Ги Меттан

Растерянный континент. В защиту демократии и независимости Европы

© Guy Mettan, text, 2022

© Оформление, ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Предисловие. Европа: есть ли свет в конце тоннеля?

Общество начинает распадаться, когда его члены задаются вопросом «Что будет дальше?» вместо «Что лично я могу сделать?»

Дени де Ружмон

Когда два года назад я закончил первую редакцию этой книги для моего французского издателя, в Евросоюзе царил хаос, перед ним стояло множество неотложных проблем: подъем среди популистских партий в Италии, Польше, Венгрии, Австрии, Нидерландах и Франции, бесконечные хаотичные переговоры с Великобританией вокруг соглашения по постбрекситу, ожесточенные массовые демонстрации во Франции, напряженность в отношениях с США во время правления президента Дональда Трампа, а также утрата доверия к Европейской комиссии, в то время возглавляемой Жозе Мануэлем Баррозу, а затем Жан-Клодом Юнкером.

Сегодня картина выглядит более оптимистично. Популистские движения провалились, особенно в Италии и Австрии, и идут на спад в Нидерландах и Германии. Соглашение по выходу Великобритании из Евросоюза достигнуто, хотя никто не знает, хорошо это или плохо. Президентство Байдена, похоже, предвещает лучшее взаимопонимание и сотрудничество между Соединенными Штатами и Евросоюзом. Недавно избранный Европейский парламент, после прихода Урсулы фон дер Ляйен и Шарля Мишеля во главу соответственно Еврокомиссии и Евросовета, кажется, пользуется большей популярностью, чем предыдущий.

А самое главное, пандемия COVID-19 положила конец протестным движениям вроде «желтых жилетов» во Франции, по крайней мере на время. Она также заглушила голоса стран, проповедовавших политику жесткой экономии (Нидерланды, Австрия, Швеция и Германия), которые оказались вынуждены открыть свои сейфы. Обобрав до нитки Грецию в 2015 году, страны, исповедующие взгляды дядюшки Скруджа, наконец согласились расстаться со своими евро и потратить их на общий масштабный план восстановления.

Означают ли эти добрые вести, что Европа готова к перезагрузке? Что теперь все будет хорошо?

Лично я так не думаю.

По одной простой причине: исторические, экономические, политические и государственные предпосылки, которые ставят под угрозу будущее европейского континента, никуда не делись. Пусть даже сами европейцы настроены теперь более положительно, одной корректности Джо Байдена после грубости Дональда Трампа недостаточно, чтобы изменить корни европейской политики и устоявшиеся тренды в отношениях Европы с Америкой.

По сути дела, если взглянуть под определенным углом, то ситуация даже ухудшилась. Появились новые трудности: необходимость восстановления экономики и общества после пандемии COVID-19, огромные долги, экономические отношения со стремительно развивающимся Китаем, повсеместный отход от «мягкой силы» вследствие хаотичного управления пандемией, растущая напряженность в отношениях с нашим ближайшим соседом – Россией, особенно после неосторожного высказывания Джо Байдена, назвавшего Путина убийцей, расширяющиеся санкции, – все эти новые проблемы требуют решения.

Чтобы обосновать наши размышления о будущем Европы, мы рассмотрели предыдущие попытки объединить европейский континент. После развала Римской империи было предпринято шесть таких попыток – от Священной Римской империи до Наполеона, Гитлера и Сталина, стремившихся установить свое господство самыми жестокими, бесчеловечными способами. Все они потерпели фиаско. Очень важно понимать, почему. И здесь следует провести историческую параллель между нынешними евро-американскими отношениями и эволюцией, пройденной Древней Грецией, которая претерпела ряд этапов постепенного распада – от ревностной независимости до полного подчинения Риму.

Сегодня перед Европой стоят те же внутренние и глобальные проблемы, что и в прошлом. Идея объединения континента сталкивается с теми же просчетами и тупиками, что и в предыдущих попытках. Основную дилемму на сегодняшний день можно определить так – быть или не быть вассалом Америки?

В данном контексте настоящая книга преследует три цели и состоит из трех частей.

В первой, исходя из моего личного знания Европы, мы проследим, как вышеупомянутые проблемы решались или не решались на разных этапах истории континента. Сталкиваясь со схожими трудностями, Древняя Греция и средневековая Европа иногда добивались успеха и находили оригинальные решения, а порой терпели исторические неудачи. Подобные уроки прошлого всегда конструктивны.

Вторая часть книги представляет собой более глубокий анализ стоящих перед современной Европой проблем: сильные и слабые места не только Евросоюза, но и институционального строительства Европы; серьезный дисбаланс, препятствующий движению вперед, и удушающий примат экономики и права над политикой; разрастающееся совершенно неудовлетворительное управление; военная опека США и отсутствие суверенитета, а также нагнетаемая Соединенными Штатами напряженность в отношениях с Россией и странами Средиземноморья.

В третьей части стоящая перед Европой дилемма рассматривается сквозь призму двух возможных сценариев будущего. Согласно первому сценарию, Европу, неспособную перестроиться самостоятельно или принять реалистичные решения в собственных интересах, пожирают ее старые пороки. Точнее, Европа выбирает путь незначительности, предпочитает по-прежнему подчиняться постоянно растущим требованиям США, не в силах решить свои конкретные задачи в сфере обороны или энергетической политики, лишаясь потенциальных экономических выгод от сотрудничества с Китаем и его проекта «Один пояс, один путь» и вынужденно увязая все глубже в крайне опасной конфронтации с Россией.

Естественно, как гражданин Европы, я предпочитаю второй сценарий. Согласно ему, европейцы трезво оценивают то, что поставлено на карту, отдают себе отчет в существующих проблемах и создают организационную структуру, которая позволит им избавиться от растущего господства США и предотвратить неизбежное скатывание в вассализацию, используя возможности нового пространства, которое открывает зарождающаяся китайская держава, для создания подлинно демократического и суверенного федерального союза.

В этом нет ничего невозможного. В качестве модели можно взять пример Швейцарии после 1815 года. На тот момент, хотя ее институты были действительно федеративного типа, они были невнятны, политически непригодны и вряд ли демократичны. Из-за этого Швейцария была не в состоянии решать задачи, встававшие перед ней на мировой арене, – необходимость быстро реагировать на экономические перемены (промышленная революция) и ускоренные перестановки в политике в связи с появлением новых соседних держав, которые начали оспаривать традиционное превосходство Франции. Однако со временем и в результате борьбы Швейцария создала уникальную и по-настоящему демократическую форму государственного управления, которая успешно установила правила разрешения внутренних конфликтов и сумела сохранить культурное, религиозное и языковое многообразие страны, обеспечив таким образом на десятилетия социальную, экономическую и политическую стабильность без серьезных столкновений и безрассудных войн. Маленькая Швейцария добилась всего этого, невзирая на давление своих могущественных соседей. Может, Европе есть чему поучиться у Швейцарии?

Поэтому я рассматривал Европу не только с точки зрения Евросоюза, а, скорее, исходя из тех возможностей, которые появятся, если она когда-нибудь станет единым целым. Действительно, нежелание признавать Европу во всей ее географической целостности также является частью большой европейской проблемы. Нельзя построить сильную эффективную Европу, если считать противником вторую половину континента. Внутреннее строительство невозможно отделить от строительства внешнего, от окружающего мира. Не будет успеха в одном, если игнорировать второе.

Благодарность

Я хочу поблагодарить всех тех, кто своим терпением и полезными советами помог мне в работе над этим проектом, особенно Андре Херста, почетного профессора Женевского университета и великого знатока Фукидида и Древней Греции; моего коллегу Ришара Верли, владеющего всеми тонкостями политики Парижа и Брюсселя; моего друга и коллегу Арно Дотезака за то, что он любезно поделился со мной своими многолетними и скрупулезными исследованиями Европейского союза и НАТО; многих других, например, Слободана Деспота, Ришара Лабевьера, Сергея Пилипенко и Юрия Обозного за их дружескую поддержку, моих издателей Олимпию Верже и Сержа де Палена, Ивана и Настю Озеровых, фонд «Нева», а также моих жену и дочь Мириам и Оксану.

Не менее важно упомянуть моего переводчика Мирну Фараж и передать особую благодарность Диане Г. Кольер за ее безупречную работу с текстом и познавательные комментарии. Они внесли в это издание особую свежесть.

Также благодарю издательство АСТ, в частности редакторов Татьяну Чурсину и Воденикову Алену за оказанную помощь в издании книги.

Часть I. Неутешительный процесс познания

Глава 1. Европа: от энтузиазма к разочарованию

Непреложным законом истории остается тот факт, что современникам не дано распознать еще в истоках те важные движения, которые определяют их эпоху.

Стефан Цвейг, «Вчерашний мир: воспоминания европейца»

Я ровесник Европы. Я родился в пятидесятых годах и открыл для себя Европу, когда в начале семидесятых мне исполнилось шестнадцать. Учитель немецкого языка нашел мне работу на время летних каникул в качестве Hilfskrankenpleger, иначе говоря, сиделки, в больнице Санкт-Мариеншпиталь в Кельне. За два месяца я узнал Германию и хорошо выучил немецкий, исполняя приказы старшего медбрата, бывшего сержанта подводной лодки, и выслушивая истории жизни умирающих пациентов. Мне часто доводилось сопровождать их в последний путь до морга. Я даже привязался к одному из них – последнему из доживавших свой век гвардейцев кайзера Вильгельма II. Этот пруссак умер так же, как жил: чопорным и несгибаемым, как алебарда.

На следующее лето, благодаря студенческому железнодорожному билету, позволявшему мне путешествовать по всей Европе по низким тарифам, я открыл для себя Италию: Помпеи, Ватикан и Кастель-Гандольфо. Туда меня пригласил приятель, один из швейцарских гвардейцев папы римского, и мне невероятно повезло, когда я однажды наткнулся на папу Павла VI во время его прогулки по саду. После этого была Греция времен режима «черных полковников» и Парфенон, где меня случайно заперли, и я провел ночь в одиночестве, любуясь сиявшими подо мной огнями Афин. В то время массовый туризм ограничивался пляжами Римини, и объекты Всемирного наследия ЮНЕСКО охранялись весьма избирательно. Через год я окончил школу и поступил учиться на бакалавра в Тонон-ле-Бен во Франции. После учебы я уехал в Англию и шесть недель проработал помощником садовника в Хартфордшире, доводя газоны до совершенства щипчиками для бровей и распивая чай под трофейными львиными головами, которые когда-то вывезли из Танганьики вдовы полковников, павших на службе Его/Ее Величества.

Мое знакомство с европейским коммунизмом состоялось позже, после целой череды новых молодых увлечений. В Югославии и Боснии я открыл для себя прелести Мостара и Сараева – городов, казавшихся сонными и мирными, пока их не разрушили национализм и фундаментализм. А тогда они пробуждались к жизни только с заходом солнца, и горожане дружными компаниями выходили прогуляться вдоль реки Миляцка. Пятнадцать лет спустя мне предстояло найти ту же Боснию, разрушенную бомбардировками и истерзанную пристрастными СМИ, спешившими с выводами, кто в той войне был хороший, а кто плохой. В октябре 1980 года я был в Праге, а потом в Варшаве – в первые жаркие недели польского движения «Солидарность», когда его главные деятели Валенса, Геремек и Михник проводили протестные акции одну за другой.

Между 1984-м и 1989 годом мне довелось часто бывать в Будапеште, который при режиме Яноша Кадара выдавали за либеральную витрину коммунизма. Кстати, именно в Венгрии 2 мая 1989 года я, совершенно ошеломленный, лично присутствовал при первом прорыве через железный занавес, когда венгерские пограничники своими руками резали колючую проволоку и пилили столбы на границе, чтобы пропустить в Австрию поток «трабантов», которые стекались сюда из Восточного Берлина через венгерские степи, мимо озера Фертё. В начале ноября 1989 года я работал над репортажем о лоббистах в американском Сенате и из Вашингтона наблюдал падение Берлинской стены. Старый мир рушился, а новый только рождался, и Европа была полна радужных надежд.

Мой ранний опыт знакомства с Европой, словно инициационные путешествия «компаньонов» в Средние века, сделал из меня убежденного европейца. Он дал мне возможность почувствовать на вкус огромное многообразие нашего континента. Я открыл для себя, например, что французы мыслят прямолинейно, что немцы думают эллипсами, по кривой, а русские – по спирали: их мысли будто бегут по бесконечному винту. Но всех их обошли итальянцы: они вообще не думают, а только чувствуют и что-то изобретают.

Исторически так сложилось, что в Европе сошлось великое множество культур. Памятники древности позволяют воочию убедиться в том, что картинки в учебниках по латинской грамматике, истории и иностранным языкам соответствуют действительности. Одно это, наряду с тонким искусством вплетать индивидуальные пути развития отдельных народов в общую великую историю – а тогда зарождался именно этот процесс, характерный для древних цивилизаций – дал континенту все необходимое, чтобы порадовать молодежь, в то время жаждавшую снести внутренние границы.

Все эти годы Европейское сообщество было для меня организацией, которая внедряла на практике потрясающий политический проект и служила моделью цивилизации. Тем более, что начиная с середины 80-х годов Еврокомиссия, возглавляемая тогда Жаком Делором, сумела, по крайней мере поначалу, заразить своим энтузиазмом послевоенное поколение бэби-бумеров. А в начале 90-х конец холодной войны и объединение Германии принесли ветер надежд невиданной прежде силы.

Таким образом, на протяжении пятнадцати лет я был убежденным проевропейцем, или «евро-турбо», как в Швейцарии называли сторонников Евросоюза. Я был идеалистом и пацифистом и мечтал о прекрасном будущем моей страны и всего обновляющегося континента. Поэтому мне удалось убедить моих издателей поддержать первую народную инициативу по вступлению Швейцарии в Европейское сообщество. Летом 1990 года я решительно выступал за запуск «евроинициативы» в экономическом журнале, где я тогда работал. Наш боевой клич, обращенный к швейцарцам, звучал так: «Вы нужны Европе!» Восемнадцать месяцев спустя инициатива с треском провалилась, сумев едва наскрести половину из требовавшихся 100 тысяч подписей.

Однако ничто, казалось, не могло охладить мой энтузиазм. 20 мая 1992 года, когда Федеральный совет официально передал в Брюссель заявку на вступление Швейцарии в Евросоюз, заголовок передовицы в газете, где я был редактором, радостно гласил: «Европа вновь обретает свое утраченное сердце!» – и сопровождался рисунком, на котором сияющая от радости Швейцария была изображена сердцем престарелого, но весьма бодрого европейского континента.

Конец европейской мечты

Но мое увлечение очень быстро сменилось разочарованием.

Прочитав книги «Человек ли это?» Примо Леви, «Жизнь и судьбу» Василия Гроссмана и «Красного коня» Эудженио Корти, я открыл для себя оборотную сторону медали. Ужасы, перенесенные советскими узниками в концлагере Нойенгамме, о которых мне рассказал друг, депортированный из Франции босниец, глубоко меня потрясли. Этот же друг позже поможет мне разобраться в скрытых нитях югославской трагедии и в географии ненависти, накопленной за время нацистской и оттоманской оккупации, которую вновь пробудили локальные всплески этнического национализма.

Первое разочарование постигло меня 6 декабря 1992 года. В этот день народ Швейцарии большинством в 20 тысяч голосов отказался присоединиться к Европейской экономической зоне (ЕЭЗ), задуманной как нечто вроде зала ожидания при Евросоюзе. Неожиданно моя мечта разбилась о суровую реальность демократии. «Черное воскресенье», как окрестил его один из федеральных советников, прославившийся именно этим термином, отозвалось похоронным звоном для всех, кто подобно мне, мечтал стать частью строящейся Европы[1] Для моего поколения это стало шоком. Как мы могли отказаться от перспективы открытости и прекрасного будущего и попасть в ловушку «узколобых популистов», предрекавших беду? Может, нам надо было продолжать мечтать, невзирая на мнение народа? Или, наоборот, признать, что граждане Швейцарии правы, отказавшись от мечты? Крах коммунизма и распад Советского Союза, который только что буквально разобрали по частям у нас на глазах, показали, что хвататься изо всех сил за мечту – это в лучшем случае тупиковый вариант, а в худшем – преступление. Но мне потребовалось время, чтобы понять это.

Неутешительный процесс познания

Отрицательный результат референдума в Швейцарии, который сторонники интеграции Европы предпочли бы забыть, тем не менее имел важные последствия для судьбы континента. С одной стороны, он положил конец стараниям Комиссии Делора создать второй авторитетный орган, который занимался бы делами новых государств, готовых к сотрудничеству, а в перспективе – вступлению в Европейский союз: Австрии, стран Скандинавии и Восточной Европы. Неудача ЕЭЗ ускорила поспешное расширение Сообщества, что очень быстро привело к нарушению его внутреннего баланса. Углубление интеграции – длительный и утомительный пошаговый процесс – было наспех закреплено в нескольких неудачных договорах: Маастрихтском, Амстердамском, Ниццком и Лиссабонском, а основные усилия были сосредоточены на расширении членства, что было намного проще и результативнее. Не найдя средств обеспечить качество, Европа уступила миражам количества.

После поражения в швейцарском референдуме ЕЭЗ превратилась в полупустую оболочку, куда входили только Норвегия, Исландия и Лихтенштейн, в то время как остальные члены Европейской ассоциации свободной торговли (ЕАСТ), Австрия, Швеция и Финляндия, поспешили вступить в Евросоюз, уверенные в том, что у них нет иного выбора. Этот эффект снежного кома быстро распространился на восточноевропейские и средиземноморские островные государства: Польшу, страны Балтии, Словению, Словакию, Чехию, Венгрию, Мальту и Кипр, которые всеми правдами и неправдами стремились попасть в НАТО и в процессе оказаться принятыми в Евросоюз.

Но прежде всего нежелание народа Швейцарии присоединиться к Европе подстегнуло всяческие протестные движения и партии в оппозиции к Евросоюзу. То, что вскоре стало «всплеском популизма», на самом деле началось вечером 6 декабря 1992 года с победы у избирательной урны правопопулистской Швейцарской народной партии (также известной как Демократический союз центра, UDC). Победа народа должна была гарантировать неоспоримую демократическую легитимность всем разнообразным движениям, противившимся вступлению страны в Евросоюз, и сплотить их в борьбе, показав, что и они могут победить в голосовании. С тех пор популистские партии продолжали множиться в странах-членах Евросоюза, как правило, в ходе выборов или референдумов. Так что значение тогдашнего голосования в Швейцарии для последующего развития Европы трудно переоценить.

Все усиливающееся расхождение между практикой демократии и стремлением объединить Европу любой ценой дало повод для сомнений и скептицизма по отношению к преимуществам и законности такого объединения, а также к элите, правящей Союзом. Как увязать вместе демократические права и построение единой Европы? Было ли это расхождение лишь предполагаемым, вызванным временной неприспособленностью европейских институтов, или результатом структурных недочетов в Евросоюзе, которые эвфемистически называли «дефицитом демократии»? Для Швейцарии, где граждане привыкли пользоваться своими демократическими правами чуть ли не каждый месяц, было бы немыслимо отказать народу в его суверенности и подвергать сомнению его решения. Неслучайно в Швейцарии «сувереном» является народ.

Конец мифа о мире в Европе

Сразу за моим первым разочарованием пришло следующее, еще более серьезное, окончательно разрушившее мои «общеевропейские» мечты: наступил конец мифу о мире в Европе. В тот самый 1992 год произошло несколько трагических событий в России и Югославии. Бывший Советский Союз, распавшийся на пятнадцать частей в декабре 1991 года, стал жертвой размежевания территорий, протестов и кровавых расправ. Не приняв в свое время проект Горбачева по Общему европейскому дому, Европа позволила России погрязнуть в хаосе и анархии, оттеснив ее на задний план. А затем, когда Россия стала восстанавливаться, Европа превратила ее скорее в противника, чем в партнера.

В Югославии тлеющие с 1990 года угли были раздуты Германией и Ватиканом, которые поспешили признать независимость Словении и Хорватии в одностороннем порядке в июне 1991 года. Летом 1992-го пламя перекинулось на Боснию – самую уязвимую из бывших республик федеративной Югославии, вызвав череду войн, осад городов, этнических зачисток и бомбардировок, которые закончатся только весной 1999 года после противозаконной бомбардировки Сербии с применением авиацией НАТО боеприпасов с обедненным ураном. Разрушение югославской федерации во имя национализма и сепаратизма, с которыми Европа якобы боролась, всегда казалось мне возмутительнным. Я сам был журналистом и знал, как СМИ манипулируют общественным мнением. Например, в декабре 1989 года, незадолго до падения коммунистического режима в Румынии, разгорелся скандал после опубликования фотографий трупов в белых саванах, обнаруженных на кладбище в Тимишоаре и представленных жертвами бойни, устроенной по приказу Чаушеску и его жены. Эти фотографии мгновенно облетели весь мир, через несколько дней состоялась казнь диктаторской четы, а спустя время выяснилось, что к этой бойне Чаушеску отношения не имеют.

Другой скандал разразился в октябре 1990 года вокруг ложных свидетельских показаний о предполагаемых бесчинствах армии Саддама Хуссейна сразу после вторжения в Кувейт. 14 октября молодая «медсестра» из Кувейта, заливаясь слезами, свидетельствовала перед американским Конгрессом, что иракские солдаты выбрасывали младенцев из медицинских инкубаторов и оставляли умирать прямо на полу, что они разрушали все на своем пути и пытали людей. Ее показания, послужившие США основанием для развязывания первой войны в Персидском заливе, оказались ложными, подстроенными PR-агентством, чьи услуги оплачивал Кувейт с ведома американских спецслужб.

Новый виток наступил летом 1992 года, когда на фоне продолжавшегося югославского кризиса британские тележурналисты приехали снимать сюжет о боснийских пленных в лагере Трнополье в Боснии. Было очень жарко, и многие были раздеты по пояс. Один из мужчин, Фикрет Алич, выглядел совершено изможденным вследствие легочного заболевания. В снятом документальном фильме видно, как к камере приближается группа мужчин, а журналисты разговаривают с ними из-за изгороди, с боков и сверху обнесенной колючей проволокой (изгородь эта являлась заграждением от коров). Телевизионщики сняли и сфотографировали пленных от пояса вверх так, что казалось, будто колючая проволока пересекает их туловища. Одна из фотографий, взятых из фильма, тут же попала на первые страницы большинства западных изданий с заголовками вроде «Бельзен-92», подразумевая нацистский концлагерь.

Эта фотография была использована в качестве доказательства в Международном уголовном трибунале по бывшей Югославии (ICTY) во время суда над сербскими государственными чиновниками и в значительной мере способствовала обострению конфликта, вызвав гнев сербских экстремистов, возмущенных тем, что их сравнили с нацистами, между тем как их страна пережила оккупацию гитлеровской Германии. А через несколько лет разгорелась полемика вокруг британского журнала Living Marxism («Живой марксизм»), в котором разоблачалось неправомерное использование фотографии репортерами британского телеканала ITN[2]. Суд вынес постановление, основываясь не на содержании, а на форме, и таким образом поддержал пропагандистскую операцию, которая никоим образом не способствовала восстановлению мира, а, напротив, выставила европейскую страну в неприглядном свете…

В 1999 году другая аналогичная фотография с изображением жертв массовых убийств сербами гражданского населения в деревне Рачак, послужила толчком для начала бомбардировок Сербии силами НАТО, что, в свою очередь, привело к многочисленным жертвам среди мирных граждан… Однако при тщательном рассмотрении снимка видно, что он был подретуширован для более драматичного эффекта, и убитыми оказались солдаты в камуфляжной форме, а не простые крестьяне.

В 2003 году кампания по мистификации общественного мнения приняла официальный оборот, когда госсекретарь США Колин Пауэлл размахивал лабораторными пробирками перед Советом Безопасности ООН, утверждая, что у Ирака есть оружие массового уничтожения, и таким образом оправдывая второе вторжение американских войск в эту страну…

Со временем оказалось, что большинство подобных кампаний в СМИ были сфабрикованы или ошибочны. Но вред был уже нанесен: цели, которые они преследовали, достигнуты, истина скрыта. Поэтому теперь я всегда подвергаю сомнению правду в официальном изложении, будь она о Европе и ее благородных чувствах или любая другая.

Таким образом, в девяностые годы Европа, которая всегда ратовала за мир и выступала против национализма, предстала в новом, более мрачном и зловещем свете после прямого или косвенного участия в развале – именно во имя национализма – Федеративной Республики Югославии, бывшей федерацией народов, признанной международным правом. На мой взгляд, демонизация одного конкретного национализма, в этом случае сербского, во благо более «достойного» национализма других народов, например, словенского, хорватского или религиозного национализма мусульман в Боснии, вступает в глубокое противоречие с европейскими ценностями. Тем более что балканская игра в дурака продолжалась, достигнув кульминации с признанием односторонней независимости Косова в 2008 году.

Как после этого верить в дискурс Европы о мире и высоких идеалах, если они служат для маскировки войны и самых низменных националистических интересов? При всей ее риторике и возвышенных заявлениях о завершении Вестфальского миропорядка разве Европа не вернулась к тому, чтобы, как любая другая держава, ревностно продвигать собственные интересы вразрез с провозглашаемыми ценностями и идти на любые крайности ради достижения цели?

Подтверждением тому служит целый ряд печальных событий. Это и бомбардировка Ливии, и поддержка сирийских повстанцев-салафитов в 2011 году, и экономическое давление на Украину в конце 2013 года, когда финансовая и техническая помощь была оказана сторонникам смены режима в Киеве, и признание захвата власти самым радикальным крылом Евромайдана 22 февраля 2014 года, несмотря на соглашение, подписанное накануне тремя представителями Франции, Германии и Польши и избранным президентом Виктором Януковичем.

Небрежное расширение и халтурное углубление демократии

Подобная притворная демократия и предательство идеалов мира стали трещинами, которые пробили саму суть общеевропейского проекта. Теперь, оглядываясь назад, мы видим, что в девяностые годы оба пути, представлявшиеся взаимодополняющими и желательными – а именно расширение на восток и углубление демократии (то есть более прозрачное и эффективное управление), – привели к состоянию предельной напряженности. Расширение прошло лишь часть пути, буквально отбросив Балканы на юго-востоке и Украину, Белоруссию и Россию на северо-востоке и поставив их таким образом на колени. А что касается углубления демократии, то до реальной демократизации этих стран дело так и не дошло.

Как можно говорить о Европейском союзе, когда некоторые представители континента отвергнуты, искусственно изолированы и считаются врагами (как, например, Россия)? И как объяснить тот факт, что Европа охотно принимает иммигрантов из мусульманских стран, захлопывая при этом дверь перед носом славянского православного мира, который ей намного ближе в культурном отношении? А все слабые попытки углубления демократии провалились из-за отсутствия предвидения, верных решений и главное – доверия к народам.

Помимо геополитического провала, добровольного подчинения внешней силе и неспособности вовлечь в построение и функционирование Евросоюза как политиков, так и рядовых граждан, есть еще одно огромное и, несомненно, самое значимое разочарование – ощущение того, что европейский тип мышления был уничтожен.

Объединенной Европе не удалось привить своим членам – будь то государства, народы или отдельно взятые личности – европейский идеал. Спустя семь десятилетий после образования Союза есть веские доказательства того, что не только дух единения покинул Европу, но, что еще хуже, сам Союз перестал пускать этот дух на порог и превратился в фабрику догм, нормативов и инструкций.

Однако что же такое Европа, если не ум и образ мыслей? Повсеместные рассуждения о ценностях – мире, демократии, процветании, толерантности, открытости – маскируют отсутствие настоящих политиков, мышления и видения. Общность веры и духовных идеалов испарились, уступив место мифу о технократической интеграции.

У Европы в ее сиюминутном воплощении есть одна огромная проблема: ее задумали романтики, но построили лавочники, а управляют ей и вовсе «торговцы в храме», в том числе никчемный Жак Сантер, вынужденный уйти в отставку, оппортунист Жозе Мануэл Баррозу, который тут же (через два месяца после полуторагодичного «должностного карантина», положенного чиновникам Евросоюза после ухода с поста) вступил на должность председателя международного департамента компании Goldman Sachs, и невоздержанный Жан-Клод Юнкер – великий пропагандист фискального рая в своем родном Люксембурге. Где ты, дух Жака Делора?

«Фордизация» и контроль над умами

Упадок европейского духа, связанный с уходом великих национальных деятелей культуры, стал еще одним фактором, вызвавшим разочарование, так как он, казалось, пришелся на период укрепления власти Брюсселя.

За несколько десятилетий великая европейская интеллектуальная традиция угасла. Как журналист, я имел возможность встретиться с такими выдающимися личностями, как Раймон Арон, совет которого я никогда не забуду: «Никогда не переставайте учиться, молодой человек!» Во Франции все еще блистали имена Сартра, Леви-Стросса, Дюмезиля, Лакана, Делеза, Фуко, Деррида, Юрсенар, Дюрас и великих историков, специалистов по Средневековью, таких, как Жорж Дюби и Жак Ле Гофф. В Италии творили выдающиеся кинематографисты и писатели: Дарио Фо, Альберто Моравиа, Дино Буццати, Голиарда Сапиенца и Умберто Эко.

После 1945 года интеллектуальные потоки начали менять направления, ускорившись в конце семидесятых. Если до шестидесятых обычно американцы ехали в Европу в поисках вдохновения и признания их таланта – достаточно вспомнить Эрнеста Хемингуэя или Винсента Минелли и его фильм «Американец в Париже», – то позже тенденция переменилась.

Начиная с восьмидесятых, благодаря многочисленным и весьма щедрым стипендиям, теперь уже европейцы поехали в американские университеты и по возвращении (если возвращались) начинали внедрять американские модели. Разнообразие, творческое вдохновение и критическое мышление, похоже, навсегда покинули аудитории европейских университетов, которые уже не в состоянии привлечь абитуриентов, пресыщенных американскими телесериалами, слоганами и проектами, выпускаемыми на рынок один за другим.

Крах немецкой теории «Культур унд бильдунг»

Однако катастрофа пришла из Германии и Австрии. В конце XIX и начале XX века Вена была средоточием интеллектуального и художественного развития: здесь были Кафка, Шиле и Карл Краус; здесь зародился венский Сецессион – австрийский вариант ар-нуво, здесь творили художники-экспрессионисты, Роберт Музиль и Фрейд, здесь зародился психоанализ. С двумя мировыми войнами всему этому пришел конец. Германия, в свою очередь, дала человечеству таких великих поэтов и писателей, как Гете, Шиллер, Гуго фон Гофмансталь, Юнгер, Томас Манн и Рильке, великих философов от Канта до Хайдеггера, Гегеля, Маркса и Ницше, несравненных музыкантов: Баха, Бетховена и Вагнера, ученых уровня Гумбольдта, Эйнштейна, Вебера и Гейзенберга, – все они освещали мир своим гением с конца XVIII века до 1930-х. Та Германия, что была интеллектуальным эпицентром Европы на протяжении полутора веков, всего за два поколения практически прекратила свое существование.

Интеллектуальная катастрофа Германии была вызвана поражением в двух мировых войнах и усилением нацизма, который практически уничтожил немецкую и австрийскую культурную элиту, вынудив немногих выживших эмигрировать в Северную и Латинскую Америку. Несметное количество ученых, интеллектуалов и людей искусства были вынуждены покинуть Германию и искать пристанища в США в период между двумя войнами. Однако объединение страны и ее возвращение в ряды ведущих держав Евросоюза не помогли возродить великие немецкие Geist, Kultur und Bildung[3]. Это утверждение нисколько не умаляет заслуг таких великих послевоенных интеллектуалов, как Юрген Хабермас и представителей Франкфуртской школы: Ханны Арендт и Мартина Хайдеггера, или выдающихся представителей искусства, которых уже нет с нами: Гюнтера Грасса, Генриха Белля или Райнера Вернера Фассбиндера. Сегодня присутствие немецкоязычных деятелей на европейской идеологической и культурной арене сводится к горстке разобщенных представителей, таких как Петер Слотердайк, Ганс Магнус Энценбергер, Аксель Хоннет и не всегда политкорректный австриец Петер Хандке.

Резкое обеднение европейских интеллектуальных и художественных ресурсов было ускорено деградацией национальных языков под влиянием английского и массовой англосаксонской культуры. Мы предпочитаем замалчивать это явление, так как оно затрагивает характер наших трансатлантических связей и угрожает самой сущности Европы, а именно ее культурному и лингвистическому разнообразию, в котором она черпала свои жизненные силы начиная с эпохи Возрождения.

На протяжении целого поколения ухудшение состояния национальных языков, изменения в грамматике и синтаксисе, вторжение англосаксонских терминов являются столь же впечатляющими, сколь и коварными. Растущее использование плохого английского языка постепенно ведет к атрофии европейских языков, а неспособность образовательных систем качественно преподавать детям младших классов их родные языки лишь ухудшит положение вещей, так как требования к ученикам постоянно снижаются ради достижения усредненных стандартов.

Повсеместное внедрение Болонской системы, задуманной с целью обеспечения совместимости стандартов и единообразия качества в образовании, а также введение учебных программ и академических званий, заимствованных у американских университетов ради гармонизации высшего образования в Европе, также способствовали превращению университетов – изначально центров критического и свободного мышления – в фабрики по производству академического полуфабриката по системе Тейлора[4]. Знания, как и армии, были стандартизованы, чтобы стать «взаимосовместимыми». «Фордизация» умов и их систематическое переформатирование основывались на несметном количестве моделей управления и англосаксонской одержимости иерархией. Отныне творчество измеряется количеством статей, опубликованных в англоязычных журналах, скроенных по одному лекалу. Нестандартное мышление стало настоящей проблемой в европейских университетах.

В коридорах знаменитого здания Берлемон (штаб-квартиры Евросоюза в Брюсселе) или в Европарламенте в Страсбурге не осталось и следа от былого размаха европейской мысли, страсти к дебатам, культа идей – всего, что некогда составляло визитную карточку континента. Теперь, проходя воскресным утром по пустынному Европейскому кварталу Брюсселя, сразу ощущаешь царящий там вакуум, в то время как в соседних кварталах бурлит жизнь.

Тем более разителен контраст с США, где вся творческая энергия всегда успешно направлялась на то, чтобы создавать и обогащать свой идеал свободы и личных достижений граждан. Европа не может предложить ничего равнозначного, несмотря на свое блистательное прошлое. Франшиза произведений искусства из Лувра или Британского музея в музеи Абу-Даби может ненадолго добавить некоторого престижа и несколько миллионов евро, но это отнюдь не великое достижение. Напротив, это лишь оттягивает туристов из Европы.

Как быть европейцем сегодня?

После двадцати лет очарованности и двадцати лет разочарования европейский процесс осознания завершается довольно печально и не оставляет надежд на хеппи-энд. В наши дни быть европейцем по сути означает задаваться неудобными вопросами. Можно ли еще верить в Европу, когда кругом царит посредственность? Может ли пессимизм привести к смертельному исходу? Является ли Евросоюз правильным инструментом для предотвращения полного упадка? И не превратился ли он вместо этого в страшный молот, который крушит все вокруг? Должны ли европейцы позволять Соединенным Штатам диктовать им, как дальше развиваться, с кем сотрудничать, а с кем воевать?

С начала века мы сталкиваемся с постоянно растущими трудностями, которые существующий миропорядок пока не в состоянии преодолеть: неоправданный рост экономики, недостаточно устойчивое развитие, неконтролируемые процессы в энергетике и цифровых технологиях, быстро надвигающееся глобальное потепление, непрекращающиеся миграционные кризисы, усиливающаяся несправедливость при перераспределении богатства, неправомочное использование налоговых ресурсов в частных целях, рост международной напряженности. Если мы хотим справиться с этими проблемами, необходимо изменить подход к ним, так как латание дыр на ходу уже не поможет.

Ослабленная от Брексита, следующих одна за другой волн иммигрантов, избрания Дональда Трампа и роста дестабилизирующего популизма, Европа превратилась в арену напряженности и противоречий. Общеевропейская «потемкинская деревня» несомненно хороша для студентов программы «Эразмус», руководителей международных компаний, политиков и коррумпированных СМИ, но она больше не может обмануть рядовых жителей сельской Сицилии, венгерских степей или английских рабочих пригородов. В отличие от того, о чем мечтал Фрэнсис Фукуяма[5], до развязки пока далеко. История продолжит свой ход, будь то с Европой или без нее. Но лучше бы Европе занять подобающее ей место. Быть сегодня европейцем – значит верить в это предназначение и делать его возможным.

Часть II. Уроки истории

Глава 2. От Карла Великого до Сталина: несостоятельность принуждения

Человек будущего – тот, у кого самая длинная память.

Фридрих Ницше

Чем дальше назад вы можете заглянуть, тем дальше вперед, вероятно, увидите.

Уинстон Черчилль

Именно в силу такого предназначения Европы в ней правили римские императоры, ее пытались объединить Карл Великий, Карл V, Наполеон, а Гитлер претендовал на то, чтобы навязать ей свое сокрушительное господство. Но как не заметить, что ни один из этих «объединителей» не добился от зависимых стран отказа от своей самобытности? Напротив, принудительная централизация всегда вызывала в ответ обострение национализма. Я уверен, что сейчас, как когда-то в прошлом, нельзя добиться объединения Европы путем слияния народов: оно может и должно явиться следствием систематического сближения между ними.

Шарль де Голль, «Мемуары надежд»

Для сторонников объединения Европы прошлого не существует. История вызывает беспокойство. Ее вычеркивают из текстов и официальных речей. Из Конституции Европейского союза были удалены все ссылки на христианство, чтобы не задевать чувства атеистов, агностиков и нехристианских религиозных меньшинств. История Европы оставлена на усмотрение составителей учебников каждой отдельной страны. А для представителей элиты история континента попахивает гнильцой: это запах народа, самоопределения, крови, грязи, terroir, национальных языков и провинциального фольклора. Все, что имеет глубокие корни, вызывает подозрение. Довольно прошлого, надо смотреть вперед! «Tabula rasa!» – таков официальный лейтмотив.

В лучшем случае история нашего континента сводится к нескольким символическим понятиям: Карл Великий, Ренессанс, Эразм, Гитлер, Сталин, Шоа, высадка союзников в Нормандии, мировые войны – все эти темы давно согласованы и заслуживают, чтобы их торжественно отмечали или использовали как общий европейский фон. Действительно, единственная общепризнанная история Европы начинается с 1951 года, когда было подписано первое соглашение по углю и стали, а официально – с Римского договора 1957 года. Все, что было до этого, причисляется к протоистории, к темным временам и непонятному, националистичному ancien régime[6].

Каждое новое поколение верит, что может достичь большего, чем предыдущее, и наше поколение – не исключение. «Цифровая революция», «четвертая промышленная революция», мистическая Кремниевая долина, туманные обещания искусственного интеллекта, воспевание свободной торговли и неограниченного роста, культ Илона Маска и перманентной инновации, триумф либеральной демократии и мирового господства – все это изменило мир, отменило его старые парадигмы и отбросило все варианты прошлого, как твердят СМИ и прочие ваятели мира. «Разве вы не понимаете, что ничто уже не будет, как прежде, что наш мир больше нельзя сравнивать с прежним?» Так проповедуют апостолы технологического рая, словно безумные монахи Средневековья, расписывавшие яркими красками загробную жизнь, чтобы поразить воображение толп неимущих.

Такое стремление смотреть вперед любой ценой, отбрасывая за ненадобностью уроки и опыт прошлого, является ложным и порождает серьезные ошибки. Оно неизбежно ведет к совершению все тех же промахов, хотя после каждого кризиса экономисты уверяют нас, что этот – последний и что в отличие от их бездарных предшественников они приняли все необходимые меры, чтобы избежать нового. Когда речь заходит об отрицании прошлого, то Ницше и Черчилль правы: технологический гений оказывает лишь незначительное влияние на человеческую сущность, которая практически не изменилась со времен Перикла и Карла Великого и остается все той же, несмотря на технические достижения. Еще меньшее влияние технологии способны оказывать на мировую экосистему, кроме как разрушать ее понемногу под предлогом улучшения. Ведь прекрасно известно, что экосистема никогда не сможет давать больше, чем получает.

Но роботы, смартфоны, высокочастотные финансовые спекуляции, сверхзвуковые самолеты и «умные» машины не отменяют ни истории, ни человечества, как ничего радикально не изменили изобретения телефона, парового двигателя, компьютера. Конечно, армии теперь наступают со скоростью танков, самолетов и крылатых ракет, а не в темпе пехоты или кавалерии. Но потребность главенствовать, стремление к власти, мечта править миром, патологическая и ничем не утоляемая жажда признания – все страсти «тумоса», как назвали бы их Фукуяма и Слотердайк вслед за Платоном, по-прежнему живы и не дают человечеству освободиться от оков истории.

Если история человечества обречена на продолжение, по крайней мере, до тех пор, пока жив хоть один человек, то, на наш взгляд, Европа в ее сегодняшнем виде не является для европейцев недостижимым горизонтом. Евросоюз, в частности, может добиться успеха или потерпеть неудачу, восторжествовать или рухнуть, разрастись или исчезнуть, претерпеть постепенные реформы или пережить революцию, которая изменит его до неузнаваемости. Это то, что нас интересует и что мы намерены рассмотреть в свете прошлого. Греки прекрасно понимали, что, если мы хотим знать, что нас ждет впереди, то сначала нужно узнать, откуда мы пришли, изучить свое прошлое и извлечь уроки из провалов и достижений предыдущих цивилизаций. А чтобы это сделать, мы должны постараться понять исторический момент, в который нам выпало жить.

