я принимаю все религии. В сущности, если есть что праздновать, я не откажусь – однажды мы устроили вечеринку в честь растафарианского Нового года!

– Похоже, Джо отправился автостопом по самым удивительным местам… – восхищенно округлив глаза, ахает Майкл. – А у нас тоже будет такое потрясающее путешествие, да?

– Вряд ли в том есть нужда, – отвечаю я, и Белинда согласно кивает. – Джо устроил себе праздник. Он исследовал страну, надолго нигде не задерживался. Понимаю, до сих пор я настаивала на том, чтобы идти по его следам, но, возможно, пора выяснить, где он сейчас, и отправиться прямиком туда?

– То есть веселые приключения откладываются, – вздыхает Майкл, – ну ладно, я все понимаю. Так где он сейчас?

– Последняя открытка пришла почти два года назад, – сообщает Ада. – Из Нью-Йорка. Джо поздравил меня с Днем Дхармы. Если не ошибаюсь, это буддийский праздник. Из Нью-Йорка пришло несколько открыток, так что можно с уверенностью предположить, что там он и поселился.

Взяв из ее рук открытку, я рассматриваю изображение статуи Свободы и строки, выведенные рукой Джо.

– Нью-Йорк… – потрясенно охает Белинда, и в ее голосе звучит охватившее меня отчаяние. – Ну почему обязательно Нью-Йорк? Там же шесть миллитриллиардов жителей? Разве нельзя было поселиться в маленьком городке с каким-нибудь забавным названием? Там он был бы единственным Джо Райаном!

– Не теряй веры, дорогая, – строго говорит Ада. – Цинизм очень старит.

Белинда угрожающе прищуривается, но проявляет похвальную сдержанность и не набрасывается на пожилую даму с упреками. Майкл, уловив отголоски всеобщего уныния, нахлобучивает себе на голову шляпу Шерлока Холмса.

– Дайте я скажу! Прямо сейчас! Идеальный момент для цитаты!

Я с улыбкой поднимаю руки.

– Игра продолжается! – с серьезной миной объявляет Майкл.

Глава 34

Мы прилетаем в Ньюарк и садимся на автобус до центра города. Пока мы петляем по пригородам, едем через туннели и по мостам, в автобусе, кажется, идет вечеринка – слышатся разговоры на разных языках, смех отдается от дверей и окон.

Я никогда не бывала в Нью-Йорке. На самом деле я мало где бывала. Иногда ездила на каникулы с родителями – они предпочитали Норфолк, а изредка, если хотелось приключений, даже на Нормандские острова. Несколько лет назад я летала в Барселону на девичник со знакомой учительницей и еще помогала присматривать за школьниками на экскурсии во Франции, в долине Луары. Вот и все мои путешествия.

Давным-давно мы с Джо мечтали увидеть мир.

Лежали в его «Фиесте», откинув до предела передние сиденья, и смотрели на звезды через лобовое стекло, думали о том, как велик мир и как однажды мы его увидим. Джо держал меня за руку и рассказывал разные истории – все тогда казалось возможным. Вся вселенная лежала перед нами – полная чудес.

А потом родилась Грейси, и мы отправились в совсем другое путешествие. Куда менее экзотическое, чем посещение пирамид или Великой Китайской стены, но не менее интересное в своем роде.

И вот теперь я здесь, вместе с Белиндой и Майклом, в городе, который никогда не спит, хотя меня давно уже отчаянно клонит в сон.

Майкл с Белиндой ненадолго съездили домой, а я осталась ждать их в Лондоне. Белинда уладила дела на работе и договорилась с подругой, которая обещала и дальше поливать ее огромный цветок и кормить кота со звучной кличкой Мистер Гонсалес Грязные Штаны. Майкл же окончательно перевез вещи из квартиры одного друга в мой дом и прихватил наши с ним паспорта.

И Белинда, и Майкл всю дорогу отвечали на телефонные звонки и сообщения, смеялись над шутками, которые присылали им друзья, рассматривали фотографии от Малаки.

И я не могла не заметить этой бурной жизни, потому что мой телефон тренькнул всего дважды – один раз пришло сообщение из Ирландии, от Шона, владельца бара, – он спрашивал, как идут дела, а во второй раз – «Водафон» прорекламировал новый удивительный тариф на услуги сотовой связи.

В школе летние каникулы, и горькая правда в том, что, исчезни я с лица земли, никто меня не хватится – ведь мамы больше нет.

Мой мир совсем мал, как ни посмотри, и пришла пора это исправить. Сейчас я ищу Джо, но, чем бы ни кончились поиски, мне нужно будет что-то предпринять. Завести друзей, хобби – я хочу, чтобы мне тоже присылали смешные видео и картинки диснеевских персонажей, просто так. Мне нужно идти вперед, рисковать и вырваться наконец из заколдованного круга.

«И Нью-Йорк для этого вполне подходит», – решаю я, выбираясь из автобуса с жизнерадостными пассажирами где-то в Мидтауне.

Мы снимаем номер в гостинице, пьем кофе и выходим побродить по улицам в попытке побороть последствия смены часовых поясов. На город спускаются сумерки, знакомые достопримечательности – Эмпайр-стейт-билдинг и Крайслер-билдинг мерцают, будто маяки, и кажется, что я попала на съемочную площадку документального фильма.

Повсюду громкие звуки и яркий свет – небоскребы, желтые такси, гул клаксонов, с колес продают гирос, огни светофоров разрешают или запрещают переходить улицы.

Людской поток течет непрерывно, приливной волной, нося нас по тротуарам, через улицы, мимо кофеен, булочных и баров. Мы видим самых разных людей: от бездомных со спальными мешками на спинах, уличных музыкантов, играющих знаменитые мелодии The Beatles, до бизнесменов, без остановки тараторящих по телефону, безумно разодетых женщин в черном с алой помадой на губах и туристов вроде нас которые таращатся куда-то вверх и то и дело натыкаются на фонарные столбы.

Наконец мы оказываемся в пабе с английским названием «под старину» – что-то вроде «У Кларенса» или «У Клайва» – и усаживаемся возле длинной стойки бара, на стенах сияют огромные телеэкраны, на которых транслируются бейсбол, баскетбол и гольф. Майкл в восторге от непривычных марок пива и от спортивных состязаний, которые обычно его не интересуют. Примостившись на краешке высокого табурета, он так и брызжет энергией, как ребенок, переевший сладкого.

– Здесь американский футбол, наверное, не называют «американским», как вы думаете? – спрашивает он, показывая на телеэкран поверх подноса с мини-бургерами, которые здесь называют «слайдеры». – Здесь это просто «футбол». Вот ужас-то… но у них хотя бы защита есть. Мне в школе приходилось играть в регби – как я ненавидел эту игру! Бегать, впрочем, стал быстрее, надо же было уворачиваться от громил, которые неслись на меня, чтобы сбить с ног…

Мы с Белиндой насмешливо переглядываемся, слушая Майкла, как усталые родители после трудного дня.

– Потерпим, – вздыхает Белинда, похлопывая Майкла по плечу, – скоро малыш отправится баиньки.

– Нет, ни за что! – отвечает он и тут же притворно обмякает на стуле и утыкается головой в барную стойку.

Выпрямившись, Майкл улыбается своей шутке и спрашивает:

– Ну что, мудрые старейшины, куда дальше? Мы же не просто поразвлечься сюда прикатили? Хотя мне нравится и просто развлекаться. Я вам рассказывал, что встретил у дверей очень интересного человека? Он говорит, что только что с Райкерса! Это такой остров! Представляете? Интересно, что там происходит? Может, снимают телешоу? Или на том острове разбиваются самолеты? Или там секретная лаборатория, где сумасшедший ученый скрещивает людей и гиппопотамов?

– Там тюрьма, – бесстрастно сообщает Белинда.

– Ой… ну ладно. Все равно – очень интересное место, наверное. И немного странное. Неважно. Что у нас дальше?

– Полагаю, нет смысла бродить по улицам одного из самых огромных городов на планете, и потому я предлагаю отыскать Дженнифер и Клару. Мы знаем их имена и название колледжа, в который они устроились, – вот завтра и попробуем с ними связаться, – пространно отвечаю я.

– Ты ведь могла бы связаться с ними из Англии, разве нет? – склонив голову набок, интересуется Белинда.

– Могла бы, – прикусив губу, киваю я. – Но… не стала. У меня были на то причины.

– Какие?

– Например… Просто мне не хотелось все заканчивать. Не хотелось услышать, что он счастливо женат и завел молочную ферму в Висконсине, а потом решать – лететь в Америку или нет. Я не хотела узнать, что девушки понятия не имеют, где Джо, – тогда поездка в Штаты показалась бы бессмысленной. Я не хотела такого конца истории.

Задумчиво выслушав меня, Белинда кивает.

– Нет никаких гарантий, что Дженнифер и Клара до сих пор в том же колледже, – добавляя возможные варианты развития событий, подхватывает она, – или что они поддерживают отношения с Джо.

– Знаю, – коротко бросаю я. Усталость не скроешь. – Но больше нам обратиться не к кому. С самого начала у нас было не слишком много информации, мы шли по едва заметному следу, поговорили со столькими людьми, складывая кусочки мозаики. Остается и здесь надеяться на тот же трюк.

Белинда снова кивает и переводит пристальный взгляд на экран, где мужчины в красном и синем бьют битами по мячику – ее глаза сужаются, будто бы оценивая инопланетные формы жизни.

– Понимаю. Ты права. А я просто устала. Мы проделали большой путь, чего мне и в голову бы не пришло предположить в тот день, когда ты вошла ко мне в контору. Ты молодец, Бейби Спайс.

Улыбнувшись, я делаю вид, что не заметила старого прозвища. Белинда не хочет меня задеть – она и правда не понимает, почему, услышав это имя, я снова чувствую себя маленькой, наивной и бесполезной, какой изо всех сил стараюсь не быть.

Все, что рассказали нам в последнее время о Джо разные люди, лишний раз подтвердило – он удивительный человек, каким я всегда его и считала, что бы и когда бы между нами ни произошло и каким бы ни было наше будущее.