Объединенная Европа – далеко не новая идея

Итак, идея создания объединенной Европы вовсе не нова. В пятидесятые годы основатели Европейского сообщества очень старались показать, что идея, лежавшая в основе их проекта, уходила далеко в прошлое. Они стремились оправдать ее исторической глубиной вопроса и выставляли практически воплощением вековой мечты.

Один из главных вдохновителей этой идеи, Дени де Ружмон[7], основатель и координатор Европейского культурного центра, созданного в Женеве в 1950 году при поддержке американского капитала, в своем исследовании авторов, способствовавших формированию европейского сознания, уходит вглубь истории на двадцать восемь веков. В его книге также содержится перечень программных документов по созданию Евросоюза, начиная с 1922 года. Бернар Вуаян, со своей стороны, цитирует поэта Гесиода, который впервые использовал в тексте слово «Европа», имея в виду нимфу Европу, дочь Океана и Тефиды. На протяжении истории строилось много планов по созданию европейской федерации. С раннего Средневековья до эпохи Просвещения многие мыслители пытались доказать преимущества единства Европы, сначала под знаменами христианства, позже – призывая к идеалам разума. Для папаы римского Иннокентия III (1198) воплощением Европы является Christiana Republica во главе с Папой Римским: «Господство папского Святого Престола совместит в себе полномочия империи и духовенства»[8].

В начале XIV столетия правовед Пьер Дюбуа ставил задачу «предотвращать войны через соответствующие государственные структуры» и «учредить международный арбитраж». Он призывал к созданию светского совета или собрания представителей для урегулирования конфликтов, что стало бы первой конфедерацией королевств Европы. Позже его идеи были подхвачены разными авторами, в том числе Уильямом Пенном – квакером из Пенсильвании, написавшим в 1693 году «Очерк о настоящем и будущем мира в Европе путем создания европейской ассамблеи, парламента или штатов» с эпиграфом: «Блаженны миротворцы! Пусть оружие уступит место тоге».

В XVIII веке в Европе велись дебаты вокруг создания проектов о вечном мире, пока Французская революция не подняла вопрос о правах человека и граждан в целом, а чуть позже Виктор Гюго не высказался в пользу Соединенных Штатов Европы. Относительно недавно несколько исследователей привели имена мыслителей XIX и первой половины XX веков, которые внесли прямой вклад в создание будущего Европейского сообщества, в том числе некоторых критиков[9]. Следует отметить, что злопыхатели, даже когда они высказывались во имя высших интересов европейской интеграции, были немногочисленны и никогда не получали такой широкой поддержки, как сторонники официального проекта. И это неудивительно.

Так что идеологическая сторона создания единой Европы и многочисленные дискуссии вокруг нее широко известны. Однако странно, что никто из создателей Европейского сообщества не поинтересовался прошлыми попытками объединения, как будто за тысячу пятьсот лет ничего подобного не происходило. Словно этих попыток вовсе не было, или они не имели ни малейшего значения в процессе формирования современной Европы, и все политические варианты интеграции, применявшиеся за последние полторы тысячи лет, так и остались никому не известными. Похоже, что ни идеологи, ни политики, стоявшие у истоков формирования Европейского сообщества, не интересовались тем, что делали в этом направлении их предки. Несомненно, причина в том, что те потерпели поражение, к тому же большинство из них не без греха, ведь они были прямыми последователями таких ныне осуждаемых завоевателей, как Карл V или Наполеон. Или проповедовали ложную идеологию в духе гитлеровской «Новой Европы», или даже были носителями исступленной, подрывной социальной эсхатологии вроде советского коммунизма.

Однако отказ от рассмотрения начинаний прошлых поколений должен служить предупреждением во времена, когда Евросоюз переживает беспрецедентный кризис легитимности, – хотя бы для того, чтобы лучше понять причины их появления, недолговечных достижений и окончательных поражений. Мы не должны оставаться равнодушными к истокам и заветам тех дерзких устремлений.

Прошло уже семьдесят с лишним лет с тех пор, как бесчеловечным экспериментам нацистов был положен конец, и более четверти века назад советский коммунизм потерпел крах. Теперь мы можем свободно задуматься над попытками объединения Европы, начиная с самых ранних до недавних, не боясь прослыть сторонниками роялистов, нацистов или коммунистов.

Карл Великий: первая попытка насильственного объединения

Договор 1951 года, учредивший Европейское объединение угля и стали (ЕОУС), а затем Римский договор 1957 года, в результате которого появился Общий рынок, стали продолжением нескольких очень разных, но неудачных попыток объединения различных европейских государств под одной крышей.

Если не считать Римской империи, которая в свое время раскинулась на три континента и центром тяжести которой было Средиземноморье, то первый порыв объединить Европу принадлежал Карлу Великому. Захватив обширные территории, которые сегодня включали бы в себя северную Испанию, Францию, Бельгию, Нидерланды, Швейцарию, северную Италию и западную Германию, основатель династии Каролингов сформировал государство, господствовавшее практически над всей христианской Европой того времени. Но империя Карла Великого была чрезвычайно разнородной. Она была похожа на лоскутное одеяло, в котором сошлись разные народы, языки и традиции, у которых не было того общего, что бы удерживало их вместе.

Карл Великий стремился создать эту внутреннюю связь и придать своим владениям новую идентичность путем реформирования христианского богослужения и символов веры. И был готов заплатить дорогую цену, а именно инициировать раскол с ранним православным христианством, определенным первыми вселенскими Соборами.

Благодаря тому, что ранее он оказал поддержку папе Льву III, Карл Великий мог диктовать свои условия: чтобы он был коронован как император и чтобы формула христианской Троицы была пересмотрена. Папа Римский принял первое условие, и коронация нового императора состоялась в Риме в рождественскую ночь 800 года.

Этот поступок, который напрямую затрагивал власть императора Восточной Римской империи – единственного законного наследника Римской империи, положил начало геополитическому конфликту между Востоком и Западом, который длится по сей день. Именно в тот момент Европа превратилась в захватническую гегемонистскую силу. Сегодняшние лидеры континента и экстремистские партии правого толка хорошо это понимают и чтят память Карла Великого как ангела-хранителя современной Европы, «самоуверенного и властного», как сказал Шарль де Голль по отношению к Израилю.

Хотя Карл Великий был беспринципным полководцем, он оказался мудрым руководителем и понимал, что должен придать своим разрозненным землям нечто объединяющее. Он знал, что одной военной силы недостаточно, чтобы консолидировать завоеванное, и что ему придется задействовать мощные интеллектуальные и идеологические ресурсы, чтобы удержать части своей империи вместе. Поэтому при поддержке Алкуина, своего министра, Карл Великий опирался в своей пропаганде на два краеугольных камня: он выбрал стратегию одновременно разрыва и преемственности.

В основе идеи раскола лежала видоизмененная версия христианства, прямо противоречившая изначальным ортодоксальным традициям религии Восточной Европы и напрямую нарушавшая положения Канонического права, установленного Соборами. Карл Великий был первым, кто вознамерился изменить формулировку определения Троицы, введя понятие filioque[10], что в итоге два века спустя послужило причиной раскола между католиками и православными.

Что касается преемственности, то ему импонировала идея о возвращении мифа о величии мирных времен Римской империи, по которым тосковали просвещенные умы эпохи. Впервые в истории континента территории Западной и Центральной Европы – латинская и германская – были объединены в общей структуре, что надолго оставит глубокий след в воображении европейцев. Поэтому неслучайно, что двенадцать столетий спустя, в 1957 году, «Внутренняя шестерка» (первые члены ЕС) будет занимать практически ту же территорию, что империя Каролингов (за исключением лишь Швейцарии). Как при первой попытке объединения неохваченными оставались восточная Греция и православная Европа, так и сегодняшняя попытка исключает славянские страны и европейскую часть России. Когда-то инициатива Карла Великого провалилась из-за несогласия Папы с его требованиями в сфере религии. Но распад начался, и разрыв, которому предстояло произойти через двести лет, создал трещину, которая до сих пор не заделана и по сей день, как мы увидим далее, разделяет континент. Со времени граница между римско-католической церковью и православием сдвигалась дальше на восток и сегодня проходит вниз от Финляндии и стран Балтии до Украины, Румынии и Балканских стран[11].

Таким образом, Карл Великий был не только первым строителем современной Европы, но и главным ее раскольником.

Более того, к несчастью для его преемников, империя Карла Великого страдала от серьезных недостатков государственной организации. И вскоре после его смерти распалась по двум основным причинам. Первая заключалась в том, что после неудачи с проведением религиозной реформы император не сумел дать своим территориям необходимой объединяющей динамики. Идеология filioque, как бы она ни импонировала многим в его окружении, провалилась, так как ее не приняли ни Папа Римский, ни итальянские епископы. Потребовалось еще два столетия, чтобы католицизм окончательно оформился и отделился от восточных ортодоксальных церквей, ослабленных завоеваниями арабских мусульман.

Вторая проблема возникла вследствие того, что институты власти Каролингов не были приспособлены к управлению такими обширными и сложными территориями. Процедура наследования престола – слабое звено во всех монархиях – была полна лазеек. Преждевременная смерть двух старших сыновей Карла Великого привела на трон его третьего сына Людовика, прозванного Благочестивым, который совершенно не был подготовлен к такой ответственности. Престолонаследие по праву рождения еще не было четко оформлено, и сразу после смерти Людовика три его сына оказались вовлечены в братоубийственные войны. В 843 году после подписания Верденского договора империя была поделена на три продольные части: Западную Франкию, Лотарингию (исторические Нидерланды, Бургундия и Италия) и Восточную Франкию (Германия).

Такое разделение сыграло роль при формировании вертикально ориентированной Европы, когда пути сообщения проходили с севера на юг через Альпы, но их границы на востоке и западе были закрыты. Такое внутреннее деление, присущее территории, впоследствии ставшей Западной Европой, было усугублено религиозным расколом 1054 года, и в итоге весь греко-восточный блок, от России до Греции, оказался изолирован от остального континента. В итоге, по вине Карла Великого (а по мнению некоторых, благодаря ему) в Европе транзит по оси Восток – Запад так никогда и не заработал.

Поэтому репутация Карла Великого неоднозначна. Несмотря на блистательные завоевания и политические достижения, история Каролингов продлилась всего одно столетие. Вопреки тому, что первая после падения Рима попытка объединения Европы провалилась, память о ней жива: она открыла новые возможности, которые уже никогда не будут забыты.

Оттон Великий, герцог Саксонии, и успешная вторая попытка

Вторая попытка объединения Европы имела место полтора века спустя и оказалась более многообещающей и долговечной. В феврале 962 года король Оттон I Саксонский, дальний потомок Карла Великого, вслед за своим предком назвался императором и был коронован в Риме. После нескольких побед над славянами и мадьярами, вторгшимися в его земли, к нему за помощью обратился папа Иоанн XII, владениям которого угрожали герцоги Ломбардские, и Оттон оказал эту помощь. Так возникло то, что позже стали называть Священной Римской империей германской нации. Это государство продержалось восемьсот пятьдесят лет, пока в 1806 году Наполеон не нанес по нему сокрушительный удар.

В период своего расцвета Священная Римская империя объединяла земли на востоке Центральной Европы, Германию, Нидерланды, Бельгию, Австрию, Богемию, Хорватию, Швейцарию, Бургундию, север и центр Италии. В нее не входили лишь территории западных франков (Франция), испанского Арагона и находящаяся в процессе становления Англия. В подражание Каролингам, все правящие в ее пределах династии: Оттоны, Салическая династия (Франконы), Гогенштауфены и Габсбурги – находились в зависимости от Римско-католической церкви. Благодаря тесной связи между приходами, аббатствами и епископствами, Церковь обладала и административной инфраструктурой, и компетентными подданными для управления такими обширными и неоднородными владениями. Столь тесная взаимозависимость между папой и императором, Церковью и империей, духовным и преходящим началами позднее возымела важные для судьбы Европы последствия.

Прежде всего, как упоминалось ранее, это был окончательный разрыв с греко-восточной церковью и Византийской империей, происшедший в 1054 году. Поначалу германский император и Папа Римский поддерживали друг друга в стремлении противостоять восточным патриархам и императорам Византии. Как видно из «Божественной комедии» Данте или из расшифровки первого аркана марсельских карт таро, и папы, и императоры господствовали на исторической сцене Западной Европы еще шесть столетий, вплоть до Карла V…

В некоторой степени Священной империи удалось то, что не удалось Карлу Великому: альянс с Римом оказался эффективным и прочным как в политическом, так и в идеологическом отношении, по крайней мере поначалу.

Этот процесс развивался в два этапа. Как и Карл Великий, Оттон добился, чтобы папа короновал его как императора в 962 году в награду за помощь в борьбе с Ломбардией. Однако папа отказался от литургической реформы по той же старой причине – из-за несогласия епископов. Германские императоры были упорны в своих требованиях и в итоге обманом ввели filioque в исполнение Credo[12] во время церемонии коронации германского императора Генриха II 14 февраля 1014 года в Риме. Германский престол пользовался огромным политическим авторитетом в Европе и поддержкой понтификов неитальянского происхождения, которых, в свою очередь, избирали не без участия германских монархов. Восточные отцы Церкви, возмущенные такой демонстрацией силы, отказались утверждать изменения в христианской литургии, которые не были одобрены вселенским Собором, как это было заведено. Таким образом, окончательный раскол Церкви произошел по инициативе амбициозных германских императоров и наместников Святого Петра, состоявших у них в услужении.

Как окажется впоследствии, цена этих амбиций будет очень высока. На этот раз сговор между Церковью и государством навсегда разделит Европу, безнадежно поделив ее пополам, вследствие чего впоследствии турки-османы и арабские мусульмане смогли разгромить Византийскую империю и восточно-христианские церкви. Разрыв с греко-православным, а затем и славянско-православным миром так глубоко укоренился в европейском менталитете, что продолжает сеять хаос и сегодня: неприятие России и русофобия не стихают в западноевропейских странах католической и протестантской традиции.

Второй результат упомянутых событий, еще более важный для молодой империи, возник как кровавый конфликт между империей и папством. Как это часто бывает в истории, после первоначального сотрудничества союзники вскоре готовы рвать друг друга на части. Как только общий противник в лице православных греков и Византии был сброшен со счетов, вчерашним соратникам оказалось больше нечего сказать друг другу…

При более детальном рассмотрении всей картины мы увидим, что в период между 962 и 1075 гг. власть была сосредоточена в руках императора. Его администрация назначала епископов, контролировала избрание пап и диктовала им свою волю. Епископства и аббатства являлись административными единицами и составляли костяк империи. Впервые в истории континента была сформирована продольная ось с севера на юг через Альпы, между Балтийским, Северным и Средиземным морями. Священная империя германской нации постепенно становилась хребтом Европы; во время Второй мировой войны именно по этой вертикали разворачивались действия сторон, известных как «осевые силы». В 1184 году, через сто тридцать лет после официального начала раскола, империя воспользовалась перемирием с Ватиканом и приняла название Sacrum Imperium romanum («Священная Римская империя»), противопоставив таким образом свое политическое и идеологическое единство православному противнику на востоке.

Это пресловутое единство быстро распалось, как только папскому престолу стало не нужно делить власть с восточными патриархами. Также как германские императоры освободились от своих обязательств перед императором Византии, римские понтифики тоже захотели больше власти и решительно двинулись в направлении абсолютизма – настолько, что их слово стало перевешивать слово императора.

Все началось в 1075 году со знаменитой Борьбы за инвеституру, когда каждая из сторон претендовала на право выбирать и назначать епископов. Два года спустя король и римский император Генрих IV был отлучен от церкви. Опозоренный скандалом король в знак своего раскаяния был вынужден отправиться в город Каносса, где в тот момент находился Папа Римский, и преклонить перед ним колена. Этот символический акт уничтожил его авторитет. Конфликты вновь разгорелись в XII и XIII веках при императорах Фридрихе Барбароссе и Фридрихе II Гогенштауфене. При них империя достигла своего максимального размаха, но ни тот, ни другой не смогли перебороть Ватикан: оба были осуждены и лишены милости понтификов. В 1122 году Вормсский конкордат положил конец борьбе за инвеституру. Император был вынужден согласиться на свободное избрание епископов Церковью в Италии и Бургундии, но сохранил за собой абсолютную свободу действий по дарованию их мирских атрибутов. Хотя императоры утратили часть своей власти в этой авантюре, им удалось положить начало процессу отделения государства от церкви в том, что касалось их прав и обязанностей. Конкордат стал первым шагом к обретению независимости светской власти от церковной. Для других европейских монархий, например Франции, преимущества были еще значительнее.

В 1231 году власть императора сократилась еще больше, когда Ассамблея в Вормсе обязала Фридриха II уступить некоторые суверенные права герцогам, которые с тех пор вернули себе право чеканить монеты, устанавливать размер пошлин и даже издавать законы в определенных сферах жизни.

Еще с большей силой конфликт с Ватиканом разгорелся в Италии и Германии после 1240 года вследствие борьбы между политическими группировками гвельфов и гибеллинов, поддерживавшими соответственно папу и императора. Эта борьба продолжалась в течение всего Средневековья и дала немало материалов Данте и Макиавелли для их произведений.

В 1356 году, во избежание двойных выборов, в «Золотой булле» были впервые сформулированы принципы, по которым избирались суверены. Там же было зафиксировано количество курфюрстов, чтобы их число нельзя было увеличить. Согласно «Золотой булле» папа не имел права избирать монарха, а лишь имел ограниченное право на ведение частных войн.

Конкордат 1447 года между папой Николаем V и императором Фридрихом III был вновь посвящен урегулированию папских прав, а также привилегий Церкви и епископов на территории империи, а также правил избрания епископов, аббатов и настоятелей. Кроме того, речь шла о присвоении церковных санов и финансовом правопреемстве среди аббатов и епископов.

Реформирование империи завершилось Вормсской Ассамблеей 7 августа 1495 года, это был еще один важнейший шаг по пути к созданию Конституции. Ассамблея высказалась за Вечный мир и запретила междоусобные войны между знатью. Это было попыткой восстановить имперскую власть. Любой вооруженный конфликт или самосуд считался теперь антиконституционным. Все разногласия должны были разрешаться территориальными или имперскими судами. Любой нарушитель закона о Вечном мире подлежал суровому наказанию, включая высокие штрафы или изгнание из империи.

В 1521 году Императорским регистром было установлено, какой численности войска должны были направляться в императорскую армию от каждой из земель и сколько средств выплачиваться на их содержание. А в 1555 году был подписан Аугсбургский религиозный мир (или Аугсбургское соглашение), по которому Вечный мир распространялся теперь и на конфессиональный уровень, то есть идея об обязательном религиозном подразделении осталась в прошлом.

В попытке остановить процесс ослабления центральной власти и сопутствующие ему exits отдельных территорий империя постоянно реформировала свою модель управления, иногда весьма успешно. Стратегия заключалась в постепенном сосредоточении на германских землях. Так, например, в XV веке Священная Римская империя ввела слово «германская» и стала называться Священной Римской империей германской нации (Imperium Romanum Sacrum Nationis Germanicae или Heiliges Reich der Deutscher Nation). Во время правления династии Габсбургов, особенно при Максимилиане I, правившем с 1508 до 1519 года, и Карле V (1519–1558 гг.) были достигнуты заметные успехи.

Однако, несмотря на укрепление власти за счет золота, вывезенного из Северной и Южной Америки, несмотря на освобождение от давления Рима и всяческие военные успехи в Италии, несмотря на огромное расширение территорий (это была первая в мире империя, над которой солнце никогда не заходило), Карл V столкнулся с двумя препятствиями: Францией и сопротивлением протестантов. Его мечте об общеевропейской империи не суждено было сбыться. И в Священной Римской империи германской нации наступит период спада, который никакие более поздние реформы не смогут остановить.

После Тридцатилетней войны, в 1654 году, итоги Вестфальского мирного договора были объявлены «бессрочным основным законом». В нем закреплялась новая административная структура и суверенность отдельных земель Священной империи, что ослабляло центральную власть. Кроме того, по этому закону кальвинизм признавался равноправной религией наряду с католицизмом и лютеранством. Порядок урегулирования религиозного мира и конфессионального равноправия устанавливался имперскими органами власти. Воцарился мир, но власть вновь находилась в руках отдельных земель.

Священная империя: объединение до объединения

По своей структуре, протяженности, функционированию, а также невероятной способности к адаптации Священная Римская империя германской нации стояла ближе всего к сегодняшнему Европейскому союзу.

Поначалу это было надтерриториальное государство, обладавшее мощной вертикалью власти в лице императора и управлявшееся по горизонтали посредством плотной сети невнятно сформулированных органов с тесно переплетавшимися и дублирующими друг друга полномочиями.

Если заменить герцогов и лордов на президентов и премьер-министров, императора и имперское собрание на Еврокомиссию, Евросовет и Европарламент, а отдельные земли на стран-участниц, то мы получим систему управления, очень близкую к сегодняшнему Евросоюзу! Обе организации действуют подобно одной из машин-скульптур Жана Тэнгли с загадочными, настолько же сложными, насколько они немыслимы, механизмами. Однако им удается вести диалог и сотрудничать друг с другом посредством хитросплетений грузов и контргрузов, несмотря на отсутствие какого-либо явного общего плана.

Как и сегодняшний Евросоюз, Священная империя никогда не была в состоянии преодолеть сопротивление и самоидентификацию на местах. Она пыталась создать конфедерацию, которая была чрезвычайно формализована в плане установленных регламентов и процедур, но все более непоследовательна в своей политике.

Ее необычная природа и функционирование не могли не дать почвы для разногласий. Немецкий юрист Самуэль фон Пуфендорф сравнивал его с «монстром» в труде, опубликованном под псевдонимом в 1667 году. Сто лет спустя Карл Теодор фон Дальберг, архиепископ Майнцский, напротив, защищал империю, сравнивая ее с «прочным готическим зданием, построенным не по последнему слову техники, но в котором можно спокойно жить». Подобные комментарии вполне можно услышать от сегодняшних сторонников и противников Евросоюза!

Австрия и Mitteleuropa[13]

Являясь частью Священной империи и одновременно самостоятельным государством, Австрия представляла собой еще один интересный пример европейской интеграции. Довольно быстро она достигла высокого положения в самом сердце империи, подобно Германии и ее растущему влиянию в нынешнем Евросоюзе. Борьба за власть внутри Священной империи обострялась, как и в Евросоюзе, и в более широком смысле во всей Европе. Из маленького герцогства в XIII веке Австрия превратилась в могущественную империю, вытеснившую империю изначальную, частью которой когда-то была. Для Богемии все сложилось наоборот: после того как она играла ключевую роль в период расцвета Священной империи XII и XIII веков, богемское королевство уступило Австрии и после 1278 года стало ее частью. Было ли такое возможно для Франции, если бы Германия сохранила свое главенство? Сейчас уже невозможно сказать. Но ясно одно: отношения между странами, входящими в перекошенную, плохо организованную федерацию, постоянно меняются, и вследствие этого возникает общий дисбаланс, как мы увидим ниже.

Развитие Австрии шло и параллельно, и в то же время тесно переплетаясь с курсом Священной империи: с 1438 по 1806 г. все ее правители занимали императорский трон. Однако страна приложила все усилия, чтобы идти своим собственным путем и преуспела в этом. Габсбурги переселились в Австрию из Швейцарии в XII веке и благодаря тонко продуманным бракам и династической политике непрерывно расширяли свои владения. Захватив земли своих соседей, они заключили союз с Богемией, а затем двинулись на юг (в Италию, Словению и Хорватию) и на восток (в Словакию, Венгрию и Галицию).

В XVIII веке, во времена правления Марии-Терезии и Иосифа II, Австрия утвердилась как главенствующая европейская держава. После 1804–1805 гг. ее правители пытались противостоять Наполеону, который короновал себя императором и не шел ни на какие уступки. Габсбурги, бывшие всего лишь королями на своих территориях, были вынуждены отказаться от императорского титула после насильственного распада Священной империи в 1806 году. В виде компенсации они потребовали собственную императорскую корону – австрийскую, и в результате получили ее по Венскому договору 1815 года.

Такое беспрецедентное развитие событий оказало глубокое влияние на всю Центральную Европу, народы которой никогда прежде не жили под одной крышей. И хотя после поражения 1918 года она распалась, австро-венгерская Mitteleuropa преуспела в создании особого климата и единой культуры, о конце которой, несмотря на все ее недостатки, сокрушались многие европейские писатели, среди которых были Стефан Цвейг, Йозеф Рот и Клаудио Магрис.

С исторической точки зрения, Австрия была и впереди своего времени, и отставала от него. Впереди, потому что она сумела создать первое многонациональное современное государство; отставала, потому что ее монархам не удалось одновременно проводить внутреннюю политику по сдерживанию национализма и внешнюю политику экспансии (на Балканах). В результате удар от ее поражения после Первой мировой войны был смертельным.

Наполеон: вторая провалившаяся попытка насильственно объединить Европу

В конце XVIII века Великая французская революция потеснила старые монархии, которым пришлось урезать свои амбиции, и проложила путь новым экспериментам. Очередной проект объединения континента взял на себя Наполеон. Целью французского императора было возрождение империи ради собственной выгоды. И для достижения этой цели он воспользовался мощью «мягкой силы» Французской революции. Опираясь на многообещающие идеи революции, он стал проповедовать принцип гражданственности в противовес подчинению монархам и распространять новый Гражданский кодекс по всей Европе.

Идеи, рожденные Французской революцией, – свобода, равенство, братство – распространялись по Европе в темпе побед французских войск, совсем как сегодня демократия и права человека следуют повсюду за американскими армейскими «Хаммерами». С этой точки зрения Наполеон преуспел, по крайней мере поначалу, в том, что дал Европе глотнуть свежего воздуха, – до такой степени, что 13 октября 1806 года Гегель, решив, что под его окнами в городе Йена проехал сам император, воскликнул: «Я видел императора – великую душу вселенной, когда он направлялся из города на разведку. Поистине потрясающее ощущение: видеть, как такой человек прямо здесь, верхом на лошади, правит судьбами мира»[14].

Но вскоре Гегель был разочарован, и вся Европа вместе с ним. Проект Наполеона больше смахивал на тиранию, чем на освобождение угнетенных. Оказавшись не в состоянии убедить англичан и русских ни словом, ни силой, его недолгое правление закончилось поражением.

Какой бы краткой ни была революционная, а затем наполеоновская эпопея, она оставила Европе ощутимое и очень неоднозначное наследие. С одной стороны, она посеяла семена свободы, равенства и братства среди многих европейских наций. Суверенитет, прежде воплощаемый монархами по божественному праву, она перенесла на уровень народа. Наполеон выстроил и направил революционные принципы в собственных интересах, но провел это через свои знаменитые кодексы: Гражданский, Торговый и Уголовный. Таким образом, экономическое право и правоохранительная система в целом были полностью модернизированы. Но в то же время и революция, и наполеоновская империя посеяли в Европе семена национализма.

Вслед за вихрем революции и наполеоновскими походами пришел Священный Союз. Он не был проектом по объединению континента, поскольку ставил своей целью не построение единой вертикали власти, а скорее разделение управления территорией таким образом, чтобы каждый участник Союза сам распоряжался своим развитием, не опасаясь народных протестов. Эта попытка управления посредством консультаций оказалась довольно успешной, так как обеспечила почти столетие относительного мира на континенте. Благодаря этому механизму, а также «европейскому концерту», сложившемуся после 1848 года, европейские государства избегали уничтожения друг друга и разрешали свои конфликты путем переговоров на высшем уровне или, когда это было невозможно, ведя локальные войны (Крымская война 1853–1856 гг., итальянские войны за независимость, австро-прусская война 1866 г., франко-прусская война 1870 г.).

Следует отметить, что это была первая попытка европейского правления, созданного на консервативной, если не сказать реакционной, основе, и она показала, что консервативные силы тоже способны иметь свое видение будущего Европы. Так что построение Европы не является прерогативой лишь так называемых прогрессивных сил…

Гитлер и Сталин: объединение ценой крови и слёз

Так же как в случае Наполеона, две последние попытки, предшествовавшие образованию Евросоюза, возникли при особых обстоятельствах. Обе осуществлялись силой оружия и посредством диктаторских режимов, олицетворяемых Гитлером и Сталиным. Примечательно, что оба режима, при всех их различиях, были современными гибридами древнегреческих тираний: подобно им, нацизм и коммунизм были основаны на мобилизации народных масс.

При наших либерально-демократических режимах считается неприличным упоминать имена этих двух деятелей. Тем не менее с точки зрения историографии надо признать, что оба выдвигали последовательные и масштабные общеевропейские проекты.

Гитлер впервые упомянул «Новый порядок Европы» (Neuordnung Europas) еще в 1938 году на встрече с Муссолини, а затем в 1940 г. на встрече с Петеном. Официально он объявил о нем в 1941 году в своем выступлении во Дворце спорта в Берлине: «Я уверен, что 1941-й станет историческим годом великого нового порядка Европы»[15]. Как следовало из нацистской пропаганды, речь шла о создании новой экономически объединенной Европы наподобие Великой восточноазиатской сферы взаимного процветания, возглавляемой правительством императорской Японии; в этот блок вошла бы вся Европа, за исключением евреев и советских «юдо-большевиков». Истинной целью было объединение континента во главе с Германией. Этот крайне рестриктивный замысел тем не менее нашел поддержку среди многих французских интеллектуалов и пацифистов, таких, как Дрие Ла Рошель, который в период между войнами поддерживал идею Соединенных Штатов Европы и сотрудничал с нацистской Германией после оккупации Франции в июне 1940 года.

Таким образом, до поворотного момента в ходе войны в 1943 году размышления и предложения об объединенной Европе появлялись одно за другим под зазывными заголовками, которые могли бы принадлежать перу нынешних сторонников объединения: «Настало время объединиться» (Морис Ламбиллотт, 1940 г.), «Рационализация континентальной экономики» (Жорж Лафон, 1941 г.), «Экономический порядок новой Европы» (Вальтер Функ, 1941 г.), «Конец препятствиям на пути к Европейскому союзу» (Луи Ле Фур, 1941 г.), «Доклад об общеевропейском методе» (Анри де Ман, 1942 г.), «Интеграция Восточной Европы» (Антон Зишка, 1942 г.), «Великое пространство и новый порядок в мировой экономике» (Фердинанд Фрид, 1942 г.), «Завтрашний день европейской Конституции» (издание «Франкфуртер Цайтунг», 1942 г.). Все эти публикации подчеркивали значение, которое нацисты придавали своему проекту по новому европейскому порядку и который пропагандировали в мощных наглядных кампаниях и в многочисленных публичных и радиодебатах.

Как отметил Бернар Брюнето, проект Гитлера, несмотря на всю его жестокость, принудительные реквизиции и работы (Service du travail obligatoire, STO – англ.: Служба обязательного труда), был далек от того, чтобы «сводиться к вопросу оппортунизма или чисто фашистской ангажированности. Его замысел поддерживали искренние сторонники объединения Европы, которые верили, что продолжают политическую борьбу, которую многие из них начали в 20-е годы.

Это были пацифисты, мечтавшие покончить с государственным суверенитетом; технические специалисты, верившие в преимущества экономического правительства; социалисты в поисках последней созидательной утопии. Все они были жертвами иллюзии, заставившей их поверить в преданность Гитлера интересам Европы и не замечать окружавших их чудовищных преступлений его нового порядка. […] Интеллектуалы-европеисты режима Виши продолжали размышлять, как во времена Бриана, над условиями создания политической и экономической федерации. Их терминология порой ставила в тупик: “община общин”, “надконтинентальный орган управления”, “единая федеральная валюта”»[16]. А может быть, планы на будущее Европы, зарождавшиеся во время оккупации, были всего лишь тревожной предысторией к нашей сегодняшней демократической европейской действительности?

Интеллектуалы и энтузиасты-корпоративисты, близкие к Виши, которых стали цитировать после войны, как, например, Андре Зигфрида («Глубокое единство «западной цивилизации»»[17]) и особенно экономиста Франсуа Перру («Федеральная власть и единая валюта»[18]), многие из которых посещали Школу подготовки кадров в Урьяже, сблизились с Жаном Монне и стали вдохновителями не только послевоенной мысли, но и самой концепции Европейского проекта. Об этом пишут в своих работах Бернар Брюнето и Антонин Коэн[19].

Они подчеркивают, что рождение европейской общности из Сопротивления было далеко от официальной исторической версии. Напротив, оно обязано идеологам корпоративизма, которые восхищались итальянским и немецким корпоративизмом периода до 1940 г. и таким образом оказали влияние на строительство Европы. Отмечается, что идея о том, чтобы рыночной экономикой управлял некий наднациональный орган без контроля со стороны парламента, как это было предложено Жаном Монне и Робером Шуманом 9 мая 1950 года, вытекает из третьего варианта концепции экономики и политики, а это и не капитализм, и не социализм. Поэтому учредительный акт европейского строительства выступает в ином свете и выглядит уже не как начальная стадия, а как завершающая. Здесь, кстати, следует отметить, что две крупнейшие работы Франсуа Перру, которые оказались удалены из его официальной библиографии, были опубликованы в 1938 году под заглавием «Капитализм и рабочая коммуна» (Capitalisme et communauté de travail) и в 1942 году под заглавием «Сообщество» (Communauté). Термин закрепился и даже официальным названием объединенной Европы вплоть до Маастрихтского договора.

Следует соблюдать осторожность и не путать вишистский режим с нацистским, а Урьяж с Виши, поскольку Школа была закрыта по приказу Лаваля 1 января 1943 года, и некоторые из ее слушателей сделали правильный выбор и присоединились к Сопротивлению. Так или иначе, в течение первых лет оккупации многие из будущих основателей Европейского сообщества симпатизировали Национальной революции, эмблемой которой был Петен, и корпоративизму, который воспринимался не только как экономическая, но и политическая, и антипарламентская доктрина. Разве Робер Шуман, «отец-основатель Европы», вместе с Жаном Монне не голосовал за полные полномочия маршала Петена 10 июля 1940 года и не принял пост замминистра в его первом правительстве? Все они опасались социализма и коммунизма, что привело их к мысли о сильном государстве, которое было бы ответственно за возрождение общества и разрешало бы споры между противоборствующими классами, что является главным отличием демократического режима.

Христианские убеждения, находившиеся под сильным влиянием Эммануэля Мунье и его персонализма, также объясняют, почему после войны упомянутые деятели принадлежали к широким рядам христиан-демократов, тех самых, что проложили дорогу Европейскому экономическому сообществу, вдохновленные либерализмом 1950-х годов, и не видели никакой иной формулы для Европы. Начиная с Конрада Аденауэра и Вальтера Хальштейна, дипломата и первого председателя Еврокомиссии с 1958 по 1967 гг., и до Жака Делора (не забывая при этом итальянца Де Гаспери, бельгийца Поля-Анри Спаака или французов Робера Шумана и Жана Монне) большинство лиц, подписавших первые европейские договоры, в тот или иной момент своей жизни были сторонниками третьего, корпоративистского варианта развития континента – где-то между социализмом и капитализмом, фашизмом и парламентаризмом, – прежде чем встали под христианско-демократические знамена.

Коммунизм: равенство любой ценой

Что касается коммунизма, то он действовал снизу, с низших классов. Его задача состояла в завоевании мира через создание «нового человека», а не нового порядка в Европе, который проповедовали высшие классы и расовая и культурная элиты, уверенные в своем превосходстве. С самого начала основоположники коммунизма Маркс и Энгельс вознесли свои амбиции и мечты на глобальный, планетарный уровень. Как континент с самым высокоразвитым капиталистическим обществом, Европа должна была послужить проводником идей пролетарской революции. Однако вопреки теории Маркса революция произошла не в странах с самой стабильной экономикой и с самыми значительными социальными противоречиями – Германии, Великобритании или даже Франции, а в отстающей от них в этом России.

Вопреки всему, наперекор марксистам или капиталистам, коммунизм пустил корни именно здесь. Несмотря на жесточайшую гражданскую войну, подпитывавшуюся силами извне (от Франции и Великобритании до США), которые отправляли свои контингенты для борьбы с большевистским режимом, Россия все еще была полуфеодальной страной. После победы над интервенцией и по завершении Гражданской войны, в 1921 году остро встал вопрос о восстановлении разрушенной экономики, и вскоре разгорелись дебаты между сторонниками идеи мировой революции во главе с Троцким и единомышленниками Сталина, убежденными в том, что революцию нужно укрепить и развить изнутри, прежде чем экспортировать ее urbi et orbi. К тому же рассчитывать на гипотетический крах капитализма в Европе или США не приходилось.

После провала восстания спартакистов в Берлине и Белы Куна в Венгрии в Советской республике поняли, что мировая революция произойдет еще нескоро и что для страны безопасней рассчитывать на собственные силы и строить социализм «в отдельно взятой стране». Однако большевики никогда полностью не отказывались от пролетарского интернационализма: Коминформ и Коминтерн оставались главными составляющими их мировой политики.

Известно, чем закончилась история о европейском коммунизме со всеми его союзами и контрсоюзами, его Интернационалами и братоубийственными сражениями. Что бы мы ни думали о коммунизме, факт остается фактом: он прочно держал позиции на протяжении почти семидесяти лет в России, пятидесяти лет в Восточной Европе, а в Китае – будущем мировом лидере – продолжает работать по сей день. Поэтому с этой точки зрения сталинская Европа, по крайней мере ее восточная часть, продержалась столько же, сколько и территории, захваченные Карлом Великим, Наполеоном и Гитлером, вместе взятые. И об этом не стоит забывать, даже если это противоречит традиционной логике, принятой в сегодняшней Европе, сформированной капитализмом и либеральной демократией, которые стараются во что бы то ни стало положить конец коммунизму. Кстати, следует заметить, что Сталин никогда не «завоевывал» Восточную Европу или страны Балтии путем военной агрессии. Он занял три прибалтийские республики – бывшие царские территории – по Договору о ненападении между Германией и Советским Союзом от 1939 года. Кроме того, Мюнхенское соглашение 1938 года поставили Сталина перед дилеммой, когда Франция и Великобритания отказались договариваться с ним. Именно с этих позиций он напал на Финляндию, союзницу нацистской Германии, когда ее пушки стали угрожать Ленинграду.

Подписавшие Мюнхенское соглашение стороны даже не пытались скрывать то, что сегодняшняя европейская историография предпочитает игнорировать: Мюнхенское соглашение заключало в себе гораздо больше, чем просто передачу Гитлеру Судетской области. Оно было рассчитано на то, чтобы склонить Гитлера первым напасть на Советскую Россию и отвлечь его внимание от Франции и Великобритании, что Гитлер и намеревался сделать сразу после Мюнхена. Но пакт Молотова – Риббентропа в 1939 году вынудил его передумать в последнюю минуту и повременить с нападением на Советский Союз. Как для Востока, так и для Запада было жизненно важно избежать принятия на себя первого удара Германии. Ход войны показал, что эти опасения были не напрасны.

Что касается советского контроля над Восточной Европой, то он стал прямым следствием поражения Германии после вторжения ее в СССР в июне 1941 года и на конференциях стран-победителей: Тегеранской, Ялтинской и Потсдамской. Советская сторона всегда неукоснительно соблюдала условия подписанных договоров, даже после того, как Запад развязал холодную войну. Лучшим доказательством того стал тот факт, что Сталин никак не отреагировал на гражданскую войну в Греции. Она была раздута англичанами и американцами: они отказались соглашаться с тем, что освобожденной Грецией будут править члены коммунистического Сопротивления, которые, как и югославские партизаны, самостоятельно сокрушили нацистов и потому были совершенно легитимны. Потерпев поражение в 1949 году, бойцы коммунистического сопротивления были депортированы в лагеря, которые по жестокости могли поспорить с нацистскими лагерями. Таким образом, на протяжении почти пяти десятилетий у Восточной Европы и России был общий рынок, а также общий идеологический и военный блок, которые были совершенно симметричны их западным вариантам: Варшавский договор против НАТО, СЭВ против ЕЭС, коммунизм против капитализма, коллективная собственность против частной. Не так важно, что впоследствии восточный блок распался под давлением западной модели, ведь точно так же потерпели неудачу Карл Великий, Фридрих Барбаросса, Карл V, Наполеон и Гитлер. Исторический эксперимент продолжительностью в семьдесят лет нельзя сбрасывать со счетов, несмотря на все его сложности.

Ненависть, которую усилия по созданию объединенной коммунистической Европы вызвали в национал-консервативных элитах Восточной Европы, находящихся сегодня у власти, и в либерально-демократических кругах Запада, – не повод для уклонения от ключевого вопроса: почему этой системе удалось продержаться в Европе так долго и почему она пришлась по душе такой огромной массе людей как на Востоке, так и на Западе, пока не распалась при Михаиле Горбачеве? Что бы теперь ни думали, этот эксперимент оставил глубокий след, свои нравы, обычаи, свою ностальгию, и все они когда-нибудь еще вернутся. Как и в случае с Австро-Венгерской империей, хоть и в другом формате, исход коммунизма из Восточной Европы в то время был облегчением для новых независимых государств и либеральной элиты Западной Европы. И все же больше чем четверть века спустя все еще ощущается некое чувство пустоты, сожаления, утраты.

Политика и квантовая механика подчиняются одним и тем же законам: материя прочнее антиматерии. Но Вселенная становится осиротевшей из-за того, что утратила, из-за того, что уже не видно человеческому глазу. Без этой утраченной части она была бы другой. И Вселенная хранит ее следы в своих глубинах и в законах, которые ею управляют. И эта «темная материя» продолжает оказывать влияние на человечество.

Несостоятельность тактики «железной руки»

Какие уроки можно извлечь из этой череды нереализованных попыток, неудач и частичных успехов? Историки утверждают, что империя Каролингов развалилась вследствие династических раздоров. Точно так же Карл V, которому постоянно не хватало денег, несмотря на американское золото, проиграл свою битву за Европу, потому что в решающий момент у него не хватило средств, чтобы заплатить своим войскам. Еще говорят, что, если бы маршал Груши прибыл вовремя, Наполеон победил бы в битве при Ватерлоо. Во всех этих аргументах есть доля истины. Но их нужно воспринимать лишь как отрывочные суждения, которые не представляют всей полноты картины. Отдельные конкретные причины того или иного события, словно глаза насекомых: они дают частичные, разрозненные и даже полезные сведения, но закрывают общий обзор. Так что все нужно рассматривать на более высоком уровне.

Урок номер один: наихудший способ объединить Европу – с помощью силы. Безжалостные захватчики вроде Наполеона или Гитлера не смогли продержаться более пятнадцати лет, хотя у них за спиной стояли мощные армии и идеология. Они противопоставили себя европейским народам в целом: Наполеон пытался насадить идеалы Просвещения при помощи штыков, Гитлер проповедовал свою теорию превосходства арийской расы над «недочеловеками» посредством газовых камер. Это доказывает, что такие неумолимые, но более прозорливые завоеватели, как Карл Великий и Сталин, действовали эффективнее и потому удерживали власть дольше. От Пипина Короткого до Верденского договора 843 года империя Каролингов господствовала в Европе на протяжении почти целого века благодаря продуманной политике приобретений, консолидации и альянсов, особенно с Ватиканом. При советском режиме массовые чистки привели ко многим жертвам среди тщательно отобранных и верных стране и партии «классовых элементов». Как Каролинги, так и коммунисты параллельно разработали новый и эффективный метод управления: первые – опираясь на Церковь, священнослужителей, монахов и аббатов; вторые, наоборот, – борясь с Церковью и создавая новое поколение гражданских руководителей-атеистов.

И те, и другие придавали большое значение образованию, грамотности, культуре и пропаганде. Каролинги распространяли письменное слово при помощи «каролинского минускула», создавали школы, всячески поддерживали католическую теологию и литургию, которые противостояли доминирующей ортодоксальной греко-восточной культуре того времени. Объекты их искусства и культуры отличались особой яркостью: среди них манускрипты с раскрашенными иллюстрациями, мозаики, изделия из золота. Они упорядочили свою бухгалтерию и валюту.

На ранней стадии советский режим делал то же самое. Он принес грамотность в необразованные массы, поддерживал развитие кинематографа, музыки и живописи. Насаждал новую «теологию» истории развития человечества – исторический материализм, – которая нашла отклик у миллионов эксплуатируемых при царском режиме пролетариев и безземельных крестьян.

Наконец и большевики, и Каролинги провели экономические и социальные реформы, которые повысили благосостояние многих слоев населения. Империя Каролингов восстановила торговлю между Северной и Южной Европой через альпийские перевалы, формируя некий общий рынок между народами, которые никогда прежде не имели экономических отношений. Со своей стороны большевики меньше чем за два поколения подняли Россию с уровня средневековья, провели индустриализацию и электрификацию. Они даже сумели опередить своих американских соперников в освоении космоса.

Подобные достижения объясняют, почему этим системам удалось просуществовать относительно долго: они не воспринимались как однозначно отрицательные. Они развалились под давлением внутренних и симметрично противоположных факторов. В случае империи Каролингов внешняя угроза сыграла второстепенную роль и стала скорее следствием, а не причиной ее распада. Давление со стороны «варваров» существовало всегда, но им никогда не удавалось разрушить империю, которая была чрезвычайно стабильной и единой, иными словами, хорошо управляемой. Арабские захватчики из Андалусии не смогли победить Карла Мартелла в 732 году, а их преемники затаились.

Следовательно, причина распада империи была внутренней и, выражаясь современным языком, сводилась она к следующему: империя Каролингов страдала от серьезных и пагубных ошибок в руководстве. Наследование трона всегда было слабым звеном монархических систем, которые каждый раз начинали пробуксовывать, когда дело доходило до введения четких и приемлемых для всех правил. Кризис легитимности – вечная угроза.

Братоубийственные войны и распри, обусловленные неэффективным управлением, ослабили и в конечном итоге одолели империю, что не удалось ни норманнам, ни сарацинам. Напротив, сильные государственные структуры, будь то монархические или демократические, обычно переживают посредственных правителей (конечно, если период посредственности не продолжается слишком долго…).

Что касается развала Советского Союза, то его причиной были не институциональные проблемы, наоборот, система государственного управления в СССР была гипертрофирована. Падение коммунистического режима было вызвано неумением обеспечить материальное благосостояние и достойный уровень жизни граждан, хотя именно эти условия были предусмотрены марксистской доктриной. Растущая пропасть между государственной идеологией и реальностью начиная с 60-х годов дискредитировала режим в глазах народа куда больше, чем сталинские репрессии и депортации, лишения и голод в период индустриализации, война с нацистской Германией, унесшая 26 миллионов жизней или диссидентский «самиздат» семидесятых.

Не может быть Европы без свободы и равенства

Однако верно и то, что одной из причин неудач нацистов и Советов стало их открытое неприятие приверженности, которую Европа демонстрировала на протяжении веков своей эволюции – ее стремления к свободе и равенству. Гитлеровский режим презирал две основные ценности, культивируемые со времен эпохи Возрождения, которые определяли интеллектуальную и политическую жизнь Европы в течение пяти столетий и которые теперь формируют ее воображение и политические стратегии.

На протяжении многих лет стремление к свободе принимало различные формы. В Средние века это была борьба за примат мирского над религиозным, в новое время им стало требование независимости и национального суверенитета. На индивидуальном уровне это желание сначала приняло форму борьбы за свободу религии и вероисповедания, что привело к Реформации 1517 г. и появлению кальвинизма в 1536 г. Позже оно вылилось в борьбу за свободу совести и прав человека с осуждением абсолютизма, английскую революцию XVII века, философию Просвещения в XVIII веке, вплоть до триумфального провозглашения во Франции Декларации прав человека и гражданина в 1789 г.

Столетия борьбы за свободу одержали верх над всеми проявлениями религиозного и политического противоборства и завершились установлением либеральных демократий практически на всем европейском континенте.

История борьбы за равенство, второго великого принципа, определенного Французской революцией, несколько сложнее. Она восходит к становлению христианства, которое явно противостоит рабству и неравенству Древнего мира, создавшему четкие различия между имевшими все права гражданами, иностранцами, лишенными права голоса и доступа к земельной собственности, и рабами, которым было предназначено тяжело работать и кормить всех остальных. Христианское Евангелие внесло новое слово, отстаивая принцип всеобщего равенства, независимо от расы, пола, статуса или социального положения. Этот революционный принцип (который впоследствии Ницше считал основой религии рабов) выстоял во всевозможных испытаниях, пережив невзгоды и столкнувшись с сильным сопротивлением. В конце концов за столетия он утвердился в сознании европейцев и на заре демократии стал применяться (по крайней мере, частично) на политическом уровне. Сам принцип демократии основан, если не на вполне реальном, то на формальном равенстве всех граждан.

Нацизм стремился переломить это светское движение, отстаивавшее свободу и равенство. Запредельной жестокостью он покончил со свободой и равенством для всех и каждого, сохраняя их исключительно за незначительным меньшинством (хотя и большинством в Германии) – расой арийских властителей.

Гитлер сумел опереться на прочную социальную основу, объединив насилие и наиболее антиэгалитарных представителей буржуазии, веривших, что вечное спасение, согласно положению кальвинизма, уготовано лишь для кучки избранных и тех правых националистистов и колониалистов, кто считал, что раса белых европейцев выше всех других. При этом он вызывал отвращение как у самых пылких приверженцев равенства – советских коммунистов, так и у самых преданных защитников свобод – англосаксонских либералов правого крыла, истинных христиан и социал-демократов, стоявших на защите всех и всяческих меньшинств.

В этом смысле следует признать, что коммунизм провозглашал (зачастую преувеличенно) одну из двух кардинальных ценностей Европы – равенство. Этим объясняется его успех, по крайней мере, на ранних стадиях, а также опасения, которые он внушал в целом правой элите, всегда скептически относившейся к равенству. Однако вследствие гражданской войны в России, иностранных вторжений, нацеленных на его свержение, и насильственного уничтожения радикальных социалистических движений, олицетворяемых в Берлине Розой Люксембург и Карлом Либкнехтом, а также из-за борьбы за власть, которая подтачивала его изнутри, советский коммунизм вскоре был вынужден принести свободу в жертву равенству и превратиться в диктатуру. Желая обеспечить победу равенства за счет упразднения свободы, коммунизм в конечном итоге тоже сбился с пути. Отсутствие свободы в сочетании с экономической некомпетентностью привело его к краху.

Предварительный вывод: провалившийся опыт нацизма и коммунизма научил нас – чтобы остаться надолго, европейское строительство должно отвечать всем требованиям свободы и равенства в долгосрочной перспективе. Однако в отношении свободы и равенства на уровне демократии функционирование нынешнего Европейского союза оставляет желать лучшего…

Частичный успех «мягкого» подхода

Чтобы понять сегодняшнюю Европу, вернемся к поучительным примерам Священной Римской империи германской нации и Австро-Венгерской империи. Из всех предпринятых в истории попыток они стали наиболее успешными, поскольку, вопреки всем противоречиям, продержались несколько веков. Своим долголетием они во многом обязаны медленному и постепенному развитию, хотя оно не всегда (особенно поначалу) было мирным и спокойным. Мы проследили, как на раннем этапе Священная империя, например, спровоцировала религиозный раскол с Византией, чтобы оправдать свое отделение от Восточной Римской империи. Но как только великие завоевания закончились, их территориальная интеграция долгое время осуществлялась не с помощью меча, а благодаря бракам по согласию и разумным матримониальным стратегиям. Немного погодя идеология отошла на второй план и даже привела к серьезному конфликту с Церковью.

Из 844 лет шести месяцев и четырех дней существования Священная Римской империи германской нации два столетия она наслаждалась территориальной экспансией, а затем 650 лет почти непрерывно распадалась. Потеряв Италию, Бургундию, Нидерланды, Бельгию и Швейцарию, империя осталась с территорией, включавшей только Австрию и Западную Германию.

Ее политическая трансформация происходила по той же восходящей кривой, чтобы затем неизменно спуститься вниз: централизованная и абсолютная на ранних этапах, императорская власть шла к своему непрерывному упадку. Однако это не мешало ей сохранять свой престиж и проявлять удивительную стойкость. Несмотря на свои бесчисленные несовершенства, это невероятное сооружение оказалось востребованным.

Хоть и не в состоянии вести наступательные войны и, следовательно, расширяться, обе империи успешно обеспечивали политическую стабильность в Центральной Европе и мирно разрешали конфликты между входящими в них странами (за исключением религиозных войн). Они знали, как сдержать властные притязания самых амбициозных князей, защитить своих подданных от деспотизма знати и избавить от соблазна иностранных завоеваний (например, Франции Людовика XIV), способствуя таким образом ослаблению любых центробежных тенденций. Короче говоря, две империи выполняли важнейшую государственную функцию – обеспечение безопасности. Империя – это, прежде всего, архитектура безопасности. Не будем забывать, что дважды – в XVI веке и еще раз в 1683 году – Священной империи и Австрии удалось одержать победу над османами, которые осадили Вену и угрожали всей христианской Европе. Позднее империи сосредоточились в основном на экономической интеграции с помощью развития единого рынка между Северной и Южной Европой, а также в Центральной Европе – для Австрии. Этот «общий рынок» позволял направлять в города и порты растущие излишки сельскохозяйственной продукции, а также товары зарождавшейся городской промышленности. Благодаря монополии на чеканку монет была введена уникальная валюта – денье или имперский талер, – которая высоко ценилась иностранными торговцами того времени. Эта монополия, наряду с разработкой серебряных рудников, также позволяла империям контролировать «тонлье» – пошлину с продаж на местных рынках. Другими словами, империи полностью контролировали весь импорт, экспорт и товарооборот.

Наконец, непрерывно создавались правовые нормы и суды для их толкования, чтобы поддерживать центральную власть. Начиная с реформ 1495 года отправление правосудия, а также монополия на право и создание правовой базы должны были стать главными опорами императорской власти Священной империи. Стоит отметить, что судам было позволено выступать в качестве источников финансирования, возвращая доходы от штрафов или вынося решения, пополнявшие императорскую казну.

Сегодня эти регулятивные полномочия также являются основополагающей силой Европейского Союза, как мы увидим ниже. Нагромождение законов и постановлений укрепляет аппарат и усиливает власть судей и юристов в ущерб исполнительной власти. Вместе с тем оно создает комплекс процедур, практик, обычаев и традиций, которые объединяют части системы и оправдывают управленческую бюрократию.

Как любое наднациональное образование империи, постоянно разрываются между центробежными силами, направленными на их разделение, и центростремительными – централизацией или абсолютизацией власти, призванной сохранить их целостность. Поэтому их выживание зависит от мастерства во внутренней борьбе за власть, состоящей из сдержек и противовесов. Очевидно, что и Священная империя, и Австрия долго вели подобную игру: становились централизованными и авторитарными, когда тенденция тяготела к абсолютизму, или децентрализованными и более либеральными, когда того требовало время.

Следует также отметить, что императоры Священной империи избирались, что было непросто, так как для коронации требовалось согласие князей-избирателей и разрешение папы. И хотя эти многочисленные союзы ослабляли суверена, они в то же время укрепляли его легитимность и не позволяли ему монополизировать государственное насилие в собственных интересах. Что касается Австрии, то прихотливый баланс между католиками и протестантами, Австрией и Богемией, а позже между Австрией и Венгрией, вынуждавший уважать меньшинства со своими языками и традициями, также способствовал уравновешиванию могущества соверенов, превращая их скорее в арбитров, чем во всесильных деспотов.

И наконец, обе империи смогли просуществовать до тех пор, пока были способны обеспечивать безопасность и определенную степень экономического процветания, устанавливать социально продуктивные стандарты и поддерживать с помощью соответствующих институтов баланс власти между различными политическими силами и составлявшими их нациями. Они прекратили свое существование, когда были уже не в состоянии выполнять одну или все эти функции.

Что касается Европы, то мы с полным на то правом можем задать ряд вопросов. Способна ли Европа обеспечивать безопасность и процветание? Соблюдают ли ее институты внутренний политический и социальный баланс? Установлены ли ее стандарты для удовлетворения потребностей всех и каждого или лишь немногих? В состоянии ли она реагировать на внешнее давление? Следует ли она по пути очень устойчивой Римской империи германской нации и многонациональной Австрийской империи или идет по зыбкому следу Карла Великого и Михаила Горбачева?

Глава 3. Греческий синдром и американизация Европы

Предвзятых взглядов, плавных, естественных, бессознательных движений ума, несомненно, будет недостаточно, они станут малопригодны для решения новых проблем. Национализм, интернационализм, индивидуализм сегодня заходят в тупик, кружат в вихре невозможностей, втянуты в противоречия, которые потребуют активного принятия решений и трезвого самоанализа.

Альбер Тибоде «О Фукидиде»

История учит, но у нее нет учеников!

Антонио Грамши «Об Италии и Испании, Ordine Nuovo»

Не обращайте внимания и не придавайте значения ни тому, что говорят вам другие, ни упрощенным и лживым хроникам, которые будут написаны об этом времени в угоду логике линейной и тленной истории; настоящая история круглая и продолжается вечно.

Карлос Фуэнтес «Terra Nostra»

В ноябре 2018 года Европа отмечала столетие окончания Первой мировой войны. Президент Франции Эммануэль Макрон пригласил семьдесят глав государств на празднование окончания величайшей бойни в военной истории Европы. Затем состоялся Форум мира, проигнорированный президентом США Дональдом Трампом. Повсюду проходили торжества в честь восстановления мира между Францией и Германией, церемонии в честь павших, торжественные речи, выставки и телевизионные трансляции.

Но усвоили ли мы уроки этой ужасной войны и тех, что последовали за ней – Второй мировой и холодной войны, и действительно ли поняли, что они значат для Европы?

В предыдущей главе мы перечислили попытки объединения Европы, которые предшествовали созданию ЕС, и рассмотрели причины их успеха или неудачи. Теперь мы сменим угол зрения и еще больше углубимся в историю, отправимся в Древнюю Грецию, великая, но трагическая судьба которой проявляет поразительное сходство с судьбой Европы.

После столетий завоеваний и беспримерного могущества в 146 г. до н. э. влиятельная греческая цивилизация позорно позволила поглотить себя римлянам. Почему Греция не смогла противостоять экспансии Рима, который занял ее место в истории?

Почему славные победители битв с могущественной Персией при Марафоне и Саламине, создатели демократии, философии и рационализма, строители храмов в Дельфах и Эпидавре, архитекторы Олимпийского стадиона и Парфенона, доблестные пехотинцы, благодаря которым эллинская цивилизация с триумфом дошла до Памира, – почему эти выдающиеся греки пришли к такому жалкому финалу? Эти вопросы преследуют Европу со времен Первой мировой войны.

В своем эссе «О Фукидиде», написанном сразу по окончании Первой мировой войны, франко-швейцарский эллинист Альбер Тибоде одним из первых указал на то, как удивительно похожи Первая мировая и Пелопоннесская войны, несмотря на «глубокое различие между современным государством и греческим городом-государством»[20]. Каким образом гражданская война 2400-летней давности между двумя городами-государствами может пролить свет на войну между крупнейшими европейскими державами в начале XX века?

Оба конфликта (каждый в своем роде) предопределили судьбу той части мира, где они произошли, со сходствами и параллелями, которые будоражат воображение внимательного наблюдателя. В определенном смысле сегодняшняя Европа и основная конфедерация входящих в нее государств, то есть Европейский союз, напоминает положение Греции после Пелопоннесской войны, когда Греция стремилась вернуть себе прежний блеск и формировала коалиции, чтобы восстановить свое единство и сохранить независимость, столкнувшись с угрозой экспансии со стороны восточных и западных соседей.

Греция – Европа в миниатюре?

Начнем с того, что общая судьба классической Греции и современной Европы – следствие географического явления. При всем различии в масштабах оба региона представляют собой полуострова, обращенные лицом к морю и спиной к обширной внутренней территории. Заливы и скалистые мысы Греции врезаются в воды Средиземного моря так же, как Европа Британскими островами погружается в Атлантический океан, а Апеннинским и Пиренейским полуостровами – в Средиземное море.

В обеих надежность и притягательность суши сочетаются с духом приключений и предприимчивости на море. Обе представляют собой «континентальную массу с внутренними равнинами, питающими земледельцев, и аграрной эволюцией, которая связывает их с маршрутами перемещения людей», – говорит Тибоде. И продолжает: «Мы часто показывали, что Греция – это Европа в миниатюре и что Аттика – уменьшенная копия самой Греции»[21].

Эта географическая схожесть, несомненно, обусловила и общие особенности истории и цивилизации. На греческом полуострове и на обширном европейском полуострове – множество укромных уголков, где созданы идеальные условия для распространения и развития и многообразных местных культур. Эти земли не настолько богаты, однородны и легкодоступны, чтобы способствовать возникновению мощных держав, которые могли бы доминировать над огромными поселениями людей. Самое главное, они открыты бескрайним морским горизонтам, которые облегчают связи, открывают перспективы, разрывают традиционные узы, короче, влекут к исследованиям и приключениям.

Местность сформировала яркие локальные особенности, которые нашли отражение в городах-государствах и государствах, обладавших сильными традициями и устойчивым самосознанием, прививая при этом чувство общности со вселенной благодаря одному языку, одной религии и собственным институтам. У греков был общий алфавит, общие боги, Олимпийские игры и амфиктионии или религиозные советы для управления большими храмами. Европейцев объединяли латынь, христианство, церковь и римское право, – по крайней мере, до эпохи Возрождения.

Даже практика определения дат была схожей. Она устанавливалась в соответствии с религией, а не с правлением властителей. В Греции она была определена по первым Олимпийским играм, которые имели религиозное происхождение и предположительно открылись в 776 году до н. э. по инициативе царя Элиды. Первая Олимпиада послужила основой для греческого календаря, так же как предполагаемая дата рождения Христа стала обозначением первого года в европейском календаре.

Если географическое своеобразие Греции препятствовало возникновению огромных империй, управляемых абсолютными монархами, господствующими над массами неграмотных крестьян и рабов, то оно благоприятствовало становлению самых разнообразных политических режимов: простой или двойной монархии, аристократии, олигархии, тирании или демократии. Постоянное подражание/соперничество между ними способствовало развитию инноваций, творчества и изобретательности.

На интеллектуальном уровне благодаря Гомеру и Гесиоду и введению финикийского алфавита быстро развивалась литература. Процветали искусства, развивались ничем не сдерживаемые живопись и скульптура, десятки богов и богинь пополнили пантеон богов. С освоением геометрии и изобретением дорических и ионических ордеров в архитектуре появились величественные храмы, возникли изящные общественные памятники, как и романские и готические соборы, ставшие типичными для Европы Средневековья.

Письменность и арифметика также способствовали развитию сельского хозяйства и промышленности: обрабатывались поля, производились пифосы и амфоры для перевозки и хранения вина и оливкового масла. Новые технологии, такие изобретения, как мельница, руль и якорь, помогли росту торговли. Произошел демографический взрыв, за четыре столетия между 800 и 350 годами до н. э. население увеличилось в десять раз. Соревнуясь в смелости, города осваивали дальние территории и одну за другой основывали колонии на побережьях Малой Азии (Иония), Африки (Киренаика), Адриатики и Сицилии, Южной Италии (Великая Греция), Прованса, Испании и даже Черного моря (Херсонес и Пантикапей в Крыму, Ольвия в северном Причерноморье) и др.

В 500 году до н. э. Греция разрослась и продолжила основывать города-государства в Восточном Средиземноморье и на берегах Черного моря. Поначалу эти колонии поддерживали тесные связи с создавшими их метрополиями и постоянно участвовали в экономических, гуманитарных, торговых и политических сделках. Усилилось разделение труда между крестьянами с одной стороны и производителями ремесленных изделий и оружия – с другой. Бартера стало недостаточно, и возникла монетарная экономика – благодаря Крезу, правителю Малой Азии и эллинофилу, который изобрел государственную валюту и государственную монополию на чеканку монет.

Морская торговля неудержимо развивалась. Появились две денежные системы на основе эгинской и эвбейской мины[22]. Порты стали крупными экономическими и политическими центрами. С появлением порта Пирей Афины стали ведущей морской державой благодаря своему расположению в самом сердце Аттики на пересечении торговых путей между континентом, Ионией, Критом и Босфором.

В это же время были созданы институты и законы, которые прославили Древнюю Грецию. Спарта под предводительством Ликурга ввела особый режим – одновременно аристократический, военный и строго эгалитарный, во главе с двумя царями. Полулегендарный спартанский законодатель создал герусию – своего рода совет старейшин, состоявший из мужчин старше шестидесяти лет, который действовал как верховный или апелляционный суд последней инстанции, целью которого было сохранение баланса власти между двумя царями и собранием граждан. Территория Спарты была разделена на неотъемлемые участки, которые была обязана возделывать каждая семья. Правящий класс Спарты составляли несколько тысяч граждан, которым было запрещено работать и вменялось в обязанность посвящать себя исключительно военному искусству.

В 621 году до н. э. афинский государственный деятель Дракон (Драконт) впервые составил законы в письменном виде, сделав их доступными для грамотных. Он установил четкое разграничение между умышленным и ненамеренным убийством, что позволило ослабить напряженность между городами-государствами и помогло им выбраться из порочного круга личной мести. Два поколения спустя известный политик-реформатор Солон отменил многие «драконтовские законы», в том числе рабство за долги, ввел институт присяжных в судах и определил налог на основе опроса в зависимости от принадлежности к социальному классу. Поскольку народное собрание было открыто для всех, налог на голосование обеспечивал доступ к магистратам. Таким образом, Афины заложили основы подлинной демократии, доверив суверенную власть собранию граждан (исключая, однако, рабов, женщин и иностранцев).

Чуть позже в городе Локри (Локры Эпизефирские), колонии Великой Греции в Калабрии, Залевк также реформировал уголовное законодательство и ввел законы о роскоши. Стремясь пресечь накопление богатств богатыми и уберечь город от политических беспорядков, он, в частности, запретил гражданам продавать свое наследство, достигнув таким образом эпохи стабильности, которая восхвалялась и воспевалась во времена античности. Город Локри известен также тем, что там была создана традиция, которой не мешало бы воспользоваться современным законодателям с их многословными и сомнительными законодательными нововведениями. Тот, кто хотел изменить закон или предложить новый, должен был предстать перед собранием с веревкой на шее. Если ему не удавалось убедить большинство граждан принять его предложение, ему грозила виселица…

Города-государства в борьбе за цивилизацию

Европейскому континенту предстояло пережить аналогичный процесс эволюции. После падения Римской империи в 476 году Европа столкнулась с необходимостью переварить и ассимилировать варварские народы. Как только римское единство вышло из игры, Европе пришлось перестраиваться на местах и иметь дело с князьями, ревниво относившимися к власти друг друга. Христианство было установлено как общая религия, а латынь, несмотря на соперничество с местными диалектами, распространилась в культуре, дипломатии, управлении, философии и в религиозной практике.

Не будем рассматривать всю интеллектуальную и политическую историю Европы. От «Города Бога» Святого Августина до «Утопии» Томаса Мора, от Макиавелли и Балтасара Грасиана до Монтескьё и Руссо, от Гоббса, Бодена и Канта до Гегеля и Маркса, – мыслителям и философам, стоявшим у истоков государства и современных политических институтов Европы, нет числа.

И все-таки можно признать, что развитие Европы было аналогично греческому, поскольку она прошла путь от религиозно вдохновленных (Святой Августин, Абеляр, Святой Фома Аквинский) политических представлений к светской, мирской и рациональной концепции политики. Этот постепенный переход от религии к разуму, от мифа к критическому мышлению, от папы к императору, от церкви к государству и от священника к чиновникам, избранным народным голосованием, – тот же самый процесс и в Европе, и в Греции.

Аналогичным образом на экономическом уровне европейская экономика, которая с V века была чисто аграрной и континентальной, медленно развивалась вокруг портов и благодаря торговле. На юге была Италия с Сицилией, Генуей, Венецией, Амальфи или Рагузой, на севере первые шаги сделал Ганзейский союз, затем последовали Испания, Португалия и Франция, пока всех не вытеснила Англия, ставшая новыми атлантическими Афинами.

Все порознь, но объединены опасностью и богами

Как и европейские государства 2000 лет спустя, греческие города-государства постоянно находились в состоянии войны, хотя их сдерживали мирные переговоры, перемирия на время Олимпийских игр, религиозные праздники и запреты, сельскохозяйственные обязательства и кодексы поведения, которые пресекали систематические массовые убийства. При возникновении серьезной угрозы послы или делегаты из амфиктионий – подобным той, что была при Дельфийском храме – встречались для поиска общих решений.

На рубеже 500-х годов до нашей эры внешняя угроза для Греции стала более очевидной. Ее экспансия столкнулась с экспансией Персидской империи в Малой Азии (Турция), которая взяла греческие колонии и крупные города Ионического побережья под свою опеку. Подстегиваемые Афинами, греки возглавили первую экспедицию для поддержки жителей Милета, восставших против Персии. Дарий ответил, переправившись через Эгейское море в Аттику, но был отброшен назад при Марафоне и не смог взять Афины (490 г. до н. э.). Десять лет спустя Ксеркс, решив отплатить за обиду, высадил многочисленное (Геродот упоминает о миллионе) войско во Фракии. Ему удалось захватить Афины и Аттику, несмотря на жертву Леонида в Фермопильском ущелье. В итоге мидяне потерпели полное поражение. На море греческому военачальнику Фемистоклу удалось заманить персидский флот в ловушку, расставленную в проливе у Саламина, на суше спартанцы разбили персидскую армию в битве при Платеях. Мидийские войны закончились убедительной победой греков.

Не нужно долгих объяснений, чтобы провести параллель с историей Европы. После потрясений, последовавших за падением Рима, Европа постепенно возрождалась: Каролинги одержали победу над арабскими захватчиками, Карл Великий попытался воссоздать империю, «варваров» обращали в христианство, усиливалась римско-католическая церковь, возобновился демографический рост. Затем начались первые крестовые походы на Ближний Восток. Строительство соборов привело к расцвету романского и готического искусства, предваряя художественную и интеллектуальную отвагу Ренессанса. Наконец океаны были пересечены, и после великих открытий, ставших возможными благодаря прогрессу в навигации, возникли мощные имперские колонии. За семь столетий, подобно Греции в 1000–500 гг. до н. э., неприметная и незначительная Европа вышла на мировую арену.

Медленное развитие событий в обоих случаях привело к схожим последствиям. Завоевание новых территорий и внезапный приток богатств несли одинаковые преимущества, но и те же беды. Для Греции победа над мидянами открыла рынки Востока и утвердила Афины в качестве доминирующей державы над освобожденными городами Ионии. Как и следовало ожидать, Афины не замедлили воспользоваться и злоупотребить своим положением.

Простые афиняне, из которых на флоте формировался основной состав матросов, потребовали свою долю нового богатства – как экономическую, так и политическую. С приходом демократии развязались языки и взлетели амбиции. В соперничестве с властью гораздо более консервативных богатых землевладельцев народ вскоре проявил себя как самый верный сторонник афинского империализма – как бы то ни было.

Во времена Перикла (450–430 гг. до н. э.) Афины стали центром литературы, философии и искусства всей Греции. Благодаря Эсхилу, Еврипиду, Софоклу, Геродоту, Сократу, Платону, Фукидиду, Ксенофонту, Фидию и великим архитекторам имя города прославилось в веках. Но у этой медали была и мрачная сторона. В 454 году до н. э. Афины решили перенести сокровища Делийской лиги (наследие Мидийской войны, которое принадлежало победившим городам в целом) обратно на Акрополь. Двадцать с небольшим лет спустя, в 436 году до н. э., Перикл опустошил государственную казну исключительно в интересах афинян для финансирования строительства Парфенона. Афинская республика превратилась в авторитарную империю, которая одновременно раздражала и пугала другие греческие города, особенно Спарту и Коринф. Одно катастрофическое решение за другим привело к гражданской войне, ставшей самоубийственной. По вызвавшим ее причинам, развитию и последствиям она напоминает две мировые войны, опустошившие Европу в XX веке. Цитируя Тибоде: «Когда один из этих полуостровов будет вовлечен в общую войну, в войну не на жизнь, а на смерть, то произойдет это по вопросу гегемонии, возникшему из еще более общего вопроса господства на морях». Эта фатальная последовательность сложилась в 432 году до н. э., когда Спарта и Коринф, возмущенные гегемонистским давлением Афин, объявили им войну. Та же логика будет запущена и в 1914 году.

Фукидид высказывается предельно ясно: «Я считаю, что истинным и наименее признанным поводом был рост могущества афинян и страх, который они внушали лакедемонянам, вынуждая их таким образом вступить в войну». Что касается Тибоде, то он сказал: «Война неизбежна, потому что неизбежен постоянный рост величайшей морской державы, потому что недоверие к этому росту и препятствия, установленные величайшим военным государством в то время, которое оно считало наиболее благоприятным, неизбежны. Мы затрагиваем “Элементы истории” Евклида»[23].

События 432 года до нашей эры и 1914 года нашей эры имели одни и те же глубинные и косвенные причины. В обоих случаях континентальные державы напали первыми: Спарта выступила против Афин в первом случае, Россия против Австро-Венгрии, а Германия против Франции и Великобритании – во втором. Россия отказалась признать продвижение Австрии на Балканах (аннексия Боснии) и ультиматум, предъявленный Сербии. Германия была возмущена господством Англии на морях и ее неограниченными колониальными притязаниями, в то время как Великобритания была крайне встревожена развитием германского флота, который представлял прямую угрозу ее гегемонии на море. Как и в Древней Греции, игра союзов сделала все остальное.

Пелопоннесская война и Великая гражданская война в Европе

Две гражданские войны вспыхнули по незначительным, второстепенным причинам: Пелопоннесская – из-за изменений союзнических отношений далекой коринфской колонии Корфу, Первая мировая – из-за убийства австрийского кронпринца в малоизвестной провинции Босния. В обоих случаях вопрос, кто несет ответственность за начало военных действий, обманчив, поскольку любая из сторон могла сделать первый шаг. Для Коринфа смириться с потерей Корфу, переметнувшегося на сторону Афин, значило то же, что для Франции – согласиться отдать Эльзас-Лотарингию Германии, или для России – позволить Австро-Венгрии поглотить союзническую Сербию, или для Англии – разрешить Вильгельму II построить флот, который был бы больше, чем ее собственный.

У обеих войн были одни и те же причины, та же разрушительная игра альянсов и те же катастрофические последствия для воюющих сторон и судеб их полуостровов.

В обоих случаях конфликт продолжался около тридцати лет: с 432-го по 404 год до н. э. – Пелопоннесская война, с 1914-го по 1945 год – две мировые войны с передышками на перемирие. Несостоятельный Никиев мир продлился всего восемь лет, катастрофический Версальский договор – двадцать лет.

Фукидид, как и наблюдатели Первой мировой войны, сразу понял, что договоры, завершившие первую фазу конфликта, были слишком ненадежны для того, чтобы установился мир. Хотя Пакт 421 года предусматривал пятидесятилетнее примирение и возвращение к прежнему статусу-кво для всех греческих воюющих сторон, он оставлял слишком много обид и нерешенных проблем, как и Версальский договор 1919 года.

Теперь, задним числом, две мировые войны действительно следует рассматривать как одну единую войну. Разделив ее на два разных события, современные историки скрыли их глубокую преемственность. Две фазы конфликта, расколовшего XX век, естественным образом составляют единое целое. Первая фаза привела прямо ко второй с ее разрушительными последствиями для Европы: холодной войне и разделу континента между двумя противоборствующими гегемониями – Соединенными Штатами и Советским Союзом.

С моральной точки зрения, обе войны, и Великая греческая, и Великая европейская, спровоцировали массовые убийства и позволили совершать безобразия, которые вызвали всеобщее безверие и шок. В обоих конфликтах воюющие стороны были принуждены предать ценности цивилизации.

Народ, которым так долго управляли больше надменностью, чем мудростью, и который вследствие этого находит любой повод, чтобы отомстить, совершает все бесчинства, какие только можно ожидать, все злоупотребления, вызванные желанием быстро избавиться от долгих лет лишений путем захвата чужой собственности, и все жестокости, все варварства, присущие людям, которые безжалостно преследуют своих соперников не для того, чтобы удовлетворить свои амбиции, а скорее потому, что им движет слепое чувство равноправия – такой вывод делает Фукидид в своей книге “Пелопонесская война”.

Описанная Фукидидом резня на Корфу в полной мере соотносится с мерзостями окопной войны, жестокостью большевистской революции и тем более с ужасающими зверствами, совершенными нацистами по отношению к евреям, славянам и цыганам.

Более того, развязывание обеих войн следовало одной и той же логике. В обоих случаях это были тотальные войны, мобилизовавшие все людские, экономические и технические ресурсы сражающихся сторон и проходили на глобальном поле боя (в масштабах античного мира), практически перешагнув исходные границы воюющих государств: колоний (Сицилия, Италия, Далмация, Иония и Босфор в V веке до н. э., а в XX веке – Африка, Ближний Восток, Индия и Австралия) и великих соседних держав (царства Малой Азии, Персидская империя, Египет, Карфаген и этруски; Соединенные Штаты, Япония, Китай, Латинская Америка). Все должны были внести свой вклад, либо предоставив ресурсы, либо как союзники и партнеры.

Что касается военных действий, то обе войны распространились на беспрецедентные территории и продолжались чрезвычайно долго как на суше, так и на море. Оба лагеря мобилизовали сухопутные и морские силы: континентальная Спарта была союзницей Коринфа, второй морской державы Греции, в то время как Афины опирались на Аргос – сухопутную мощь Пелопоннеса, и другие греческие провинции в глубине страны.

Во время Великой мировой войны континентальная Россия была союзницей полуконтинентальной Франции и морских американской и английской империй, противостоявших коалиции очень континентальной Германии, Австро-Венгрии и Турции, которая с 1939 по 1945 год опиралась на японскую военно-морскую империю. В обоих конфликтах были исчерпаны все возможные средства ведения боевых действий как со стороны победителей, так и побежденных: полномасштабная война, тотальная война, неожиданные поражения и победы, впечатляющие развороты, война на истощение и бесконечные осады, маневренная и окопная война, а также беспрецедентная массовая гибель невинных гражданских лиц (Хиросима, Нагасаки и бомбардировки Дрездена союзниками). И в обоих случаях в основном третьи стороны, державшиеся сначала вне игры и появившиеся позднее, получили прибыль: Фивы и Македония в первом случае, Соединенные Штаты и Советский Союз – во втором.

Через двадцать лет после победы над Афинами победоносная Спарта была завоевана фиванским полководцем Эпаминондом. Немного позже наступит очередь всей Греции быть завоеванной и подчиниться неотесанным (хоть и учившимся у Аристотеля) грекам – Филиппу Македонскому и Александру Великому. По примеру Македонии Соединенные Штаты, которые воспользовались первой фазой обоих эпизодов Великой мировой войны для получения прибыли за счет Европы, очень быстро навязали свое господство всем воюющим странам, неважно, друзья они или враги. Советский Союз как второй победитель сделал то же самое в той части мира, что была закреплена за ним в Ялте, по крайней мере до своего распада в 1991 году. Государства, ответственные за военные действия, были истощены, и это способствовало тому, что с последующим доминированием всплыли именно периферийные державы конфликта: Македония в одном случае, Соединенные Штаты и Советский Союз – в другом.

Единственная разница между этими двумя конфликтами в том, как они закончились. Пелопоннесская война закончилась победой Спарты, наземной державы, в то время как Великая мировая война окончилась триумфом англосаксонской морской державы. Но и здесь видимость обманчива. Нельзя забывать, что Спарта смогла проявить себя только после того, как решила вступить в морскую войну. Пока Спарта ограничивалась копьями и щитами своих гоплитов, она оставалась бессильной перед Афинами. Только направив своих самых блестящих генералов – Брасида в безумную экспедицию к границам Фракии, с одной стороны, и Гилиппа с его триремами, с другой, – на помощь осажденным афинянами Сиракузам, другими словами, только начав маневренную войну на суше и на море, Спарта смогла разгромить афинскую армию и флот.

В Европе также утверждалось, что как в 1918, так и в 1945 году война закончилась с победой морских держав. Но это пристрастная версия западных победителей, которая не соответствует военной реальности. Летом 1914 года без военных действий России и сотен тысяч ее погибших на восточно-европейском континентальном фронте Франция была бы завоевана в момент ее вступления в войну в августе-сентябре 1914 года.

Что касается фазы 1939–1945 гг., то нацистская Германия была частью альянса морских держав, включая Италию и Японию, при этом окончательная победа союзников была достигнута только потому, что Советы принесли в жертву 26 миллионов своих солдат (американцы потеряли полмиллиона человек на европейском и азиатском фронтах вместе взятых).

Великая мировая война в Европе была выиграна в Сталинграде и Курске в 1943 году в гораздо большей степени, чем вследствие англосаксонской высадки на Сицилии и в Нормандии. Мы видим, что в Европе сухопутные и морские державы также играли равные роли и что ни одну из сил нельзя считать единственно решающей в одержанной победе.

Пример неотвратимого развития событий

Подробный рассказ Фукидида об одном из самых известных эпизодов Пелопоннесской войны, диалога между Афинами и Мелосом, показывает, как эта фатальная спираль событий приводит к нравственному самоубийству цивилизации. На определенном этапе войны в 416 г. до н. э. эскадра из 3000 афинян высадилась на небольшом острове Мелос – в бывшей спартанской колонии, сохранявшей нейтралитет во время конфликта. Переговоры велись между захватчиками и осажденными. Первые объяснили вторым, что для того, чтобы сохранить свое имущество и жизнь, им лучше сдаться и что в обмен на выплату дани их оставят в покое.

Мелосцы заявили о своем нейтралитете и о том, что они ни в коей мере не представляют угрозы для Афин. Они настаивали на том, что отказ от независимости и свободы стал бы для них бесчестьем. Они упорствовали в том, что ставят свои ценности выше своих интересов и даже жизни. Убежденные в своей правоте афиняне уточнили, что ничего не имеют против лично мелосцев, но их имперское господство под угрозой. И они не в том положении, чтобы принять дружбу мелосцев. По словам Фукидида, они ответили так: «Ваша враждебность менее вредна для нас, чем ваша дружба, потому что в глазах мира последняя делает нас слабыми, в то время как ваша ненависть является доказательством нашей силы». Для Афин было совершенно невозможно позволить существовать маленькому независимому острову, который, похоже, насмехается над ними на глазах у всех подданных и подает негодный пример. Афинские представители заявили мелосцам, что если вы останетесь независимыми, будет казаться, что мы боимся напасть на вас из-за вашей силы. Поэтому нам будет вдвойне выгодно властвовать над вами: наша власть будет еще больше, как и уважение наших подданных, потому как мы докажем свою силу и таким образом укрепим нашу безопасность. Это завоевание тем более необходимо, что вы – островитяне, а мы – хозяева моря. Ваша независимость поэтому неприемлема…

Такова суть рассуждений афинян, которые продолжили атаку, сломили сопротивление мелосцев, уничтожили население и разрушили город до основания. Они действительно одержали убедительную победу, но такую, что ославила греков того времени и привела Афины к поражению в нравственной битве.

Данный эпизод характерен для моральной ловушки, в которую попадают империалистические державы, особенно когда утверждают, что ведут борьбу за свободу и права человека. Это можно отнести ко многим вторжениям, имевшим место в современной истории империализма: франко-британской экспедиции против Китая в 1905 году, карательной операции французов в Сетифе (Сетифская резня) и на Мадагаскаре в 1945 и 1947 годах, американскому вторжению на Гренаду в 1983 году и европейским бомбардировкам Ливии в 2011 году, после блокады Кубы и свержения Саддама Хусейна в 2003 году.