А я? Обо мне такого не скажешь. Я всегда считала, что сдалась слишком быстро. Сделала вид, что обо всем забыла, потому что так велели родители. Я знаю причины своих поступков. Мне было больно, я страдала и мучилась. Мне нужно было за что-то зацепиться, и родители окружили меня заботой и вниманием. И все же я не могу думать о себе без отвращения. И не только потому, что позволила Джо уйти из моей жизни, но и из-за всего, что ему пришлось потом пережить. Одному, без меня. Мы с ним потеряли дочь – однако он потерял и все остальное.

Жизнь никогда его не баловала – заботу он впервые ощутил, только когда мы с ним стали жить вместе, когда появилась Грейси, а потом он в одночасье лишился всего. И при мысли об этом тоска пробирает меня до костей.

Белинда явно вымоталась, Майкл держится на голом энтузиазме, а я едва не падаю со стула от усталости и мысленного самобичевания.

Открыв рюкзачок, я достаю конверт, о котором вдруг вспомнила – на этот раз сиреневый, с надписью «Прочитай меня, когда захочешь посмеяться». Распечатав симпатичный прямоугольник, я улыбаюсь, едва взглянув на содержимое.

– Тук-тук, – читаю я, глядя на Белинду и Майкла, и не отвожу взгляда, пока они неохотно не отвечают:

– Кто там?

– Корова.

– Корова – где?

– Корова мууууу!

Это была самая первая шутка, которую запомнила Грейси. Она смеялась до слез и подшучивала над всеми, кто отвечал на ее задорное «тук-тук!».

Даже воспоминаний об этом и взгляда на изумленные лица Майкла и Белинды достаточно, чтобы заставить меня улыбнуться, если не рассмеяться в голос. Приятно вспомнить, какой веселой и полной жизни была Грейси. Этого тепла в душе мне хватит, чтобы дожить до утра.

Глава 35

Мы с трудом оставались на ногах до позднего вечера по нью-йоркскому времени, пили в баре нашей гостиницы почти до полуночи, а потом рухнули на огромные кровати в огромных номерах отеля «Мариотт».

Утро мы с Майклом начинаем с завтрака в ресторане гостиницы, и кузен приходит в восторг при виде вафельницы, в которой каждый может сам испечь себе вафли! Ах, эти простые радости жизни!

Белинду мы оставляем выспаться, а сами находим местечко на диванах в вестибюле, вооружившись кое-какой информацией и интернетом.

Дженнифер Фишер, как вскоре выясняется, очень важная персона в литературном мире, особенно в его готической вселенной – с такими знаменитостями встречаешься не каждый день. На веб-странице колледжа я без труда обнаруживаю ее фотографию – на меня смотрит серьезная молодая женщина с копной темных волнистых волос и россыпью веснушек на бледном лице.

Рядом – перечень научных работ и наград, расписание лекций и семинаров за прошлый год. Список длинный – похоже, Дженнифер погрузилась в мир английской готической прозы, в эту параллельную вселенную, где «Поворот винта» и «Монах»[20] сравнимы по влиянию с последними романами Ли Чайлда и фильмами о вселенной «Марвел».

Впрочем, приблизительно год назад Дженнифер перестала участвовать в литературных мероприятиях. Было объявлено, что мисс Фишер берет творческий отпуск и будет писать роман. Еще немного покопавшись в интернете, я выясняю, что книга предполагается не для высоколобых читателей, а нечто совсем неожиданное – антиутопия для подростков о рыбацкой деревушке на далеком острове, настолько отрезанном от мира, что, когда всю планету захватывает смертоносный вирус, спасаются только жители острова. Быть может, таков современный аналог английского готического романа, откуда мне знать?

На странице литературного агента я читаю о том, что права на книгу приобрело известное издательство, роман выйдет в декабре, а потом будет экранизация. В добрый путь, Дженнифер! Краткая биография сообщает, что родилась и выросла мисс Фишер в сельской местности Нью-Гемпшира, училась в Принстоне и Лондоне, а теперь живет на Гавайях вместе со «спутником жизни» и маленькой дочкой.

По определению «спутник жизни» невозможно понять, кто имеется в виду, но мне кажется уместным предположить, что это не Джо.

Со страницы литературного агента мы попадаем на личную страницу Дженнифер, которая выполнена в мрачных серых тонах, и единственное яркое пятно на ней – алое название на обложке будущей книги.

На Гавайях на шесть часов меньше, чем в Нью-Йорке, но я все же отправляю Дженнифер короткое послание, воспользовавшись формой для обратной связи на сайте. У нас сейчас почти восемь утра, а значит, на Гавайях еще ночь – я будто путешествую во времени: прилетели из Лондона, перешли на нью-йоркское время, а думать приходится о Гавайях.

Майкл отправляется нам за кофе, а когда возвращается, то мне приходит ответ.

– Она говорит, что я могу позвонить ей по скайпу, – сообщаю я Майклу, чувствуя, как одновременно меня охватывают волнение, напряжение и усталость.

– Серьезно? Она уже ответила? Ничего себе…

– Может быть, она пишет ночи напролет – вполне готично для писателя.

– Давай посмотрим, что она скажет, – говорит он, плюхаясь в огромное мягкое кресло.

Майкл с утра неважно выглядит, как с похмелья. Похож на игрушку, из которой вынули батарейки, – руки-ноги повисли, язык едва ворочается. Шевелюра в беспорядке, и на вид он – самый настоящий невыспавшийся подросток.

– Спасибо, – благодарю я Майкла и похлопываю его по колену. – За все. За то, что поехал со мной. Поддержал. И ни разу не подвел.

Пытаясь выдавить улыбку, он отвечает:

– Всегда пожалуйста, дорогая кузина. Спасибо, что пригласила. Путешествие получилось… очень познавательное. Прошлой ночью я решил, что скажу «да». Приму предложение Белинды. И объясню родителям, что я гнусный извращенец, ошибка природы.

– Не смей так о себе говорить даже в шутку!

– Но они так это видят. Отец больше никогда не упомянет обо мне на полях гольф-клуба!

Он пытается говорить весело, но я чувствую, как ему тяжело.

– А вдруг они тебя еще удивят? – с надеждой произношу я. – Ты читал письмо моей мамы. Ты знаешь теперь чуть больше о том, почему наши матери стали такими. Может быть, твоя поступит неожиданно – по крайней мере, давай не будем падать раньше выстрела.

– Ты права, дорогая кузина, – задумчиво прихлебывая кофе, отвечает он. – И если подумать, ну насколько хуже все может быть? Я люблю родителей, но не хочу жертвовать собой ради их респектабельности. Ты поступила очень храбро, Джесс, когда взялась искать Джо. Ведь можно было ничего не делать. Оставить прошлое в прошлом, жить как всегда – тихо и спокойно. Наши поиски легкими не назовешь – но ты все равно не остановилась на полпути. А Белинда… такая, какая есть, – бесцеремонная и искренняя. Вы обе меня на многое сподвигли.

– Хочешь сказать, что если все полетит вверх тормашками, то винить ты станешь нас?

– Конечно! Ну ладно… позвоним по скайпу, дорогуша? Скажем «Алоха!» юной мисс «Голодные игры», великой последовательнице сапфических убеждений?

Кивнув, я включаю скайп.

Через несколько секунд Дженнифер отвечает, ее лицо возникает на экране на фоне темной комнаты. Общаться по видеосвязи мне всегда очень неуютно – как будто я попадаю в научно-фантастический фильм, к тому же никогда не знаешь, куда смотреть, когда на экране появляется лицо.

Дженнифер выглядит старше, чем на фотографии с университетской веб-страницы, однако веснушки и непослушные кудри не изменились. Добавилось лишь несколько морщин и загар – что совершенно естественно для того, кто живет на Гавайях. Пару секунд мы молчим, и я вдруг понимаю, что она тоже оценивает мое лицо, появившееся на экране. Улыбнувшись, я спрашиваю, слышит ли она меня.

– Да! Привет! Слышу… должна предупредить, что если послышится крик, то это не пленники в подземелье. У моей дочери воспаление среднего уха, то есть мне сказали, что у нее воспаление, а судя по ней, можно подумать, настали последние времена. Я только что наконец уложила ее спать, но сколько она проспит – не знаю. С другой стороны, я сразу же ответила на письмо, потому что сегодня не ложилась.

– Ничего страшного, – говорю я, – бывает. Дети живут настоящим – и обычно вполне довольны и веселы, но если у них болит живот, уши или горло, то жизнь сразу же становится невыносимой. Сколько ей лет?

– Мэри скоро исполнится три года, и – да, за последние дни нам пришлось пережить много неприятных моментов… Спасибо, Джесс, я очень рада с вами поговорить. Чем могу помочь? Вы сказали, что разыскиваете Джо?

Судя по тому, как она произносит мое имя, и по ее согласию поговорить со мной среди ночи, понятно – она знает, кто я. Как и многие из тех, кого я встретила в этом путешествии, она знает о моем прошлом, о Грейси, о том, как у нас с Джо все закончилось. Или, по крайней мере, он думал, что все закончилось.

И вдруг на меня снисходит озарение: ни одна из женщин, с которыми я разговаривала в последнее время, не проявила по отношению ко мне враждебности – ни мать Джо, ни Ада, ни Дженнифер, ни Джеральдина. А ведь все это благодаря Джо. Могло быть иначе. Он имел полное право изобразить меня предательницей, которая выгнала его, отвернулась в тяжелое время. Однако он ничего подобного не сделал.

И меня буквально захлестывает волной тепла, мне даже становится жарко, к щекам приливает кровь, а в груди будто трепещут бабочки. Он не считал меня плохой, и я этого не забуду. Может быть, однажды и я перестану смотреть на себя с отвращением.

Я пытаюсь вкратце объяснить, что мы затеяли, и Дженнифер с восхищением ахает. Она засыпает меня вопросами и просит рассказать поподробнее, шаг за шагом, как мы отыскали ее, то и дело утыкаясь в тупики, и как в итоге оказались в не слишком дорогой гостинице в самом сердце Нью-Йорка, откуда я звоню незнакомому человеку на Гавайи, пока мой кузен приканчивает девятнадцатый капучино за час.

– Вот это да! – выдыхает она, когда мне наконец удается удовлетворить ее любопытство. – Да вы настоящие любители приключений! Я таких в жизни не встречала.

«Она же писатель, – напоминаю я себе. – Любопытство и тяга к подробностям у нее в крови».