Уничтоженные истоки цивилизации

С окончанием войны и восстановлением мира Греция и Европа продолжили путь в аналогичных направлениях. Вектор развития Греции после Пелопоннесской войны и траектория Европы после Великой войны шли параллельно друг другу.

Вследствие нанесенного социального и морального ущерба Пелопоннесская и Вторая мировая войны сокрушили глубоко укоренившиеся, давшие начало цивилизациям истоки. В обоих случаях человеческие потери были колоссальными как для победителей, так и для побежденных. Спарта, институты которой старались сдерживать ее демографический рост, так и не оправилась от обескровления своей военной аристократии, которая была краеугольным камнем всего ее социального устройства. Афины, лишившись своих колоний и длинных стен, защищавших порт Пирей от военных вторжений, так и не смогли восстановить свою былую мощь на море.

Участники интеллектуальной и политической жизни не замедлили замкнуться и закоснеть, оставляя возможность олигархическим или авторитарным структурам – тираниям – взять верх над демократическими экспериментами и дерзостью мысли. Греческий импульс угас. С момента зарождения стоицизма и основания движения стоицизма Зеноном в 301 году греческая философия сосредоточилась на утилитаризме, технике личностного развития и поисках индивидуального счастья. Какими бы достойными ни были эпикурейцы и гедонисты, диалектики, наследники софистов и киников, а затем стоиков, последователи Эпиктета и Сенеки, они относятся к категории мудрого искусства жизни, а не философии. Дерево по-прежнему давало манящие плоды, но его корни уже недостаточно глубоко уходили в землю Аттики, чтобы заставить его расти.

Что касается политики, то относительное ослабление Афин и ограниченность Спарты, чьи институты не годились для управления империей, способствовали возникновению новых претендентов. Беотийская лига, сложившаяся вокруг Фив, первой попыталась воспользоваться ситуацией. Благодаря Эпаминонду, который был непревзойденным стратегом, фиванцы взяли Спарту в 371 году. Спарта так и не смогла полностью восстановиться и зачахла.

Афины в свою очередь пытались воспользоваться предоставленной им войной со Спартой возможностью, чтобы восстановить свое имперское влияние. Но и эта попытка оказалась недолговечной. Начиная с 360 года до н. э. Афины однозначно теряли имидж непобедимости. Восстание союзников, поддержанное персидским царем, пресекло империалистические мечты: афиняне проиграли на всех фронтах, поскольку были неспособны предложить надежный долговечный союз. С этого момента «история Греции становится невразумительной», как вынужден был признать умерший в 354 году до н. э. Ксенофонт. Разумеется, история Греции не закончилась, но с независимостью ее городов было покончено. Афины, Спарта, Коринф, Фивы и др. нашли себе нового хозяина в лице царя Македонии, который приобретал все большее влияние на протяжении IV века. Греция больше не принадлежала Греции. Влияние ее культуры оставалось огромным и даже продолжало расширяться, но ее судьба решалась в другом месте, в Македонии, перед тем как перешла к Риму. Начиналась новая эпоха упадка/расцвета, определяемая историками как эллинистическая, которая закончится два столетия спустя присоединением к Риму.

Филипп II Македонский получил образование в Фивах и, зная греческую культуру и язык, мог участвовать в греческих делах. Он завоевал сторонников благодаря умело организованным субсидиям и закрепился сначала в Фессалии и Фракии, а затем, в 338 году, победил фиванцев и афинян при Херонее. Он был убит, не успев осуществить свои планы по завоеванию Персии.

Его сын Александр принял эстафету со всем нам известным успехом. Он начал карьеру с подавления восстания фиванцев и разрушения всего города, за исключением дома поэта Пиндара. Предупреждение было четким: либо Греция подчинится, сохранив свою культуру и признание, либо будет стерта с лица земли. Греция подчинилась. Через дюжину лет, объединив конницу и греческий флот, грозная македонская фаланга завоюет Центральную Азию до самого Инда.

После внезапной смерти Александра в 323 г. преемники Александра договорились разделить империю, которая стала для них слишком большой. Однако не замедлили рассориться. После долгой гражданской войны им все-таки удалось основать три династии – Лагидов в Египте, Селевкидов в Вавилонии и Антигонидов в Македонии, которые просуществовали относительно долго (они исчезнут только с римскими завоеваниями II и I веков до н. э.).

Мечтой Александра было слить греческую и персидскую империи в одну. Он сделал первые шаги в этом направлении, женившись на персидских царевнах, и призывал своих генералов и солдат жениться на женщинах из покоренной аристократии. Он умер слишком рано, чтобы осуществить свою мечту. Но его наследники вполне успешно исполнили его желания, и на этом фундаменте зародилась эллинистическая цивилизация, смесь греческой и восточной культур. Она распространила ценности, философию, искусство, архитектуру, градостроительство, науки, религию и язык греческой цивилизации до границ с Китаем и Индией. Язык койне, сложившийся на основе ионийско-аттического, заменил местные древние диалекты и наряду с арамейским стал основным связующим языком восточного бассейна Средиземного моря от Египта и Сирии до Индии. Он очень долго прослужит основой для влияния греческой цивилизации на этом огромном пространстве и останется в употреблении до конца Византийской империи в 1453 году.

Утраченная динамика в политике и культуре

Прежде чем более подробно рассмотреть то, что называется эллинистическим периодом греческой истории, вернемся к последствиям Пелопоннесской войны для самой Греции.

Поначалу причиненный урон остался незамеченным. И в Греции, и в Европе возвращение к миру позволило восстановить экономику и возобновить коммерческие связи. Это произошло благодаря капиталу, репатриированному из колоний и соседних держав, которые были избавлены от войны в Греции, а также плану Маршалла в Европе после 1945 года (он финансировался за счет бегства капитала из Европы для закупки американских товаров и вооружения во время войны). Советский Союз, ставший главным освободителем Европы, восстановился практически без внешней помощи благодаря техническому и промышленному капиталу, накопленному в 1930-е годы за счет мощной индустриализации страны.

На моральном и интеллектуальном уровне война, как казалось сначала, не затронула жизненных сил воюющих сторон. Представлялось, что Греция понесла только материальный ущерб: стены и афинский флот были разрушены, заморские территории утрачены, выплачивались большие компенсации за войну, а военный потенциал побежденных городов был сильно ограничен. На начальном этапе Греция, казалось, восстановила свою экономическую и художественную жизнеспособность.

В ближайший послевоенный период с облегчением, которое принес наступивший мир, казалось, возобновилась и экономическая, и интеллектуальная активность. Велись яростные споры между Сократом и софистами. Философия стала политическим аспектом до такой степени, что в 399 году афиняне приговорили Сократа к смерти за развращение юношества. Благодаря Платону, который родился во время войны и умер в 348 году, метафизика и великое греческое мышление достигли своего апогея. Однако одно поколение спустя при всей своей значимости философская мысль начала приобретать более практическую направленность благодаря Аристотелю. Его смерть в 322 году ознаменовала закат последнего гения Греции. Афины и Греция останутся очагом культуры на долгие века, привлекая в философские школы и школы риторов многочисленных учеников, особенно из аристократии и римских правящих классов. Но пламя творческого гения угасло.

В Греции во время и после Пелопоннесской войны благодаря Эсхилу, Софоклу и Еврипиду процветала трагедия, Аристофану и Менандру – комедия, Сократу, Платону и позднее Аристотелю и Диогену – философия, благодаря Демосфену – риторика, Гиппократу – медицина, Геродоту, Фукидиду, Ксенофонту и позднее Полибию – история. Точно так же в Европе перемирие между войнами сделало возможным новый расцвет искусств, науки, философии и гуманитарных наук. В это время наряду с такими традиционными видами искусства, как кино, музыка и литература, процветает ар-деко с Парижской выставкой 1925 года, кубизм с Пикассо, сюрреализм с Андре Бретоном, психоанализ с Фрейдом, абстрактное искусство и русский авангард с Кандинским и Малевичем, квантовая механика с Планком, Бором, Эйнштейном и Гейзенбергом, архитектура с Ле Корбюзье и архитектурной школой Баухаус.

Европа так же, казалось, процветала в послевоенный период с 1945 по 1960 год: появляются экзистенциализм, феноменология, «новая волна» и «новый роман», Франкфуртская школа и великие русские писатели от Пастернака до Солженицына. Наука отправила первых людей в космос и на Луну, а «майская революция» 1968 года многих заставила поверить в то, что времена меняются и будущее Европы будет вечно молодым и лучезарным.

Вплоть до 1970-х годов Европе удавалось развенчивать предчувствие, что это впечатление не совсем верно. Она держалась в авангарде передовой мысли благодаря своим великим интеллектуалам, историкам, художникам, кинематографистам и дизайнерам одежды.

Скрытый перелом

В истории цивилизаций такой послевоенный бум действительно – лишь временное явление. Он часто скрывает перелом, глубокий и необратимый разрыв с прежним миром. Кажется, что все идет как раньше, но ничто уже не остается прежним. И самые проницательные умы невозможно обмануть. С 1918 года философы и писатели чувствовали, что нанесенная рана неизлечима. Во Франции Поль Валери понял, «цивилизации смертны». В Германии Освальд Шпенглер описал «закат Запада» в шедевре, который был подвергнут нещадной критике, однако время подтвердило его правоту.

В стремлении сформулировать законы истории Шпенглер пытается наметить «морфологию всеобщей истории», согласно которой великие исторические культуры, подобно биологическим организмам, рождаются, вырастают, угасают и умирают, и утверждает, что западная цивилизация – не исключение. Согласно Шпенглеру, она приближается к последней стадии, поскольку вступила в фаустовскую фазу, и открыта для любых компромиссов, чтобы удовлетворить свои прометеевские желания величия и господства – предвестников ее окончательного падения[24].

Стефан Цвейг, убежденный националист в 1914 году, после прихода национал-социализма к власти также осознал бессмысленность войны и закат европейской цивилизации и покончил с собой в Бразилии в 1942 году. Тем временем русские, перейдя в большевизм, старались по-своему разорвать связи со старым миром, прибегая к насилию, чтобы создать «нового человека», который окончательно обозначил бы разрыв с порочным обществом капитализма и наживы ради наживы. И вновь это был философ, великий Эдмунд Гуссерль, кто в книге «Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология»[25] забил тревогу по поводу радикального кризиса жизни и «скептического кораблекрушения» европейского разума.

Культурный центр тяжести смещается в сторону Соединенных Штатов

На самом деле за видимостью жизнестойкости скрывались серьезные заболевания. Во-первых, после окончания Второй мировой войны моральный и интеллектуальный центр тяжести в мире стал менять оси и отклоняться в сторону Соединенных Штатов Америки. Фильм 1950 года под названием «Американец в Риме» итальянского режиссера Стено хорошо иллюстрирует это изменение восприятия. Выпущенный в 1954 году фильм рассказывает знаковую историю итальянца, охваченного непреодолимой тягой ко всему, что исходит из Соединенных Штатов, от Джона Уэйна до попкорна. Он грозит броситься с вершины Колизея, если ему не дадут американскую визу. Действительно, за время с 1914 по 1945 год основной победитель Великой европейской войны не только непомерно разбогател благодаря покупке оружия Союзниками и французским и британским капиталам, которые нашли у него убежище, но и приумножил свой человеческий и культурный капитал за счет массовой эмиграции европейских интеллектуалов, мыслителей, художников и писателей (главным образом, евреев и немцев), бежавших от войны и преследований нацистов. В пятидесятые годы большинство великих голливудских режиссеров и актеров, от Капры и Любича до Марлен Дитрих и Греты Гарбо, а также великих американских ученых, от Альберта Эйнштейна и Энрико Ферми, Джона фон Неймана и Оскара Моргенштерна (отцы теории игр) до отца американской космической программы Вернера фон Брауна или известного психоаналитика Бруно Беттельгейма, были эмигрантами из Европы.

В течение жизни одного поколения Соединенные Штаты, как вампиры, буквально высушили немецкую науку и цвет европейской интеллигенции. Европа так и не сможет оправиться. Движение пошло в необратимом направлении, теперь европейцы стекаются в американские университеты и художественные галереи, чтобы получить признание, быть опубликованными и посвященными в рыцари. Сегодня Европа уже не задает тон, и впредь американцам не будет никакого дела до того, что думают и делают европейские интеллектуалы и художники. Они могут ненадолго увлечься французской теорией и пригласить пару звезд к себе в университеты, а их киностудии могут адаптировать пару хороших романов для экранизации, но только для того, чтобы лишний раз продемонстрировать свою универсальность и культурную гегемонию. Более того, на часах интеллектуальной жизни Европы, от Франции и Великобритании до Италии и Германии, было установлено американское время, о чем свидетельствует тот минимум, что отводится в кинотеатрах Европы для европейских кинолент.

Процитируем великого немецкого драматурга Бото Штрауса, автора этих пронзительных строк:

«У меня иногда возникает ощущение, когда я среди немцев, что я общаюсь только с предками. Я похож на затворника-монаха из Хайстербаха или шестидесятилетнего дезертира, который после окончания войны покидает свое убежище и возвращается в страну, которая, к его горькому недоумению, все еще называется Германией. Бродяга, призрак, рыщущий в священных руинах городов, земли и духа. Бездомная душа»[26].

Конец великого европейского интеллектуального эпоса можно обозначить датой смерти итальянского филолога и писателя Умберто Эко, который, вероятно, был последним honnête homme – порядочным человеком или настоящим европейским интеллектуалом. Интеллектуальное влияние Европы сегодня ограничивается исключительно национальными персонажами, пленниками своего родного языка, которые время от времени подписывают статью на английском языке в газете «Нью-Йорк Таймс» в надежде доказать читателям, что они все еще занимают свое место в мире.

На Востоке другой победитель, Советский Союз, старался постоять за себя. Он запустил в космос первый спутник, за которым последовал первый человек – Юрий Гагарин. Некоторое время Советский Союз был соперником Соединенных Штатов. Но, как известно, хрущевская оттепель продлилась недолго, и СССР перешел в фазу интеллектуального упадка даже быстрее, чем Западная Европа.

Поэтому именно на морально-политическом уровне в европейском понимании эта фактически великая гражданская война оказалась самой катастрофической для Европы. В организации систематических массовых убийств и геноцида миллионов мужчин, женщин и детей из-за их веры, цвета кожи, сексуальной ориентации или политических убеждений гитлеровская Германия и ее пособники вышли слишком далеко за пределы цивилизации и ценностей, на которых основывался духовный и нравственный магистериум Европы. Шоа, геноцид славян, цыган, гомосексуалистов и коммунистов бросили вызов всей логике и Просвещению, которых Европа придерживалась с XVIII века. Это справедливо и по отношению к злодеяниям и жестокости Пелопоннесской войны, которые подорвали устои разума и идеал красоты классической Греции.

Последствия этого разлома проявились не сразу, только через два или три десятилетия после войны, когда появились, в частности, первые свидетельства Рауля Хиллберга и Примо Леви и заговорили о первых исследованиях Ханны Арендт. Но раскол ослаблял Европу с 1945 года. Одним из последствий утраты морального магистериума среди прочего была ускоренная деколонизация. Как оправдать господство над другими народами мира во имя цивилизации, если были совершены такие преступления?

Историческое ядро Европы, возможно, уже распалось, но интеллектуальный блеск его еще остался

Как и в Греции после 400 года, в Европе влияние Великой гражданской войны не только укрепило державы-победительницы с периферии континента (то есть США и СССР) в ущерб ядру (Соединенное Королевство, Франция, Италия и Германия), но и ослабило центр, подстегивая законное стремление колоний к независимости. Как и в Древней Греции, цикл освобождения колоний от Европы начался гораздо раньше. Декларация независимости Соединенных Штатов в 1776 году, декларация независимости Гаити в 1804 году и освободительные войны под предводительством Симона Боливара в испанских колониях в Латинской Америке уже дали предупредительный сигнал. Хотя колонизация активно возобновилась в XIX веке с промышленной революцией и возрождением экономической и военной мощи Европы, Великая гражданская война нанесет смертельный удар по ее господству над миром. Вынужденная мобилизовать солдат в своих колониях, Европа тем самым пробудила их боевой дух. И в то же время это сокрушило как ее славу непобедимой, так и легитимность ее господства, уже пошатнувшуюся в Америке и на Дальнем Востоке после побед в начале двадцатого века Японии над Россией. Ситуация была тем более тревожной, что два бывших союзника, Соединенные Штаты и Советский Союз, поддерживали борьбу колоний против их метрополий. Именно так британцы потеряли Индию в 1947 году и остальные свои колонии в 1960-е годы.

Голландцы, бельгийцы и французы последовали их примеру ценой двух катастрофических колониальных войн в Индокитае и Алжире. Португальцы в свою очередь были вынуждены отказаться от своих колоний в 1974 году. Последней европейской империей, вынужденной провести деколонизацию, был СССР в начале 1990-х, когда страны Восточной Европы и Центральной Азии завоевали независимость после падения коммунизма, хоть победа 1945 года и заморозила на некоторое время процесс деколонизации[27]. Следует отметить, что Греция также прошла через аналогичный процесс, постепенно теряя свои колонии в Большой Греции, на Сицилии, в Южной Италии, Испании и Провансе (Марсель).

Однако этот медленный и болезненный процесс не означал прекращения европейского влияния на бывшие колонии, вовсе нет. Как и в Древней Греции, языки захватчиков по-прежнему были в ходу, по-прежнему были активны торговля, союзы по обеспечению безопасности, перемещение людей (свободное или принудительное). Древнегреческие города-государства, как и европейские метрополии, сохраняли свою привлекательность. Но они больше не были центрами, к которым тяготеют зависимые периферийные страны.

Именно на политическом уровне Великая европейская гражданская война имела самые серьезные последствия, так как все больше начинал ощущаться «македонский синдром». Мы видели, как пустота, образовавшаяся после Пелопоннесской войны, ослабление Афин и подавление власти Спарты Фивами в 380 г. послужили толчком к приходу к власти Македонии и ее полному господству над Грецией через 75 лет после окончания войны. В Европе европейцы потеряли контроль над своей судьбой менее чем за десять лет – в период с 1945 года до начала 1950-х.

Европа не только потеряла колонии, но и отказалась от своей независимости, согласившись отдать западный сектор под опеку Соединенных Штатов в рамках плана Маршалла, одобрив начало холодной войны в конце 1945 года, а затем, в 1949 году, приняв создание организации Североатлантического договора (НАТО). Соединенные Штаты де-факто навязали Западной Европе экономическую и военную вассализацию во имя сохранения интересов и безопасности Европы перед лицом воображаемой угрозы, исходящей от Советского Союза.

Последний в ответ симметрично поступил с территориями, освобожденными им в 1944 и 1945 году, навязав свою экономическую и военную гегемонию странам Восточной Европы: Албании и Югославии в 1945 году, Болгарии и Польше в 1946-м, Румынии в 1947-м, Чехословакии в 1948-м и Восточной Германии (с помощью заключения Варшавского договора и создания СЭВа) в 1949 году.

Подчинение бывшей властительницы мира двум государствам, которые до этого момента пребывали на окраинах, – зеркальное отражение того, как Македония получала контроль над Грецией. Поразительно, что в обоих случаях опека привела к внутренним разногласиям, вынуждая один из лагерей вступить в союз с внешними силами, которые в итоге полностью подчинили себе оба лагеря. В Грецию римляне вторгались два раза в ответ на призывы части страны и на третий раз уже не ушли. В дела Европы американцы дважды вмешались по просьбе Франции и Великобритании и до сих пор остаются поблизости. Разница лишь в том, что в Европе ситуация развивалась гораздо быстрее, чем в Греции.

Разобщенные греки взывают к римлянам о помощи

Посмотрим внимательно, как то, что произошло в последние дни Греции, перекликается с событиями в современной Европе.

Эллинистический период характеризуется господством Македонии и беспрецедентной экспансией греческой цивилизации на Восток. Не будем забывать, что македоняне, несмотря на их неотесанность, тоже были греками. Каким бы жестоким и брутальным ни было их господство, оно никогда не представляло собой кровожадной, однородной, централизованной и монолитной диктатуры. Во многих отношениях оно допускало непоследовательные подходы, различные формы свобод и автономий, а иногда и значительные привилегии. Некоторые города оставались независимыми, другие получали статус союзных или статус подданных. Это не мешало им на протяжении всего периода участвовать в бунтах, заключать тыловые альянсы с Египтом Птолемеев или Сирией Селевкидов, а также вести сложные игры за влияние среди различных греческих союзов. Несмотря на это экономический и культурный обмен никогда не прерывался. Помимо поверхностных подходов к политическим вопросам, эллинистическую эпоху отличали интенсивные долгосрочные тенденции, которые в равной степени присутствуют в современном европейском обществе. В первую очередь, культурные обмены были обоюдными: происходила как эллинизация Востока, так и – симметрично – ориентализация Греции. Влияние восточных традиций и обычаев сказалось на греческом обществе по крайней мере в двух важных аспектах: оно ослабило демократию и способствовало превращению городов-государств в авторитарные олигархические режимы.

В отличие от так называемого просвещенного деспотизма – часто встречавшейся модели, когда один человек монополизировал власть, но при этом получал поддержку народа, – монархия восточного типа не предполагала народного представительства. Это даже не искаженная версия демократии. «Восточный деспотизм», как его позже назовут, вытекает не из низов, а сверху, ведя происхождение от богов и судьбы, что позволяло ему покорять соперников. Он опирается на олигархическую социальную базу, состоящую из богатых землевладельцев, высокопоставленных чиновников, крупных торговцев и финансистов.

Вторая глубокая трансформация связана с экономикой. Глобализация торговли и быстрый доступ к азиатским рынкам, последовавшие за завоеваниями Александра, привели к тем же последствиям, какие в Европе вызвали великие открытия или падение Берлинской стены в 1989 году. Они спровоцировали мощный прилив. Прежде всего, экономический центр тяжести переместился на Восток, из Греции в Александрию и Антиохию, в то время как Родос стремился заменить порт Пирей как узел международных морских перевозок.

Этот же процесс наблюдается вот уже тридцать лет, при этом равновесие постепенно меняется: центр тяжести мировой экономики отклоняется в сторону Азии – сначала к Японии и «азиатским тиграм», затем, с 2000 года, к Китаю и Вьетнаму. С IV века до н. э. Александрия, Родос и Антиохия были для эллинского мира тем же, чем сегодня для мировой торговли являются Шанхай, Сингапур и Йокогама. Новый порядок естественным образом повлек за собой глубокие социально-экономические изменения. Это привело, в частности, к массовому перемещению центров производства на Восток. Производство греческих ваз переместилось на восток от Средиземноморья, в то время как греческая сельскохозяйственная экономика рухнула вследствие конкуренции египетской пшеницы, палестинских и сирийских вин.

Последовало всеобщее обнищание деревень, появление городских пролетариев, рост экономики и обострение политической нестабильности, в то время как безработные устремились на Восток в качестве переселенцев, моряков или ремесленников. Самые смелые записывались в наемники, что давало им право заниматься сельским хозяйством в новой стране проживания после прохождения обязательной военной службы. «Глобализация» греческой экономики привела к депопуляции и впечатляющему росту неравенства в греческих городах-государствах, где массам бедных граждан приходилось сталкиваться лицом к лицу с богатой, надменной, космополитичной, становившейся все менее «патриотичной» и все более безразличной к будущему своих городов элитой. Города также пережили характерную для «либеральных» обществ эволюцию, состоящую в переходе от общественного блага к частному благу, от производства товаров к финансам, от сельского хозяйства к торговле, от государственного сектора к частному, от государства к мультинациональной корпорации, от меркантилизма к свободному обмену, от кольбертизма к неолиберализму и оттуда к ускорению приватизации государственных служб и экономики в целом, что обосновывалось теориями корпорации экономистов, которые с тех пор одержали верх над философами.

Этот переход от государственной власти к частной, который затронул даже армию, приостановив призыв и вынудив прибегать к помощи частных наемников, типичен для современного западного мира. Но его можно было наблюдать и в то время, когда классическая Греция была в упадке, а эллинистические царства процветали. На политическом уровне греки явно стремились отреагировать на эти тектонические изменения и ощущение эфемерности лидерства, но не смогли ни порвать со своими корнями, ни достичь объединения, которое позволило бы им восстановить былое влияние. После смерти Александра эллинский мир был разделен на три более или менее равноценные державы: Птолемеевский Египет, Сирию/Месопотамию Селевкидов и Грецию под влиянием Македонии. Все три постоянно находились в состоянии войны. После 280 года до н. э. основными соперниками были Птолемеи и Селевкиды, при этом и те, и другие пытались подкупить или привлечь греков на свою сторону. Греция, в свою очередь, также была разделена на три противоборствующие региональные державы во главе с македонскими царями, которые пытались сохранить власть над греками, организовавшими два соперничающих союза: Ахейский, центром которого были Пелопоннес и Коринф, и Этолийский, объединявший города и народы Центральной Греции. Образование этих союзов, или конфедераций, уходит корнями в историю Греции, к созданию во время Пелопоннесской войны Афинского и Спартанского союзов. Последним предстояло сыграть ведущую роль в послевоенный период, который в условиях упадка, последовавшего за взлетом кампаний Александра, закончился завоеванием римлянами и клинической смертью Древней Греции в 146 году до н. э.

Эти попытки федеративного объединения явно напоминают Римский договор 1957 года и создание Европейского сообщества. Они выполняли одновременно экономическую и политическую функцию, смысл которой состоял в том, чтобы противостоять попыткам иностранного вторжения и сохранить греческую самобытность и независимость. Греко-римский историк Полибий, горячий ахейский патриот, который был взят в заложники в Риме, точно описывает, как действовала ахейская конфедерация. Она мало чем отличалась от Европейский союза:

«Уже в течение предшествующего периода [до 250 г.] было предпринято несколько попыток объединить усилия городов Пелопоннеса, но никому не удалось убедить их, ибо вместо того чтобы стремиться к достижению свободы для всех, каждый город старался лишь усилить свою власть»[28].

Дени Руссель, который перевел Полибия, в свою очередь утверждает, что античный Ахейский союз, распущенный Александром в 324 г. и восстановленный в 280 г., чтобы изгнать тиранов и македонские гарнизоны, значительно расширился с присоединением Аркадии, Аргоса и Сикиона. Города-члены союза, «были сгруппированы строго на равных условиях в рамках sympoliteia (симполитии), другими словами, они оставались гражданами своего родного города, в то же время были гражданами Ахеи» (как и в Европейском союзе сегодня). Не похоже, что всем им была навязана абсолютно единообразная конституция, хотя тиранический или чрезмерно олигархический режим были бы несовместимы с членством в Конфедерации. Они сохраняли собственные законы и суды, но также подчинялись правосудию и законам Конфедерации.

Экономика Греции перемещается на Восток

Они продолжали чеканить деньги, но эти деньги везде были одинаковыми, кроме определенных символов и букв, указывавших город, в котором чеканились монеты (в этом отношении евро не представляет собой ничего нового!). Во главе федерального правительства стоял стратег, избираемый собранием ахейцев на один год. После годичного перерыва он мог переизбраться на этот пост. Его помощниками были секретарь, казначей и гиппарх (начальник конницы), которые также избирались. С десятью магистратами (дамиургами), которые были постоянными представителями города, эти магистраты составляли Исполнительный Совет конфедерации. Стоит отметить, что интеграция греческих конфедераций была более развита, чем в современной Европе, поскольку распространялась и на армию, в то время как сегодня оборона доверена отдельной организации, НАТО, возглавляемой иностранной державой.

Итак, с ослаблением экономического бума, вызванного завоеваниями Александра, социально-экономическое положение метрополии продолжало медленно, но верно ухудшаться. Эмиграция и депопуляция ощущались в сельской местности, где «крупные землевладения, которые демократическим институтам удалось ликвидировать, были восстановлены. Этот режим принес с собой недуги, которые были ему присущи во все времена античности»[29]. Другими словами, наблюдалась стагнация или даже снижение производства, чему способствовало отсутствие стимула для внедрения инноваций и повышения производительности ввиду массового использования подневольного труда в основных секторах экономики.

Ответная реакция на новые политические и социальные условия наблюдалась также в промышленности, искусстве и ремеслах, в то время как появились финансовый и коммерческий «капитализм» и очень богатая элита, вероятно, составлявшая преданную клиентуру (HNWI или High Net Wealth Individuals – состоятельные частные лица, как ее называют современные банкиры). Процветало только судоходство, что подтверждает величайший «супертанкер» того времени «Сиракузия» – 5000-тонный корабль, построенный тираном Гиероном для транспортировки товаров с Сицилии в Александрию в любое время года.

О том, как был организован и действовал Этолийский союз, известно меньше, но он, несомненно, был основан на тех же принципах. Отличалась только его внешняя политика, которую определяла географическая близость к Италии и римлянам: этолийцы почти всегда предпочитали стратегический союз с римлянами против других этнических греков, ахейцев или македонян. Возникали и другие союзы (Беотийский и Аркадский), но они были недолговечны.

Экономический и политический упадок и не прекращавшиеся войны одних союзов с другими, которые чередовались союзами с Египтом, Селевкидами или македонянами, а вскоре и с римлянами, оказались фатальными для европейской части Греции. Сначала, с 280 г. до конца второй Пунической войны в 212 г., эти столкновения были ограничены эллинской территорией. Они были внутригреческими, при этом европейские греки были объединены с восточными греками. Но с возвышением римлян, которые уничтожили Этрусское царство в начале III века до н. э. и вскоре устремились к Южной Италии и Сицилии, находившимся под греческим и карфагенским влиянием, греческие союзы не замедлили перейти на сторону Рима. К 266 г. Рим в целом уже подчинил себе греческие города и провинции Южной Италии. В 264 г. он начал в войну с Карфагеном, спровоцировав первую Пуническую войну, которая закончилась в 241 г. договором, поставившим Карфаген в невыгодное положение и сделавшим Рим морской державой. После нескольких неудач римляне, чья сила заключалась в первую очередь в армии, приобрели флот, который очень быстро стал соперничать с флотом Карфагена и Греции.

Вняв призыву торговых городов Южной Италии, подвергавшихся нападениям иллирийских пиратов, Рим вмешался в события в Адриатике и в Иллирии, закрепившись на Балканском полуострове и представляя себя защитником греческих городов Эпира. В 218 г. возобновилась Пуническая война. Во время войны македоняне объединились с карфагенянами в надежде ослабить влияние соседней римской Иллирии. В ответ Рим заключил союз с этолийцами и опустошил несколько греческих островов и городов на Эгине и Пелопоннесе, тем самым открыв путь вмешательству Рима в дела Греции.

Греция завоевана «варварами с Запада»

Однако первый греко-римский конфликт закончился миром с Македонией. Рим сохранил свои привилегии в Иллирии, а Иллирия открыла порты македонским торговцам. Тем не менее вторжение «варваров с Запада» потрясло греков последствиями разрушений, произведенных римской армией. Это пробудило их национальное чувство и открыло дискуссию о необходимости сохранения греческой «идентичности», цивилизации и свободы перед лицом захватчика. Но греки были неспособны создать единую крупную конфедерацию, что, наряду с их природной склонностью к разобщенности, вполне отвечало интересам Рима.

Вторая Пуническая война закончилась в 201 г. сокрушительным поражением карфагенян, что невероятно подняло авторитет Рима, который стал господствующей державой западного Сердиземноморья. В 200 г. римляне, союзники Аттала, царя Пергама и противника Македонии, воспользовались возможностью, чтобы напасть на последнюю[30]. В грандиозной битве при Киноскефалах в 197 г. знаменитая непобедимая македонская фаланга впервые отступила перед римскими легионами. Македония была вынуждена смириться с заключением невыгодного мира, который исключал ее из греческих дел. Фламинин, римский консул, предусмотрительно провозгласил неограниченную свободу греческих городов и государств под управлением Македонии, при этом Рим выводил войска из Греции… по крайней мере, на словах! Таким образом Рим поддержал Ахейский союз во вред его этолийским союзникам. Все греческие города начали совершать паломничество в Рим, стремясь получить от сената преимущества и привилегии за счет других греческих городов. Историк Полибий очень хорошо описывает, как посольства из европейской Греции и эллинистических монархий пытались добиться выгодных уступок у римлян, которым оставалось лишь выступить в роли арбитров и сделать выбор. То же можно наблюдать сегодня, когда европейские президенты и премьер-министры спешат в Вашингтон, чтобы заключить военный союз, получить новейшие истребители или выгодное торговое соглашение.

В 191 г. до н. э. конфликт возобновился, на этот раз по инициативе Македонии. Предполагалось сразиться с войсками Антиоха, царя Селевкидов, у которого были свои планы на Грецию. Война закончилась в 188 г. поражением Антиоха и восстановлением греческих свобод, а также прочным союзом между Римом и Пергамским царством. Менее чем за сорок лет римляне не только обосновались в Иллирии, но и окончательно закрепились в Малой Азии.

В принципе, Рим должен был покинуть греческие территории, но на самом деле у него были твердые намерения управлять внешней политикой греческих государств, что однозначно нарушало их суверенитет. Так что возвращенная свобода была условной и де-факто устанавливала господство, чем многие греки были очень недовольны. Родосцев, которые были союзниками Рима, возмутило то, что римляне оказывали поддержку их противнику, Ликии, в то время как Персей, новый македонский царь, поднял факел борьбы за независимость Греции от римских захватчиков, чем встревожил своих традиционных греческих соперников. Шествие послов возобновилось, и Рим, не теряя времени, воспользовался случаем, чтобы начать новую войну против Македонии, разгромив ее в 168 году.

На этот раз Рим выдвинул драконовские условия: Македония и Эпир были полностью разоружены, крупные города разрушены, было запрещено разрабатывать золотые и серебряные рудники, и десятки тысяч ахейских патриотов, союзников Македонии, включая историка Полибия, были высланы в Рим. Родос за свое неповиновение заплатил высокую цену: в 167 г. римляне построили на острове свободный порт Делос, лишив Родос таможенных доходов и превратив его во второсортную торговую и военно-морскую державу.

Греки слишком поздно поняли, какие катастрофические для них последствия повлечет за собой новое поражение. Они отреагировали последним всплеском патриотизма в знак солидарности с высланными и царем Персеем, который умер в римской тюрьме. Но в 146 г. Карфаген был окончательно завоеван и разрушен. Вскоре та же участь постигла Грецию: Македония стала римской провинцией под контролем претора, который де-факто управлял всей европейской частью Греции.

Греция прекратила свое существование как независимый политический субъект.

Только эллинизм пережил римскую опеку. Если бы он лишился своей творческой силы, если бы поэзия, красноречие и философия угасли навсегда, он продолжал бы существовать благодаря риторам, профессорам философии и тем, кто распространял великие мысли античности. Победители присвоили знания и ценности побежденных. И мы должны поставить римским захватчикам в заслугу то, что они сохранили греческую культуру и передали ее потомкам.

Гибель Греции в результате общенационального фиаско

Этот краткий обзор истории Древней Греции напоминает траекторию современной Европы. Обе пережили:

• эпоху расцвета и распространения прекрасной цивилизации, основанной на индивидууме и принципе независимого города (нации);

• бедствия Великой гражданской войны, включая духовный кризис и утрату ключевых позиций как победителями, так и побежденными;

• приход к власти внешних периферийных государств, что привело к «глобализации» торговли и концентрации богатства, что в свою очередь вызвало новые конфликты;

• господство, за которым последовало окончательное завоевание центрального очага цивилизации внешними силами, в конечном счете развернувшими борьбу друг с другом в интересах гегемонии монополистской сверхдержавы.

В случае Греции это был Рим против Македонии, в случае Европы – Соединенные Штаты Америки против СССР.

В заключение этой главы, чтобы вернуться к нашей теме (способности современной Европы продолжать творить историю, а Европейского союза – выполнить эту миссию), вероятно, наиболее уместны последние слова эллиниста Жана Хацфельда, написанные в 1931 году: «Можно задаться вопросом, стоит ли сегодня культурному человеку заниматься политической историей маленького народа, экономическое развитие которого отличалось от нашего, который никогда не достигал устойчивой формы политики и чье существование было не более чем затяжным конфликтом между завистливыми городами и недолговечными государствами. И определенно есть что-то разочаровывающее в том, что греки так близко и так часто подходили к организации, которая могла бы позволить им основать огромное и прочное государство, но так и не сумели довести дело до конца. Но сначала, возможно, стоит признать эти начинания, поискать причину этих неудач, сказать себе, что все, чего не хватало Афинам в V веке, это – большей заботы о публичном образовании и честного применения принципа представительства союзных городов. Что касается Ахейского союза, то лучшего военного законодательства и немного больше гражданского духа было бы достаточно, чтобы изменить судьбы греческого мира.

Но что еще более поражает в истории Греции, это открытие политических форм и тенденций, с которыми мы знакомы. Внутри государств существовала царская власть, аристократия по рождению или по богатству и демократии с разнообразными нюансами. В отношениях между государствами мы видели горячий национализм, решительный и неуклюжий империализм, осуществленную на несколько лет мечту о завоевании и организации мира, федерализм, который мог бы обеспечить благосостояние Греции, если бы был соответственно развит, и наконец дух космополитизма и человеческого братства (будь он даже ограничен высшим классом граждан).

Поразительно видеть борьбу этих тенденций и форм в народе, который был очень близок нам интеллектуально, что проявляется удивительно ясно и на невероятно коротком отрезке пути, ибо мы находим их в нашей современной Европе, и будущее нашей цивилизации, несомненно, зависит от исхода этого конфликта.

Нельзя не согласиться с тем, что этот текст о гибели Древней Греции, написанный девяносто лет назад, звучит чрезвычайно актуально для сегодняшней Европы…

Глава 4. Два сценария для увядающего континента

Смелость означает искать правду и говорить ее.

Жан Гарригес

Поскольку человек без памяти – это человек без жизни, то народ без памяти – это народ без будущего.

Фердинанд Фош

На данном этапе наших исторических заметок мы видим два возможных сценария развития событий, два прогноза, какой может быть Европа завтрашнего дня: римско-германской или греческой.

Сценарий I: сжатие и распад

Первый вариант развития событий исходит из эволюции Священной Римской империи германской нации. За ее основанием последовал период экономической и территориальной экспансии, затем наступила стагнация, которая привела к длительному этапу политического ослабления, сокращения территорий и угасания институтов, полному реформ, направленных на выживание в целом.

Этот сценарий вполне соответствует развитию Европейского союза с конца 40-х годов, когда были заключены первые экономические договоры и основано НАТО. После создания ЕС происходило непрерывное экономическое и территориальное расширение: учреждение Европейского объединения угля и стали (ЕОУС) из шести государств-основателей в 1951 году, Европейского экономического сообщества и Сообщества по атомной энергии в 1957 году; рост за счет вступления девяти стран-членов: Соединенного Королевства, Ирландии и Дании в 1963 году, Греции в 1981-м, стран Южной Европы (Испания и Португалия) в 1986-м, Австрии, Финляндии и Швеции в 1995-м. Территориальное укрупнение ускорилось после введения евро в 2002 году и внезапного прибавления десяти новых государств в 2004 году, затем присоединились Болгария и Румыния (в 2007 году) и наконец Хорватия в 2013 году. Другие страны, особенно на Балканах, представили свои кандидатуры, и даже с Турцией начались переговоры.

Но в 2010–2016 гг. это разрастание резко прекратилось. Глобальный кризис 2008 года вызвал финансовый кризис, евро и Греция с ее крупной задолженностью оказались под давлением, при этом Великобритания решила покинуть Евросоюз после референдума 2016 года. Стоит отметить, что НАТО, чья миссия с момента создания в 1949 году изначально ограничивалась защитой Северной Атлантики, стало стремительно расширять свое военное вмешательство, пока не сбавило обороты и не увязло в бесконечной войне в Афганистане.

В то же время европейские институты, как мы увидим ниже, прошли через ряд напряженных, сложных и затяжных процессов преобразования, которым не позавидовали бы даже непростые институты Священной Римской империи германской нации. Действительно, за три десятилетия объединенная Европа была превращена в бюрократического монстра, ставшего даже более запутанным, чем Священная империя после XVI века. И если ее достижения заслуживают похвалы, то ее эффективность и особенно устойчивость не внушают доверия. В любом случае появление трещин, которые наблюдаются с 2010 года, вызывает серьезные сомнения. Брексит, вступающий в силу с 2021 года, а также протестные акции, участившиеся в некоторых странах Восточной Европы – Венгрии, Польше или Италии до 2019 года, – приводят к мысли, что Европа уже вступила в фазу сжатия и начала отступать к своему франко-германскому ядру. Этот отход очень напоминает ретираду Священной империи, когда она переключилась на германское пространство.

Интересно, что это ощущение повтора усиливается экономической «сателлизацией» Франции и постоянным ростом могущества Германии. Если этот сценарий действительно осуществится, то единственный вопрос будет заключаться в том, как долго продлится этот период, прежде чем Европейский союз полностью подчинится германскому влиянию вплоть до разрыва с теми, кто откажется от такого варианта.

Сценарий II: поглощение Европы Соединенными Штатами

Второй сценарий столь же пессимистичен по своим последствиям – это полное и окончательное поглощение более крупной и сильной державой: Американская республика поглощает современную Европу по аналогии с тем, как Римская республика поглотила Грецию. История, возможно, и не повторяется, но имеет жестокую тенденцию сервировать похожее блюдо…

История Греции и Европы – копии друг друга: после безликого периода зарождения наступает этап экономических инноваций и интеллектуального творчества, сопряженный с расширением территории, что приводит к захвату соседних империй. Благодаря победам поток богатства устремляется в метрополию, которая достигает пика своего развития. Ее социальные и политические структуры преобразуются, создавая внутренние противоречия, которые в конечном счете приводят к гражданской войне.