– Так, – продолжает она, бросив короткий взгляд через плечо – видимо, стараясь удостовериться, что Мэри не проснулась, – время у нас пока есть… Мне очень жаль вас разочаровывать, Джесс, но не в моих силах подарить вашей истории счастливый конец. Извините. Мы давно перестали общаться… Даже не знаю почему. То есть я, конечно, была очень занята работой. Клара училась, а потом тоже получила место в колледже. Она занимается молекулярной физикой. Джо много работал. Мы все были заняты, но… Не знаю, что произошло, что его заставило… Он просто отошел в сторону, понимаете?

Меня охватывает горькое разочарование, но я тут же напоминаю себе, что это не впервые. Многие с радостью вспоминали Джо, но не могли сказать, где он, куда отправился. Он стал едва ли не легендарной фигурой в жизни многих людей – он появлялся, помогал и уходил, когда дело было сделано.

Думаю, в каком-то смысле Джо тоже жил наполовину, как я. Он никогда не погружался в жизнь тех, с кем его сводила судьба, всегда держался особняком. Никогда ни с кем не сближался – потому что, если сблизишься, тебе будет что терять.

– Ничего страшного, – говорю я, и Дженнифер отвечает улыбкой сожаления. – Дел всегда много, особенно если появляются дети. Из того, что я узнала, выходит, что Джо было трудно удержать рядом.

– Это правда, – кивает Дженнифер. – Очень подходящее описание. Мы стали реже видеться, потом и созванивались не так часто, назначали и отменяли встречи… но я точно помню, что встречи отменяли не только мы с Кларой. Он, казалось, был готов идти дальше, стремился к свободе. Звучит не слишком приятно, я не совсем то хочу сказать. Он просто… не из тех, кто сидит на месте. И физически, и эмоционально – ему всегда требовались перемены. Быть может, не будь мы так сосредоточены на себе, прояви мы больше участия, вышло бы иначе – но что есть, то есть. В последний раз мы с Джо разговаривали, когда я узнала, что Клара ждет ребенка. Он был очень рад за нас – по-настоящему, искренне рад. Но в то же время я почувствовала, что теперь мы вряд ли скоро с ним увидимся, – просто ощутила, как будто он понял: нам пора расстаться. Что мы с Кларой теперь справимся без него.

– Да, наверное, так и было, – печально улыбаюсь я. Бедный Джо. Всегда в пути, в поисках чего-то. – А где он жил, когда вы в последний раз с ним беседовали? Нам поможет любая деталь.

– Точно не знаю. Где-то в Нью-Йорке. Сначала он работал у моих родителей на ферме, они выращивают яблоки – и работа ему нравилась. Ему хорошо платили, разрешали жить на ферме даром, в благодарность за то, что он мне помог… и он, конечно же, прекрасно справлялся. Потом он немного поездил по стране, а вернувшись, устроился в бар неподалеку от Таймс-сквер. «У Мадигана» или «У Ханигана»… что-то вроде того. Я знаю, что он откладывал деньги – Джо всегда мог прожить на гроши, так ведь? На те деньги, которые я тратила на новый свитер, он мог протянуть целый месяц…

В ее голосе звенит смех, но все так и есть – Джо вырос в очень стесненных обстоятельствах, и привычка тратить как можно меньше осталась с ним навсегда. Когда мы с ним сняли квартиру и стали жить вместе, его ничуть не смущало, что у нас нет сбережений. Он всегда работал, что-то откладывал – у него был план на будущее.

– Неважно. Он упоминал, что собирается открыть собственное заведение, может быть, выкупить что-то старое и отремонтировать своими руками, это он умел. И потому жил в какой-то халупе рядом с тем баром «У Мадигана» или «У Ханигана» и работал с утра до ночи. Не помню точного названия бара, но, возможно, у меня завалялся адрес квартиры Джо. Поискать? Кажется, мы однажды отправили ему открытку на Хануку, вспомнили Аду. И номер его сотового телефона тоже где-то должен быть.

– Да, спасибо, это нам очень пригодится. Вы сможете прислать нам адрес и номер телефона, если найдете?

Неужели у меня будет номер телефона Джо? При этой мысли меня охватывает странное ощущение – восторг вперемешку с ужасом. У Ады телефона не было, судя по всему, она ни с кем по телефону не общалась исключительно из духа противоречия, но у Дженнифер вполне может оказаться нужный номер.

– Конечно, – торопливо отвечает она. – Мне жаль, но больше ничего предложить не могу. Когда мы в последний раз с ним разговаривали, он был вполне доволен жизнью. Надеюсь, это вас немного утешит. Ну или, по крайней мере, нам показалось, что у него все в порядке.

Я киваю, уверяю Дженнифер, что, конечно же, мне очень приятно об этом слышать, и спрашиваю, когда состоялся тот разговор. Подсчитав в уме, она приходит к выводу, что случилось это три с половиной года назад.

Потом Дженнифер отворачивается от экрана, вдали слышится детский плач.

– Одну минутку, – произносит она и кладет телефон на стол.

Несколько секунд я вижу только потолок, а потом Дженнифер возвращается вместе с Мэри. У малышки раскраснелись щеки, наверное, поднялась температура, светлые кудряшки прилипли к пухлым щечкам, девочка трет затуманенные глаза.

– Поздоровайся с Джесс, – говорит Дженнифер, поднося телефон к лицу дочери. – Джесс знакома с дядей Джо.

Мэри, решительно настроенная поддержать всех малышей, которые отказываются вести себя как послушные цирковые пони, громко кричит: «Нет, мамочка, нет! Не хочу!» – и отворачивается.

Дженнифер рассыпается в извинениях, но я прерываю поток вежливых слов.

– Ничего страшного. Я знаю, как это бывает… к тому же я вас и так очень задержала. Если вспомните о чем-нибудь, мой номер у вас есть.

Кивая, она гладит Мэри по голове, и из-за небольшой задержки в передаче данных ее движения кажутся порывистыми.

– Я обязательно сообщу. А вы… если его найдете…

– То непременно передам от вас привет, – уверяю ее я. – И от Мэри тоже.

Вот и еще один привет для Джо в мой список добрых пожеланий.

Глава 36

Таймс-сквер выглядит почти так, как я и воображала ее по бесчисленным фильмам и телепрограммам. Неоновые рекламные щиты, толпы людей, уличные музыканты, огромные здания и вьющиеся очереди за горящими билетами на бродвейские шоу. Шум, суета и до странности заразное радостное возбуждение.

Мы провели почти весь день в разных стадиях возвращения к нормальной жизни и прошлись по некоторым достопримечательностям, ожидая письма от Дженнифер с более подробной информацией.

Мы попытались навести справки в гостинице, однако консьерж ничего не слышал ни о «Ханигане», ни о «Мадигане» и сообщил, что в Нью-Йорке наберется семь миллионов пабов с похожими названиями, чем очень нас воодушевил. Майкл безуспешно пытается на скорую руку отыскать что-то в интернете – и ничего удивительного: если в Нью-Йорке все как в Англии, то названия пабов, баров и клубов постоянно меняются.

Неприятная заминка, однако у нас все равно нет сил, чтобы бесцельно бродить по огромному мегаполису. Мы провели столько времени в дороге, перелетели через океан – отдохнуть денек нам просто необходимо.

Ближе к обеду Дженнифер сообщает нам адрес, которого мы так долго ждали. Я не напоминала ей, не подгоняла звонками и письмами, ведь она провела бессонную ночь с больным ребенком.

И вот долгожданное сообщение пришло – адрес и телефон. Мне показалось, что я смотрела на номер телефона не один час, а руки у меня дрожали при мысли о том, что придется его набрать – и тогда я услышу голос Джо, поговорю с ним, объясню, что почти готова постучать в его дверь.

До сих пор наши поиски напоминали погоню за призраком. Да, я верила, что в конце концов мы его найдем, но так верят и в выигрыш в лотерею – ведь стоит только купить билет! На самом деле любой игрок в глубине души понимает, что у него нет ни единого шанса на выигрыш.

Не представляю, что я скажу Джо. Что почувствую, увидев его. И что почувствует он. Теперь тысячи возможных развязок этой истории сошлись к одному: нам с Джо предстоит услышать голоса друг друга впервые за семнадцать лет. Семнадцать лет – это очень долго. Родившиеся семнадцать лет назад, возможно, уже завели своих детей. Сменились правительства, погасли и загорелись звезды, растаяли ледяные шапки на полюсах, а люди теперь носят в карманах мини-компьютеры.

Я изменилась. И он стал другим. И теперь мы на самом деле, возможно, скоро встретимся, словно два разных человека. Нас тесно связали жизнь, любовь, потеря. Невозможно поверить, что эти связи так просто исчезнут, будто снежинки под дождем, – но наверняка я не знаю.

Быть может, он на меня злится. Или сердце его разбито. А может быть – и это худшая картина, которую рисует мое воображение, – я ему совершенно безразлична. Что, если он согласен с моими родителями и наша любовь – лишь глупая выдумка двух подростков, преходящее безумие, которое развеялось как дым под напором времени, тем более что Грейси больше нет и некому соединить нас в единое целое.

Возможно, все эти мысли и не дают мне просто взять и набрать его номер. Я записываю цифры на салфетке, держу в руке телефон, знаю, как нажать на кнопки, – но просто не могу.

В конце концов Белинда молча забирает у меня салфетку с номером и все делает сама. Я не возражаю – это и ее дело, она тоже ищет Джо. Не издавая ни звука, я кусаю изнутри щеку с такой силой, что во рту ощущается металлический привкус крови. Белинда набирает номер, ждет и наконец встряхивает головой.

– Не работает, номер отключен, – объявляет она. – Можешь вздохнуть.

Это случилось в пиццерии в районе «Маленькая Италия», где мы сидели за столиком, покрытым скатертью в красно-белую клетку, и слушали оперу, потягивая красное вино, и ели пиццу пеперони, истекавшую оранжевым маслом.

А теперь мы шагаем по освещенным кварталам, больше всего похожим на город из «Бегущего по лезвию бритвы». Мимо проезжают на роликах девушки с предсвадебной вечеринки, беззвучно играет на картонных скрипках струнный квартет, молчаливый клоун собирает гонорар в открытый футляр от виолончели. Повсюду рекламные щиты приглашают на мюзиклы «Чикаго», «Книга мормонов» и «Злая», в воздухе витают ароматы еды. Здесь жарко даже ночью, мы будто бы медленно томимся в скороварке.