После короткого восстановительного периода начинается упадок с чередующимися этапами процветания и спада. Ядро постепенно теряет творческие силы, демократия увядает и слабеет, неравенство растет, олигархия берет верх, в то время как прежние периферии искрятся и сияют. Растущее внешнее вмешательство в конечном счете уничтожает старую метрополию, которая теряет политическую независимость, жизнеспособную продуктивность и творческую энергию.

Древняя Греция сначала потеряла свободу и независимость под натиском Македонии – соседней полугреческой державы, а затем была завоевана и оказалась во власти римлян. Порабощение проходило в четыре последовательных этапа, главным образом в период с 215-го по 146 г. до н. э., по неизменной схеме. Македония и ее греческие союзники воевали с другой греческой коалицией, которая призвала римлян на помощь. По расчету или благодаря опыту римляне вмешались, хоть и создавалось впечатление, что сделано это почти неохотно. Они воспользовались ситуацией, чтобы влезть в дела Греции, но в конце войны ушли, сделав вид, что их единственное желание – обеспечить собственную безопасность, которой угрожали тогдашние империи зла, то есть карфагеняне и Селевкиды, которым позже будут соответствовать сербы, талибы[31], иракские и сирийские баасисты по отношению к американцам.

Однако во время Первой Македонской войны римляне вошли в Иллирию якобы для борьбы с пиратами. Во время Второй войны они открыто обосновались в Пергаме (Малая Азия) под предлогом защиты своих союзников. Начиная с Третьей войны, безрассудно начатой македонским царем Персеем, они даже не потрудились оправдаться: Персей был побежден, а Македония разделена на четыре республики под управлением марионеток, работавших на Рим. Четвертая и последняя война (148–146 гг.) закончилась распадом Македонии и превращением Греции в римскую провинцию, подконтрольную размещенным там легионам.

Не напоминает ли этот сценарий развитие двух фаз Великой европейской войны? По просьбе некоторых европейцев Соединенные Штаты впервые вмешались в конфликт в 1917 году, заявив, что вынуждены сделать это, действуя в целях самообороны, и будто бы ни в коей мере не желая ввязываться в европейские ссоры (хотя получали огромную прибыль, экспортируя оружие и товары в воюющую Европу).

В 1918–1919 гг. в порыве щедрости они предложили программу мира («Четырнадцать пунктов» Вильсона и создание Лиги Наций), от которой вскоре дистанцировались во имя изоляционизма и невмешательства, хотя продолжали внимательно следить за Европой – только чтобы убедиться, что им вернут огромные суммы, которые они одолжили своим союзникам…

Когда разразилась Вторая мировая война, история, казалось, повторилась. Поначалу Соединенные Штаты, похоже, не были заинтересованы в конфликте (хотя их промышленность работала полным ходом), который к тому же был развязан по вине самих европейцев одним из их самых безумных тиранов, Адольфом Гитлером. США вмешались в дела Европы осторожно, как римляне в прежние века, не ранее июля 1943 года, спустя долгое время после нападения японцев на Перл-Харбор. И терпеливо ждали до 6 июня 1944 года, когда война с нацистской Германией была на стадии победы Советского Союза, чтобы высадиться в Нормандии и нанести удар по уже крайне ослабленному противнику.

Как только война была выиграна, американцы, подобно римлянам в Греции, не покинули Европу. Они разместили там свои войска и создали десятки военных баз под предлогом защиты европейцев от нового врага, куда более страшного, чем прежний, – их бывшего союзника, СССР.

Кто-то опять может возразить, что никакого сравнения быть не может, ничто не осталось таким, каким было в древние времена, что в эпоху цифровой революции и глобальной мобильности любое сравнение теряет смысл. А атлантисты утверждают (игнорируя при этом решающий вклад СССР!), что Соединенные Штаты дважды спасли европейцев от самоубийственных катастроф.

Подобные утверждения могут быть верны, но они ни в коей мере не меняют общей картины. Полотно истории Европы XX века ничем не отличается от истории Древней Греции, пронизанной гражданскими войнами, призывами о помощи извне, интервенциями и «доброжелательными» оккупациями на благо покоренных народов…

Выбор между незначительностью и холопством

Перед нами открываются две одинаково тревожные картины. С одной стороны, это отступление в сторону все более разобщенной Европы, которая постепенно дефедерализуется, как Священная империя, которая постепенно лишалась своей сути с помощью ряда реформ и договоров. Исходя из этого, будущее Европы будет заключаться в управлении ее упадком и в регулировании ее кризисами таким образом, чтобы как можно дольше удерживать систему и тех, кому она выгодна, от последнего вздоха. Одним словом, это участь зависимой, без перспектив и планов, несостоятельной и искалеченной Европы, обреченной на то, что ее неизменно будет задвигать на задний план решительный подъем все более мощных отдаленных государств (США, Китай и Россия).

В мире, втянутом в имперское и неовестфальское переустройство, когда Соединенные Штаты хотят получить все рычаги власти (доллар, оружие, экономические санкции и таможенные налоги) в свое распоряжение – по схеме, четко обозначенной слоганом Дональда Трампа «сделать Америку снова великой», – а Китай демонстрирует стремление стать первой экономической державой мира, у Европы мало влияния с ее управленческим надзором над 27 государствами, которые одержимы собственными сиюминутными интересами.

Второй сценарий не более утешителен. Он сводится к принятию постепенной, но неумолимой вассализации Европы новой курирующей державой современности – Соединенными Штатами Америки, которые так близки и дружелюбны, что с удовольствием впитывают культуру и творческую энергию Европы, сжимая ее всей мощью своих великодушных щупалец…

Из Древней Греции была выкачана вся кровь, вся экономическая и политическая жизнеспособность, как раз когда она эллинизировала своих соседей. Передавая свои ценности, идеи, талант к торговле и навигации и наемников для ведения войны, Греция завоевала души, а иногда и сердца других народов, но потеряла себя.

Современная Европа, которая изобрела так много из того, что создало нынешнюю цивилизацию, следует этому примеру: она предоставила миру свои принципы демократического правления, свои политические и экономические доктрины, интеллектуальный гений и художественное творчество, но все это время истощала собственную жизненную энергию. Остальной мир европеизируется точно так же, как в прошлом эллинизировались Азия и Рим, в то время как Европа олицетворяет собой теорему Сайлона[32]: ее американизируют и окитаивают, без всяких ограничений открывая свои порты, школы и театры для повсеместного распространения продукции «Сделано в США» или «Сделано в Китае», и, превращаясь в великий плавильный котел глобализации, она медленно скатывается к третьему миру под аплодисменты своих правителей и их СМИ…

Простодушных могут возмутить эти наблюдения, но разве реально опровергнуть эту перевернутую колонизацию? Разве нет других, более эффективных, более гуманных и более устойчивых способов защиты братства и сострадания?

На данном этапе наших умозаключений возникают следующие вопросы: обречена ли Европа, точнее, представляющая ее политическая организация, то есть ЕС, на безвозвратное политическое ничтожество и холопство? Или она способна, пробудившись, начать сначала, чтобы вновь обрести независимость и суверенитет и вернуть себе статус великой демократической державы? Увидим ли мы Европу, которая будет не имперской, а начнет содействовать восстановлению баланса и стабильности в мире, который все больше слабеет от противостояния США и Китая? Ответ содержится в следующих главах.

Часть III. Неисправная машина

Глава 5. Технократическая диктатура Европы

Популизм как-то связан с памятью народов: это способ обратиться к их бессознательному, обремененному воспоминаниями, оставленными историей.

Жан-Кристоф Рюфен

Есть два способа отречься от демократии: передать власть человеку или комиссии, которая будет осуществлять ее во имя технологии.

Пьер Мендес-Франс

Не может быть выбора вопреки европейским договорам.

Жан-Клод Юнкер

Это нам, живущим, (решать)… чтобы правление народа, избранное волей народа и для народа не исчезло с лица земли.

Авраам Линкольн

Готова ли Европа противостоять медленному упадку, который ей предрекает прошлый опыт? Является ли Европейский союз подходящим инструментом для этого?

Априори у Европы есть все необходимое. На экономическом уровне ей удалось встать на ноги после разрушительной гражданской войны и восстановить экономику (“Les Trente Glorieuses” – «Славные тридцатые!»), которая стала ведущей экономикой мира по объему консолидированного национального продукта и среднему доходу на душу населения. На политическом уровне ей удалось воссоединиться, разрастаясь на восток и на юг после падения «железного занавеса». И на культурном, технологическом, нормативном и научном уровне она поднялась на мировой арене на второе место после Соединенных Штатов, опередив Китай, по крайней мере на некоторое время. Такие значительные показатели действительно заслуживают высокой оценки.

Однако при ближайшем рассмотрении на континенте обнаруживаются весьма тревожные дефекты в концепции и строительстве, которые со временем могут только усугубиться.

Первым из этих недостатков, и самым раздражающим, является сознательный и добровольный отказ от политического аспекта. Предоставив экономике и судебной системе абсолютный приоритет, отцы-основатели Европы, от Жана Монне до Жака Делора и Вальтера Хальштейна, могли создать впечатление, что принято верное решение. Но пренебрегая народами, гражданами или нацией – как угодно, – они завели Европу в тупик. В долгосрочной перспективе этот расчет оказывается все более опасным.

Вторая основная проблема связана с глубоким геополитическим дисбалансом, который с самого начала отличал европейское строительство и теперь угрожает привести его к краху. Подобно Пизанской башне, построенной на слишком мягком грунте, европейское здание вскоре наклонилось к западу, в сторону Соединенных Штатов. Вместо того чтобы быть исправленным, этот крен усилился после распада Советского Союза и теперь угрожает стабильности здания, учитывая нежелание обеспечивать безопасность восточного торца – российской, турецкой, а теперь еще индийской и китайской стороны. Этот структурный дисбаланс усугубляется порочным распределением внутреннего пространства: нижние этажи европейской башни все больше монополизируются Германией с ее пристрастием спускать своих соарендаторов в подвал, как Грецию, или отправлять на верхние этажи без лифта, в то время как британцы только что расторгли договор аренды…

Третьим важным дефектом является страшная институциональная мешанина, характерная для европейской (несостоятельной) системы управления. Своей конституцией – «комодом», в который невозможно внести поправки, – Европа создала дисфункциональные институты, которые накладываются друг на друга, дублируют друг друга, конкурируют друг с другом и взаимопроникают друг в друга, не соблюдая принципа разделения властей, которого со времен Монтескьё требует демократия.

Рассмотрим более подробно, как и почему этот чрезмерно экономический и юридический подход медленно убивает Европу, лишая ее главного, неисчерпаемого и свободного ресурса – энергии ее граждан.

Априори логичный и мудрый выбор в пользу экономики

На исходе 40-х годов XX века выбор, сделанный отцами-основателями Европы, мог показаться логичным и мудрым. В конце концов, разве экономика была не в аварийном состоянии? И после долгих лет войны разве не пора было ее восстанавливать? Было бы несправедливо осуждать их решение спустя годы. Однако можно упрекнуть их в том, что они представили свой выбор единственным и превратили свой вектор в идеологию – новую светскую религию, в то время как были и другие варианты, как мы видели на примере многих мыслителей, выступавших за региональную или федеративную Европу на основе швейцарской модели. Экономика могла бы стать временным приоритетом, а не утверждаться в качестве догмы.

В своей книге 2013 года экономист Робер Сале четко показывает, как начиная со времени Бреттон-Вудского соглашения, навязанного Соединенными Штатами в 1944 году, Европа в каждый решающий момент выбирала экономику, предпочитая ее политическим вариантам, как будто условия, преобладавшие в момент ее зарождения, диктовали этот единственный и уникальный выбор на все времена[33].

Вместо того чтобы принять предложение Джона Кейнса, выступавшего за создание международной системы торговли, которая обеспечила бы баланс между импортерами и экспортерами, Вашингтон защищал систему, регулируемую Международным валютным фондом (МВФ). Последний объявил о либерализации движения капитала, обобщении условных кредитов для стран с задолженностью и неолиберальное открытие международной торговли Генеральным соглашением по тарифам и торговле (ГАТТ). План Маршалла, предложенный в то время, когда американцы стремились контролировать послевоенное восстановление европейской экономики и противостоять советскому влиянию, ускорил превращение Европы в американскую модель либерального фордизма.

Вторая ошибка была допущена во время холодной войны, когда Соединенные Штаты решили создать и вооружить новую Федеративную Республику Германии (ФРГ), к ужасу других европейцев. Сразу возникла «немецкая проблема», потому что американские цели противоречили целям некоторых европейских стран, например Франции. План Шумана по Европейскому объединению угля и стали (ЕОУС) был задуман как ответная мера, призванная решить такие вопросы, как французская оккупация Саара и Рура. Предполагалось также, что оно будет дополнено Европейским оборонным сообществом, менее зависимым от Соединенных Штатов. Если европейский ответ временно решал одни проблемы, то в долгосрочной перспективе он создавал другие. В состав институтов ЕОУС входил Высший орган власти – предтеча Европейского сообщества, – который на неполитизированной основе мог бы регулировать угольную и сталелитейную промышленность государств-членов. Эти институты, разработанные Жаном Монне, намеренно исключали участие граждан и породили всеобщую деполитизацию европейских институтов, которую мы переживаем сегодня.

Римский договор (1957 г.) своим решением по созданию Общего рынка между шестью государствами-членами ЕОУС ознаменовал значительное смещение акцентов в сторону экономики. Интересы стран Бенилюкса и ФРГ сходились в пользу открытия рынков. Довольно неохотно приняв этот проект, Франция подписала Римский договор, позаботившись о том, что будет создана общая сельскохозяйственная политика (ОСП) и что в новый рынок будут интегрированы ее бывшие колонии.

Эти три соглашения, усилившие программу ГАТТ по либерализации торговли, поставили Европу на рельсы экономического либерализма и технократии. Вскоре переход на другие рельсы станет невозможным. Как заявил бывший министр национального образования и обороны Франции Жан-Пьер Шевенман:

«Согласование национальных экономических прерогатив с разумным открытием торговли могло бы дать возможность демократическому участию, но из-за международных кризисов 70-х годов этого не произошло. Соединенные Штаты создали мессианскую неолиберальную программу, которой последовали несколько членов ЕЭС, и реструктурировали условия, которые должна была выполнять вся Европа. Но именно французское левое крыло и Франсуа Миттеран сделали решающий политический выбор 1980-х.

После 1983 года, когда радикальная программа левых была сорвана Европейской валютной системой (EMS) и финансовой мощью Германии, Франция приняла конкурентную дефляционную политику в надежде ограничить германское монетарное преимущество. Кроме того, французская стратегия была направлена на возобновление европейской интеграции, при которой, если все пойдет хорошо, Франция могла бы вернуть себе инициативу. В 1985 году была завершена разработка единого рынка. Это был единственный политический процесс, позволявший вновь вовлечь государства-члены в возрождение Европы. Таким образом, началось строительство того, что сегодня является самым открытым рынком в мире, ценой путаницы абстрактных правил, написанных Европейской комиссией, цель которой заключалась в том, чтобы помочь ЕЭС противостоять вызовам глобализации. Следующим важным шагом стало основание Экономического и валютного союза (ЭВС), который, как надеялась Франция, обуздает валютную мощь Германии[34]. К тому же создание евро позволило бы игнорировать политическую направленность и привязать Европу к экономике. Оглядываясь назад, мы видим, что эти решения вряд ли были бессистемны и так или иначе впечатались в ДНК Европы, какой ее задумывали ее родоначальники. С самого начала Жан Монне сознательно отбросил политику ради экономики и технологий. На конференции Комитета по образованию и культурной деятельности (CECA) 20 июня 1950 года он заявил: «Члены Высшего руководящего органа не будут представлять правительства, ибо принцип национального представительства является в данном случае источником раскола. Они будут действовать на основании коллективного мандата и обеспечивать общую ответственность»[35].

Премьер-министр Великобритании того времени и лидер лейбористской партии Клемент Эттли почувствовал опасность. В цитируемом выше тексте приводятся его слова»: «Демократия не может полностью отдать себя в руки нескольких якобы компетентных людей. Даже если мы заменим уникальную европейскую систему на несколько национальных систем, нет оснований заменять догму о непогрешимости принципом ответственности, который является законом демократии. Каждый может совершать ошибки, даже «самые выдающиеся международные» эксперты[36]».

Чтобы понять, почему политика и демократия были вынесены за скобки, необходимо вернуться к идеологии, лежащей в основе европейского проекта. В исследовании, опубликованном в 2014 году, журналист Арно Дотезак блестяще резюмировал все «как» и «почему» антинациональной и антидемократической направленности европейского строительства. Ниже изложена суть его анализа[37].

Среди соратников Жана Монне были Пьер Юри и Поль Рейтер. Они посещали Школу подготовки кадров в Урьяже (департамент Изер) в начале 40-х годов, первый как студент, второй как преподаватель. Школа была учебно-тренировочным центром, основанным режимом Виши для подготовки «милиции» и будущих руководителей «национальной революции». В некотором смысле она была предшественницей сегодняшней ENA (École Nationale d’Administration – Национальная школа администрации). При Виши там активно проповедовалась и преподавалась доктрина «Третьего пути» – обширный политический проект, направленный на освобождение нации от капиталистического индивидуализма и коммунистического коллективизма. Проект предусматривал и формирование «нового человека», обладающего одновременно качествами элитного высокопоставленного чиновника и бизнесмена.

Одной из главных тем учебного цикла Школы в 1942 году были различные аспекты сообществ и общин: кровная община, трудовая община, община социального мира, община Франции («Национальное содружество») и империи, а также «Европейское сообщество». Фактически именно в Урьяже была разработана концепция «Европейского сообщества» и придуман термин, принятый именно в этом виде и с полным знанием дела Жаном Монне с подачи его друга Поля Рейтера. Уже в 1943 году Петен пропагандировал его, в первую очередь в своей речи в Мон-Доре:

«Европа – это группа наций, способных создать сообщество, которое сегодня является лишь возможным. Мы хотим предоставить ему институты и средства существования. <…> Более того, институты, с которыми мы имеем дело, жизнеспособны только в том случае, если государства, составляющие сообщество, добровольно передают часть своего суверенитета <…> в пользу коммунитарной системы <…>. Сама идея сообщества между народами исключает любой внутренний или внешний империализм. Поэтому она сама по себе является главным фактором мира.»

Коммунитарные институты, представленные Петеном, должны были состоять из команд независимых людей, которые добровольно отделили бы свою профессиональную деятельность от политических вариантов. Это те институты, что были включены Рейтером непосредственно в учредительные договоры, когда Монне обратился к нему при создании Европейского объединения угля и стали (ЕОУС). Как соавтору (вместе с Жаном Монне) «плана Шумана» в 1950 году Полю Рейтеру предстояло разработать структуру Высшего руководящего органа, который стал бы наднациональным исполнительным, законодательным и юрисдикционным органом СЕСА.

Высший руководящий орган стал Комиссией сообществ, которая, в свою очередь, стала известной сегодня Европейской комиссией. Ее генетический код, уходящий корнями в Урьяж, остался неизменным.

Учитывая идеологию, которая двигала Полом Рейтером и его многочисленными коллегами, неудивительно, что демократия стала в Комиссии большим лодырем. По его мнению, европейская наднациональная организация должна была стать избранной сферой деятельности технических сотрудников, сферой, предназначенной для специалистов, задуманной для того, чтобы они могли выйти из подчиненной роли и взять на себя ответственность за власть. Так что Рейтер и Монне с самого начала прекрасно знали о дефиците демократии в их модели.

Более того, они и не пытались скрывать этого в своих комментариях: «Независимый и, если мы осмелимся сказать, аполитичный характер Высшего руководящего органа был особо отмечен. Некоторые увидели прямую угрозу духу демократии, другие выступили с ужасными обвинениями в технократии». (Revue française de science politique, 1951). «Но действия Сообщества затрагивают слишком много технических вопросов, чтобы служить поводом для постоянной политической дискуссии». (Le Monde, 1955). Интересно, что с немецкой стороны Вальтер Хальштейн, первый президент Европейской комиссии (1958–1967 гг.), вращался в тех же кругах и на самом деле ему не были чужды идеи Школы в Урьяже, он активно содействовал политике «третьего пути» в Европе. Так, 21–25 июня 1938 года он представлял Третий рейх на переговорах с Муссолини, направленных на создание правовой базы фашистской «новой Европы». В этом проекте тоже планировалось упразднить границы и создать значительные транспортные пути, которые вызывали бы чувство европейской общности и способствовали бы свободной торговле…

Этот честный профессор права позже был зачислен лейтенантом вермахта на Атлантический фронт, где попал в плен к американцам. Они перевоспитали его для своей службы, как и многих других его соотечественников, во время интернирования в «демократическом исправительном лагере» в Форт-Гетти. Жан Монне был тем, кто позже рекомендовал его канцлеру Конраду Аденауэру.

В контексте послевоенной обстановки этот идеологический выбор можно понять. Наиболее здравомыслящие круги консерваторов того времени отличались отчаянным антипарламентаризмом. Третья республика с ее хронической нестабильностью и чередой скандалов в конце концов привела Францию к поражению. Немецкий народ, загипнотизированный Гитлером, проголосовал за то, чтобы он пришел к власти и привел Германию к гибели. Демократия для них была подозрительна. Страх и ненависть к коммунизму, обусловившие опасения по отношению к мощным европейским коммунистическим партиям, и расчетливая американская пропаганда, распространяемая с начала холодной войны, сделали свое дело: придали враждебному подходу к национальным государствам и свободному самовыражению народов видимость легитимности. Но контекст не может оправдать все.

Отход от демократии, или Метод Жана Монне

Чтобы понять, как верховенство экономики и технократии повлияло на основные европейские институты, ненадолго вернемся к тому, что было названо методом Жана Монне.

Первый этап заключался в создании органов, обладающих наднациональными полномочиями и полностью независимых от национальных правительств, но специализирующихся в конкретных областях: управления угольной и сталелитейной промышленностью (ЕОУС), управления использованием ядерной энергии (ЕВРАТОМ), управления общим рынком (ЕЭС) и т. д. Создание этих организаций неслучайно вдохновлялось американскими независимыми агентствами. В конце концов, Монне долго работал в тесном сотрудничестве с правительствами Соединенных Штатов после Первой мировой войны. А после 1945 года США поддерживали Комитет борьбы за Соединенные Штаты Европы под председательством Жана Монне через фонд Форда и Американский комитет за единую Европу.

Если Жан Монне всегда обеспечивал свою независимость и отказывался от любой прямой финансовой поддержки, то этого нельзя было сказать о многих других сторонниках европейской интеграции, о чем свидетельствуют рассекреченные официальные документы ЦРУ, обнаруженные, в частности, лондонской газетой The Telegraph в сентябре 2000 года[38]. Джозеф Ретингер, президент Европейского движения, французский министр Робер Шуман и премьер-министр Бельгии Поль-Анри Спаак также упоминаются в этих документах, представленных научным сотрудником Джорджтаунского университета Джошуа Полом[39]. Начиная с 1950 года и снова по просьбе Вашингтона, Монне наметил план создания вооруженных сил Европы, включая перевооруженную Германию. Дин Ачесон, занимавший в то время пост государственного секретаря США, прямо потребовал немедленного восстановления немецкой армии: «Я хочу, чтобы немцы надели военную форму к осени 1951 года!» – заявил он Жану Монне на заседании НАТО в сентябре 1950 года. Управление этими силами должно было быть возложено на Европейское оборонное сообщество (ЕОС). Но французы отказались от проекта, который предусматривал передачу вооруженных сил непосредственно под американское командование через развивающееся НАТО, и идея была похоронена, пока в июле 2018 года президент Франции Эммануэль Макрон вновь не запустил идею о европейских силах вмешательства.

Сегодня мы знаем, насколько этот период повлиял на длительный сдвиг Европы в сторону американских социально-культурных, экономических, политических и правовых стандартов. Главный вектор задавал Жан Монне, тесно сотрудничавший со своим закадычным другом Джоном Фостером Даллесом, госсекретарем администрации Эйзенхауэра (1953–1959 гг.) и бывшим поверенным в делах Третьего рейха в качестве юриста. Более того, его брат Аллен, первый босс ЦРУ, был великим обработчиком нацистских офицеров во время холодной войны.

Второй этап заключался в передаче национального отраслевого опыта наднациональным структурам. Вначале ничего не говорилось о посягательстве на суверенные полномочия (армия, валюта, налоги и т. д.). Но сегодня процесс передачи идет полным ходом. Европейский Центральный банк, который исключает любой политический контроль, управляет валютой, бюджеты контролируются на европейском уровне, а оборона осуществляется в соответствии с обязательствами, обусловленными НАТО для государств-членов. Эти положения были закреплены Лиссабонским договором в 2009 году.

Третий и последний этап означает предоставление права законодательной инициативы без возможности демократического контроля. Юрисдикционный надзор был поручен автономному наднациональному судебному органу. В отсутствие конституции, которая единственная могла бы ограничить его власть, этот суд способен навязать эффективное и постоянное верховенство европейских статутов над любым национальным законодательством. Вот таким образом Суд Европейского союза постепенно присвоил себе конституционную функцию.

Перманентный государственный переворот в системе правосудия

Благодаря Жану Монне Европейский суд имеет право подтверждать и легитимизировать деятельность различных органов Союза по учреждению стандартов. Все, что требовалось, это способность определить сферы своей компетенции, другими словами, решить для себя, какой объем полномочий входит в сферу европейского права, попадает под его юрисдикцию. Так кооптированные судьи конституировали Европу в обход европейских народов.

Таким образом, Европейский суд стал инструментом, который уничтожил национальные суверенитеты. Уже в 1963 году он выдвинул принцип прямого применения европейских стандартов, то есть способность избранных и неизбираемых европейских институтов принимать законы, навязываемые непосредственно государствам-членам. Это было сделано, не предоставив права голоса национальным демократическим представителям, при этом их народы не имели ни малейшего представления о том, что происходит. Год спустя, так и не посоветовавшись с европейскими народами, он благословил принцип «абсолютного верховенства европейского права»[40] над предшествующими и даже последующими национальными законами, включая любые противоречащие национальные конституционные законы.

Каковы масштабы этого настоящего судебного переворота? Чтобы понять это, достаточно вспомнить, что юридически Европа была построена путем подписания последовательных международных договоров (числом около пятидесяти). Для того чтобы вступить в силу в отношении государств-членов, каждый договор, за некоторыми исключениями, должен был быть ратифицирован их национальными парламентскими органами. Затем предстояло преодолеть двойной демократический барьер: 1) ратификация должна быть поставлена на голосование и потому стать предметом публичных дебатов; 2) содержание договора должно соответствовать конституциям государств, иерархически стоящим над законами и договорами.

Встав на такую позицию, основатели Европы и их наследники сумели сохранить демократический вид своей конструкции. Они объяснили, что процедура ратификации основана на традиционной передаче положений, закрепленных в совершенно обычных договорах, которые, в свою очередь, уважают национальные политические процедуры, – за исключением того, что принципы прямого действия и верховенства европейского права, как мы уже видели, являются чисто юриспруденциальным созданием и никогда не были включены ни в один договор. Таким образом, они полностью лишили смысла демократический барьер с двойной защитой, о котором сказано выше. И больше нет никакой необходимости ни в законах о ратификации, ни в соответствии конституциям.

Что касается антагонистических национальных документов, то они были объявлены недействительными, даже если были выражением суверенной народной воли. Национальные судебные системы были автоматически преобразованы в подручных Европейского суда, поскольку должны напрямую применять европейское законодательство и игнорировать национальное законодательство. 28 наднациональных европейских судей, таким образом, уничтожили принцип и механизмы суверенитета народа. Тот факт, что столь мощная операция прошла так быстро и гладко, свидетельствует о тактической смекалке команды Жана Монне, тем более что судьи, назначаемые непосредственно политиками, не несут никакой ответственности перед государствами-членами. А то, что они продолжают назначаться на основе консенсуса Совета по прямому предложению национальных правительств, вызывает еще большее недоумение.

Европа, похоже, основательно забыла идеи Монтескьё в его «Размышлениях о причинах величия и падения римлян»: «Нет более жестокой тирании, чем та, которая живет под сенью законов и под эгидой правосудия».

При поддержке американских покровителей того времени Монне и его команда, таким образом, создали механизм, который постепенно и необратимо формировал отказ от суверенных полномочий участников в интересах наднациональных институтов и их бесчисленных органов и комитетов.

Мутная законодательная система

Некоторые наблюдатели продолжают создавать банальный образ европейского разделения власти, указывая на то, что в Европе есть исполнительный орган (Комиссия), представительство государств-членов (Совет) и представительство народа (Парламент), хотя это далеко от реальности. На главной стройплощадке европейских институтов, открытой уже шестьдесят два года, до сих пор не создано разделения трех ветвей власти – законодательной, исполнительной и судебной. А это прежде всего закрывает дверь для любой политической ответственности перед народом.

Начнем с Европейской комиссии.

Согласно задуманной Жаном Монне модели, еврокомиссары полностью независимы от своих национальных правительств, они пользуются дипломатическим иммунитетом и практически безотзывны в течение всего срока своих полномочий. Поскольку они высокооплачиваемы, то это играет важную роль в их цеховой солидарности, что приводит к постепенному развитию у них чувства всемогущества.

Вполне вероятно, что именно это заставило Марио Монти, бывшего еврокомиссара (1995–2004 гг.), а затем главу итальянского правительства, заявить, что он, конечно, ценит демократию, но только до тех пор, пока правительство не «вступает в конфликт с колебаниями настроений избирателей», и что его страсть к Европе объясняется в основном тем, что она достаточно «далека от избирательного давления». Этими словами Марио Монти поддержал идеологическую линию отцов-основателей Европы – Вальтера Хальштейна, Пьера Юри и Пауля Рейтера…

И все же спектр ограничительных решений Комиссии, регулирующих общественность входящих в ее состав государств, огромен. Их десятки тысяч. Комиссия также может делегировать свои полномочия агентствам, которые работают под ее исключительным надзором. Сегодня их насчитывается около пятидесяти, они управляют бюджетом в два миллиарда евро, в них работают более 6000 человек, и при этом они не обязаны предоставлять обществу никаких обоснований своих законов и правил!

Таким образом, мы имеем практически безответственный неизбираемый наднациональный институт, который придумывает правила, обязательные для исполнения в 28 государствах, и имеет право принимать решения по вопросам, которые затем рассматриваются Советом и Европейским парламентом, которые встречаются за закрытыми дверями. Насколько это легитимно? Эксперты в один голос твердят тавтологию: Комиссия черпает свою легитимность из своего права применять закон. Вальтер Хальштейн великолепно это сформулировал: «Европейское экономическое сообщество – замечательный правовой феномен. Это детище права, это источник права и это правовая система». Мы прошли полный круг. Так было внедрено чисто рациональное управление социальными отношениями, с тем чтобы изгнать слишком человечное, непостоянное и неопределенное действие демократических методов. Институты уважают свои собственные правила, заменяя ими вотум доверия народа. У этой формы организации есть название – автократия. Она проступает при прочтении каждого постановления Европейского союза в самозамкнутой цепи, неслышной народу. Немецкий философ Юрген Хабермас, хоть и закоренелый европофил, без колебаний определил европейскую систему как «постдемократическую автократию»[41]. Дальнейшая часть обзора законодательного процесса тоже не обнадеживает. Комиссия владеет монополией на законодательные инициативы, хотя фактически не имеет политического народного мандата. Назначение ее членов парламентом носит символический характер. Согласно обычной европейской законодательной процедуре, Комиссия передает проекты своих документов (руководящие указания, регламенты, решения и т. д.) в Парламент, который может передать свои пожелания по поправкам Совету. Совет часто напоминает своего рода сенатское собрание, верхнюю палату, отвечающую за защиту интересов государств-членов, потому что состоит из их представителей. Но это далеко не так, поскольку Совет включает в себя не избранных членов, а 28 министров, находящихся у себя на родине (по одному на государство). Они встречаются в соответствии со своим политическим направлением и в зависимости от вопросов, стоящих на повестке. Немногие европейцы знают, что каждый раз, когда один из их сограждан назначается министром в своем национальном правительстве, он/она автоматически становится членом Совета и к тому же европейским министром-законодателем по вопросам, зависящим от суда. Другими словами, представитель национальной исполнительной власти автоматически и без голосования наделяется важной наднациональной ролью, учитывая, что законодательные полномочия Совета превосходят законодательные полномочия Европейского парламента.

Действительно, именно Совет, а не Парламент, принимает документы, которые выносятся на голосование в рамках обычной процедуры. Что касается специальных законодательных процедур, то роль Парламента ограничивается исключительно голосованием блоком без поправок (валютные отступления), наложением вето (поправки к договорам, новые присоединения) или консультациями (законодательство о конкуренции, международные соглашения). Эта процедура дает лоббистам полную свободу действий, чтобы высказать свою точку зрения вдали от посторонних глаз.

Как открыто заявляет Сеголен Руаяль, по вопросу применения опасного гербицида глифосата лоббисты разработавшей его компании «Монсанто» смогли напрямую обратиться к президенту Комиссии Жан-Клоду Юнкеру с просьбой незаметно вмешаться в ситуацию с Францией против запрета токсичного вещества. Однако запрет оставался в силе, пока не был снят правительством президента Макрона несколько месяцев спустя[42].

Законы, разработанные неизбираемыми чиновниками

Даже в обычных законодательных процедурах, отмечает Арно Дотезак, Совет наряду с Комиссией также имеет право прямого вмешательства в деятельность Парламента с самого начала, то есть с этапа предварительного рассмотрения документов в парламентском комитете. Действительно, специальные советники Совета, включая специально делегированных дипломатов в сопровождении представителей Комиссии часто участвуют в разработке законодательных текстов вместе с избранными должностными лицами. В этой процедуре, известной как «триалоги», которая в принципе является неформальной, Совет и Комиссия совместно разрабатывают текст, который одобряется еще до того, как Парламент проведет первое пленарное заседание по голосованию. Таким образом, основная работа евродепутатов заключается в составлении законопроектов, которые принимаются, как водится, один за другим, без публичных дебатов. Разделение между законодательной и исполнительной властью, как мы видим, не соблюдается, роль Парламента как форума умозрительна – не говоря уже о том, что лишена содержания, – и документы, которые впоследствии принимаются голосованием, являются результатом соглашений, достигнутых в Специальной комиссии, а не в результате голосования после рассмотрения в целом Парламентом – единственным органом, который уполномочен принимать окончательный текст после дебатов.

Какое отношение к составлению законов имеют дипломаты? Их появление на сцене Совета берет начало в создании ЕОУС в 1953 году. Оно предоставило министрам-законодателям Координационный комитет, чтобы облегчить им работу. В 1957 году в целом неизвестный общественности Римский договор придал ему официальный статус как Комитету постоянных представителей (Coreper), а его члены были повышены в звании до ранга послов с постоянным офисом в Брюсселе. Именно они на практике ведут переговоры и составляют тексты документов.

При этом следует отметить, что в ЕС Совет выполняет не только законодательную функцию. Он также координирует основные направления экономической политики государств-членов, утверждает годовой бюджет ЕС (в то время как Парламент может только отклонить его) и в определенных случаях даже может принимать решения о предоставлении европейской помощи. Отвечая за внешние связи, именно Совет подписывает международные соглашения между Европейским союзом и третьими странами и определяет внешнюю и оборонную политику, которую проводит Европейская служба внешних связей (ЕСВС) под руководством Верховного представителя по иностранным делам (Кэтрин Эштон до 2014 года, затем – Федерика Могерини и Жозеп Боррель). Совет также несет ответственность за координацию сотрудничества между судами и полицейскими силами государств-членов. Наконец Совет осуществляет исполнительную функцию, которую обычно делегирует Комиссии для выполнения европейских правил. Благодаря делегированным Советом полномочиям Комиссия осуществляет законотворческую деятельность напрямую. Однако во избежание риска того, что она приобретет слишком большое влияние, уже в 1966 году была придумана система, известная как комитология. Комитология не является ни наукой о работе в группе, ни синтаксической ошибкой, ни смешной остротой европейских чиновников. Даже если бы Лиссабонский договор изменил этот термин, комитология останется системой, которая позволяет государствам-членам обеспечивать соответствие европейских документов реалиям в их странах. Сотни специальных комитетов, состоящих из национальных чиновников и представителей Комиссии, оттачивают, выравнивают, перемалывают и перетирают тексты директив, которые должны выполняться в государствах-членах.

О чем говорит этот очень краткий обзор механизмов чрезвычайно сложной цепи европейского законодательства? Мы видели, что абсолютное верховенство, предоставленное европейскому праву, поглощает суверенитет государств-членов в интересах европейских институтов. Принцип приоритета национальных конституций, которые обычно являются высшим выражением народного суверенитета, давно растворился в правовой системе, разработанной и управляемой экспертами, которые не несут политической ответственности и прикрываются дипломатическим иммунитетом.

Таким образом, чиновники, которые разрабатывают законы по своему усмотрению, порождая в буквальном смысле автократическую систему, заменяют демократический и суверенный народ. Ценности, заложенные в основу европейского проекта, вытекают из идеологии, которая игнорирует демократическую модель и которой манипулирует внешняя высшая сила, действующая в своих собственных стратегических интересах. И за семьдесят лет эта схема не изменилась.

Пробел в демократии

Столь антидемократический процесс привел к тому, что как правые, так и левые критики называют «дефицитом демократии» – этот термин невероятно ужасает таких европеистов, как Жан Кватремер, который считает таких критиков не более чем «мерзавцами»[43].

Этот термин британский академик Дэвид Маркуанд ввел в 1979 году. В то время он подчеркивал, что народное представительство в Европейском экономическом сообществе было столь слабым, потому что Общей ассамблее, учрежденной в 1957 году, пришлось ждать избрания своих депутатов путем прямого всеобщего голосования более двадцати лет (до 1979 г.). Но даже в этом случае она выполняла лишь функции консультационного агентства. Так было до заключения Маастрихтского договора (1992 г.): только почти сорок лет спустя после заключения основополагающих договоров евродепутатам было предоставлено право совместного принятия решений с Советом Европейского союза (бывшим Советом министров ЕЭС), как указано выше.

Долгое время презираемый как позиция крайне правых и евроскептиков дефицит демократии в последние годы, к счастью, стал вызывать серьезную озабоченность. Он рассматривался во многих работах, в частности, в сочинениях Антуана Вошеза[44], при этом все чаще звучат манифесты и призывы к демократизации Европы[45].

Тенденция навязывать решения сверху и ставить людей перед свершившимся фактом особенно заметна в том, как разрабатываются международные экономические договоры. Европейский союз мастерски овладел искусством составления этих гремучих смесей экономики и права, арбитража без малейшей прозрачности, написанных непонятным языком с использованием терминологии, которая приводит в восторг юридических консультантов и адвокатов, рассматривающих их в дальнейшем. Многостороннее соглашение об инвестициях (МАИ), тайно заключенное в 1995–1997 гг. двадцатью девятью членами Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), является образцом такого рода. В нем предлагалась дальнейшая либерализация торговли в ущерб культуре, окружающей среде и оплачиваемой занятости, и в итоге после решительного осуждения гражданским обществом оно было провалено. Но самые пагубные его положения, такие как право транснациональных корпораций судиться с правительствами и право компаний привлекать правительства к ответственности за любые помехи их деятельности в виде демонстраций или забастовок, постепенно пробили себе дорогу в международное публичное право[46].

Договоры TAFTA (Трансатлантическое соглашение о свободной торговле) и TISA (Соглашение о торговле услугами) между Европейским союзом и Северной Америкой используют ту же схему. Предложенное администрацией Обамы и Европейской комиссией, TISA охраняется авторским правом Соединенных Штатов, что делает незаконным его публикацию и распространение! Оно хранилось в сейфах Европарламента, и только благодаря WikiLeaks в 2014 и 2016 году о нем стало известно общественности[47].

Его вступление в силу запретило бы государствам принимать любые внутренние законы, касающееся занятости, технологий и местной продукции, и в то же время защищало бы корпорации от налогообложения. Государственные предприятия также попали бы под это ограничение, что привело бы к их приватизации без прямого на то указания. Каждый раз, когда кто-то пытается выступить против этих договоров, раздается один и тот же тэтчеровский аргумент – «нет альтернативы» (тому, что требуют рынки). После их подписания и ратификации пути назад уже нет: pacta sunt servanda[48]. Международные договоры заменяют национальное законодательство и должны исполняться, даже если они идут вразрез с национальным правом, практикой и интересами.

Множество авторов, оставаясь убежденными европейцами, подчеркивают опасность дефицита демократии, обусловленного этой диктатурой в отношении экономики и правовых норм. Политолог Заки Лаиди предостерегает от безрассудного желания заключить весь миропорядок в конституционные оковы (или смирительную рубашку) и навязать закон силой, что и произошло в 2009 году. Чуть ранее, в 2005 году, во Франции был проведен референдум, в ходе которого гражданам этой страны предлагалось ответить, должна ли, по их мнению, Франция ратифицировать предложенную Конституцию ЕС. Эта Конституция была отвергнута большинством голосов (54,67 %). Но в 2009 году было введено все то же самое – через искусно придуманный Лиссабонский договор[49]. Как отмечает Лаиди, закон, какими благими намерениями он бы ни руководствовался, в глазах общества имеет смысл, только когда он служит обществу.

Право – не общий абстрактный принцип, оторванный от общества, или своего рода экстерриториальное юридическое НЛО. Цель закона прежде всего политическая, поскольку в первую очередь он служит для поддержания и укрепления социального порядка, ради чего и задуман. По мнению Заки Лаиди, этика без политики, то есть этика, которая не укоренена в конкретном обществе, служит лишь маскировкой весьма реального деспотизма. Так чем занимается Евросоюз, если не созданием законов во имя европейских «ценностей», игнорируя политику, то есть общественные дебаты и консультации с гражданами?

Некоторые левые авторы, такие как французский философ Этьен Балибар и немецкий писатель Ханс Магнус Энценсбергер, также подвергли серьезному сомнению это экономическое и нормативное демократическое отклонение Европейского союза[50]. Понимая неспособность Европы справиться с новым перераспределением капитала и власти, Этьен Балибар отмечает, что ее финансовая система полностью вышла из-под контроля в той мере, в какой Европейский центральный банк действует исключительно в финансовых интересах, делегитимизируя Еврокомиссию. После финансового кризиса 2008 г. и во время греческого кризиса 2015 г. правительства и главы государств выступили в качестве исключительных носителей народного суверенитета и права народов распоряжаться собой, попирая при этом собственное мнение граждан. Этьен Балибар выразил это следующим образом: «Демократия была подрезана с двух концов одновременно, и политическая система в целом сделала шаг вперед на пути к дедемократизации. Поэтому кризис демократической легитимности в Европе сегодня двояк: у национальных государств больше нет ни средств, ни воли для защиты или обновления общественного договора, а власти (или институты) Евросоюза не склонны исследовать формы и содержание социального гражданства на более высоком уровне – если только им не придется сделать это в один прекрасный день, когда они осознают политическую и моральную опасность, которую представляет для Европы введение диктатуры финансовых рынков «сверху» и недовольство антиэлиты, подпитываемое «снизу» нестабильностью условий жизни, презрением к работе и лишением перспектив на будущее».

В этом сценарии заявленные прорывы, данные обещания, намеченные реформы так и не сбываются. Более того, они заглушаются или даже затираются правилами сообщества и ограничивающими международными договорами, такими как TISA, или предположительно не ограничивающими, но все же нормативными соглашениями, такими как Глобальный договор о миграции, согласованный в Марракеше в 2018 году под эгидой Организации Объединенных Наций[51].

В своем коротком и ярком эссе Ханс Магнус Энценсбергер не деликатничает, критикуя огромные недостатки Европы. При навязчивом желании «общения» он скрывает ключевые цифры (например, суммы взносов государств-членов) и использует туманные выражения: «Даже Лиссабонский договор, этот эрзац конституции, который служит Союзу правовой основой, отличается тем, что при его прочтении даже самый благосклонно настроенный европейский гражданин сталкивается с непреодолимыми трудностями. Он похож на забор из колючей проволоки».

Эрзац-конституция

Конституция Европы занимает 200 страниц, притом что Конституция США – 22 страницы… Как и знаменитые нормативы Евросоюза, которых никто никогда не читал, выросли с 85 тысяч страниц в 1984 году до 150 тысяч страниц сегодня! Или взять официальный бюллетень Союза, который весил тонну в 2005 году и составил 62 миллиона слов в 2010-м. Не будем забывать и о пресловутом постановлении 1677/88 об огурцах, в котором говорится, что для того, чтобы попасть в категорию «экстра», огурцы «должны иметь изгиб, не превышающий максимальную высоту 10 мм при длине 10 см».

Что касается того, что демократия перегружена тоннами бумажной работы и циркуляров, стоит процитировать австрийского автора Роберта Менассе, который, впрочем, является проевропейцем: «Однако в ЕС разделение властей упразднено. <…> Комиссия является тем ведомством, где демократическая легитимация окончательно развеяна: ее неизбираемый аппарат никто не может победить, он работает, покончив с разделением властей… Что касается политической демократии, то триада Парламент-Совет-Комиссия создает черную дыру, в которой исчезло то, что мы понимали как демократию[52]».

Признаем, что «предпочтение данной нормы», ставшее визитной карточкой Евросоюза, было не только негативным, как Заки Лаиди подчеркнул в своей превосходной работе о Европе как нормативной силе. Предпочитая «мягкую» силу «жесткой» по американскому образцу, утверждает Лаиди, Европа стремилась построить систему, основанную на выработке общих норм, а не на силе. Еще лучше, благодаря своей бьющей через край нормативной деятельности и экономическому весу, ей удалось мягко навязать свои нормы остальному миру. Европа задала темп устойчивому развитию прав человека, демократии и основных социальных прав и содействовала принципу регулирования международной системы через правовые, а не военные каналы. Ее стремление продвигать глобальные общественные блага, выходящие за рамки суверенитетов, посредством основных договоров, таких как принятые КС договоры по окружающей среде, положению женщин или состоянию общества, заслуживает высокой оценки. Принято к сведению. Не оспаривая вклада Европы в миропорядок и лучшее функционирование человеческих обществ, факт остается фактом: эти положительные эффекты являются результатом менее позитивных намерений и слишком часто маскируют деятельность, которая не является ни прозрачной, ни демократичной. Иногда диктатура приносит удачные результаты, но даже в этом случае она остается диктатурой. Европа, как мы показали, выбрала путь «мягкой» экономической и правовой диктатуры, но все равно диктатуры. Эта трансформация правовых норм в наднациональный всемогущий закон супергосударства, даже если иногда приносит благоприятные результаты, в дальнейшем может привести только к политической и институциональной катастрофе.

И опять, речь не о том, чтобы упрекать Жана Монне. Напротив, мы восхищаемся его прагматичным гением, основанным на мощной деловой хватке, и признаем тот факт, что он творил чудеса. И отцов-основателей Европейского сообщества нельзя упрекать в том, что они сделали этот выбор, когда тесно связанные между собой ЕОС (Европейское оборонное сообщество) и ЕПС (Европейское политическое сообщество) потерпели неудачу. Они не несут полной ответственности за провал политической Европы[53].

Знаменитый «метод» Монне или федеративный функционалистский подход, как его позже назвали, который отдавал предпочтение секторальной интеграции (уголь, сталь, атом, свободная торговля, сельское хозяйство и т. д.), а не обширному проекту создания конституции, оказался очень эффективным, возможно слишком эффективным. Когда Запад перешел к неолиберализму под влиянием Рональда Рейгана, Маргарет Тэтчер и Жака Делора в 80-х годах, приоритет экономики был усилен тем более в ущерб сдержкам и противовесам, которые могли бы восстановить равновесие.

Конкретно вариант всеэкономического, всеправового и нулевого политического принципа построения и управления единой Европой также имел свои преимущества. Европейская экономика – особенно германская! – преобладает в создании богатства и поддержании достойного уровня конкурентоспособности, даже если Китай быстро ее нагоняет.

Но, оглядываясь на семь десятилетий, прошедшие с тех пор, как были сделаны первые черновые наброски Европейского сообщества, мы уже не можем отрицать тот факт, что эта траектория породила противоречия с потенциально взрывоопасными последствиями.

Первое из этих противоречий – идеологическое. Запрещая прямое политическое представительство в своих руководящих органах – Совете и Комиссии – и отказывая своему Парламенту в праве парламентской инициативы, что является условием автономной законодательной власти, Европейский союз полностью противоречит демократическому идеалу, который он пропагандирует. Как он может делать вид, что защищает демократию urbi et orbi, преследовать и разоблачать «нелиберальные» режимы и партии, которые появляются повсюду, если он сам не применяет на практике – по крайней мере, должным образом – правила демократии?

Это весьма лицемерная позиция «делай то, что я говорю, а не то, что я делаю» оспаривается европеистами, которые постоянно указывают на то, что руководители ЕС назначаются людьми, которые действительно были избраны. Однако только фанаты могут проглотить эту казуистику: в действительности у Европейского союза нет демократического доверия или легитимности. Это идеологическое противоречие повсеместно игнорируется и даже не упоминается в СМИ и официальных речах, но подтачивает Европу так же верно, как подземные воды медленно, но верно подтачивают скалы.

Предательство социальной модели

Неудивительно, что второе основное противоречие – политическое. Гони политику в дверь, она влетит в окно! Придерживаясь американского неолиберализма и открываясь глобализации и полной свободе торговли с рвением новообращенных в конце 1980-х годов, Европа одновременно разрушала те самые измерения, которые составляли ее уникальность, силу и самобытность, – свою социальную и политическую модель. Германия была построена на том, что известно как «рейнландский капитализм», – хорошей дозе капитализма в сочетании с изрядной порцией мер социального обеспечения, рабочих кооперативов и коллективных договоров.

В «славных тридцатых» Франция и Германия, со своей стороны, построили совершенно новую систему социального обеспечения – знаменитое государство всеобщего благосостояния. Именно эта социальная система, которой англичане так гордились, удержала лейбористское правительство, озабоченное защитой социальных благ английских рабочих, от присоединения к Римскому договору в 1957 году. Объединенные необходимостью восстанавливать разрушенную войной экономику с большой задолженностью, все согласились обложить налогом богатых и обеспечить более справедливое распределение богатства.

Но после нефтяного кризиса семидесятых годов долг, возникший в результате войны во Вьетнаме и приостановки Ричардом Никсоном конвертируемости доллара в золото, шкалы были пересмотрены под предлогом (надо признать, небезосновательным) необходимости положить конец косности государства благосостояния. Таким образом, Маргарет Тэтчер, подавив забастовку шахтеров в начале 1980-х, стала троянским конем европейского либерализма.

Вскоре неолиберальная машина разогналась. С распадом советского блока в 1991 году экономическая либерализация и приватизация ускорились. Исчезли пограничные сборы и другие торговые барьеры, акцент был сделан на экспорте, и торговля активизировалась. Налоговые запреты, поставленные для очень богатых, были сняты один за другим. Оптимизация, налоговые гавани и налоговые щиты, направленные на защиту очень богатых, получили широкое распространение. В то же время профсоюзы, незаменимые защитники, были маргинализированы или сведены к минимуму. Достаточно вспомнить знаменитый слоган американского президента Билла Клинтона – «Это же экономика, глупец!», – обращенный к его сопернику Джорджу Бушу во время избирательной кампании 1992 года, чтобы показать превосходство в том, что касалось экономики.

За последние тридцать лет практически все политические партии стран Запада, за исключением нескольких крайне левых движений, взяли на вооружение и неолиберальный девиз, и программу: поменьше вмешательства правительства. Декларации ассоциаций работодателей, а также политические партии и парламенты в своих выступлениях сделали из государства врага. В их глазах оно стало препятствием для разработки бизнес-планов, могильщиком частной инициативы и убийцей менеджеров. ЕС поспешил применить эту стратегию к национальным государствам, избегая ее в своей собственной администрации, которая превратилась в бюрократию столь же могущественную, сколь и непрозрачную, избавленную от какой-либо подотчетности.

В мгновение ока весь политический истеблишмент, особенно левые партии, обратились в новую неолиберальную религию в поддержку либерального развития. Социальная воля правительства Моруа за два первых года президентства Франсуа Миттерана безоговорочно капитулировала уже в 1983 году из-за неспособности эффективно контролировать отток капитала из страны. За ним последовали другие социал-демократические партии. Немцы уже уступили Гельмуту Шмидту и позже продолжили реформы Хартца при канцлере Герхарде Шрёдере, который покончил с социальными завоеваниями Германии, в то время как американские демократы вслед за Биллом Клинтоном и британские лейбористы во главе с Тони Блэром превращались в ястребов ультралиберализма.

С тех пор большинство партий, представленных в парламентах европейских государств, обращаются лишь к небольшой группе своих граждан: среднему и высшему классу. Левые социал-демократы отдают явное предпочтение госслужащим и учителям; партия зеленых фокусируется на городских светских тусовщиках-веганах и социальных меньшинствах; центристы обращаются к ремесленникам, малым и средним предприятиям и независимым профессионалам, в то время как либералы находятся на службе у финансовой олигархии, богачей и владельцев транснациональных компаний.

Левые предают малоимущие классы

Крах коммунистических партий, тот факт, что левые партии предали свой электорат, а малоимущие классы были брошены на произвол судьбы, логически породил два тревожных явления. Во-первых, наблюдалась общая деполитизация из-за отсутствия действительно структурных дебатов и четких политических вопросов, поскольку большинство партий говорили более или менее одно и то же, защищая одни и те же интересы с небольшими смысловыми нюансами. Этот эпизод обесценивания политических дебатов был естественным дополнением к деполитизации закона и распространению нормативных актов, навязанных Европейским судом, о чем сказано выше[54].

Деполитизация отражается во всеобъемлющем электоральном абсентеизме, который становится все более тревожным. На последних выборах в законодательные органы власти во Франции абсентеизм достиг 25 % во втором туре и 34 %, если считать пустые или недействительные бюллетени. Разве это не знак неповиновения по отношению к тому, что предлагалось во внутренней политике?

Другим логическим результатом этого неприятия со стороны рабочих классов является необычайный подъем так называемых популистских партий с конца 90-х. Почти все эти партии разделяют антиевропейскую, евроскептическую позицию. Будь то Партия независимости Соединенного Королевства (UKIP), которая спровоцировала Брексит, Национальное объединение во Франции, Фламандский интерес (Vlaams Belang) в Бельгии, Лига в Италии, Альтернатива для Германии (AfD), Австрийская партия свободы (FPö), Швейцарская народная партия (UDC), ЛДПР Владимира Жириновского в России, Шведские демократы или Датская народная партия, – все они с опаской относятся к Брюсселю, когда не осуждают открыто и решительно просчеты Европейского союза.

В Восточной Европе ситуация несколько иная. Вследствие своей истории и длительного подчинения Германской, Австро-Венгерской и Российской империям, а затем и вследствие влияния СССР, многие из этих стран привели к власти национально-консервативные партии. Хоть и не враждебно настроенные к Европейскому союзу как таковому, эти партии тем не менее отказываются подчиняться его социальным и миграционным «диктатам». Так обстоит дело в Венгрии, Польше, Словакии, в меньшей степени – в Чешской Республике, Румынии и Болгарии. По причинам, которые западноевропейцам трудно понять, но очевидным для всех, кто знает Восточную Европу, эти страны в очень редких случаях могли свободно выражать свою национальную идентичность. Их национальное самовыражение почти всегда сдерживалось. Без преувеличения можно сказать, что они прошли прямиком от коммунистической империи к наднациональной империи Брюсселя, не пересекая национальную площадь.

Бывшие российские диссиденты хорошо понимали эти тревоги. Ощущение того, что у них отняли часть их истории, было все еще остро. Солженицын и особенно Александр Зиновьев с его мастерским исследованием западного надсоциума, а также Владимир Буковский в своей книге «Европейский союз – новый СССР?»[55], – все они блестяще проанализировали явление, которое было совершенно непонятно интеллектуалам Западной Европы.

Обоснованно или нет, но многие восточноевропейцы видели в Европейском союзе средство для обретения свободы и более высокого уровня жизни. Однако у некоторых было такое впечатление, что совершается переход от одной формы тоталитаризма к другой, возможно, менее жестокой, но склонной подавлять законное стремление к национальному и культурному признанию.

В любом случае национал-консервативные партии, которые пришли к власти, оппонируют Брюсселю, пусть по-другому и по иным причинам, чем западноевропейские популистские партии.

Так или иначе, все они сходятся в одном – в противодействии миграции. Лозунг Ангелы Меркель «Мы справимся!» (“Wir schaffen das!”), провозглашенный европейским истеблишментом образцом добродетели, вызвал антииммигрантское возмущение во всей Центральной Европе. То, что в 2015 году Германия не справилась с приемом миллиона преимущественно мусульманских иммигрантов, произошло по очень простой причине, не затронув европейскую элиту: еще прежде уставшие от потока иммигрантов из стран Европы (синдром «польского сантехника»), низшие классы оказались в прямой конкуренции с иммигрантами не только в отношении рабочих мест, но и заработной платы, поскольку ее снижение стало возможным в силу импорта дешевой рабочей силы. Это ни в малейшей степени не угрожало рабочим местам и зарплатам высококлассных юристов, врачей, преподавателей, инженеров, предпринимателей и политиков, защищенных своими дипломами, предполагаемой компетентностью и скрытым корпоративизмом – de facto numerus clausus, как у нотариусов, адвокатов или врачей.

Эта несправедливость не миновала и рабочие классы, которым не оставалось ничего другого, как упасть в объятия популистов – единственной стороны, готовой выслушать и принять в расчет их жалобы. Более того, страх, что массовая иностранная иммиграция угрожает их культуре, языку, религии и традициям, сделал все остальное. Разумеется, привилегированная элита, владевшая несколькими языками, искренне верившая в космополитизм и не придававшая ни малейшего значения своим национальным или культурным корням, считала эти страхи необоснованными. QED[56].

В завершение этого круглого стола по популизму, рассмотрим левый популизм, более распространенный в Южной Европе, особенно в Греции, Испании и Франции. Впрочем, за исключением France insoumise («непокорная» или «мятежная» Франция) Жан-Люка Меленшона, левые популисты быстро становятся salonfähig (социально приемлемыми), как говорят немцы. «Подемос» приобрела социал-демократический окрас и стала крайне европофилизированной, как и «Сириза» в Греции, после того как премьер-министр Алексис Ципрас ушел в отставку под давлением Германии в 2015 году. Что касается итальянского «Движения пяти звезд», то в этом списке оно стоит особняком, поскольку, даже заявляя, что является европофилом, несмотря на свой союз с антиевропейской Лигой Маттео Сальвини, оно также является антисистемным.

Этот тур по европейским разновидностям популизма был бы неполным без французского сюжета. Европейский и французский истеблишмент упивается обличением крайне правого популизма Марин Ле Пен и крайне левого популизма Жан-Люка Меленшона. Но отказывается (и не без оснований) включать в список первоклассный «популизм» Эммануэля Макрона, несмотря на то, что молодой харизматичный французский президент разгромил классические партии, чтобы в некотором смысле путем нарушения избраться на пост президента Республики, и вопреки тому, что популизм, претендуя на прямое представительство народа для прихода к власти, по определению обходит партии, учредительные органы и промежуточные инстанции.

Тогда как европеисты единодушно прославляли популистскую шараду Макрона как изящный ход и благословение для Европы, спустя всего восемнадцать месяцев после своего триумфа Макрон был атакован (и как!) «желтыми жилетами» – самым мощным французским протестным движением последних лет. Популизм элиты был побежден популизмом маленьких людей, взбунтовавшихся на перекрестках, – высокая трагедия!

До сих пор реакция политической и интеллектуальной элиты Европы на эту рекордную волну народного недовольства была презрительной и полной брани. Более рассудительные интеллектуалы, такие как Томас Пикетти, Шанталь Дельсоль, Эммануэль Тодд, Мишель Онфрей, Кристоф Гийи и Бертран Бади, искренне пытались предложить более сложные и менее пренебрежительные политические оценочные координаты[57]. Но политики остались глухи. В Брюсселе смотрят в другую сторону, ожидая, пока буря утихнет. Там выжидают, надеясь, что волна схлынет до следующих европейских выборов. Ги Верхофстадт, представитель либеральных правых в Европейском парламенте, не может найти достаточно резких слов для критики этих движений, притом что в остальном его анализ бездействия институциональной Европы вполне конструктивен[58]. И еще неизвестно, что хуже, – «нелиберальная» демократия, популярная в Восточной Европе, или демократия без демократов наднациональных органов Европы.

Поскольку она слепа или сознательна только в рамках своей касты, или не способна задаваться вопросами и пересматривать свои действия, европейская номенклатура отказывается прислушаться к призыву возмущенных рабочих классов о помощи. А без собственных инструментов и демократических каналов для выражения своего мнения на высших уровнях Союза у рабочих классов нет шансов быть услышанными.

Однажды народное мщение вполне может удивить…

Третье противоречие: невыносимое социальное неравенство

Самое серьезное и самое опасное из этих противоречий – социальное. Оно является результатом растущего за последние двадцать пять лет неравенства. В течение XX века, в период с 1939-го по 1960 г., неравенство в доходах снизилось в очень многих развитых странах. Томас Пикетти и Эммануэль Саес объясняют это снижение эффектом прогрессивного подоходного налога[59]. Великая депрессия, последовавшие за ней разрушения Второй мировой войны и наступивший затем период жестокой инфляции серьезно сказались на крупных состояниях.

Снижение степени неравенства в свою очередь привело к снижению неравенства в доходах, в то время как неравенство в заработной плате оставалось неизменным. Подоходный налог, став прогрессивным и быстро растущим с 1945 года вплоть до середины 80-х, не позволял восстановиться крупным состояниям.

Однако последние тридцать лет в англосаксонских странах экономическое неравенство снова растет, а континентальная Европа следует за ними по пятам. Высокие зарплаты взлетели до небес, между тем как неравенство в благосостоянии усиливает неравенство в доходах. Рост неравенства в оплате труда опирается на две основные экономические тенденции: доходы самых низких зарплат стагнируют, а очень высокие зарплаты наращивают пирамиду зарплат. При этом доходы крупных работодателей намного выше (в 180 раз в Швейцарии и в 295 раз в США), чем у их работников, и внутри компаний образовалась отвратительная пропасть. С 1989 по 2000 год общая зарплата CEO в США выросла на 342 %, в то время как средняя почасовая оплата увеличилась всего на 5,8 %.

В Европе стагнация самых низких доходов приводит к росту нестабильности в сфере занятости и к безработице, как раз когда уволенные руководители получают непомерно высокие «золотые парашюты». Такая несправедливость порождает глубокое недовольство, особенно в пригородах и на окраинах с плохой инфраструктурой, но игнорируется правительственными органами.

Быстро пройдемся по причинам роста социального неравенства, опубликованным университетскими экономистами, большинство из которых, заметим, оплачиваются частными фондами в дополнение к преподавательской зарплате. Во-первых, существует эффект технологического прогресса, который, казалось бы, должен способствовать росту производительности и, следовательно, уровню оплаты труда (только почему это должно быть выгодно лишь тем, кто получает высокие зарплаты?). Во-вторых, существует эффект глобализации, при котором работающие бедняки бедных стран конкурируют с бедняками богатых стран, создавая тем самым давление, направленное на снижение доходов последних. Наконец последние тридцать лет баланс сил между капиталом и трудом сместился в ущерб труду. Это связано с ослаблением рабочего класса, синдикализма и позиции сотрудников при ведении переговоров, что умножает силы менеджеров, которые пожинают плоды прироста капитала, полученного единственно для их наживы.

Чтобы оправдать растущее неравенство, либеральные экономисты, которые составляют 90 % сотрудников в этой академической дисциплине и обладают 90 % Нобелевских премий по экономике (присуждаемых Банком Швеции независимо от Нобелевской академии), выдвинули теорию «просачивания благ сверху вниз» или идею о том, что богатство богатых перетекает к бедным. Нет ничего менее точного, поскольку эта теория никогда не была подтверждена. Восхваления филантропии и частных фондов в СМИ и университетах недостаточно. Их добрые дела остаются незначительными и имеют мало общего с эвергетизмом Античности, считавшимся в те времена социальным долгом.

Спираль стагнации зарплат и долгов

Самое важное – это возрастающая напряженность, вызванная усилением неравенства, которое ЕС не может – и не хочет – устранять. Однажды эта напряженность приведет к взрыву. Не надо забывать, что Римская республика рухнула после бесконечной гражданской войны, разорившей Рим, потому что олигархический Сенат отказался перераспределять земли и реформировать аграрное законодательство для удовлетворения потребностей беднейших граждан!

Ранние общины Месопотамии и Древняя Греция понимали: чтобы сохранить процветание и свободу предпринимательства, должники должны быть защищены. Демократические режимы Греции запрещали порабощение за долги. Мелкие долги мелких крестьян принципиально периодически списывались. Это было тем более необходимо, поскольку в каждом обществе, где практикуется бесконтрольное кредитование под проценты, должники неизменно обречены обеднеть и лишиться своих благ, прежде чем попасть в рабство к своим кредиторам, которые соответственно накапливают колоссальную собственность и становятся олигархическими паразитами. Согласно американскому историку экономики Майклу Хадсону[60], эта тенденция социальной поляризации является результатом безжалостного отказа в списании долгов – изначального и неизлечимого проклятия нашего западного общества.

Периодическая модернизация общества тем более необходима, поскольку финансовые элиты всегда стремились взять контроль в свои руки и управлять экономикой методами хищнической добычи. Предполагаемая свобода богатых удовлетворяется за счет государственной власти и общества в целом. Свобода немногих противоречит свободе всех…

Сегодня долговая спираль не так угрожает мелким фермерам (которые находятся на пути к пауперизации и в любом случае со времен промышленной революции постепенно исчезают), как наемным работникам и малым и средним предприятиям, которые превратились в наемных субподрядчиков новых олигархических компаний (транснациональных корпораций). То же самое относится и к странам, как показал опыт Греции в 2015 году и Италии в 2018 году, где борьба за власть разгорелась по поводу бюджета, хотя его дефицит был ниже нормативного предела в 3 %.

Растущая задолженность как домохозяйств, так и предприятий в совокупности увеличивает проценты по погашению кредитов. В то время как экономический рост в лучшем случае идет по S-образной кривой, должники, если их не защищает центральная власть, просто наблюдают регулярный рост своих долгов и в итоге становятся постоянно неплатежеспособными. Во многих западных странах долги домохозяйств чрезвычайно высоки. Списание долгов с обнулением счетчиков, что позволит экономике и обществу начать все заново на прочной основе – немыслимая перспектива на сегодняшний день, по словам Хадсона. Посмотрите на упорство Германии по поводу идеи даже не списания, а просто реструктуризации греческого долга. Что касается долгов частных домохозяйств, то они упираются в ту же стену. Экономический кризис 2008 года показал, что банки, бездумно выдававшие кредиты на покупку жилья и буквально спасенные налогоплательщиками, без стеснения преследовали неплатежеспособных должников, доходя до выселения их из дома…

Сегодня власть кредиторов над заемщиками привела к тому, что в финансовом отношении они стали доминировать в экономике. Пропасть, разделяющая тонкий слой олигархической элиты и богатеев и широкие массы бедняков становится все шире. Общество поляризуется, а внутренние противоречия усиливаются. Европа сегодня гораздо более уязвима для неравенства, чем Соединенные Штаты, как мы убедились на примере восстания «желтых жилетов». Возможно, недалек тот день, когда гнев вырвется наружу, потому что мы не знаем – или не хотим знать, – как вовремя его предупредить. История показывает, что в этом случае есть только два возможных варианта, и оба катастрофичны: упадок республики и ее превращение в репрессивный тоталитарный режим или жестокое разрушение системы путем насильственной революции с последующим длительным периодом анархии…

С конца 80-х годов ультралиберальный дискурс правил балом, вторгаясь во все: в экономику, конечно, но еще и в политику, мышление, повседневную жизнь и даже в личную жизнь людей в той же мере, как разъедает раковая опухоль или иссушает песчаная буря. Все теперь можно измерять количественно, делать предметом сделки, покупать, монетизировать, приватизировать.

Мы помним, что капитализм начался в XVII веке в Англии с захвата общих государственных земель, приватизации земельных участков общего пользования аристократами и крупными землевладельцами. Вот уже несколько десятилетий вода – общее благо, которое было бесплатным, имеет тенденцию превращаться в товар в руках частных монополий. Очередь за воздухом. Почти нет сомнений в том, что через одно-два поколения, когда воздух будет загрязнен теми же самыми людьми, что будут его присваивать, он станет редким ресурсом, за который будут торговаться, который будут обналичивать. Торговлю квотами на выброс углерода, пусть и с благими намерениями, можно считать первым симптомом этой тенденции.

Проблема ультралиберальной экономики в том, что она подрывает саму идею общественного блага, общественного пространства и общего блага для всего человечества. Ультралиберализм, далекий от того, чтобы способствовать здоровой конкуренции, стал абсолютной, тотальной и, следовательно, тоталитарной идеологией.

Ибо к чему приводит цифровая экономика, если не к приватизации каналов связи, языка, слов и человеческого облика; монетизация невидимой глазу цифровой экономики (передача, защита и хранение данных: радиоволны, интернет, облачные хранилища, блокчейн и т. д.) в интересах нескольких гигантских компаний, которые, проявляя верх лицемерия, выдают их за бесплатные, монетизируя при этом то, что до тех пор было бесплатным по своей сути – прямое устное и письменное общение, а также физическое общение между людьми. Как сказал бы Маркс, уловки капитала безграничны!

Четвертая промышленная революция (или Индустрия 4.0) – это также Руссо 4.0. Знаменитая фраза из его «Рассуждений о происхождении неравенства между людьми»: «Первый, кто, огородив кусок земли, выдумал назвать его своим и нашел таких простаков, которые ему поверили, был истинным основателем гражданского общества», – уже звучит так: «Первый, кто, поместив воду в бутылку, воздух в капсулу и слова, изображения и звуки в смартфон, осмелится назвать их своими, станет настоящим основателем глобального общества»…

Пора Европейскому союзу оставить стандартную идеологию позади и вернуть политику на ее законное место, устранив коренные причины социальных волнений: реструктурировать или частично списать долг государств и домохозяйств с чрезмерной задолженностью, установить систему налогообложения гигантов Кремниевой долины (Google, Amazon, Facebook, Apple, Microsoft) и транснациональных корпораций, а также финансовых операций (налог Тобина), ввести налогообложение любых денежных потоков, которое могло бы заменить НДС, и отменить привилегии, предоставленные крупным состояниям.

Глава 6. Американская опека, изоляция России и гегемония германии

Это еще не проигрыш, но поразительно, что три недели спустя после Брексита ни один государственный деятель Европы еще не сформулировал, каким представляется будущее Европы. Это континент, который выстроил международную жизнь. И никто не выступил со своим видением, как Черчилль. Они говорят о тактике, в то время как они в процессе отказа от сути того, за что боролись и что представляли на протяжении всей истории.

Генри Киссинджер[61]

Это не Европа создала мир, а мир сделал Европу.

Жан-Луи Бурланж[62]

Не может быть политической личности Европы, если у Европы нет личности с точки зрения ее обороны, которая всегда была основой политики… НАТО – не европейская оборона. Это оборона Европы американцами.

Генерал де Голль[63]

Мы видели, как стратегия интеграции через экономику и стандарты, осуществленная в ущерб политике, привела к будущим потенциально взрывоопасным противоречиям и внутренней напряженности в Европе. Теперь рассмотрим дисбалансы в области геополитики, которые влияют на ее судьбу.

Постоянно уклоняясь от решения вопроса своего суверенитета и независимости, Европа действительно замкнулась в доктрине кабалы, которая не позволяет ей в полной мере играть свою роль на мировой арене. Она упустила прекрасную возможность, когда в 1991 году распался Советский Союз. Европа, как ожидается, будет выполнять умиротворяющую, гуманистическую, экологическую, балансирующую миссию или даже станет третейским судьей в конфликте США с Китаем и Россией. Отказываясь от своей независимости и отказываясь от своего суверенитета, в перспективе она рискует исчезнуть как колыбель самостоятельной цивилизации, подобно тому, как Древняя Греция была поглощена Римской империей или Священная империя (германской нации) была распущена Наполеоном.

Весной 1945 года, сразу после капитуляции Германии, пути дальнейшего развития Европы были широко открыты. Ялтинская конференция, состоявшаяся в феврале, наметила послевоенные контуры Европы без серьезных разногласий в лагере союзников. Но больной президент Рузвельт скончался, его заменил Гарри Трумэн, значительно более враждебно относившийся к коммунизму. Это быстро и радикально изменило ситуацию. На Потсдамской конференции в июле тон был менее примирительным. Соединенные Штаты проинформировали Сталина, что они только что испытали атомную бомбу, которую собирались использовать против Японии несколько дней спустя. Таким образом, баланс сил был значительно изменен в их пользу, что усилило опасения Сталина.

Многие историки считают этот новый научный и военный поворот подлинным началом холодной войны. Генерал Макартур воспользовался стратегическим превосходством, достигнутым после бомбежки Хиросимы и Нагасаки, чтобы добиться немедленной капитуляции Японии и избежать ее совместной с Советским Союзом оккупации, как было предусмотрено в Потсдаме.

Сталин, который и так был настроен скептически, ожесточился. Он не забыл о войнах, развязанных Британской империей и Францией против России в XIX веке, о Крымской войне, поддержке, оказанной кавказским повстанцам, о «Большой игре» Великобритании в Центральной Азии и, разумеется, о том, что британские, французские и американские войска были направлены на борьбу с большевизмом в 1919–1920 гг. Он чувствовал себя тем более обманутым, что Советский Союз потерял 26 миллионов человек на полях сражений и подвергся серьезным разрушениям. Решимость американцев восстановить Германию, не вынуждая ее выплачивать значительные репарации, вконец его расстроила.

Однако на европейском континенте все было открыто для дискуссий. Были две противоположные тенденции. Одна – после опустошительных мировых войн и при стремлении к миру – призывала к объединенной мирной Европе, вдохновляясь идеями, которые с 1920-х годов проповедовали Рихард Куденхове-Калерги и Аристид Бриан, а также принципами, определенными французским Сопротивлением.

Эта демонстрация доброй воли в 1947 и в 1948 году воплотилась в Дюнкеркском пакте и Брюссельском договоре, цель которых заключалась прежде всего в том, чтобы наложить ограничения на Германию; они не были открыто направлены против Советского Союза. Подписанный Францией, Соединенным Королевством и странами Бенилюкса Брюссельский договор предусматривал военное, экономическое, социальное и культурное сотрудничество пяти стран под эгидой общей оборонной организации под командованием фельдмаршала Монтгомери при содействии генерала Латра де Тассиньи.

В том же году Гаагская конференция, созванная федералистскими европейскими движениями под почетным председательством Уинстона Черчилля, собрала 750 делегатов и заложила основы европейской конфедерации. На Конференции было принято «Послание к европейцам», составленное и зачитанное швейцарским федералистом Дени де Ружмоном: «Вместе <…> мы можем завтра построить величайшее политическое формирование и величайший экономический блок нашего времени. Никогда еще история мира не знала такого мощного собрания свободных людей. Никогда еще война, страх и нищета не сдерживались таким грозным противником»[64] Ружмон призывал, в частности, отменить ограничения на перемещение товаров, конвертируемость валюты, программирование ресурсов, мобильность рабочей силы, координацию экономической политики и обеспечить полную занятость. Он также отстаивал создание Европейской ассамблеи, избираемой всеобщим голосованием, и объединенную Европу, открытую для Германии; выступал за принятие Хартии, гарантирующей основные права, учреждение Верховного суда и Европейского центра по делам детей, молодежи и культуры.

Холодная война разделяет Европу

Но уже в конце 1945 года климат начал меняться, принимая воинственный оборот, весьма поощряемый Соединенными Штатами. В начале 1946 г. Джордж Кеннан, занимавший в то время пост заместителя главы посольства США в Москве, отправил в Вашингтон «длинную телеграмму», в которой сообщал о постоянном чувстве надвигающейся угрозы СССР, а также о ее опасной коминтерновской экспансионистской идеологии. И предложил решительно применить к Советскому Союзу силы противодействия. В начале 1947 года Гарри Трумэн принял это сообщение за основу для начала политики сдерживания, направленной на обуздание Советского Союза. А Кеннан официально представил ее в хорошо известной статье, опубликованной в журнале Foreign Affairs[65]. Позже он вернулся к своему умозаключению: «Мои взгляды на политику сдерживания были искажены теми, кто воспринял и проводил ее только как военную концепцию: я считаю, что именно это и привело нас к 40 годам бесполезного и страшно дорогостоящего процесса, в который превратилась холодная война», – признался он незадолго до своей кончины в 2005 г. Он был против войны в Косове и расширения НАТО на восток после 1991 года, назвав его «стратегическим промахом потенциально эпических масштабов»[66].

Перед этим, 5 мая 1946 года, Черчилль выступил в Соединенных Штатах со своей великой речью, в которой впервые предупредил о «железном занавесе, опустившемся на Восточную Европу». Так началась холодная война – термин, введенный Джорджем Оруэллом в конце 1945 года и популяризированный после 1947 года Бернардом Барухом, советником президента Трумэна, и журналистом Уолтером Липпманом.

Сталин не замедлил отплатить той же монетой. Коалиционные правительства Восточной Европы были быстро заменены жесткими коммунистическими режимами. В мае 1948 года в результате «пражского переворота» в Чехословакии была установлена коммунистическая власть. В том же году Советский Союз отказался от плана экономического восстановления Европы, предложенного генералом Джорджем Маршаллом – американским госсекретарем, а позднее министром обороны США, – который западноевропейцы приняли в Париже в сентябре 1947 года.

Кроме того, в 1948 году Советский Союз объявил о блокаде Берлина в ответ на маневры Запада по восстановлению в своей оккупационной зоне нового немецкого государства, обеспеченного новой валютой – дойчмаркой. В следующем году, 4 апреля 1949 года, была основана Организация Североатлантического договора (НАТО), заменившая Брюссельский договор, который так и не был применен, несмотря на его инновационную концепцию. Год спустя началась война в Корее, при этом набирала обороты война в Индокитае, которую Франция вела с войсками Хо Ши Мина.

В этом контексте обострения напряженности, когда жесткие действия Сталина соперничали с антикоммунистической истерией и зарождением маккартизма в Соединенных Штатах, Роберт Шуман, по предложению Жана Монне, представил свой проект создания Европейского объединения угля и стали. Проект тут же получил военную значимость. По инициативе премьер-министра Рене Плевена Франция предложила создать «для общей обороны европейскую армию при политических институтах объединенной Европы, под руководством министра обороны Европы, под эгидой Европейской ассамблеи, с общим военным бюджетом и участием германской армии в случае чрезвычайных обстоятельств».

Но, как вынужден был признать автор проекта, тот фактически зависел от Соединенных Штатов: «Эта европейская армия будет подчиняться высшему командованию атлантических сил в Европе». План Плевена был изменен в интересах организации, получившей обманчивое название Европейское оборонительное сообщества (ЕОС), с Жаном Монне у руля, и был одобрен в 1952 году. Концепция была подправлена, но суть осталась прежней. Комиссариату ЕОС вменялась не разработка общей оборонной политики, а организация наднациональной военной администрации, подчиненной НАТО, а значит, Вашингтону. Таким образом, именно командующий силами НАТО должен был принимать решения по закупке вооружения, необходимого для стратегии, определяемой альянсом, что означало подчинение приказам из Соединенных Штатов и закупку американского оружия. А это, в свою очередь, означало, что французская военная промышленность, единственная крупная на континенте, ставилась под контроль США.

Против договора по ЕОС активно выступали левое крыло и голлисты, а после того, как в августе 1954 года его отвергло Национальное собрание Франции, он был отклонен. Кампания по продвижению договора вызвала жаркие дебаты, а также привела к усилению давления со стороны США, при этом госсекретарь Джон Фостер Даллес намекал на угрозу «мучительной переоценки» американской помощи в случае отказа от него.

Прошел слух, что некоторые статьи договора были составлены непосредственно американскими дипломатами, в связи с чем генерал де Голль отметил, что в отношении Франции договор препоручал «главнокомандующему Атлантического альянса практически дискреционные права – такие, что в любом случае в любое время, в любой стране ни одно правительство никогда не уступило бы ни одному из своих генералов».

Провал как ЕОС, так и последующего Западноевропейского союза, показал, что западноевропейские государства были не в состоянии представить себе систему обороны без Соединенных Штатов. Один из главных соратников Монне, Робер Маржолен, позже признавал в своих мемуарах: «Неспособность Европы к объединению является результатом решения, безоговорочно принятого европейцами в конце Второй мировой войны и заключавшегося в том, чтобы предоставить свою оборону американцам»[67].

Военное подчинение, экономическая услужливость

Мы вспомнили, как разворачивались события, которые привели к сорока годам холодной войны (о чем Джордж Кеннан, впрочем, глубоко сожалел), чтобы показать, насколько тесно военный вопрос был связан с первой стадией строительства Европы. В действительности он предопределял ее до такой степени, что экономическая и политическая Европа, казалось, ему подчинялась. Те, кто создавал проекты военного альянса в тесном сотрудничестве с Соединенными Штатами, были теми же, кто разрабатывал проекты экономической и правовой интеграции.

Эта готовность передать Соединенным Штатам обеспечение обороны и восстановление экономики Европы сильно повлияла на концепцию современной Европы. Априори и речи не могло быть о том, чтобы оттолкнуть Соединенные Штаты или не доверять им: они безусловно были необходимым союзником, и принцип этого союза не оспаривался ни генералом де Голлем, ни министром обороны Жюлем Моком, который представлял социалистов сторонников суверенитета того времени. Факт остается фактом: этот альянс зиждился на зависимости, а не на равенстве, и потому исключал европейский суверенитет.

Отныне оборона Европы была возложена на НАТО, которое с течением десятилетий становилось все более мощным. Поэтому неслучайно прием в НАТО – как хронологически, так и иерархически – всегда предшествовал приему государств кандидатов в Европейское сообщество. И неслучайно оба ведомства – военное и экономическое – разместили свои штаб-квартиры в Брюсселе, всего в нескольких километрах друг от друга[68].

В американском сознании военное подчинение Европы было неотделимо от ее обращения в официальную экономическую религию США – либеральный капитализм. Цель плана Маршалла и заключалась в том, чтобы во всем блеске представить советскому коммунизму американский экономический успех, одновременно обеспечивая американской экономике доступ в Европу. Капитал, необходимый для восстановления, сначала должен был быть использован для закупки американских товаров.

Процветающая в 1945 году американская промышленность вышла из войны значительно укрепившейся, совершенно невредимой и работала на полную мощность. В худшем случае она боялась закрытия границ, что не позволило бы ей экспортировать свою продукцию, отсюда готовность Соединенных Штатов контролировать экономическое возрождение Европы и противодействовать малейшему возврату к протекционизму.