Я пытаюсь представить, как Джо поселился здесь, и решаю, что он наверняка ощутил силу этого огромного города, его скрытую мощь. Нью-Йорк ему вполне подходит.

– Какой огромный и безумный город, – говорит Майкл, сверяясь с картой на экране телефона, – и как хорошо спланирован! Стоит привыкнуть к этим номерам проспектов и перпендикулярных улиц, как все становится понятно.

Белинда хмыкает, а я расплываюсь в улыбке. Все так просто, что мы уже потеряли счет, сколько раз успели заблудиться.

– Ну ладно, Беар Гриллс[21], веди нас, – саркастически предлагает Белинда.

Майкл отвечает ей полным негодования взглядом и решительно устремляется вперед. Мы идем следом, пробираемся сквозь толпу, мимо группы брейк-дансеров, огибаем билетные кассы, рядом с которыми топчутся охранники, направляя очереди за металлические барьеры.

Мы пересекаем Бродвей, идем по 42-й улице, и Майкл заводит нас в проулок, который можно назвать только темными задворками театрального квартала. Небоскребы и неоновые огни никуда не делись, однако эта улочка прячется в отдалении.

До сих пор нам везло – несмотря на репутацию Большого Яблока, встречные доброжелательно помогали нам, наивным туристам, с видом умудренных жизнью взрослых людей, встретивших Дороти и ее друзей на Дороге из желтого кирпича. Этот проулок, однако, навевает неприятные мысли, едва ли не напоминает о возможных угрозах.

– Ооох, – выдыхает Майкл, переводя потрясенный взгляд с номера на номер на выходящих в проулок дверях. – Кэрри Брэдшоу явно живет не здесь. Страшноватое местечко. Хорошо, что с нами Белинда.

Белинда в ответ хохочет – она явно рада сыграть роль защитника, громко топая по мощенной неровными булыжниками дороге.

Я же старательно разглядываю ботинки, камни на мостовой, по которой, кажется, пробежала крыса, – лишь бы отвлечься. Ведь мы идем по улице, где жил Джо и, может быть, живет до сих пор.

Он ступал по этим неровным камням, касался пальцами шероховатых кирпичных стен, вдыхал этот влажный воздух с запахом прокисшего пива и мусора. Он видел свое отражение в витринах магазинов, которые сейчас закрыты.

А вдруг мы зайдем в паб и увидим его? Он может оказаться за стойкой, обслуживая клиентов, очаровывая их приятным акцентом и улыбкой. Или он сейчас сам где-то пьет пиво, поет под караоке или сидит в уголке с подружкой. Быть может, он совсем рядом и не знает, что я вот-вот войду в дверь, – и если он действительно окажется внутри, то нам предстоит пережить совершенно потрясающие мгновения. Как там говорилось в «Касабланке»? «Из всех баров во всех городах мира…»

Впереди мерцает неоновая вывеска, и Майкл, еще раз сверившись с телефоном, сообщает, что нам туда. И мы идем в тишине, ощущая внутреннее напряжение, ведь наши поиски могут вот-вот окончиться!

Вывеска, которая то зажигается, то гаснет в темноте, вовсе не название бара, ни «У Манигана», ни «У Ханигана», в сущности, это даже не бар. Это ресторан ливанской кухни.

Майкл снова сверяется с записями и картой на экране телефона. Он оглядывает здание, бросает взгляд внутрь небольшого зала, где за столами и у стойки полно посетителей.

Потом оглядывает второй этаж над рестораном, где раньше Джо снимал квартиру-студию. И наконец переводит взгляд на стены по соседству, кое-где забитые деревянными щитами, расписанными граффити.

Каменные стены, не спрятанные под щитами, покрыты чем-то вроде сажи, окна на втором этаже и выше – мрачные пустые дыры, черные, будто слепые глаза.

Посреди запустения, там, где раньше была дверь, виднеются остатки вывески – на которой еще можно разобрать несколько букв: «М» в начале, потом «а» и в самом конце половину другой «а». Остальные не сохранились – краска облупилась, доска почти сгнила. Совсем рядом сияет огнями ливанский ресторан, а здесь царит смерть. Смерть и запустение.

Мы втроем застываем на месте, не сводя глаз с черных стен, глубоко задумавшись – каждый пытается осознать последствия этого зрелища.

– Похоже, здесь был пожар, – наконец произносит Белинда, озвучивая мои мысли.

На кирпичах следы огня, кое-где на месте оконных рам пробивается трава, покачиваясь над обгоревшей древесиной.

Случившееся здесь вообразить нетрудно: пламя лизало стены, слышался треск дерева, надувалась пузырями краска, можно даже ощутить жар на лице, почувствовать ужас застигнутых огнем внутри и пытавшихся выбраться на улицу.

Колени у меня дрожат, сердце бьется быстрее, и я хватаю Белинду за руку. Мне надо за что-то ухватиться. Убедиться в реальности происходящего. Прийти в себя и не терять головы, не позволить воображению унести меня в прошлое, к другой темной ночи, когда я оказалась зажата в горящей машине и рвалась, выворачивая суставы, к умирающей на заднем сиденье дочери.

Сжав мне руку, Белинда что-то успокаивающе бормочет и силой разворачивает меня в сторону от сгоревшего здания, и я смотрю на нее, а не на зияющую рану, где когда-то был паб, в котором работал Джо.

– Все в порядке, – говорит она, отводя с моего лица волосы, – это просто старый дом, ничего страшного. Это не Джо. Мы не знаем, что с ним случилось.

Я киваю. Пусть Белинда считает, что я тревожусь из-за Джо, отчасти так и есть, но в остальном – я слишком ясно вспомнила ту ночь. Я дышу, считаю про себя и с такой силой сдавливаю ее пальцы, что Белинда морщится от боли.

Майкл стучит по стеклу, пытаясь привлечь внимание официанта. Наконец к нам выходит высокий худощавый мужчина с очень темными волосами. Черты лица у него ближневосточные, а выговор нью-йоркский – извинившись, он сообщает, что до завтра все столики заняты.

– Нет, нет, мы не за этим, – перебивает его Майкл. – Нам нужно выяснить, что произошло с пабом по соседству? «У Мадигана»?

– Ах, это… Да. Конечно. Случился пожар.

– Мы догадались.

– А больше мне нечего вам сказать. Мы открылись в прошлом году. С того несчастья прошло много времени. Скорее всего, из-за того случая мы и платим гораздо меньше за аренду помещения, чем пришлось бы при других обстоятельствах. Говорят, дело было плохо. Электропроводка замкнула. Кто-то погиб в огне, кажется, бармен. А владелец потом решил, что не сможет вернуться на то же место, забрал страховку и пропал. С тех пор так все и стоит. А вам зачем?

– Здесь был один человек, – говорю я. – Он жил в комнате над вашим рестораном. Работал в баре. Вы не знаете, что с ним стало? Он живет на прежнем месте?

Белинда мрачно смотрит прямо перед собой, ее лицо отливает серым в свете уличных фонарей. Майкл застыл с открытым ртом. А я отказываюсь замирать от ужаса, не желаю думать о том, что кто-то погиб при пожаре. Пока не выясню все до конца, не позволю себе думать о худшем.

Иногда полезно разделять события на части, так легче выжить.

– Нет, он здесь больше не живет, – отвечает мужчина. Оглядев нас по очереди, он, кажется, начинает понимать, что происходит нечто важное. – Мы получили во владение все здание… без жильцов.

«Без жильцов». Что-то в этой фразе заставляет меня внутренне съежиться. Я представляю себе Джо, как он жил здесь, в маленькой комнате, тяжело работал, копил деньги, жил на гроши. Вижу огонь и Джо, который рискует собой, спасая других. И представляю себе, чем все закончилось – результат описан в двух словах: без жильцов.

– Можно взглянуть на его комнату? – умоляюще спрашиваю я.

– Зачем? – чуть хмурится он с обычным городским недоверием. – Вы его знали?

– Он был моим лучшим другом, – коротко отвечаю я.

Конечно, я могла бы сказать гораздо больше. Он был отцом моего ребенка. Моей первой и единственной любовью. Самым важным человеком в моей жизни. Моим спасением. Однако «лучший друг» – каким-то чудом объясняет все. И этого достаточно.

– Ну, ладно, – отвечает мужчина, поразмыслив еще несколько секунд. – Заходите. Только предупреждаю: там сейчас склад. Кстати, меня зовут Джордж.

– Большое спасибо, Джордж, – отвечаю я, и мы все вместе заходим в ресторан.

Кондиционер, к счастью, веет прохладой, в зале ресторана слышится гул голосов, пахнет специями и экзотическими блюдами.

Джордж ведет нас мимо барной стойки и вверх по узкой крутой лесенке. Открыв одну из дверей на втором этаже, он жестом приглашает нас войти.

Честно говоря, не знаю, чего я ожидала. Быть может, надеялась обнаружить какие-то следы Джо. Хоть что-нибудь, призрака, который подарит мне надежду. Фотографию Грейси на стене, забытую книгу, какой-то знак. Однако передо мной лишь маленькая комната с рядами полок вдоль стен, два закопченных окна, из которых виден проулок. Я вижу огромные пластиковые бутыли с растительным маслом, стопки салфеток, массивные, аккуратно расставленные коробки. Еще здесь заваленный бумагами письменный стол, металлический переносной сейф и календарь на стене. Ничто не напоминает о Джо. От него не осталось и следа. Его больше нет.

– Спасибо, – едва слышно выговариваю я и торопливо выхожу из комнатки. Меня внезапно охватывает непреодолимое желание оказаться как можно дальше от этого места.

Я сбегаю по лестнице, мчусь через зал ресторана, мимо освещенных свечами столов и посетителей. Мимо людей, чьих жизней не коснулось разрушение.

Белинда и Майкл догоняют меня на улице, оба встревоженно хмурятся. Я знаю, как сейчас выгляжу. Бледная, дрожащая, не от мира сего.

Похожа на зомби. Когда мир будто бы исчезает, мне все становится безразлично. Я послушно иду туда, куда ведут меня Майкл с Белиндой, вдоль по улице, и молча захожу с ними в ближайший бар. Маленький, сумрачный уголок, где кто-то играет на пианино песни Билли Джоэла, а бармен с густой рыжей бородой похож на викинга.

– Как она, в порядке? – спрашивает бармен, кивнув на меня, пока Майкл с Белиндой заказывают напитки.

Я скольжу по бармену пустым взглядом, и отвечает ему Белинда:

– Все нормально.

Звучит не очень убедительно, да и вид у меня не особо нормальный. Друзья уводят меня в отгороженный угол, усаживают на обитую красной кожей скамью и ставят на стол нечто пахнущее бренди. Я молча моргаю, быстро-быстро, так что стакан как будто мерцает, дрожит и то пропадает, то снова появляется – не настоящий, а лишь плод моего воображения.

Мы в безопасном уголке, в коконе из дерева и пластика, и Майкл достает телефон. Я вижу, как на экране сменяются одна за другой страницы – он ищет информацию, пытается помочь так, как умеет лучше всего. Белинда сидит совсем рядом со мной, прижимается так тесно, будто старается сжать меня в объятиях и защитить.

– Я нашел статью о том событии, – сообщает Майкл, быстро пробегая взглядом строки, закрывая рекламные сообщения. Он хмуро смотрит на экран.

Белинда подает мне бокал и настойчиво предлагает сделать глоток. Янтарная жидкость обжигает горло, и я кашляю.

Майкл читает про себя, не произнося ни слова, а это плохой знак. Наконец он отрывается от экрана и смотрит на нас с Белиндой поверх деревянной столешницы и одинокой вазочки с арахисом, а потом переводит взгляд на меня. И я вдруг обретаю суперсилу, становлюсь телепатом. Я вижу, что происходит в голове Майкла, сквозь густые волосы и твердые кости черепа, мне открывается лабиринт жужжащих и пузырящихся клеток мозга. Шестеренки вертятся, связи устанавливаются, сообщения отправляются по назначению: он боится, что я и так еле держусь. Теряю голову. И от того, что он готовится сказать, будет только хуже.

Он вспоминает тот день – как давно это было! – день похорон моей мамы. Тот самый день, когда я нашла коробку из-под обуви и когда Майкл увидел, как далеко может унестись его дорогая кузина, оставаясь в одной с ним комнате. Ему грустно, он встревожен, и немного боится меня, и стыдится этого страха. Душевное расстройство. Подарок на всю жизнь.

– Ничего страшного, – ободряюще киваю я ему. – Скажи как есть.

– Ну… Джордж не ошибся. Пожар случился около двух лет назад. Здесь ничего не сказано о замыкании, потому что статья написана на следующий день после несчастья, говорят, причины расследуются. Продолжения об этом нет…

Ничего удивительного. Большой город, каждый день много новостей, и куда более важных, чем пожар в баре, стоивший жизни всего одному человеку.

– Никаких имен в статье нет, – быстро произносит Майкл, как будто стараясь меня успокоить. – Сказано только, что в пламени погиб один из работников, уроженец Великобритании, приблизительно тридцати с небольшим. Он пытался спасти тех, кто замешкался в здании и не смог выбраться. А еще одному мужчине, его называют прохожим, оказали помощь в больнице – он тоже пытался помочь и получил ожог рук. Больше никто не пострадал, только дыма надышались, им помогли на месте происшествия. Ну вот… и все. Прости, мне надо было найти и прочитать эту статью заранее. Адрес у меня был, но я просто устал и решил не выяснять подробностей.

– Ничего, – говорю я. Мой голос доносится будто издалека, однако звучит почти нормально, чему я только рада. – Я бы все равно захотела прийти сюда. Нет идеального способа узнавать плохие новости, зато теперь я не сомневаюсь, что все так и было, ведь я увидела тот дом своими глазами.

– И ты поверила? – сдвинув брови, спрашивает Белинда. – Ты веришь, что Джо погиб?

– А разве ты не веришь?

– Я… не хочу верить… только не теперь. Ведь мы столько всего прошли. Не хочу. Но, может быть, так нужно. Надо поверить и принять. Попытаться разузнать что-то еще, удостовериться, но… да. Я верю. Джо больше нет.

Карие глаза Белинды наполняются слезами, руки на столе сжимаются в кулаки, она дрожит от горя. Положив руку ей на плечо, я пытаюсь ее утешить. Ритмично глажу по спине – я знаю, так нужно, так поступил бы нормальный человек. Я так и делаю. Бормочу бессмысленные слова утешения, глажу по руке, дожидаясь, пока первый выброс адреналина не растворится в крови.

– Это нечестно, – говорит Майкл тихо и почти раздраженно. – Мы столько всего выяснили. Забрались аж в Нью-Йорк. Зашли так далеко и подошли так близко, и вот теперь…

– Жизнь несправедлива, – выдавив притворную улыбку, напоминаю я. – Будь все по-справедливости, ничего бы этого не было. Я жила бы в пригороде Манчестера с Грейси и Джо. Мои родители были бы живы. Все было бы по-другому. И мы зашли очень далеко, но без машины времени идти больше некуда. Все кончено.

Я встаю и одним глотком допиваю остаток бренди.

Белинда не шевелится, и я перебираюсь через ее колени, чтобы выйти из нашего уголка.

– Куда мы идем? – спрашивает Майкл. Он вскакивает так быстро, что неловко опрокидывает вазочку с арахисом, и соленые орешки катятся по столу.

– Мы – никуда. Я просто… Мне нужно побыть одной. Не беспокойся. Никаких глупостей я не наделаю. С Бруклинского моста не спрыгну. Мне просто нужно побыть одной. Встретимся в гостинице.

Глава 37

Конечно, я сказала Майклу, что не наделаю глупостей, однако вовсе не уверена, что намерена предпринять нечто очень умное.

Я иду в ночь, не представляя, куда направляюсь, отталкиваясь от встречных, как бильярдный шар. На улице все по-прежнему: яркий свет, шум, гам. Только теперь все кажется другим. Или, если точнее, я стала другой. Отдалившись от людей и их чувств, я будто бы больше не человек, а неизвестная инопланетная форма жизни, впервые прилетевшая на Землю и пристально изучающая способы общения и брачные ритуалы.

Все кажется призрачным, ненастоящим, даже когда я врезаюсь в парковочный столб и роняю рюкзачок с Дорой-путешественницей, то все равно остаюсь в своем мире. Торопливо подняв рюкзачок, я прижимаю его к груди и гневно оглядываюсь на тех, кто, пусть случайно, посмел его коснуться. Здесь так много людей. Совсем нет свободного места. Я иду по Бродвею, пробираясь сквозь сутолоку, не час и не два. Наконец людей становится меньше, толпа не так давит, есть чем дышать. Я прохожу мимо кафе, магазинов, закусочных на колесах, баров, велосипедистов, автомобилей, празднующих что-то весельчаков, одиночек и групп, встречаю мужчину с семью собаками на одном поводке. В конце концов оказываюсь в Сохо, где меня встречают супермодные магазины, отделанные чугунным литьем дома и булыжные мостовые; здесь на каждом углу кафе, рестораны, галереи – и повсюду люди. И снова я удивляюсь тому, как легко ощутить дежавю – эти улицы я видела в фильмах и телесериалах и будто бы бывала здесь прежде.

Остановившись, я покупаю бутылку воды и демонстративно выпиваю ее не сходя с места. В воображении я возвожу вокруг себя силовое поле, пузырь, который защищает меня от человечества. Люди обходят меня по широкой дуге, но наверняка не из-за силового поля, говорю я своему слегка потерянному «я». Нью-йоркцы привыкли к таким «съехавшим с катушек» и знают, что неуравновешенного прохожего лучше оставить в покое.

Похоже, я забрела слишком далеко, и пора бы возвращаться в Мидтаун. Или можно… не возвращаться. Просто идти вперед. По стопам Фореста Гампа. Исчезнуть, отправиться в долгий путь.

Пройти по дорогам, мостам, потом сесть на паром. Можно пересечь Нью-Джерси, дойти до Филадельфии и Вашингтона или, может быть, до самого Техаса. А там перейти границу и оказаться в Мексике, поселиться в грязной хижине и пасти мулов.

Или можно развернуться и пойти обратно, на север. Мысли блуждают, и я впиваюсь ногтями в ладони, пытаясь прийти в себя.

Допив воду, я иду дальше – ноги, хоть и в кроссовках, болят, волосы намокли от испарины.

Возле Флэтайрон-билдинг я захожу в круглосуточное кафе и провожу там в туалете больше времени, чем за чашкой кофе.

Сбрызнув лицо водой, я привожу в порядок прическу, воспользовавшись маленькой щеткой Грейси.

Побрызгавшись туалетной водой, оставленной для посетителей, я нахожу в себе силы взглянуть в зеркало. Вожу руками из стороны в сторону, корчу рожи, чтобы убедиться: отражение добросовестно меня копирует. Надо удостовериться, что я по-прежнему из плоти и крови, не распалась на куски. Вышедшая из туалетной кабинки седая женщина сочувственно смотрит на меня, намыливая руки.

– Ты как? Все в порядке? – спрашивает она. – Может, помочь чем?

– Ничего, справлюсь, – подумав пару секунд, отвечаю я. – Совсем недавно выяснилось, что человек, которого я любила, скорее всего, умер, и теперь я пытаюсь это осознать.

– Ясно. Дело непростое, милая. Может, никогда и не получится до конца осознать – а если и выйдет, то в голове у тебя кое-что изменится. Ну, удачи!

Я киваю в ответ на напутствие, и женщина уходит. Мне же остается хмуро размышлять о том, как менялось содержимое моей головы, какие формы принимал мой мозг – пожалуй, самые разные, от двенадцатигранника до пирамиды и клубков абстрактного вида.

Выйдя из туалетной комнаты, я сажусь за другой столик и пью кофе. Столик не мой, чашка чужая, кофе холодный, но мне хотя бы есть чем занять руки. Умывшись, я чувствую себя гораздо лучше, спокойнее, и все вокруг немного замедлилось. Болят ноги, мышцы под коленями стянуло спазмом, суставы протестуют против такой долгой и стремительной прогулки душной ночью. Но это ничего, все нормально. Если я чувствую, что тело болит, значит, со мной все хорошо.