Точно так же, соглашаясь в этом с Советами, американцы решительно выступали за быструю деколонизацию, которая давала им двойное преимущество: выводила их на передовые позиции и позволяла продукции американского производства получить свободный доступ к колониальным рынкам, ранее контролируемым европейскими метрополиями. Интересно, что за полтора столетия до этого Талейран уже предупреждал об опасности. Укрывшись в Соединенных Штатах в конце XVIII века от преследования в Европе, он отмечал задолго до Токвиля:

«…что касается Америки, то Европа должна всегда держать глаза открытыми и никогда не давать ни малейшего повода для взаимных обвинений или возмездия…

Америка расширяется с каждым днем. Она вырастет в колоссальную державу, и неизбежно наступит время, когда последние открытия в области коммуникаций поставят ее лицом к лицу с Европой, и она захочет высказываться и заниматься нашим делами. Следовательно, правительства Старого Света должны проявлять политическое благоразумие и сохранять бдительность, чтобы избежать малейшего предлога для любого подобного вмешательства. В тот день, когда Америка ступит в Европу, мир и безопасность надолго окажутся под запретом»[69].

Де Голль и наиболее проницательные наблюдатели европейского строительства указывали на риск доверять оборону Европы слишком могущественному другу. Эта тема надолго стала объектом исследований и критики. Например, левый журналист Клод Бурде, в прошлом изгнанник и основатель журнала France Observateur (предшественник известного французского информационного журнала L’Obs), уже в 1977 году обозначил «обманутую» Европу (L’Europe truquée) как «супергосударство, замкнутое само на себе, подчиненное Федеративной Германии и неразрывно связанное с американскими интересами».

«Каждый шаг к тому, чтобы кристаллизировать его в наднациональную систему, будет лишь снабжать западногерманских и американских лидеров и господствующие классы оружием, необходимым для саботажа возможного левого эксперимента. Европейская интеграция, Атлантический альянс, французская ядерная оборона – за этими тремя мифами стоят могущественные интересы, которые представляют угрозу для народного движения и социальных прав», – считал он… С тех пор прошло сорок лет, и в этом он был абсолютно прав[70].

Европейцы неохотно соглашаются на вассализацию

Третьим важным табу в строительстве Европы после демократического дефицита и неолиберализма является НАТО. Несмотря на то, что экономическое сотрудничество всегда было связано с военным сотрудничеством, последнее почти всегда упоминалось отдельно, как если бы они существовали самостоятельно и не имели ничего общего друг с другом. То же самое относится и к области экспертов, советников, академических дисциплин и отбора фактов журналистами, где каждый сектор попадает под контроль различных специалистов. Разъединение скрывает военную составляющую за экономической.

Тем не менее растущее в течение десятилетий влияние НАТО и его воздействие на строительство Европы в целом является важной частью европейского уравнения. И если мы хотим понять, почему современная Европа не может нормально функционировать и в один прекрасный день может развалиться на части, мы должны вывести эту темную сторону на всеобщее обозрение и публично обсудить ее. Отказ Европы от суверенитета и ее вассализация Соединенными Штатами – вопросы, представляющие общественный интерес.

Следует еще раз заявить, что американское господство не связано с некой американской порочностью. Это логическое последствие разницы в силе между Соединенными Штатами и Европой, поскольку она вышла из длившихся тридцать лет гражданских войн. А также результат призывов французов и англичан о помощи к США в 1917-м, 1941-м и в начале холодной войны. Аналогичным образом, первый запрос о расширении НАТО (обычно ограничивавшимся Северной Атлантикой, как гласит его название) возник не из-за американских амбиций, а скорее исходил от Франции, которая хотела интегрировать в НАТО обломки своей колониальной империи в Индокитае и Северной Африке. Что касается господства Соединенных Штатов в военной структуре (эффективное командование войсками альянса и контроль над ядерным щитом и вооружением), то его можно было бы избежать, если бы европейцы действительно захотели и исполнили пожелания генерала де Голля. Совместное или сбалансированное военное командование было бы возможным, как было оговорено между Францией и Великобританией в Дюнкеркском и Брюссельском договорах.

Любой разлад между европейцами был благом для Соединенных Штатов. Европейские страны всегда боялись – как и государства Древней Греции, – что одна из них обгонит остальных. Франция долго была одержима Германией и ни в коем случае не хотела, чтобы та восстановила свое доминирующее положение. С 1815 года Великобритании не давала покоя Россия: британцы считали ее угрозой своим имперским проектам в Азии. Что касается побежденных Германии и Италии, то они хотели восстановить свой суверенитет любой ценой, но не такой высокой, как в 1918 году… Именно эти в высшей степени макиавеллиевские соображения повлияли на создание НАТО и Европейского сообщества гораздо больше, чем романтический энтузиазм по поводу мирной и демократической Европы. Если не принимать во внимание советскую угрозу, то План Шумана и ЕОУС были разработаны как для объединения и координации производства угля и стали, так и для нейтрализации Германии. Это был способ нанести окончательный удар по любым планам военного господства Германии.

Военный альянс преследовал ту же цель, а именно позволить Германии перевооружиться, заставив ее войска служить объединению. Поскольку ни одна европейская страна не могла претендовать на управление штурвалом, и учитывая то, что приоритетом Великобритании была перестройка остатков своей империи в рамках Содружества и сохранение своей стратегии привилегированного союзника Соединенных Штатов, то командование альянсом, естественно, перешло к США[71], что было хорошо, поскольку они никогда не рассматривали никаких других вариантов.

Захватив власть, Соединенные Штаты, как и ожидалось, навязали свои взгляды союзникам, которые быстро стали им всячески угождать. Только голлистская Франция возражала против гегемонии США и считала, что опека означает для Европы потерю независимости, суверенитета и, следовательно, способности самой решать свою судьбу и возможности сказать свое слово в международных делах. За семьдесят лет единственными эпизодами европейского неповиновения стали решение Шарля де Голля выйти из единой структуры военного командования НАТО в 1966 году и разыграть традиционную карту равновесия блоков Восток – Запад, как это было на последнем этапе холодной войны, и отказ Франции и Германии присоединиться к американскому крестовому походу на Ирак в 2003 году. За этими незначительными исключениями альянс всегда сохранял свой обычный формат и иерархию. А в 2009 году Николя Саркози, подобно блудному сыну, поспешил вернуть Францию в военное лоно альянса.

Полный провал идеи Горбачева об Общем европейском доме

При этом американская военная гегемония была и остается для Европы источником проблем. Первый важный момент, который можно поставить американцам в вину, это, вероятно, их отказ рассмотреть предложение Михаила Горбачева о создании Общего европейского дома. Шанс был исторический, и Европа его упустила. После развала Советского Союза в начале 90-х было два варианта: либо распустить НАТО, которое утратило цель, либо принять Россию в НАТО. Возникшая в 1985 году концепция российско-европейского примирения сформировалась в течение 1986 года. Она была направлена на создание подлинного партнерства с Западной Европой, разделяя общие принципы свободы, прав человека и политического плюрализма. Это возвращение России в Европу должно было позволить Германии воссоединиться, что было бы возможно в рамках взаимного сотрудничества.

Проект вызвал интерес у ряда западных лидеров, особенно у Франсуа Миттерана, который стремился наполнить его конкретным содержанием и выступал за подписание договоров о разоружении и безопасности, а также об экономическом, научном и технологическом сотрудничестве. По мнению Франсуа Миттерана, проект Общего дома, подкрепленный конкретными действиями, давал шанс построить Великую Европу. Он считал, что панъевропейское единство возможно без ущерба для западноевропейской интеграции или углубления франко-германского партнерства.

В конце 1989 г. Миттеран представил свой проект по европейской конфедерации, призванный в конечном итоге способствовать созданию общеевропейского союза, в котором обновленный СССР, отныне приверженный идеалам демократии и верховенства закона, естественно, нашел бы свое место. Но быстрый распад Восточной Германии и поддержанная США готовность канцлера Гельмута Коля к воссоединению Германии поставили план под угрозу. Горбачев был вынужден отказаться от своего проекта Общеевропейского дома, не получив ничего взамен. Что касается проекта Конфедерации, то он также потерпел неудачу, столкнувшись с враждебностью бывших народных демократий и резкой критикой со стороны американской дипломатии, не желавшей мириться с рождением Большой Европы, в которой она не смогла бы принимать никакого участия[72].

Во время обсуждения вопроса об объединении Германии Михаил Горбачев получил, пусть не письменные, а устные, но гарантии. Его заверили, что территория Восточной Германии останется демилитаризованной после ухода советских войск и что бывшие страны Восточного блока не будут вступать в НАТО. Посол США в Москве Джек Мэтлок подтвердил эти обещания несколько раз.

Со стороны Европы интерпретация договора «Два плюс четыре» по воссоединению Германии была противоречивой. Некоторые утверждали, что никаких обещаний подобного рода не было, в то время как другие, например, бывший министр иностранных дел Германии Ганс-Дитрих Геншер, утверждали, что обещание действительно было дано СССР и его президенту[73]. Это побудило некоторых заявить, что оно не может оставаться в силе после распада СССР. Что касается русских, то Евгений Примаков в своих «Воспоминаниях» утверждает, что некоторые лидеры, такие как государственный секретарь Джеймс Бейкер, президент Миттеран, канцлер Коль и премьер-министр Джон Мейджор, также обязались не расширять НАТО на восток, чтобы сохранить стабильность в Европе.

Как бы то ни было, все произошло как раз наоборот. В 1997 году, когда НАТО уже подтвердило свое расширение на восток, в Париже был окончательно подписан Основополагающий акт о взаимных отношениях, сотрудничестве и безопасности между НАТО и Российской Федерацией, а в 2002 году был создан Совет Россия – НАТО. Тем временем Польша, Венгрия и Чешская Республика вступили в НАТО в 1999 году, за ними последовали Болгария, три страны Балтии, Румыния, Словакия и Словения в 2004 году, Албания и Хорватия в 2009 году и Черногория в 2017-м. Наконец Северная Македония (бывшая Республика Македония до заключения в 2018 году Преспского соглашения с Грецией об изменении названия) присоединилась в 2020 году, в то время как Босния и Грузия являются кандидатами на вступление, а Украина стучится в двери НАТО после «революции» на Майдане в феврале 2014 года.

Продвижение НАТО к российским границам создало значительное напряжение в отношениях с Москвой, что усугубляется настойчивым желанием США разместить базы противоракетного щита в Румынии, Чешской Республике и Польше, якобы для защиты от любой потенциальной баллистической атаки Ирана… Исследования, проведенные ведущими американскими аналитическими центрами, а также анализ пламенных речей антироссийски настроенного бывшего сенатора Джона Маккейна пролили особый свет на роль НАТО как разъединяющего фактора между Европой и Россией. Не говоря уже о публикациях Збигнева Бжезинского, бывшего советника президента Джимми Картера, который еще в 1997 году черным по белому написал, что «целью Соединенных Штатов является сохранение нашего мирового господства, которое могут гарантировать только глобальное укрепление и стабилизация. А для этого мы должны сокрушить мощь России, разделив ее на три разных страны и отрезать ее от Европы, вытеснив Украину на западную орбиту»[74]. Эта программа была мастерски реализована в 2014 году посредством поддержки, оказанной националистическим демонстрантам вице-президентом Джо Байденом, Джоном Маккейном и помощником госсекретаря США по европейским делам Викторией Нуланд[75].

Кампании антироссийской пропаганды

Начиная с 1999 года и Второй чеченской войны страны Западной Европы и США постоянно осуждают Россию. В 2003 году после того, как Россия выступила против войны в Ираке и уступок иракской нефтяной промышленности техасским фирмам, осуждение поднялось на новый уровень, достигнув пика летом 2008 года – после нападения грузинской армии на Южную Осетию в ночь открытия Олимпийских игр в Пекине. В 2014 году осуждение переросло в информационную войну и злобные пропагандистские кампании в поддержку событий на Майдане, а также в шантаж Украины со стороны ЕС и США с целью заставить ее отказаться от экономического партнерства с Россией и сблизиться с Западом.

С начала века тенденция к назначению России в качестве врага Запада лишь усилилась[76]. Экономические санкции, принимаемые Соединенными Штатами и ЕС с 2014 года, еще больше углубили антипатию и, похоже, исключают всякую надежду на какое-либо примирение между Европой и Россией. Ответственность за это лежит в первую очередь на НАТО, которое постоянно проводит военные учения вместе со странами Балтии, Швецией и Польшей у порога России, чтобы «противостоять российской угрозе».

Таким образом, посредством токсичной игры мер и контрмер Россия – европейская страна, за последние три столетия сыгравшая значительную роль в освобождении Европы от тирании Наполеона и Гитлера, – оказалась изолированной от остальной части континента, отвергнутой и отброшенной в сторону Азии и Китая якобы под предлогом ее евразийства. Эта опасная, если не самоубийственная, игра еще далека от завершения. Благодаря своей культуре, науке, христианским корням, географии и экономике, Россия является европейской страной, однако она больше не является частью Европы, которая при каждом удобном случае хвасталась, что ее границы простираются от Португалии до Урала или от Ванкувера до Владивостока, как предлагала Маргарет Тэтчер…

Европа получила чудовищный парадокс: она отрезает себя от страны, с которой у нее общая территория, чтобы служить интересам державы, с которой у нее тесные связи, но которая находится за океаном в 5000 километров от нее. Эта почти онтологическая ампутация довлеет и будет тяготеть над ее судьбой, пока она существует, какой бы неоправданной ни была. Выбор, противоречащий природе, тем более странен, что после инициативы Миттерана не было предпринято ни одной серьезной попытки его пресечь. При этом ЕС начал переговоры о вступлении с Турцией – державой, чьи культура, религия и население не совсем европейские, а ее право на вступление основывается на том, что она является членом НАТО и была союзницей Великобритании в XIX веке и Германии в 1914–1918 гг.

Если вопрос, может или должна ли Турция вступить в ЕС, является легитимным, то почему бы не вступить России? Ее масштабы, география, история и население сопоставимы с масштабами, географией, историей и населением Турции. 143 миллиона жителей России – это население Германии и Франции вместе взятых. Если экономика России в половину меньше, то ее огромные ресурсы, напротив, стали бы преимуществом для Европы, которая в них остро нуждается. В союзе с Россией Европа могла бы быстро преодолеть отставание, догнать Китай и стать ведущей мировой державой. Возможно, именно в этом и нужно искать истинную причину поддержания НАТО и отчуждения России. Настоящее экономическое, культурное и научное партнерство с Россией означало бы конец гегемонии США в Европе и, вероятно, в мире. Оно затронуло бы слишком многие военные интересы, подтолкнуло бы оппонентов в Польше, странах Балтии и Швеции к радикальным решениям, и затмило бы Германию, Францию и Великобританию.

Западноевропейцы поддались на антироссийский шантаж бывших народных демократий Восточной Европы[77], а также американскому давлению слишком легко, пошатнув всю европейскую конструкцию на непрочном фундаменте. Можно понять, что Восточная Европа, после распада Советского Союза оказавшаяся в вакууме в плане обеспечения безопасности, постаралась найти утешение у Запада и НАТО. Однако, как и при республиканских режимах, военная сфера должна была бы подчиняться гражданской. В принципе, это гражданские лица командуют военными, а не наоборот.

В Европе военные интересы возобладали над гражданскими в ущерб общему благу и республиканскому строю[78]. Страны Восточной Европы не замедлили понять, что они могут вступить в НАТО, обойдя любые препятствия, какие мог бы выставить Европейский союз. Как Грузия и Украина, они бросились стучать в дверь Соединенных Штатов, которые с радостью (а в некоторых случаях даже по приглашению) распахнули их им навстречу и щедро распределяли субсидии. Так что неудивительно, что их вступление в НАТО предшествовало вступлению в ЕС, как если бы это было необходимым условием. Вообще-то вступление в НАТО должно было бы происходить после вступления в ЕС и, как один из прочих принципов, пройти предварительное обсуждение. Так что растет путаница в отношении суверенитета и независимости Европы, создавая впечатление, будто вступление в Евросоюз требует одобрения США.

Лицемерная борьба с национализмом

Стратегическая зависимость, отданная в распоряжение НАТО, подчеркивает также существующие в Европе противоречия в отношении национальностей и национализма. Европа гордится тем, что положила конец братоубийственным войнам, опустошавшим континент, и это действительно ее величайшее достижение. Особая заслуга ЕС в том, что он нивелировал франко-немецкие и немецко-польские обиды, сделав идеологическую борьбу с провоцирующими войну националистическими настроениями своим девизом или провозгласив ее своим raison d’être (смыслом своего существования, фр.). Однако сегодня факты раскрывают очень неоднозначный дискурс, который варьируется в зависимости от преобладающих интересов. Во всяком случае он не соответствует недавним событиям, где мы снова видим, что заявляемые ценности открыто противоречат реальным действиям.

Самый яркий пример – бывшая Югославия. Когда в начале 1990 года Восточный блок распался, напряженность обострилась. Она уже была значительной в некоторых частях Югославской Федерации, особенно в Словении и Хорватии – бывших владениях Австро-Венгрии, близких к германскому католицизму или протестантизму. А к лету 1990 года словенские и хорватские власти предприняли ряд мер для обретения независимости: референдумы, выборы националистической партии ХДС в Хорватии, новая конституция, которая понизила статус сербов в Хорватии с «государствообразующей нации» до «национального меньшинства». Сербия и Черногория противостояли этим попыткам, поддержав сербские меньшинства и мобилизовав федеральную армию, когда 25 июня 1991 года обе республики провозгласили свою независимость[79].

Не будем сейчас вдаваться в подробности истории распада Югославии. Однако стоит отметить, что Европа мало что сделала для того, чтобы предотвратить распад Югославской Федерации, хотя государство было юридически признано международным сообществом и было важным членом Организации Объединенных Наций. Как лидер неприсоединившихся стран оно на протяжении сорока лет было стабилизирующим фактором на Балканах.

С другой стороны, явная активность некоторых европейских государств в интересах словенских и хорватских националистических требований, которые выражались через их многочисленные диаспоры, была одним из отягчающих факторов войны. Большое влияние, несомненно, имели поддержка Ватиканом хорватов-католиков и откровенная солидарность Германии со своими бывшими протеже (напомним, что Хорватия тесно сотрудничала с нацистской Германией во время Второй мировой войны).

Более того, поскольку раскол давно готовился, уже в 1990 году словенские и хорватские власти предприняли шаги по обеспечению финансовой, кадровой и технической поддержки своих диаспор, широко представленных в Германии и Австрии. В Словении еще за семь месяцев до начала войны была создана секретная альтернативная структура командования территориальных сил (MSNZ), которая должна была вступить в дело в июне 1991 года в момент одностороннего провозглашения независимости. Вот так, несмотря на сдержанность Франции, Германия стала первой страной (за которой последовали Исландия, Швеция и Италия – также бывшая оккупационная держава), признавшей независимую Хорватию в декабре 1991 года вопреки ее коммунистическому прошлому, в то время как Европейское сообщество в целом признало два новых государства 15 января 1992 г.

Югославский конфликт, как известно, должен был принять особо драматичный поворот в Боснии и Герцеговине после провозглашения ее независимости 3 марта 1992 года при поддержке удавшегося, хоть и бойкотированного сербским меньшинством (одна треть населения), референдума. Босния была немедленно, 5 апреля, признана Евросоюзом, в то время как на следующий день должна была начаться сербская блокада Сараева. Затем последовали три года войны и этнических чисток, унесшие жизни 100 000 человек, пока в 1995 году Дейтонские соглашения не положили конец кровопролитию.

Хорватская армия Франьо Туджмана, подготовленная частным американским предприятием наемников (Military Professional Resources Inc.), воспользовалась бомбардировками НАТО сербских вооруженных сил, чтобы оккупировать Краину, что привело к этнической чистке Краины и отъезду 200 000 сербских беженцев. 15 лет спустя Международный уголовный трибунал по бывшей Югославии осудил сербских лидеров, но оправдал хорватов, в то время как, несмотря на факты и их принадлежность к террористическому движению Аль-Каида[80], лагеря боснийских мусульман продолжали отрицать причастность боевиков исламского джихада[81].

Незаконная бомбардировка Сербии и Косовская война

Конфликт возобновился четыре года спустя в Косове. На этот раз НАТО осуществляло прямое командование в нарушение Устава ООН.

23 сентября 1998 года Совет Безопасности Организации Объединенных Наций проголосовал за резолюцию 1199, в которой предусматривалось: применить эмбарго на поставки оружия, прекратить все действия сил безопасности, санкционировать миссию Европейского сообщества по контролю, содействовать безопасному возвращению беженцев и установить график возобновления переговоров между воюющими сторонами на территории, остававшейся сербской провинцией. 13 октября НАТО направило ультиматум сербской стороне, потребовав отвода ее вооруженных сил и начала переговоров с албанской стороной. Таким образом, именно НАТО взяло на себя инициативу, вопреки статьям 16 и 17 резолюции 1199, в которых говорится, что Совет Безопасности отвечает за наблюдение на местах. Но были и расхождения. Российская сторона объявила о своем намерении наложить вето на новую резолюцию, которая выражала поддержку вооруженного вмешательства в дела сербской стороны.

Американские неоконсерваторы мобилизовали свои силы для того, чтобы НАТО одержало верх над ООН, и 30 января 1999 г. Совет НАТО уполномочил своего генерального секретаря начать военные действия. 10 июня, после окончания кампании бомбардировок, Совет Безопасности проголосовал за резолюцию 1244, которая предусматривала отправку международных гражданских и военных сил в Косово под эгидой Организации Объединенных Наций.

Вслед за напряженностью и преследованиями 1980-х конфликт на местах разразился в 1996 году с созданием Армии освобождения Косова (ОАК), которая развязала кампанию насилия, включая убийство сербских лидеров, полицейских и пограничников, а также албанцев, сотрудничавших с Белградом.

Сербы ответили радикальными полицейскими и военными контрмерами. Переломный момент наступил в марте 1997 года, когда албанское правительство рухнуло из-за обвала косовских финансовых пирамид: арсеналы были разграблены, оружие попало в руки ОАК.

В течение 1998 года появились новые обвинения в межобщинных массовых убийствах. Американская неправительственная организация Human Rights Watch утверждала, что сербские войска изгнали из Косова сотни тысяч албанцев. Слухи о крупномасштабном плане по этнической чистке в Косове («Операция подкова», как ее называли, на самом деле была сфабрикована Министерством обороны Германии) распространялись в западных СМИ вместе с фотографиями мнимой расправы в деревне Рачак. Все эти слухи оказались беспочвенными, но это раскрылось только после того, как они послужили предлогом для военной интервенции НАТО.

Весной 1999 года президент Сербии Слободан Милошевич согласился на наблюдателей ОБСЕ (Организация по безопасности и сотрудничеству в Европе) и Европейского сообщества, но отказал эмиссарам НАТО на том основании, что они не были беспристрастны. НАТО воспользовался этим отказом как предлогом для начала кампании воздушных бомбардировок (операция «Союзные силы») 24 марта 1999 года. Генерал Уэсли Кларк руководил операциями из Верховного штаба союзных сил в Европе. Предполагалось, что налет будет символическим и продлится три или четыре дня, чтобы заставить Белград вернуться за стол переговоров, как это было в случае с Боснией и Герцеговиной. Но бомбардировки продолжались семьдесят восемь дней, в ходе которых было нанесено не менее 58 574 авиаударов, включая «случайную» бомбардировку генерального штаба сербской армии, китайского посольства и студии радио и телевидения в Белграде 23 апреля 1999 года, в результате чего 16 человек погибли и 16 получили ранения…

По данным Международного комитета Красного Креста, в июне 2000 года 3368 гражданских лиц (2500 албанцев, 400 сербов и 100 цыган) числились без вести пропавшими через год после окончания конфликта, в то время как 13 472 человека были убиты в период с января 1998 года по декабрь 2000 года. В свою очередь, Союзная Республика Югославия насчитала от 1200 до 5700 жертв бомбардировок НАТО. Эти цифры оспариваются по сей день. В 2017 году приостановка действия международного права побудила Сербскую группу подать иск в суды каждой страны, которая бомбила Косово и четыре объекта на юге Сербии без правового обоснования и в нарушение статей 5 и 6 устава НАТО, согласно которым Организация является оборонительной, а не наступательной структурой. Группа надеется собрать доказательства того, что использование кассетных бомб и бомб с обедненным ураном, а также бомбардировки химических и нефтехимических заводов оказали серьезное влияние на здоровье гражданского населения.

Признание Косова в нарушение закона

Так в центре Европы была развязана серия смертоносных войн при молчаливом соучастии Европейского сообщества, которое в случае Косова дало зеленый свет. Разве это не равносильно подлой измене ценностям мира, верховенству закона и демократии, провозглашаемых Европой?

Нарушением норм международного права является и то, что в 2008 году европейцы признали независимость Косова и попрание суверенитета Сербии в обход резолюции ООН № 1244, которая поставила Косово под временную администрацию ООН, а не под управление НАТО или ЕС.

В 2005 году Мишлин Кальми-Рей запустила в Нью-Йорке процедуру признания. Министр иностранных дел Швейцарии выступила в Совете Безопасности Организации Объединенных Наций с речью в поддержку независимости края. Она хотела позиционировать Швейцарию как первое государство в мире, которое выступило за независимость Косова, фактически действуя как агент Соединенных Штатов и НАТО вопреки нейтралитету своей страны. В феврале 2007 года бывший президент Финляндии Марти Ахтисаари, назначенный Кофи Аннаном специальным посланником Организации Объединенных Наций для переговоров по вопросу о статусе с албанцами и сербами, вновь выдвинул идею предоставления Косову независимости под международным наблюдением. Совет Безопасности ООН отклонил доклад Ахтисаари из-за российского вето. Однако временные власти в Косове использовали доклад для одностороннего провозглашения своей независимости в июне 2008 года. Она была незамедлительно признана Соединенными Штатами и их европейскими союзниками по НАТО[82]. 22 июля 2010 года Международный суд постановил, что он «согласен с тем, что принятие декларации независимости Косова от 17 февраля 2008 года не было нарушением международного права», однако отказался признать территорию края в качестве государства. Эта осторожная позиция не помешала Международной руководящей группе по Косово (МРГ) в составе Соединенных Штатов и 23 европейских стран заявить несколько лет спустя, что, поскольку ее мандат закончился, Косово получает «полный суверенитет» в сентябре 2012 года… 3 января 2019 года 105 из 193 государств-членов Организации Объединенных Наций признали Косово, при этом ряд государств отозвали свое признание Косова в результате дипломатических демаршей Сербии.

Некоторые высказали свою обеспокоенность по поводу нарушения международного права и выступили против этого печального юридического и исторического прецедента. Бывший министр Франции Жан-Пьер Шевенман, например, считал пример Косова «тройной ошибкой»: исторической, поскольку страна никогда не была независимой, юридической, поскольку начатая в 1999 году война НАТО игнорировала принципы международного права, и ошибкой, совершенной против объединенной Европы[83].

Сегодня ситуация зашла в тупик. Хашим Тачи, бывший лидер движения и президент Республики Косово с 2016 по 2020 год, в то время признанный США террористом, был обвинен в совершении военных преступлений и торговле органами бывшим швейцарским прокурором и следователем Диком Марти. После долгих лет безнаказанности в ноябре 2020 года наконец был заключен в тюрьму в Гааге, осужден как военный преступник, виновный в преступлении против человечности. Следует отметить, что сейчас в Косове расположена одна из крупнейших в Европе военных баз НАТО Кэмп-Бондстил. Эта база, раскинувшаяся на территории площадью 3865 км^2, была охарактеризована другим расследователем, назначенным Советом Европы, испанцем Антонио Хиль-Роблесом, как «уменьшенная модель Гуантанамо». Как ни странно, база закрыта для инспекций Комитетом по предотвращению пыток Совета Европы[84].

К счастью, есть европейцы, которые иногда добивались успеха в осуждении бесчинств со стороны других европейцев…

Лицемерие в отношении права народов на самоопределение

То, как решался вопрос по Косову, является символом лицемерного отношения ЕС к нации и национализму. С одной стороны, он пассивно наблюдал за тем, как Югославия была разделена на части, и поспешил признать стремящиеся к независимости государства и созданные ими национальные правительства. С другой стороны, ЕС очень резко осудил отделение Крыма, хоть и объявленное по результатам всенародного референдума в марте 2014 года, как осуждает и стремление Каталонии к независимости, хотя она также была санкционирована народным голосованием. Так что же тогда имеет смысл? Каковы критерии для принятия решения о том, какой национализм или сепаратизм «хороший» и заслуживает поддержки, как в случае с Косовом, а какой национализм «плохой», а независимость «незаконная» и требует противодействия, как в случае Крыма, Южной Осетии, Абхазии или Каталонии?

Эта моральная шизофрения или политика двойных стандартов еще более возмутительна в отношении Украины. Хотя ЕС бесконечно осуждает предполагаемый фашизм и инциденты ультраправых из партии «Альтернатива для Германии», Национального объединения во Франции или итальянской Лиги, ему нечего сказать о том, что неонацистские ультраправые захватили некоторые из украинских правительственных силовых рычагов и шествуют по улицам Киева, демонстрируя знаки отличия и лозунги украинских коллаборационистов времен Второй мировой войны. При этом партии «Свобода» и «Правый сектор», а также движение «Азов» хорошо известны тем, что проникнув в некоторые министерства и парламент, открыто демонстрируют свой антисемитизм, не вызывая ни малейшего возмущения со стороны европейцев или Соединенных Штатов[85]. Когда 22 февраля 2014 года законное правительство было свергнуто, все это отрицалось международной прессой. Сегодня последствия деятельности ультра-правых в украинском правительстве, похоже, лучше отражаются в ведущих СМИ. Но все еще нет их официального осуждения со стороны европейских правительств, которые, естественно, даже не рассматривают вопрос о введении экономических санкций против этих сил.

Мир внутри и непрекращающиеся войны снаружи

Подчинение Европы Соединенным Штатам через НАТО является также причиной многих войн, развязанных Европой за пределами континента. Имидж Европы как «миротворца» вновь скомпрометирован в общественном мнении за пределами Европы. НАТО действительно изменило свою доктрину, чтобы иметь возможность осуществлять вмешательство вне периметра Северной Атлантики. Сегодня оно считает себя мировым полицейским и стражем неолиберального порядка.

После войны 1991 года в Персидском заливе НАТО начало налаживать стратегические партнерские отношения вне Европы с целью расширения своих сил безопасности для противостояния глобальным угрозам за пределами своих границ. В 2002 году оно сделало решительный шаг на пути к интервенции по всему миру в случае любой угрозы своей безопасности, и пошло на боевые действия в Афганистане и Ираке, следуя по стопам Соединенных Штатов…

В 2004 году целью Стамбульской инициативы сотрудничества стали страны Персидского залива. Партнерские отношения укрепились и с таким союзниками США, как Австралия, Новая Зеландия, Япония и Южная Корея, которые вошли в состав Союзных сил, вторгшихся в Афганистан и Ирак. На европейской арене НАТО решило создать 25-тысячные силы быстрого реагирования, NRF или Силы реагирования НАТО, и укрепить свои командные структуры, все еще под контролем США. NRF получили возможность выполнять все задачи альянса – от спасательных операций в случае стихийных бедствий и миротворческих операций до самых интенсивных боевых действий, постоянно указывая на Россию как на главную угрозу.

В начале 2010-х годов геополитическая напряженность усилилась в связи с возвращением России на лидирующие позиции на международной арене и ростом могущества Китая. Альянс вновь пересмотрел свою стратегию и оборонные программы, сочетая силы обычной, противоядерной и противоракетной обороны (щит, который Россия рассматривает как прямую угрозу своей безопасности) и делая акцент на распространении ядерного, биологического и химического оружия массового уничтожения, размещении баллистических ракет, кибератаках и терроризме, морской и воздушной безопасности и развитии сотрудничества с ЕС. В то же время НАТО продолжило методично расширяться за счет присоединения Черногории и – вскоре после этого – Македонии и приоткрыло дверь Грузии и Украине, шумно требовавших приема.

Европа ввязалась в чужие войны

Вот как многие европейские страны оказались втянутыми в войны в Афганистане и Ираке в 2001-м и 2003 году при горячей поддержке премьер-министра Великобритании Тони Блэра и премьер-министра Португалии и будущего председателя Европейской комиссии Мануэла Баррозу. Более осторожные Франция и Германия отказались вмешиваться в иракскую авантюру: их не убедили аргументы американских спецслужб, обвинивших Саддама Хусейна в создании арсенала оружия массового уничтожения – ОМП, которого, как позже узнает мир, на самом деле никогда не существовало!

Но Афганистан и Ирак были лишь закуской! В 2011 году, несмотря на сотни тысяч жертв среди гражданского населения и военных в Афганистане и Ираке, Европа была втянута в гражданскую войну в Сирии и дошла до того, что взяла на себя инициативу бомбардировки Ливии и свержения ее лидера, Муаммара Каддафи, который угрожал французским интересам на Ближнем Востоке и в Африке (в частности, Каддафи намеревался создать независимую африканскую валюту для замены франка КФА). Под предлогом оказания поддержки «арабской весне» и призыва к демократии, Европа – особенно Франция и Великобритания – вместе с Соединенными Штатами раздувала протестные движения против светских арабских лидеров (заботливо щадя при этом суннитские и ваххабитские религиозные режимы стран Персидского залива). Европейские страны поддерживали вооруженные восстания, осуществляя ожесточенные пропагандистские нападки на законное правительство Башара аль-Асада и предоставляя материально-техническую поддержку через Турцию и нефтяные монархии, а также участвуя в бомбардировках Ливии в 2011 году, а затем Сирии в 2013 году – в наказание за нападения с применением химического оружия, которые приписывались сирийскому режиму, но так и не были доказаны[86].

Нельзя не отметить, что поддержка повстанцам, которые очень скоро попали под влияние таких террористических групп, как Аль-Каида[87] и Исламское государство Ирака и Леванта[88], оказывалась во имя демократии и прав человека, хотя помощь проходила через монархии Персидского залива и Турцию – страны в самом низу списка тех, что, как считается, заботятся о правах человека. Не говоря уже о том, что женщины в Ливии Каддафи и Сирии Асада всегда были в гораздо лучшем положении, чем в Саудовской Аравии или Арабских Эмиратах, и что боевики Аль-Каиды[89], которых поддерживали проживающие в Сирии европейцы, заявляли о своей преданности Усаме бен Ладену – врагу номер один в Соединенных Штатах…

Двуличие Европы, ее двусмысленные речи и двойные стандарты относительно уважения демократии и соблюдения прав человека явно не относятся к ее заслугам. Ее позиция тем более шокирует, что Франция, преисполненная самодовольства в связи с интервенцией в Мали для защиты населения и культурного наследия от злодеяний исламистов, поддерживает этих самых исламистов в борьбе со светским правительством Сирии, противодействуя режиму, который не устраивает фундаменталистские монархии Персидского залива. Однако обе стороны исповедуют одну и ту же идеологию, принадлежат к одному и тому же движению салафитов и учились у ваххабитских улемов Мединского университета. Кто поймет смысл всего этого?

А кто укажет на тот факт, что массовая миграция, так глубоко дестабилизирующая Европу сегодня, – прямое следствие дестабилизирующих операций Европы в Ливии и Сирии? Кто помнит, что до 2011 года мигранты не гибли тысячами при пересечении Средиземного моря? А кто помнит, что на Украине 21 февраля 2014 года министры Франции, Польши и Германии заставили президента Януковича подписать соглашение, предусматривавшее свободные и демократические выборы, и что оно было немедленно разорвано демонстрантами-националистами, жаждавшими захватить власть? На следующий день после прихода к власти участники протестов приняли закон, дискриминирующий русский язык, на котором говорит значительная часть украинского населения, и спровоцировавший одесскую трагедию[90], отделение Крыма и гражданскую войну на Донбассе.

А недавно официальные лица НАТО дали зеленый свет формальному вступлению Украины в члены альянса, создавая тем самым возможный казус белли с Россией[91].

Безусловно, Европу нельзя упрекать в том, что она заботится о своей безопасности, крепит самооборону. Однако что можно поставить под вопрос, так это ее неспособность противостоять американскому давлению, ее поспешность ввязываться в войны, которые ее не касаются, ее усердие в поддержке новых режимов, которые не отвечают ее интересам, и ее умение создавать себе врага – Россию – на собственной территории. Европе пора вернуть себе контроль над своей обороной и свободу определять свое будущее демократическим путем. Европе пора встать на ноги как на Востоке, так и на Западе, и осознать, что ее территория простирается до Урала. Почему не интегрировать Украину и Россию, вовлекая при этом Турцию (частично европейскую страну) и средиземноморские страны на новый уровень сотрудничества, который охватывал бы экономические и общие интересы безопасности и нашел бы свое место в обновленном Европейском доме, на что так надеялся Франсуа Миттеран?

Чрезмерное влияние Германии

Груз американской опеки над Европой и изоляция России оказывают еще одно пагубное воздействие на Европу: усиливается гегемония Германии в рамках Европейского союза. Воссоединение страны в 1991 году привело к образованию обширного государства, которое нарушило баланс всей европейской конструкции. Разумеется, и речи быть не может о том, чтобы поддаться какой-либо германофобии. Мы не подозреваем, что Германия желает возродить свои прежние пангерманские или гегемонистские наклонности. Нет ни немецкого заговора, ни немецкого макиавеллизма. Тем не менее, то, что происходит в любом человеческом обществе, когда один из его членов становится больше и влиятельнее других, происходит сейчас, как мы видим, в отношении Германии: разница в масштабах создает нестабильность и порождает напряженность. Германия и Европа – не исключение из правила. Пространство, которое занимает Германия, намеренно или нет, имеет тенденцию разрастаться. Дисбаланс стал еще более значительным теперь, когда Великобритания вышла из Евросоюза. Тот факт, что Франция продолжает слабеть, теряя свои экономические возможности и с 2009 года перестав играть стратегическую роль противовеса – после реинтеграции в НАТО и безоговорочного присоединения к англосаксонской политике, – также не способствует улучшению ситуации.

Вопрос о Германии, который наряду с рассуждениями, связанными с НАТО, является крайне табуированным в Европе, требует спокойного и взвешенного рассмотрения. Во Франции Жан-Пьер Шевенман – снова он – и «несгибаемый левый» Жан-Люк Меланшон были освистаны прогерманскими СМИ и политиками, когда затронули эту тему[92]. Кроме того, резкая критика раздается в Германии в литературе, кино, театре и социологии благодаря таким авторам, как Ханс Магнус Энценсбергер, Юрген Хабермас и австриец Петер Хандке (его просербские позиции во время войны в Югославии воспринимались как ересь и крамола и привели к тому, что он был изгнан из СМИ и исключен из публичного пространства)[93].

Процитируем Энценбергера – автора, не вызывающего подозрений, и яростного критика, высмеивающего «общество, состоящее из летних лагерей беззаботных серфингистов, из целых деревень, построенных исключительно для престарелых, а также из поселений, состоящих из вторых, а то и третьих загородных домов, большую часть года простаивающих пустыми, – общество, которое освободив немцев «от фабрик и офисов», предлагает культуру клинико-психиатрических и мазохистских обязательств саморазвития. В книге «Гражданская война» он описывает человека как «единственного примата, который практикует крупномасштабное убийство своих собратьев методично и с энтузиазмом. Война – одно из его главных изобретений».

Он подчеркивает упадничество, характерное для Германии и западноевропейских стран. Незаметно распространилось то, что он называет «молекулярной гражданской войной». «Мало-помалу отходы накапливаются вдоль улиц. Кучи шприцев и разбитых пивных бутылок захламляют парки. На стенах повсюду однообразные граффити, передающие их аутичное послание – послание, напоминающее о Я, которого больше не существует… В классах сломана мебель, парки воняют мочой и дерьмом… Таковы мини-объявления мини-войн, которые опытный городской житель умеет интерпретировать».

Не столь известный в литературных, как в политических кругах, Жан-Люк Меланшон считает, что сегодняшней угрозой для Европы является «германская отрава»[94]. Этот яд заключается в распространении и навязывании всем европейским странам экономической и политической модели, созданной для удовлетворения потребностей германского общества, – потребностей, порожденных социальной структурой и историей стареющей страны с необычайно низким уровнем рождаемости, где обеспеченные пенсионеры составляют электоральную базу правящих партий. Потому германская экономическая политика направлена на их удовлетворение, что объясняет догму сильного евро, охраняемого независимым Европейским Центральным банком.

Одним из многих катастрофических последствий для промышленности, ориентированной в основном на внешний рынок, является необходимость транспортировки экспортируемой продукции на большие расстояния в отдаленные уголки Европы, если не планеты. «Одна только немецкая модель экспорта является причиной глобального экологического тупика», – считает Меланшон. Более того, чтобы сделать ее прибыльной, пришлось отказаться от старой модели социальной защиты, провести последовательные реформы на рынке труда, снизить пенсионный возраст, создать рабочие места с мизерной зарплатой… Одним словом, Европа стала «моделью наплевательского отношения к людям», символом которого является автомобильная промышленность, которая охотно жульничает с выбросами дизельных автомобилей, производимых на ее заводах. Поскольку стареющая Германия испытывает нехватку как рабочей силы, так и научных кадров, она прибегает к широкомасштабному аутсорсингу, особенно в Восточной Европе, где компоненты различных промышленных товаров производятся по низким ценам, а сами они затем собираются в Германии. Поскольку ее университетская система не очень эффективна, Германия также с удовольствием потворствует «притечке» в Германию мозгов. Отрепетировав эксперимент с аншлюсом ГДР, страна возвращается к своей давней истории восточной экспансии и не возражает против участия в военных экспедициях НАТО. Германия так широко внедрила свою модель по всей Европе, что Европейский союз уже можно называть «новой германской империей», заключает Меланшон.