Подходит официантка и предлагает еще кофе. На ней розовая униформа, а на бейджике имя: Хильда. Светлые кудри и огромные голубые глаза – девушка похожа на ангела. Я соглашаюсь долить кофе в чужую чашку, которая стоит передо мной, и открываю рюкзачок.

Достав пачку фотографий Джо, я раскладываю их на столе и бесцельно перевожу взгляд от одной к другой. Сколько всего я узнала о его жизни после того, как мы расстались, когда не стало Грейси. Он остался таким же добрым, отважным, помогал людям. Изменял чужие судьбы. Иногда выпивал в баре и пел под караоке. Тяжело работал, порой приходил в ярость и изо всех сил старался быть счастливым.

Он не забыл ни меня, ни нашей дочери. Так и не начал новую жизнь, несмотря на все переезды и новых друзей, – его жизнь, как и моя, несла на себе печать несчастья, которое с нами случилось.

Возможно, вернувшись домой, я раскопаю до конца мамин чердак и заберу у Белинды коробки с нашими с Джо вещами, найду и другие фотографии. Отыщу и детские снимки, и сделанные на школьных вечеринках поляроидом. Достану фотографии и совсем маленькой Грейси, те, на которых она чуть старше, и последние, после которых она почти и не выросла.

В наш последний день вместе, когда мы заехали к Санте по дороге домой, Джо сделал несколько снимков. Кажется, я их так и не увидела, но на память рассчитывать нельзя – возможно, я их видела и забыла. Или видела, но в то же время и не видела, возвращаясь к жизни после смерти Грейси.

Поглаживая лицо Джо на глянцевой бумаге, я размышляю, не осталось ли у Дженнифер других его фотографий. Вполне вероятно. Надо будет ее спросить, когда у меня найдутся силы снова заговорить. Заранее знаю, что сложнее всего будет снова заговорить со всеми, кого мы встретили, разыскивая Джо. С теми, кто просил передать ему привет. Рассказать обо всем его матери, друзьям, бывшей жене – сообщить о его смерти. Совсем не так я хотела завершить наши поиски, а получилось еще больше боли, горя и потерь.

Пожалуй, не буду никому ничего говорить, пока не выясню, где же он сейчас. Где он похоронен. Пока не скажу «Прощай!», раз уж не получилось сказать «Привет!». Да, я злюсь. Не той злостью, от которой хочется кричать, ругаться и бить тарелки, но иначе, тихо и задумчиво.

Мы прошли такой путь! Приложили столько усилий! Столько узнали – только чтобы оказаться в начале нового пути?! И теперь искать могилу, свидетельство о кремации, официальные записи в бесстрастных документах о человеческой жизни, где ведется учет рождениям, свадьбам и смертям и так мало говорится об истинной жизни тех, от кого остаются лишь имена в бухгалтерских книгах и в компьютерных базах данных.

Собирая фотографии, я точно знаю, что не уеду из Нью-Йорка, не выяснив всего до конца. Не узнав, что с ним произошло. На этот раз я попрощаюсь с ним по всем правилам – я скажу, что люблю его и что всегда его любила. Никогда не переставала любить. А потом… кто знает? Может быть, вернусь к привычной жизни в маленьком городке, к школе, буду бродить по большому дому, влача существование, которое мне, в сущности, и не нужно.

А может быть, ничего этого я не сделаю. Найду в себе силы стать лучше. Буду доброй, отважной и стану помогать людям, как Джо. Возможно, я наконец приму эту жизнь и начну жить по-настоящему.

Не знаю, на что я надеялась, затевая это путешествие – одиссею, благодаря которой я пересекла океан, прожила целую жизнь и чуть было не встретила Джо, едва его не коснулась. Я чуть было не погладила его шелковистые волосы, не ощутила себя в его объятиях, не услышала его смех и не узнала, что все еще любима. По-настоящему. И теперь я позволю себе прийти в ярость. Опечалиться. Отчаяться. Но не позволю этим чувствам захватить мою дальнейшую жизнь – потому что, разыскивая Джо, я кое-что поняла: всем нужна надежда. И у меня, пусть ненадолго, надежда появилась. Она меня изменила, и я должна во что бы то ни стало удержать ее, даже если сейчас это кажется невозможным.

У меня остался еще один конверт от Джо, и сейчас пришла пора его распечатать. Я открываю белый конверт с пророческими словами: «Открой меня, когда покажется, что все пропало».

«Джесс, нам с тобой пришлось пройти через адское пекло. И мы оставили там по частичке своих душ. Я точно оставил. Иногда так трудно жить дальше, особенно если вдруг нахлынут воспоминания, угрожая даже по прошествии стольких лет меня сломить. Порой я будто снова вижу тебя с Грейси в парке, вы бегаете друг за дружкой среди деревьев, солнце освещает ваши лица, падая сквозь листву, а вы счастливо смеетесь, прячетесь за стволами, убегаете. Вспомнив такие чудесные моменты, мне не хочется с ними расставаться.

Иногда тот мир – мир прошлого и прекрасных воспоминаний – кажется более реальным, чем все, что меня окружает. От этих мыслей болит душа, я понимаю, что потерял всех, кого любил, но сразу же напоминаю себе, что это не так. Вы по-прежнему со мной, в моем сердце. И мы никогда не расстанемся. Я никогда не буду одинок, потому что у меня есть вы. И оттого я самый счастливый человек на свете».

Под этими словами – его имя, крестики поцелуев, признание в любви. И снова он разбивает мне сердце.

Я допиваю кофе. Выхожу на улицу. Окунаюсь в теплую ночь в чужом городе, в далекой неизведанной земле, и снова иду вперед.

Глава 38

Теперь я прогуливаюсь, не бегу, как раньше, впитывая звуки и облик незнакомых мест. Прохожу мимо небольшого парка на улице, сплошь застроенной великолепными городскими особняками на несколько квартир. В таких домах парадную дверь запирают на ключ, чтобы входили только жильцы, однако, когда я прохожу мимо, дверь открывается и выходит мужчина с крошечной пушистой собакой.

– Последняя прогулка перед сном? – спрашиваю я.

– Хорошо бы! Ей уже четыре месяца, а забот как с младенцем!

Я сочувственно вздыхаю, и мужчина, как я и надеялась, придерживает для меня входную дверь, за которой открывается внутренний дворик – прелестный и необычный: совсем небольшой, однако усаженный кустами, деревьями и цветами, среди которых вьются бетонные дорожки.

Уже почти полночь, и в этом парке кажется, будто бы город, который никогда не спит, здесь ненадолго вздремнул. Я опускаюсь на чугунную скамью перед статуей кому-то мне неизвестному. Фигура высокая, она нависает надо мной, но в густых сумерках не отбрасывает тени.

Вынув телефон, я обнаруживаю несколько пропущенных звонков от Белинды и Майкла – впрочем, этого следовало ожидать. Я перезваниваю Белинде, свет от экрана выхватывает из темноты ноги статуи, обутые в железные сапоги с пряжками спереди.

Вокруг тишина, если не считать таинственного шуршания ночных животных в кустах да изредка доносящихся издалека гудков автомобилей. Белинда берет трубку на втором же гудке, и в ее голосе слышится облегчение.

– С тобой все в порядке? – спрашивает она. – Где ты? Возвращаешься в гостиницу? Мы в баре, ждем тебя.

– Не нужно, пожалуйста, – прошу я. – Может быть, я задержусь. Мне надо прийти в себя, а это… так быстро не получится.

– Мы сидим в баре, потому что не спится и хочется выпить.

– Ну, ладно. Удачи.

– Майкл тут кое-что разузнал. Вроде бы отыскал людей, с которыми нам стоит пообщаться – выяснить, что… произошло. То есть что стало с Джо после пожара…

– Ты хочешь сказать, что стало с его телом?

– Да, просто не хочу произносить это вслух. Не хочу, чтобы это стало правдой. Послушай, с тобой действительно все в порядке? Мне плохо, а ведь Джо был… мне другом. Мы с ним много пережили. Но не так, как ты с ним. Мне очень и очень жаль, Джесс.

Неожиданно даже для себя я улыбаюсь в полуночной темноте моего тайного сада и отвечаю:

– Я понимаю. И спасибо вам. За то, что поехали со мной, за помощь. Мне сейчас не очень хорошо, но, может быть, однажды станет легче. Надо верить, что все было не зря.

– Нет, не зря, – тут же отзывается Белинда. – Это было важно. Джо заслужил, чтобы о нем помнили, правда? Мы должны были пройти по его следам, узнать, как он жил, – и оплакать его.

– Все так. И мы должны были узнать правду. А с правдой часто так бывает – только ее узнаешь, и не хочется верить. Неважно. Нам есть о чем поразмыслить. И что сделать. Но сегодня я просто пройдусь, подумаю и прочувствую случившееся, договорились? Из меня сейчас не очень подходящая компания. Статуя вроде бы не против, а насчет людей – не уверена.

Белинда не отвечает, и я вдруг понимаю, что мои слова показались ей бессвязным бредом.

– Я в маленьком парке. Возле статуи. Никаких галлюцинаций.

– А, понятно. Будь осторожнее. Все-таки ночь в большом городе, а ты всего лишь Б…

– Я не Бейби Спайс, Белинда. Я не неизвестно кто. Я взрослая женщина с огромным жизненным опытом, и, пожалуйста, перестань так меня называть. Ясно? Я уже стала храбрее.

– Отлично. Теперь ты будешь Злюка Спайс.

– Немногим лучше, давай обсудим это завтра. Так вот. Не дожидайтесь меня. Я еще погуляю. Это помогает.

Мы прощаемся, и, предоставив ночным обитателям парка заниматься своими темными делишками, я возвращаюсь на улицу великолепного квартала, который, скорее всего, никогда больше не увижу.

Я иду дальше и каким-то чудом возвращаюсь к Таймс-сквер. Миную опустевшие театры и закрытые на ночь бары и иду дальше, на запад. В голове постепенно зарождается мысль о реке – пожалуй, я и правда хочу взглянуть на реку, прежде чем ноги откажутся мне повиноваться, а потом возьму такси и вернусь в гостиницу.

Я прохожу Девятую авеню, сворачиваю на перекрестке, наблюдаю за тем, как меняется вокруг атмосфера. Какой странный город – всего несколько шагов отделяют здесь один мир от другого, Китай от Италии, роскошь от грязи.

Теперь я на Адской кухне, непохожей на другие районы города, по которым сегодня прошла. Вдоль улиц по-прежнему возвышаются ряды домов, однако сами улицы здесь уже, теснее застроены. На нижних площадках металлических пожарных лестниц собираются небольшие группки – поговорить и покурить.

Звучит музыка самых разных стилей, от рэпа, испанских поп-песенок, ирландских народных мелодий до оперных арий, воздух наполнен ароматами блюд со всех концов света. Некоторые продуктовые магазинчики еще открыты, машины припаркованы в каких-то сантиметрах одна от другой. Самые обычные автомобили – маленькие, приземистые, пыльные, – не стильные авто, которые попадались в других районах.

Это обыкновенный квартал, здесь живут, работают и любят друг друга обычные люди. Что-то здесь напоминает о квартире, в которой мы жили с Джо, о Юсуфе из кебабной забегаловки и о доме.

Большинство баров и кафе закрыты или закрываются, однако на улицах оживленно. Энергия жизни заразительна, и я позволяю себе впитать ее усталым телом. Это сила жизни, и сейчас она мне очень нужна. Я зависла между двух миров, и меня может утянуть в любой из них.

Я прохожу мимо католической церкви, студии актерского мастерства, парикмахерской для собак, где хозяин может сам помыть своего питомца, и раздумываю, не пора ли передохнуть. Посидеть где-нибудь, выпить воды, проверить, все ли части тела на месте и крепок ли рассудок. Я могла бы еще раз взглянуть на фотографии, вспомнить Джо, попытаться хоть немного заполнить пустоту, которая неумолимо разрастается внутри. Остановившись, я бездумно оглядываюсь и вдруг замечаю неоновую вывеску над каким-то баром. Буквы мерцают. Зажигаются. И гаснут. И снова зажигаются. Окончательно гаснут. Я стою будто в полусне.

Встряхнув головой, я быстро-быстро моргаю в полной уверенности, что переживаю нечто необъяснимое.

В сверхъестественное я не верю и темноты не боюсь. В жизни достаточно страшного, чтобы выдумывать несуществующие ужасы. Однако на мгновение мне кажется, что я ошибаюсь – и призраки существуют или есть некий тончайший занавес, отделяющийся наш мир от другого.

Неужели я действительно ее видела – неоновую вывеску бара «Грейси»? Вывеска погасла, но я иду в ту сторону, где, как мне кажется, недавно мерцали эти буквы. Возможно, они мне привиделись. Или, быть может, вывеска существует – имя Грейс встречается не так уж редко.

Всего несколько шагов – и я на месте, перед угловым зданием, выходящим одной стороной на улицу, а другой – в проулок. Это бар, и называется он «Грейси». Название, выведенное округлым шрифтом, стилизованным под старину, темнеет на окнах.

Деревянные двери закрыты, и вывеска больше не горит. Сложив пальцы домиком над глазами, я приникаю к стеклу и пытаюсь заглянуть внутрь. В зале деревянные половицы, на столах пустые кружки и бокалы, над длинной барной стойкой поблескивают пивные краны с логотипами Guinness, Blue Moon, Bud и Samuel Adams. На полках вдоль зеркальной стены за барной стойкой выстроились бутылки, бокалы, стопки подставок под пивные кружки и несколько фотографий в уголке. У дальнего конца стойки мужчина расставляет бокалы, явно принимаясь за привычную вечернюю уборку.

Пристально вглядываясь в полутьму бара, я наконец вижу его. Вот он, в джинсах и футболке с надписью «Грейси» на груди. Сдвигая бокалы, он освобождает на столешнице место для кружек, которые дожидаются своей очереди на столах.

И, глядя на него, я понимаю, что это – Джо.

Джо не погиб, он здесь, совсем рядом, я его вижу.

Он работает, а я смотрю на него. Наблюдаю за каждым движением, изучаю очертания его тела и спрашиваю себя: неужели это правда? Да, он жив. Джо здесь. Совсем рядом, за тонким стеклом.

Джо не умер. Не погиб в огне – мы ошиблись. На несколько секунд я потрясенно замираю, не издавая ни звука, не понимая окончательно, сплю я и вижу сон или мне что-то привиделось наяву. А вдруг все это – сон? Зажмурившись, я прижимаюсь лбом к кирпичной стене и втягиваю воздух – судя по запаху, сюда выходят покурить. Я сильно, до крови прикусываю губу – все равно что ущипнуть себя, но больнее.

Испробовав все средства и убедившись, что не сплю, я открываю глаза. Все на месте. Бар по-прежнему называется «Грейси», и Джо собирает со столов пустые кружки и бокалы. Я нашла его – именно тогда, когда решила, что потеряла навсегда.

Я нашла его, но не знаю, что делать. Не так я воображала нашу встречу. В мечтах меня охватывали радость, уверенность и умиротворение. А сейчас во мне нет ни капли уверенности и меня буквально трясет. Если я войду – сделаю всего несколько шагов и войду в бар, – то изменю будущее для нас обоих. Джо выглядит вполне довольным жизнью. У него свой бар. Он добился всего сам, приложив немало усилий. Есть ли у меня право вторгаться в его жизнь? Быть может, мне стоит удовольствоваться тем, что я узнала, и уйти? Уйти, зная, что Джо жив и здоров. Уйти и поблагодарить судьбу.

Едва лишь эта мысль зарождается в голове, я понимаю, что струсила. В решающий момент мне страшно. Я не знаю, что делать. Как страстно я мечтала увидеть Джо, а когда мечта сбылась, не в силах справиться со свалившимся на меня счастьем.

За этой кирпичной стеной меня ждет не только Джо – меня ждет все, что сломило меня прежде: боль от потери нашей дочери, мучительное ощущение предательства, когда я думала, что Джо меня бросил. Мне страшно – я столько лет старательно возвращалась к жизни, училась не терять головы, искала свое место среди людей, в чем, если честно, так и не преуспела.

Мысленно, строчка за строчкой, я пробегаю все напутствия, которые оставил мне Джо. О храбрости. Об одиночестве. О том, как нам повезло встретиться и полюбить друг друга.

«Всего несколько минут назад, – напоминаю я себе, – считая, что Джо погиб, я поклялась жить по-новому, полной жизнью». И теперь, зная, что он не умер, я должна сдержать слово.

Я не стану трусить. Не буду прятаться. Не хочу бояться – моя жизнь не стоит того, чтобы ее оберегать от потрясений, в ней нет радости и покоя. Если сейчас я развернусь и уйду, то никогда себя не прощу – так и состарюсь в мамином кресле с целой коллекцией пультов от телевизора и бездонным колодцем сожалений, моя жизнь превратится в ожидание смерти длиною в десятки лет.

Еще минуту я медлю. Прическа растрепалась, одежда в беспорядке, на лице ни капли косметики. Я вдруг вспоминаю, как, собираясь на какую-то вечеринку в школе, перебирала содержимое той же косметички, которую так неловко рассыпала в день нашего знакомства с Джо.

– Накрасься, как хочешь, – сказал он тогда, с улыбкой прислушиваясь к моим горестным вздохам. – Это твое лицо. Но мне кажется, что тебе не нужна косметика – ты и так очень красивая. Тебе краситься – все равно что обрызгивать Мону Лизу автозагаром.

Пригладив волосы, я делаю несколько глубоких вдохов. Сейчас не время тревожиться о том, как я выгляжу. Время действовать. Пора сделать шаг, пока не передумала или не застыла, парализованная страхом.

Я подхожу к двери. И осторожно толкаю ее, обнаружив, что она лишь закрыта, но пока не заперта. Приложив ладони к двери, я снова толкаю ее.

Глава 39

В романтических фильмах наступает такой момент, когда герой и героиня встречаются под захватывающую мелодию струнных инструментов. И счастливый конец кажется вполне реальным, хоть зритель и понимает, что это выдумки, но все же ощущает некую завершенность. Конец пути.

Здесь и сейчас нет ни чудесной музыки, ни размытых полутонов, не слышно тихого голоса за кадром, который рассказывает, как мне себя чувствовать. Есть только я и он, разделенные длинной барной стойкой.

Джо смотрит, как я вхожу, и, видимо, приняв меня за позднюю посетительницу, собирается сказать, что бар закрыт. На мгновение мы замираем, а потом Джо растерянно моргает. Он будто хочет убедиться, что глаза его не обманывают.

Я подхожу ближе. Не произнося ни слова, он опускает на стойку полотенце, ставит бокалы. Мы оба молчим, рассматривая друг друга секунды или целую вечность.

Его по-прежнему густые волосы рассыпались в беспорядке, непокорные жесткие пряди падают на лоб. Горе и радость прочертили на его лице морщины. Глаза сияют точно так же, как всегда. Он все тот же Джо, самый красивый мужчина на свете.

– Я думала, ты умер, – говорю я, когда он подходит ближе.

– Едва выжил, – отвечает он и останавливается в нескольких шагах от меня. – Это и правда ты или я сплю?

Я знаю, что он чувствует. Как долго я его искала! Поверила, что он погиб, но нашла живым. Он не знал, что я иду к нему и пройду сквозь годы, из прошлого, чтобы сегодня войти в эту дверь. Я касаюсь его рук. Кожа жесткая, бугристая, в шрамах от ожогов – это руки прохожего, который вбежал в горящее здание, пытаясь спасти тех, кто оказался заперт внутри.

Его пальцы сплетаются с моими, а глаза пристально вглядываются в лицо, изучая каждый миллиметр. Он держит меня крепко, как будто боится, что я исчезну в облачке дыма или вырвусь и убегу.

– Это и правда я. Мне так о многом нужно тебе рассказать, но сначала самое главное: я никогда от тебя не отказывалась, не хотела, чтобы ты уехал. Родители сказали, что ты решил начать все сначала и исчез. Что ты меня бросил. Все эти годы они мне лгали, твои письма и открытки я нашла только после их смерти. И с тех пор ищу тебя.

На его лице одно за другим сменяются чувства. Гнев. Печаль. Сожаление.

– Столько всего произошло, – наконец тихо говорит он.

– Я знаю. Не все, конечно. Я прочитала твое последнее письмо и поняла, что ты имел в виду. Я пошла по твоим следам, увидела то, что видел ты, встретила тех, кто изменил твою жизнь. Со мной отправились Белинда и Майкл, мой двоюродный брат, мы отыскали Аду и Джеральдину и других. Нашли бар «У Мадигана» и решили, что ты погиб.

– Нет, – отвечает он, и я глажу обгоревшие руки, по которым можно о многом догадаться. – Умер Джош, другой наш бармен. Я пытался… добраться до него, но не смог. Так же как к вам с Грейси.

Сколько невыразимой боли в его словах! Она мучает его, изводит все эти годы. Вина давит на него, и он живет с этой болью много лет, один.

– Я знаю, что ты пытался помочь, Джо, ты бы скорее умер, чем бросил нас. Мне столько нужно тебе рассказать…

Кивнув, он высвобождает свои руки из моих. Без его прикосновения мне сразу же становится холодно и одиноко. Я так долго не сжимала его рук и теперь не хочу выпускать их ни на минуту.

– Ты обо всем мне расскажешь, – говорит он. – И я тебе тоже обо всем расскажу. Мы проговорим до рассвета, а потом будем гулять в парке и снова разговаривать. Мы можем говорить ночи напролет, как раньше, когда мы смотрели на звезды или шептались, чтобы не разбудить Грейси. У нас на все будет время. А сейчас мне хочется одного…

Он отходит, и я смотрю, как двигаются его плечи, как широко он шагает, смотрю на завитки волос на его шее. Он здесь. Я здесь. Мы оба живы, и это начало, а не конец.

Достав из кармана пригоршню монет, он бросает их в музыкальный автомат в углу и нажимает на кнопки. Нажимает по памяти, не глядя.

Джо идет ко мне, и я слышу знакомые медленные хлопки в начале песни. Нашей песни. Той самой, что так долго звучала для каждого из нас.

Он снимает с моего плеча рюкзачок с Дорой-путешественницей и, улыбаясь, кладет его на стол. Нежно отводит прядь волос с моего лица, и я тянусь за его рукой. Джо обнимает меня, и я опускаю голову ему на грудь. На мягкую ткань футболки с именем нашей погибшей дочери.

Я умиротворенно обнимаю его, и мы начинаем танцевать. Мне хорошо и спокойно. Я дома.

Мне вспоминается поцелуй, которым мы обменялись в машине в тот вечер, прежде чем все изменилось. О нем я тоже запрещала себе вспоминать – тот поцелуй был таким страстным, удивительным, и я помню его так живо, будто чувствую губы Джо на своих губах. Сердце мое уносится ввысь, и я улыбаюсь.

– «Детка, я люблю тебя…», – подпевает Джо, и его теплое дыхание согревает меня, пока мы танцуем в пустом баре в городе, где исполнитель нашей песни родился и окончил свои дни.

Мы кружимся в танце, мы вместе, и время для нас остановилось – больше не кажется, что мы так долго шли по жизни врозь, каждый своей дорогой. Теперь мы вместе, а остальное неважно.

Мы танцуем, и мы вместе. Мы крепко держим друг друга в объятиях. К нам вернулась надежда. И любовь.

Мы снова живы.

Благодарности

Что ж, дорогой читатель, если вы дошли до конца «Может быть, однажды», то, вероятно, немного поплакали… Понимаю. Я тоже плакала. Любой автор в итоге читает свою книгу около семи тысяч раз на разных стадиях написания и редактирования – однако Джесс, Джо и милая Грейси всегда вызывали у меня сочувствие. Надеюсь, вам понравилось читать о них так же, как мне было приятно о них писать.

Для некоторых из вас это может быть первая из моих книг, с которой вы столкнулись, для других она может быть последней в длинной череде моих произведений. В любом случае спасибо вам за то, что взяли книгу в руки, купили, прочитали, оказали мне честь, позволив мне и моим историям войти в ваши богатые событиями и делами жизни.

Без вас у меня не было бы этой замечательной, сумасшедшей работы, как и возможности купить детям новые школьные туфли и шоколадную пасту «Нутелла».

«Может быть, однажды» – это в значительной степени результат командной работы. Возможно, это я едва не окосела за ноутбуком и стерла кончики пальцев чуть не до крови, но книга не может быть создана без помощи множества людей.

На профессиональном фронте я хотела бы поблагодарить Хейли Стид, Лиану-Луизу Смит и всех сотрудников агентства Madeleine Milburn Agency за их тяжелую, невидимую глазу работу.

Хочу поблагодарить всю команду Orion: Кэти Эспинер, Мору Уилдинг, Линси Сазерленд, Викторию Унджиан, Фрэнсис Дойл, Харриет Буртон, Аленну Хаджигеоргиу, Бриттани Сэнки, Викторию Лоус и Оливию Барбер. Я безмерно благодарна всем вам и с нетерпением жду, когда мы вместе двинемся дальше командой мечты.

Спасибо Шарлотте Леджер и Клэр Хей за то, что они такие прекрасные леди, которые умеют пить пиво и говорить о книгах – то есть профессионалы в двух моих любимых областях, а также моим сверхзвуковым подругам-писательницам Кэтрин Айзек, Джейн Линфут, Кармел Харрингтон и особенно моей душевной, но неродной сестре Милли Джонсон (которая заслуживает медали лишь за то, что выслушивает мои беспрестанные стоны). Вы все очень классные.

Спасибо другим моим прекрасным друзьям за ваш вклад в книгу: за вечера викторин, поедание тортов, любовь к собакам, заботу о детях, наши походы по клубам, несмотря на преклонный возраст, за то, что пьете кофе, берете напрокат мои книги и по многу часов планируете, что мы будем делать, если когда-нибудь выиграем в лотерею. Я борюсь с желанием сказать что-нибудь глупое и приевшееся о том, что уже сорвала джек-пот – так мне повезло с друзьями, и я искренне благодарю вас всех. Сандра Шеннан, у меня тут есть записка: поблагодарить вас за помощь в исследовании, – хотя я не могу вспомнить, в каком именно – возможно, мы исследовали паб? Но за настоящее профессиональное исследование благодарю компанию Karen Murphy Genealogy.

Спасибо моей приобретенной семье – Таре, Дэйву, Норму и остальным членам нашей команды. Пока я писала эту книгу, мы потеряли мою свекровь, Терри. С ее смертью в нашей жизни образовалась огромная пропасть, пустое место, которое занимала немного сумасшедшая рыжеволосая ирландка. Она была матерью, женой, бабушкой, другом и членом семьи для многих, умудрялась исполнять все эти роли и при этом выглядела как супермодель, которой была в молодости. С ней никогда, ни единой минуты не бывало скучно.

Терри, мы по тебе тоскуем.

В основном, конечно, я хочу поблагодарить тех, с кем я делю дом и жизнь: Дом, Кейр, Дэниел и Луиза.

Я люблю вас всех так сильно, что готова взорваться от счастья. Люблю, даже когда вы сводите меня с ума. Вы – мое племя, и я вас обожаю.

Благодарности

Дебби Джонсон и издательство OrionFiction хотели бы поблагодарить всех сотрудников компании Orion, которые трудились над изданием книги «Может быть, однажды» в Великобритании.

Коллектив редакции

Харриет Буртон

Шарлотта Мурселл

Клэр Хей

Виктория Унджин

Оливия Барбер

Выпускающий редактор

Кати Николл

Корректор

Летиция Грант

Аудиокнига

Пол Старк

Эмбер Бейтс

Ответственные за составление контрактов

Энн Годдард

Пол Булос

Джейк Алдерсон

Дизайн

Рабаб Адамс

Джоанна Ридли

Ник Мэй

Администрация редакции

Чарли Панайоту

Джейн Хьюз

Элис Дэвис

Финансовый отдел

Джасдип Нандра

Афира Ахмед

Элизабет Бомонт

Сью Бейкер

Печать

Рут Шарвелл

Маркетинг

Бриттани Сэнки

Реклама

Аленна Хаджигеоргиу

Отдел продаж

Джен Уилсон

Эстер Уотерс

Виктория Лоус

Рэйчел Хум

Элли Кирк-Смит

Фрэнсис Дойл

Джорджина Катлер

Производство

Джо Джейкобс

Шэрон Уиллис

Лиза Прайд

Люси Брем

Примечания

1

Мисс Хэвишем – персонаж романа Ч. Диккенса «Большие надежды».

2

Ipso facto – самим фактом (лат.).

3

«Прерванная жизнь» – роман Сюзанны Кейсен о пациентке психиатрической клиники.

4

«Полдарк» – британский исторический сериал, в основе которого лежит цикл книг Уинстона Грэма.

5

Гретна-Грин – шотландская деревушка, куда в XVIII в. приезжали несовершеннолетние влюбленные, чтобы пожениться в обход английского закона.

6

«Groove Is In the Heart» – танцевальный хит американской группы Deee-Lite.

7

«Nothing Compares 2 U» – песня в исполнении Шинейд О’Коннор, занявшая пятое место в списке самых депрессивных композиций.

8

Речь о стихотворении У. Х. Одена («Похоронный блюз» в переводе И. Бродского).

9

Няня МакФи – няня-волшебница, персонаж серии книг Кристианны Брэнд.

10

Мосс-Сайд — центральный район Манчестера, Англия.

11

Соответствует российскому 44-му.

12

In loco parentis – вместо родителей (лат.).

13

«Рейсинг Пост» (Racing Post) – еженедельная газета, посвященная скачкам и ставкам на бегах.

14

Экранизация одноименного романа Родди Дойла о молодых дублинских музыкантах, создающих свою соул-группу.

15

«That's what we do with a drunken sailor» – песня на мотив ирландской народной танцевальной мелодии.

16

«Дворец Аффлека» – крытый рынок в Манчестере.

17

«Oh My Darling Clementine» – американская народная баллада.

18

Индекс FTSE 100 (футси) – лондонский биржевой индекс.

19

Дасти Спрингфилд (1939–1999) – британская певица.

20

«Поворот винта» (1898) – повесть Генри Джеймса, «Монах» (1796) – роман Мэтью Г. Льюиса.

21

Беар Гриллс (р. 1974) – путешественник-экстремал, автор книг по выживанию.

Content

Дебби Джонсон
Может быть, однажды

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Благодарности

Благодарности

Примечания