Правда о разрастании Германии

Соответствует ли действительности этот, мягко говоря, жесткий взгляд французского «несгибаемого левого» на Германию? Давайте посмотрим на факты, начиная с экономики. В 2017 году, например, ВВП Германии составил 3677 миллиарда долларов, в то время как ВВП Франции – 2853 миллиарда долларов. Профицит сальдо текущего платежного баланса Германии бьет рекорды на протяжении многих лет, составляя почти 300 млрд долларов в год, в то время как Франция имеет дефицит в размере 15 млрд долларов в год.

Эта разница не сокращается и угрожает не только долговечности франко-германского партнерства, но и стабильности Европы в целом, создавая дисбаланс, который в долгосрочной перспективе может оказаться невыносимым.

Непрерывная накачка мировой ликвидности, конвертируемой в сбережения для финансирования пенсий германских пенсионеров, является структурной проблемой. Это объясняет одержимость Германии и Европейского Центрального банка в проведении политики жесткой экономии, направленной на защиту капитала и получаемых от него доходов. Этим, в свою очередь, объясняется безоговорочная поддержка евро как сильной валюты с риском разрушить страны, которые по историческим и географическим причинам не обладают столь же мощной промышленностью и такой же сетью субподрядчиков или неистощимой дешевой рабочей силой Восточной Европы. Бессчетное множество книг написано о евро и его разрушительном воздействии на романские страны и Грецию, которые больше не могут вернуться к преимуществу конкурентной девальвации для поддержания своих экономик[95]. Суверенный Китай может занижать курс своей валюты для поддержания конкурентоспособности, и Соединенные Штаты свободно делали это во многих случаях, когда речь шла о завоевании новых рынков в начале их промышленной экспансии и о сохранении своей нынешней доли на рынке. Евро для Германии – то же, что доллар для США: инструмент экономического господства и поддержки своего могущества.

Для Франции, которая стояла у истоков создания единой валюты, результат трагичен. Действительно, это Франсуа Миттеран выступал за общую валюту, вынудив Германию отказаться от дойчмарки и играть в европейскую игру, когда она воссоединилась. Но с тех пор благодаря эскалации своего могущества именно Германия поглотила евро и превратила Францию в государство-сателлита.

Кроме того, восстановив свои торговые, промышленные и финансовые сети в Восточной Европе, благодаря своим инвестициям Германия создала систему партнеров-должников. Навязчивая проблема захвата новых рынков, которая ввергла Германию в мировую войну в прошлом веке, была решена мирным путем в XXI веке. Взглянув на карту ее экономической сети, мы можем увидеть, что благодаря изобретательности последних канцлеров Германия достигла своих военных целей, не сделав ни одного выстрела! Вполне серьезное достижение, даже если некоторые добрые души считают это шокирующим.

На политическом уровне Германия сохраняет сдержанность. Но мы видим, что после 90-х годов ей удалось изменить европейские договоры в свою пользу. Используя в качестве аргумента свой новый демографический вес, она увеличила число своих депутатов в Европейском парламенте до 96, в то время как Франция осталась только с 74, хотя с самого начала Франция сделала равенство французского и немецкого представительства непременным условием – sine qua non[96] – для Европейского сообщества. Наконец, Германия открыто ставит под сомнение место Франции в Совете Безопасности ООН, утверждая, что оно должно достаться Европе (то есть Германии)[97].

Одержимость Германии вопросами демографии

Другой германской проблемой, обременяющей Европу, является демография. Сегодня население Германии составляет почти 83 млн человек, что на 15 млн больше, чем во Франции (68 млн). За много лет коэффициент рождаемости в Германии снизился до 1,4 рождений на одну женщину. Если Испанию, Португалию и Польшу Германия опережает, то она значительно уступает Франции и Ирландии, которые недалеко ушли от естественного коэффициента рождаемости (около 2 в 2010 г. и 1,9 и 1,75 рождений на одну женщину в 2019 г. Естественный коэффициент рождаемости – 2,1). Более того, старение ускоряется, о чем свидетельствует постоянный рост уровня смертности. По данным Всемирной книги фактов ЦРУ[98] на начало января 2019 года, Германия находится на уровне 12 смертей на 1000 жителей (Швейцария – 8, Франция – 9). Из-за прогрессирующего старения населения и очень низкой рождаемости Германия вынуждена привлекать массу иностранной рабочей силы, в основном из Турции. В Германии работают почти три миллиона турок. Такая благожелательность по отношению к мигрантам мало чем обязана состраданию или гуманитарному порыву, о чем трубили добрые души, когда в 2015 году канцлер Ангела Меркель распахнула двери миллиону беженцев из Сирии и Афганистана. Скорее она соответствует эгоистичному, четко определенному интересу, который к тому же с энтузиазмом восхваляется работодателями. То, что эгоизм одних облегчает судьбу других, не обязательно плохо, однако крайне лицемерно называть это сугубо экономическое решение гуманитарным жестом. Для Германии, которая, по мнению демографов, до 2060 г. может потерять 15 млн жителей, это просто вопрос выживания.

Испания, Португалия и Италия находятся в такой же ситуации. Но их население имеет иную структуру, а экономики этих стран обладают огромными резервами безработных, на которые можно рассчитывать. Таким образом Германия с ее прожорливой экономикой и сокращающимся населением оказывает давление на всю Европу по проблеме приема мигрантов, прикрывая моралью свои экономические потребности. В Западной Европе скрывают дебаты, где НПО и промигрантские партии, постоянно поднимая вопрос морали, ставят его выше опасений народных масс. И все же, оставив в стороне проблему социальной и культурной интеграции, которую создают волны мигрантов, и влияние, которое они оказывают на снижение заработной платы, можно спросить, не склоняют ли они чашу весов экономического дисбаланса Европы еще больше в пользу Германии.

В Болгарии, Румынии и странах Балтии ситуация еще более удручающая. В Болгарии с семимиллионным населением отток двух миллионов жителей способствовал «невероятному демографическому спаду», как отмечает The Economist[99]. Румыния, Латвия и Литва наступают ей на пятки, больше всех пострадала Албания. Было бы легко обвинить в этом неэффективное руководство этих стран или популистскую реакцию руководства, но на самом деле проблема глубже.

Третья проблема, которую создает гипертрофия Германии, – это риск заморозить эволюцию Европы. С момента воссоединения Германии центр тяжести Европы сместился на восток. Как мы уже видели, сдвиг усилили присоединение новых стран из Центральной и Восточной Европы, Брексит, а также экономическая экспансия Германии. Европа, которая вращалась вокруг франко-германской оси без серьезных столкновений между севером и югом или востоком и западом, между романской чувствительностью и англосаксонской проницательностью, между Скандинавией и Средиземноморьем, была внезапно перевернута вверх ногами. Ее центр тяжести теперь находится где-то между Германией и Польшей, а Франция, Италия и страны Бенилюкса оттеснены на второй план.

Тем не менее Франция всегда была двигателем Европы, наряду с Италией при Де Гаспери и Альтьеро Спинелли, и странами Бенилюкса при Поле-Анри Спааке и Йохане Виллеме Бейене. Надежды, которые пробудило избрание Эммануэля Макрона, подтверждают ведущую роль Франции в динамике развития Европы. Но тот факт, что европейская геометрия столь радикально изменилась, неизбежно повлияет на будущее Европы. Возможно, это связано с тем, что ни германское, ни европейское общество не стремится к политическим новшествам и проявлению политической отваги. Общая тенденция направлена в сторону консерватизма или даже регресса.

Поэтому необходимо осознать зависимость от Германии и провести мирные общественные дискуссии по поиску политических решений. В противном случае Европа может снова развалиться на части. Кто знает, может, загнанная в угол Германия не поддастся искушению действовать в одиночку, подобно британцам? Если не удастся навязать аналог Брексита или исключить страны, которые отказываются подчиняться ее финансовым диктатам, Германия может ожесточиться. И кто скажет, что произойдет теперь, когда Ангела Меркель ушла с поста канцлера…

Это выравнивание евро-германских отношений тем более важно, что на политическом уровне Германия также выступает рупором подчинения Соединенным Штатам. Мы уже попробовали его на вкус благодаря знаменитой речи президента Джона Кеннеди в Берлине в 1963 году. Его Ich bin ein Berliner![100] – не просто риторический прием. Однако еще большую тревогу вызывает разоблачение, которое сделал бывший начальник военной контрразведки ФРГ, генерал Герд-Хельмут Комосса: он утверждал, что с тех пор, как Основной закон Федеративной Республики Германии вступил в силу в 1949 году, все канцлеры Германии были обязаны присягать на верность трем бывшим оккупационным державам 1945 года[101]. Существование этих секретных положений, «Канцлер-Акта», оспаривается. Но его подтвердил Эгон Бар, убежденный социал-демократ и бывший соратник канцлера Вилли Брандта:

«Еженедельнику Die Zeit я рассказал, как только что избранному канцлеру Вилли Брандту дали на подпись три письма для послов западных держав. Своей подписью он должен был подтвердить оговорки, сделанные военными комендантами в разрешительном письме к Основному закону от 12 мая 1949 года. Как обладатели неаннулируемого права победителей, распространяемого на всю Германию, а также на Берлин, они тем самым приостанавливали действие тех статей Основного закона, которые они рассматривали как ограничение своих полномочий. Брандт был возмущен. С одной стороны, поскольку он как бывший мэр Берлина не знал, что эти оговорки означают для города с момента основания Федеративной Республики. С другой стороны, потому что он всегда ссылался на демократические выборы и был убежден, что мандат канцлера выше мандата мэра, действующего по приказам союзников, и что первым его долгом было следовать своей присяге».

Вскользь отметим, что аналогичные положения были приняты для Италии – другой державы, побежденной во Второй мировой войне[102].

Приведенное выше свидетельство не позволяет поверить в то, что «Канцлер-Акт» – выдумка ультраправых или российских спецслужб! Можно понять то, что они были составлены в атмосфере подозрительности, царившей после войны, из страха перед военным возрождением Германии и возможной советской агрессией. Однако эти положения так и не были отменены, несмотря на тот факт, что они подразумевают подчинение Германии союзным державам и, в частности, Соединенным Штатам.

Комментируя новый Договор о франко-германской дружбе, подписанный в январе 2019 года президентом Эммануэлем Макроном и канцлером Ангелой Меркель, бывший министр иностранных дел Зигмар Габриэль напомнил, что первый франко-германский договор 1963 года был изменен бундестагом: под давлением Соединенных Штатов была добавлена преамбула, призывающая Францию к сотрудничеству с Америкой и Великобританией, устранив таким образом любую возможность самостоятельной обороны Европы[103].

Нам легче понять, почему в этом контексте Германия всегда рассматривалась как ретранслятор американских сил на континенте (при этом на море Великобритания служила США непотопляемым авианосцем) и почему страна всегда оставалась очень тесно связанной с США на военном и геополитическом уровнях, что мы видели на Украине в 2014 году, когда она была одним из зачинщиков санкций против России. Сегодня Германия имеет в Европе настолько большой вес, что угрожает стабильности всей Европы. Когда ее экономика процветает, как это происходит сегодня, другие страны вынуждены принимать выгодные для нее меры. Но если ее экономика по какой-либо причине потерпит неудачу – рост протекционизма, падение экспорта, проблемы с трудовыми ресурсами, – то потянет за собой все остальные страны…

«Скорее европейская Германия, чем германская Европа», – сказал Томас Манн в своей речи в Гамбурге в 1953 году[104]. Он не мог предвидеть, что будет и то, и другое: и европейская Германия, и германская Европа. Но что произойдет в будущем, если ничего не делать? Наступит день, когда Германия больше не будет нуждаться в Евросоюзе, потому что поглотит его, как в великую эпоху Священной Римской империи? Или, подобно македонцам, которые после побед Александра обрели уверенность в себе, она вдруг выберется из колеи и соблазнится освобождением от американского ига, рискуя привести Европу к краху? Или настанет время, когда другие европейцы, устав от этой тяжкой гегемонии, восстанут против Германии?

В более широком смысле – как долго продержится подчиненная Европа, у которой нет ни суверенитета, ни самостоятельности в принятии решений, ни определенных границ, которая находится в надуманном конфликте с Россией, принимает толпы ищущих лучшей жизни мигрантов и вынуждена сохранять равновесие на шатких весах, перекошенных гипертрофированной Германией?

Глава 7. Абсурдная форма управления Европой – плохое планирование или злой умысел?

Исторически федерации ковались принуждением со стороны победителя или рождались по согласию народов. Это согласие еще нужно проверить. Конституций никогда не хватало, чтобы вызвать чувства. Они могут разбудить их, но слишком большой скачок вперед чреват внезапным крахом всего предприятия.

Раймон Арон

В двух предыдущих главах мы рассмотрели условия и последствия политических и геополитических проблем Европы. Первые ведут к роковым противоречиям между элитами и народом. Это лишает Европу важнейшего импульса и динамики в достижении политического единства, необходимого для сохранения места Европы на мировой арене, где все более проявляется противоборство американской и китайской «империй». Вторые лишают Европу возможности определять собственные цели, заставляя ее выбирать варианты, которые не соответствуют ее интересам. Более того, они способствуют созданию постоянной нестабильности как внутри ее границ, так и за их пределами, искусственно поддерживая очаги напряженности с ее российскими, арабскими и североафриканскими соседями.

Притом что внутри ее границ царит мир, Европа воюет со своей периферией (вчера это были Балканы, сегодня – Донбасс, Крым и Кавказ; Ближний Восток, Ирак и Афганистан; Ливия и Мали). Это делает ее уязвимой для давления и вмешательства извне, ставя под угрозу ее политическую интеграцию. Европа, подстрекаемая НАТО, скандинавскими странами, государствами Балтии и Польши, при поддержке США энергично размахивает антироссийским пугалом. Однако внешние угрозы недостаточно убедительны (во всяком случае сегодня), чтобы вызвать повышенные опасения за безопасность, на чем они так отчаянно настаивают. Что касается борьбы с терроризмом, то она слишком расплывчата и слишком полна компромиссов, особенно с такими дискредитированными союзниками, как Саудовская Аравия и сирийские исламисты-джихадисты, чтобы получить союзную поддержку европейцев.

Такое положение дел естественно ведет к третьей, институциональной, проблеме. Политическая власть Европы как единого целого – как федеративного государства – была недостающим звеном европейского строительства в основополагающем Римском договоре 1957 г. Ранее, в 20-х годах, о создании подлинно федеративного государства говорилось постоянно. Вопрос поднимался после Второй мировой войны и даже после заключения Римского договора. Но он как Святой Грааль – о нем все постоянно говорят, но никто его не видел. Были предприняты бесчисленные попытки создания или реформирования институтов для устранения этого пробела. Все они провалились. Тонны книг и миллионы слов были написаны и сказаны по этому поводу, но настоящего управления Европой до сих пор не видно. Или, скорее, фантом управления служит маскировкой институциональной слабости, скрывая ее под лаком респектабельности, за туманом органов управления и сотрудничества, которые несомненно по-своему полезны, но ни один из них не может заявить, что претендует на олицетворение исполнительной и законодательной власти, достойной институтов республиканского государства.

Следовательно, мы имеем не государство Европу, а европейские государства, возглавляемые наднациональной институциональной квазимешаниной. Некоторым это приносит облегчение, поскольку эффективное государство пошло бы вразрез с либеральной догмой. Другим это дает повод для гордости, поскольку подчеркивает своеобразие европейской конструкции. А в общественном мнении укрепляется стереотип, что это – настоящий кошмар, поскольку любое федеративное устройство Европы будет и дальше разваливать национальные культуры, политику и традиции. Для определения такого неясного и неведомого государственного устройства в новейшей истории были придуманы самые разные выражения. Говорится о «федерации государств-наций» или о НПО (неопознанный политический объект). Наиболее оптимистичные верят в становление конфедерации или федерации по примеру «теории велосипеда» Жака Делора, согласно которой строительство Европы не может остановиться, чтобы не упасть, и поэтому будет продолжать двигаться вперед, преодолевая последовательные кризисы, вплоть до федеративной точки омега.

Мы считаем, что выбор, сделанный после 1945 года, теряет свою эффективность и ведет Европу в тупик. Очевидно, что велосипед не едет вперед. Он начинает разваливаться на части (Великобритания, возможно, Каталония), а некоторые пассажиры (Вышеградская группа и евроскептики) отказываются крутить педали. Все больше зрителей (США, НАТО, Россия, Китай, южные страны, исламские экстремисты) делают вид, что аплодируют, и в то же время вставляют палки в колеса, чтобы не дать ему двигаться вперед или заставить сменить направление.

Сегодня Европа поражена греческим синдромом. Хотя ее методы интегрирования отличаются от тех, что были приняты в Древней Греции (там больше отдыхали на религиозных праздниках и совместно управляли храмами), взаимодействие в области сложной экономики, культуры, а в некоторых случаях и военного сотрудничества позволило ей достичь очень высокого уровня интеграции. Однако при существующих противоречиях и разногласиях она обречена на постепенное исчезновение, если не сумеет подняться на следующий уровень.

Были разработаны разнообразные теории и методики, чтобы вытащить Европу из этого тупика и расширить ее интеграционные возможности. Бывший министр иностранных дел Франции Юбер Ведрин предложил организовать в Европе новые Генеральные Штаты, восстановив их на новой конституционной основе. Однако процедура, проведенная в 2002–2003 гг., не имела большого успеха на совещании по подготовке проекта конституции для Европы. Неофункционалисты полагаются на эффект отделения зерен от плевел за счет секторального сотрудничества (уголь, сталь, таможенный союз, аграрная политика, валюта, финансы, бюджет и т. д.), которое должно привести к политике федерализации благодаря математическому росту последующего уровня экономической взаимозависимости. Межправительственные деятели более уверены в США как в участнике интеграции, тогда как сторонники «общественного метода» считают, что инициативы должны исходить от наднациональных органов, таких как Европейская комиссия, Европейский парламент и Европейский суд.

Лавина предложений по изменению европейского управления

Эти теоретические построения скорее описательны, чем обоснованы определенной программой. Они не устраняют основной проблемы, которая является политической, и не предлагают никаких стратегий, чтобы вытащить Европу из колеи. Чтобы понять, почему европейский механизм крутится, как волчок, создавая впечатление бурной деятельности на одном месте, выпускает пар, скрежещет, но не двигается вперед, нужно вспомнить немного истории и напомнить об институциональном состоянии дел.

Начнем с главной организации – Европейского союза[105]. Как мы видели, его основы были заложены с принятием Декларации Шумана в 1950 году и созданием ЕОУС в 1952 году. В 1957 году, согласно Римскому договору, были учреждены Евратом[106] и Общий рынок. В начале 1958 года были созданы Европейская комиссия, Совет министров, Парламентская ассамблея (позже известная как Европарламент), Суд Европейских сообществ. В июне 1979 года система была дополнена избранием депутатов Европейского парламента гражданами Европы на прямых всеобщих выборах, тогда как до этого евродепутаты избирались национальными парламентами государств-членов.

В 1986 году Единым европейским актом было предусмотрено открытие единого рынка 1 января 1993 г. Новый акт обязал 12 государств-членов создать Европу без внутренних барьеров к вышеупомянутой дате (самое позднее). Никакие ограничения, ни нормативные, ни фискальные, не должны были отсрочить создание подлинного внутреннего европейского рынка. Было принято около 300 мер по отмене ряда физических, технических и фискальных ограничений, препятствовавших свободному перемещению товаров и людей. 2 февраля 1992 г. Маастрихтский договор придал европейскому строительству новое измерение. Им учреждался Европейский союз, а также расширялись задачи Сообщества, включая область политики.

Тогда Европейский дом покоился на трех опорах. Опора сообществ (включая Европейское сообщество, Европейское объединение угля и стали, Европейское сообщество по атомной энергии) занимается вопросами, которые перешли от суверенитета государств-членов к суверенитету европейских институтов. Общая внешняя политика и политика безопасности (ОВПБ) осуществляет процедуры межправительственного сотрудничества в отношении внешней политики без передачи суверенитета. Опора сотрудничества в области правосудия и внутренних дел также предусматривает процедуры межправительственного сотрудничества в отношении иммиграции, права на убежище и борьбы с организованной преступностью также без передачи суверенитета.

Еще одним нововведением Маастрихтского договора стало создание европейского гражданства. Он предоставил гражданам государств-членов европейское гражданство и соответственно новые права, такие как право свободно жить и путешествовать в странах Европейского союза, право голосовать и выставлять свою кандидатуру на европейских и муниципальных выборах по месту жительства, право на обращение к Европейскому омбудсмену в случае возникновения спора и т. д.

Наконец, предусматривая создание единой валюты, управляемой Европейским Центральным банком к 1 января 1999 г., Маастрихтский договор завершил создание Экономического и валютного союза (ЭВС).

«Маастрихтские критерии», или критерии конвергенции, были определены с целью создания евро и сближения экономической политики государств-членов. Они таковы: дефицит их государственного бюджета не должен превышать 3 % ВВП, а государственный долг – 60 % ВВП. Два критерия были ратифицированы в 1997 г. Амстердамским договором и принятием Пакта стабильности и роста. Пакт обязывал постоянно следить за любым дефицитом бюджета, инфляция не должна превышать более 1,5 % от среднего уровня инфляции трех государств-членов с наилучшими показателями; долгосрочные процентные ставки не должны превышать 2 % от среднего уровня инфляции трех государств-членов с наилучшими показателями; страны должны соблюдать нормальные пределы колебаний их обменных курсов, предусмотренные механизмом обменных курсов EMS.

Европейский союз вступал в новую фазу, и 1993 год стал поворотным пунктом в его расширении, когда в Копенгагене Европейский совет установил критерии, которым должны соответствовать все страны-кандидаты на вступление. «Копенгагенские критерии», как их называют, касались в основном стран Центральной и Восточной Европы, которые стремились к сближению с Европейским сообществом с момента падения Берлинской стены в 1989 г. В целом это три критерия – политический, экономический и критерий присоединения ко всем основополагающим документам и нормативам Сообщества. Политический критерий требует, чтобы государство имело стабильные институты, гарантирующие демократию, верховенство закона, соблюдало права человека и уважало группы меньшинств. Экономический критерий требует иметь жизнеспособную рыночную экономику, способную справиться с конкурентным давлением и европейским внутренним (или единым) рыночным влиянием. Правовая основа сообщества, формировавшаяся последние 60 лет, помогает применять права и обязанности системы сообществ, то есть свод общих законов, прав и обязанностей, принятых и постоянно развивающихся в процессе европейского строительства. Она включает основополагающие Римские договоры в редакции Единого европейского акта, Маастрихтский, Амстердамский и Ниццкий договоры, а также все правила и нормы, принятые Советом Евросоюза, и все постановления Суда Европейских сообществ.

Как только критерии приема были определены, это был уже вопрос не «если», а «когда» произойдет расширение Европейского союза. После заседания Европейского совета в Копенгагене страны Центральной Европы официально представили свои кандидатуры на вступление в Европейский союз с возможностью присоединения к нему одиннадцать лет спустя, 1 мая 2004 года, когда Кипр и Мальта также стали членами Союза.

Кроме того, Шенгенские соглашения вступили в силу в семи государствах-членах: Германии, Бельгии, Испании, Франции, Люксембурге, Нидерландах и Португалии. Соглашения позволили путешественникам всех национальностей пересекать их границы без проверки личности. С тех пор к Шенгенской зоне присоединились другие страны. Соглашения разрешают свободное перемещение людей и унифицируют пограничный контроль в рамках Зоны. В частности, они касаются краткосрочного пребывания, въезда и выезда иностранцев при общей визовой политике, права на убежище (с определением, какое государство-участник несет ответственность за процедуру подачи заявлений о предоставлении убежища), мер борьбы с трансграничным незаконным оборотом наркотиков, полицейского сотрудничества (право полиции преследовать преступников на территории другого государства) и юридической взаимопомощи.

2 октября 1997 года был подписан Амстердамский договор, заменивший Маастрихтский. Новое соглашение усовершенствовало организацию межправительственного сотрудничества между государствами-членами Европейского союза. Были добавлены новые области в сферу взаимодействия сообществ, а именно полиция, правосудие и занятость. Договор включал также Соглашение о социальной политике, согласно которому все государства несут ответственность за соблюдение принятых в нем общих правил. Согласно официальной формулировке, Амстердамский договор создал в рамках Европейского союза «пространство свободы, безопасности и правопорядка». Конвенция, реализующая Шенгенское соглашение, подписанное в 1990 г. тринадцатью государствами-членами (Германия, Австрия, Бельгия, Дания, Испания, Финляндия, Франция, Греция, Италия, Люксембург, Нидерланды, Португалия и Швеция), обеспечила свободное передвижение людей благодаря отмене пограничного контроля и организации полицейского сотрудничества между странами, подписавшими Конвенцию. Конвенция была полностью включена в текст Амстердамского договора и, следовательно, применима во всех государствах-членах Европейского союза. Тем не менее, особые условия были применены к Ирландии и Дании (а также к Великобритании до Брексита). Подписавшие документ стороны были призваны усилить свои действия против терроризма, организованной преступности, педофилии, незаконного оборота наркотиков и оружия, мошенничества и коррупции в рамках межправительственной системы.

Амстердамский договор впервые ввел понятие «расширенное сотрудничество» – концепцию, позволявшую ограниченному числу государств-членов, которые готовы и способны продвигаться дальше, продолжить углубление европейского строительства. Договор вступил в силу 1 мая 1999 года, предусматривая то, что Межправительственная конференция (МПК) будет проводиться «как минимум один раз в год до того момента, когда число членов Европейского союза достигнет двадцати».

МПК открылась 14 февраля 2000 года и завершилась в Ницце в декабре того же года. Главы государств и правительств согласовали новый договор, Ниццкий, на сессии Европейского совета в Ницце 7–11 декабря 2000 года. Договор был подписан 26 февраля 2001 года всеми пятнадцатью участниками с целью изменить институциональную и директивную систему Евросоюза и расширить его до двадцати пяти стран-членов. Ниццкий договор вступил в силу 1 февраля 2003 года.

Тем не менее, для союза двадцати пяти членов и готовых к ним присоединиться Ниццкого договора оказалось недостаточно. Декларация о будущем Европы, вошедшая в приложение к Договору, вызвала в Европе широкие дебаты о будущем Союза. Первая сессия Конвенции о будущем Европы, которая должна была заняться этим вопросом, открылась 28 февраля 2002 года. После 16 месяцев работы все участники согласовали единый документ – проект конституционного договора.

В июне 2004 года главы государств и правительств единодушно приняли единственный текст – договор о создании Конституции Европы. В нем представлен целый ряд мер, направленных на повышение прозрачности и эффективности Союза и его сближение с гражданами. Они включали: классификацию компетенций Союза, упрощение правовых инструментов, новое определение квалифицированного большинства в Совете и назначение постоянного президента Европейского совета, а также министра иностранных дел Союза, сокращение Европейской комиссии и введение права граждан на инициативу. Текст, подписанный 25 государствами-членами 29 октября 2004 году, по планам, должен был вступить в силу 1 ноября 2006 года после его ратификации всеми государствами-членами в соответствии с предусмотренными национальными процедурами, а именно референдумом или парламентской сессией.

Но будущее предстояло решать иным способом. После провала референдумов во Франции и Нидерландах в 2005 году процедура ратификации конституционного договора замедлилась, и Европейский союз вступил в фазу глубоких размышлений относительно процесса реформы договора и своего будущего. Два долгих года Европа пыталась найти решение проблем своих внутренних реформ, переходя от одной правительственной позиции к другой, некоторые из которых иногда крайне отличались друг от друга. После того как 27 октября 2007 года 27 глав государств или правительств пришли к единому мнению, 13 декабря 2007 года был подписан Лиссабонский договор, вступивший в силу 1 декабря 2009 года. Многие из принципов, представленных в тексте проекта конституционного договора, были приняты в новом европейском договоре. Они включают: стабильное председательство в Европейском совете посредством создания должности председателя, избираемого на срок два с половиной года главами государств или правительств 27 стран-членов; учреждение должности Верховного представителя Европейского союза по иностранным делам и политике безопасности, назначаемого Европейским советом по согласованию с национальными парламентами; право граждан на инициативу; новую систему подсчета квалифицированного большинства и т. д.

Однако некоторые пункты были опущены: ссылка на символы Союза и свободную и неискаженную конкуренцию в целях достижения целей ЕС, включение Хартии основных прав в текст документа, даже если Хартия приобретает обязующее значение…

После подписания Лиссабонского договора бельгиец Хепман Ван Ромпёй был назначен председателем Европейского совета, а британка Кэтрин Эштон – Верховным представителем Европейского союза по иностранным делам и политике безопасности. В 2014 году Ромпёй передал полномочия поляку Дональду Туску, в то время как Эштон сменила итальянка Федерика Могерини.

Тем временем другие страны, в первую очередь страны Балканского полуострова, представили свои кандидатуры в Союз, между тем как начались переговоры о вступлении в ЕС Турции. Но в 2010–2016 гг. это экспансионистское движение было внезапно ограничено на экономическом уровне из-за шока, вызванного глобальным финансовым кризисом 2008 года. Мы не можем игнорировать чрезвычайное распространение договоров, которые последовали за этим, а также невероятную сложность содержания пересекающихся компетенций и обязательств, которые в настоящее время составляют Европейское сообщество. Поэтому перейдем к основным проблемам.

Дефицит демократии

Прежде всего, как мы видели, парламент все еще не выполняет требования, составляющие суть демократического представительства, а именно право законодательной инициативы, или право предлагать новые законопроекты[107]. По сути, эту монополию держит Европейская комиссия. Единственное, что может сделать парламент в надежде поднять тему, которую хочет обсудить, это любезно попросить внести на его рассмотрении предложение Еврокомиссии, при этом Комиссия всегда может отказаться. Но то, что депутаты парламента не могут предлагать законопроекты, де-факто противоречит самому представлению о том, что европейские депутаты представляют своих избирателей по классическому мандату, поскольку не имеют права голоса в политической программе законодательных органов.

К тому же Европейский парламент не представляет европейские народы в понятии «демоса» (от «демократии»). И не потому, что Римский договор не принял их во внимание, наоборот, он точно определил депутатов как «представителей народов государств, объединившихся в Сообщество» (ст. 137). Затем в Лиссабонском договоре (2009 г.) говорилось о «гражданах Европейского союза». В 1992 году Маастрихтский договор ввел термин в качестве простого административного обозначения, но в нем сохранилось представительство «народов государств, объединившихся в Сообщество».

Почему же определение «народы государств» было тайком заменено на «граждан Союза»? Это просто семантический анекдот? Едва ли. Термин «народ», используемый в международном праве, может относиться к внутренним народам в многонациональном государстве, например, каталонцам в Испании, и имеет юридические последствия, в частности, может касаться их права на внутреннее самоопределение или даже отделение. По существу, понятие «народ» дополнительно определяется несколькими факторами, некоторые из которых могут быть очень специфическими и потому различаются в зависимости от страны. Оно включает, в частности, социальный договор страны, общее происхождение на более или менее длительный период, язык народа, его культуру, религию и самоопределение. Представлять народ означает и представлять все эти параметры, и защищать их.

К тому же старые договоры формулировались, придерживаясь более «конфедеративной» политической модели, другими словами, поддерживая межгосударственное взаимодействие, сохранение национального суверенитета государств-членов и самобытность их меньшинств – именно то, к чему европейский проект всегда стремился с момента своего создания. И наоборот, если парламентарии определяются как «граждане Европы», то речь идет о федеративном государстве, то есть объединении нескольких государств в одно при условии, что они хотя бы частично отказываются от своего суверенитета в пользу центральной власти, которой предоставлен дополнительный, высший суверенитет – участок на единой территории, определенной четкими границами. Такая модель обязательно опирается на двойную – национальную и федеральную – лояльность ее граждан, обусловленную общепризнанным коллективным сознанием.

При всем этом, поскольку Европа не имеет ни своей собственной юридически очерченной территории, ни федеральных границ, которые составляли бы ее исключительное суверенное пространство, она не является государством. Следовательно, она не может предоставить первичное европейское гражданство, и поэтому не может быть «европейского народа», как в 2009 году замечательно напомнил Конституционный суд Германии в Карлсруэ в своем решении по Лиссабонскому договору. Согласно Суду, Европейский парламент – не подлинный парламент, поскольку он не является, как было сказано в этом решении, «органом представительства объединенного европейского народа или органом представительства граждан Союза» и никогда им не будет, потому что «ни один объединенный европейский народ, который являлся бы источником легитимности, не способен выразить свою волю большинства через эффективные каналы». Короче, поскольку нет народа, то нет власти народа, а значит, нет и власти парламента. Однако верно и обратное: поскольку не существует эффективного Европейского парламента с законодательной властью, не может быть и европейского народа, достойного этого названия! Все это ведет к тому, что новое обозначение «гражданин Европейского союза» остается очень двусмысленным юридическим определением, поскольку относится к парадигме политической организации, которой не существует.

Сам факт тихого удаления ссылки на «народы (европейских) государств» является, следовательно, в высшей степени политическим, поскольку его цель – ослабить чувство национальной принадлежности и упразднить сопутствующее ему понятие национального государства, не учреждая при этом федеративное государство. Такие действия символически подтверждают то, что скрытое, тайное решение, принятое без обсуждения, характерно для европейского метода управления. Это служит напоминанием о том, что через 70 лет после создания Европейского объединения угля и стали и 64 года спустя после подписания Римского договора у основных граждан государств-членов все еще не спросили в отрытую, хотят они создать федеративное государство или подлинную конфедерацию. В качестве примера дефицита демократии следует напомнить о первоначальных референдумах, касающихся расширения Европейской конституции в 2005–2009 гг. Граждане ряда стран-членов отказались утверждать предложенные тексты. Нидерланды (61,54 % «нет» 1 июня 2005 г.) и Франция (54,67 % «нет» 29 мая 2005 г.) отклонили проект новой Конституции. Дания отменила всенародное голосование после отрицательных опросов и решила обойти демократический выбор путем простого парламентского голосования. Это народное сопротивление в 2007 году было вновь отвергнуто новым Лиссабонским договором со слегка измененным текстом предыдущей Конституции (где сохранились почти те же положения), который впоследствии был ратифицирован без какого-либо народного голосования. К избирательным урнам были приглашены только граждане Ирландии. Граждане Ирландии отвергли Договор в 2008 году, но год спустя были вынуждены принять его в результате повторного голосования…

Это доказывает, что «метод Жана Монне», с самого начала созданный для того, чтобы обойти суверенитет народа при строительстве Европы, все еще действует. Его основная идея – вынудить государства-члены идти к федеративной системе, не прибегая к основополагающему конституционному акту, который подразумевает вмешательство сознательного и реального выбора суверенного народа путем подлинного голосования – все еще актуальна, в то время как появляется все больше доказательств того, что это завело Европейский союз в тупик.

Бесчисленные слои тысячекратной институционализации Европы

Вторая проблема ЕС возникает из-за нагромождения бесчисленных органов, которые должны направлять Евросоюз и руководить им, даже если он не является государством. Подобное переплетение институций происходит впервые в истории. Оно иллюстрирует то, как разнообразные наднациональные инстанции пробиваются на самый верх. Совет Европейского союза (Совет) представляет собой встречу 28 действующих министров. Суд Европейского союза (СЕС, Европейский суд справедливости) в то же время является не только высшим судебным, но и высшим законодательным органом. Есть также: Европейский парламент из 751 депутата, Европейская комиссия (Еврокомиссия, ЕК) из 28 комиссаров – по одному от каждого государства-члена, Европейский Центральный банк (ЕСЦБ) – валютный институт ЕС со штаб-квартирой во Франкфурте.

Разумеется, есть и другие органы, возможно, не столь заметные и не столь значительные на институциональном уровне, тем не менее, столь же влиятельные. Для знатоков можно упомянуть Комитет постоянных представителей государств-членов (Coreper), который является настоящим маленьким шедевром технократической непрозрачности. Он состоит из прикомандированных дипломатов государств-членов, является органом Совета (наднациональным) и в то же время дипломатическим органом для переговоров между коллегами, назначенными государствами (межправительственным). Группа собирается каждый вторник и имеет преимущество в межгосударственных переговорах, при этом европейские граждане никогда о ней не слышали…

Это дает четкое представление об институциональной системе Союза, хотя было бы неправильно сводить Европу лишь к институтам Союза. Множество других органов, более или менее связанных или независимых, участвуют в национальном управлении. Важнейшим из них, конечно, является НАТО, которое пользуется преимуществом во всех военных вопросах и вопросах безопасности. На институциональном уровне НАТО зависит от 29 правительств стран-членов, представленных министрами обороны и иностранных дел. Управляется Североатлантическим советом, его секретариат возглавляет генеральный секретарь (в настоящее время это Йенс Столтенберг, бывший премьер-министр Норвегии). Штаб-квартира НАТО находится в Брюсселе, там работают около тысячи наемных государственных служащих. НАТО также включает Военный комитет и Международный Военный штаб по консультированию двух стратегических командований; один возглавляет американский офицер, который также является Командующим американскими ВВС в Европе, другой – французский генерал, проживающий на военной базе в Норфолке, штат Вирджиния… Следует отметить, что НАТО имеет также парламентский компонент: Ассамблею из 266 представителей национальных парламентов и 53 представителей ассоциированных стран, помимо исключенной в 2014 году России.

Что касается европейских организаций по безопасности, то в нашем списке можно отметить Организацию по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ). Созданная в 1973 году, это единственная в Европе общезначимая организация, поскольку включает все европейские государства плюс Соединенные Штаты и Канаду, а также кавказские и центральноазиатские страны. Ее Парламентская ассамблея, состоящая из 320 членов, заседает в Копенгагене. Довольно неэффективная, она в основном выполняет задачи мониторинговых миссий на местах.

Прочие межправительственные организации в Европе

Можно упомянуть еще две организации на экономическом уровне вне рамок Союза: ОЭСР и ЕАСТ. Возникшая согласно плану Маршалла в 1948 году, то есть в одно время с холодной войной, Организация европейского экономического сотрудничества (ОЕЭС), ставшая ОЭСР в 1960 году, является своего рода экономическим компонентом НАТО. Со штаб-квартирой в Париже, в 2018 году ОЭСР включала 36 стран-членов, 2500 гражданских служащих, которые работали в основном на продвижение англосаксонской экономической программы, а именно всех форм капитализма и либерализации торговли посредством свободной торговли и конкуренции, а также на повышение инновационности, конкурентоспособности и гибкости труда. ОЭСР включает в себя группу рыночных стран Европы и остального мира от Японии и Кореи до Северной Америки, Чили и Израиля.

Что касается Европейской ассоциации свободной торговли (ЕАСТ), то она также была создана в 1960 году по инициативе Великобритании и по тем же причинам. Но она очень быстро утратила свое влияние из-за расширения Европейского сообщества, а также ГАТТ и ВТО в глобальном масштабе. Число ее членов сократилось до четырех (Исландия, Лихтенштейн, Норвегия и Швейцария) и имеет незначительный вес для Европы. Ее штаб-квартира находится в Женеве.

Чтобы завершить эту институциональную панораму современной Европы, мы должны упомянуть Совет Европы, созданный по Лондонскому договору 5 мая 1949 года – всего через месяц после НАТО. Его штаб-квартира располагается в Страсбурге, и после некоторых колебаний Совет Европы полностью отделился от ЕС. Он был создан после выступлений Черчилля в Цюрихском университете в 1946 году и на Гаагском конгрессе в 1948-м и занимается в основном областью верховенства закона, культуры и социальными вопросами. Два его основных органа – Комитет министров, который заседает по крайней мере раз в год, и Парламентская ассамблея, которая была, с исторической точки зрения, первой парламентской ассамблеей на континенте. В его состав входят 47 государств-участников, 324 депутата и 324 заместителя, избираемых или назначаемых национальными парламентами. Совет Европы занимается расследованиями и составлением рекомендаций. И включает в себя, в частности, Турцию, Грузию, Украину и Россию.

Судебной властью наделен Европейский суд по правам человека – блюститель Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод. ЕСПЧ действует в качестве Европейского верховного суда и играет важную роль в этой области, поскольку его юрисдикция, как и юрисдикция Совета Европы, распространяется на всю европейскую территорию, включая страны Кавказа (за исключением Белоруссии, которая является кандидатом в члены).

Рыхлый пудинг институтов и ведомств

Достоинство этого общего обзора европейских учреждений, как бы он ни был растянут, в том, что он показывает сложность и почти онтологическую проблематичность создания эффективного и сильного европейского правительства. Действительно, не существует определения или какого-либо консенсуса относительно европейских границ. Даже у Соединенных Штатов нет в этом ясности: «полезная» территория Европы ограничивается зоной евро, Шенгенской зоной или территорией 27 государств-членов? Никто не знает…

А что с расширением за счет включения других стран? Границы Европы должны совпадать с границами НАТО, чтобы соответствовать желанию атлантистов и американцев? А может, так и оставить границы неустановленными, если уж существует намерение расширить их? Но тогда Европа не останется в Европе! Так уже случилось с зоной ОЭСР, в которую входят неевропейские страны. И потом, расширение куда – на территории бывших колоний Ближнего Востока, откуда хлынул поток беженцев, так горячо обсуждаемый сегодня, и в чем, возможно, состоит план США в отношении НАТО, предложенный Дональдом Трампом[108]? Тогда они тоже смогут свободно передвигаться по Европе?

Наиболее приемлемой для Европы является та территория, что представлена в Совете Европы. Но в этом случае пришлось бы объединиться с Турцией и Россией, что возмутило бы и туркофобов, и русофобов… Каким бы желательным этот вариант ни был в пространственном, историческом и геополитическом отношении, он невозможен в политическом и практическом плане из-за ментальной революции, которую может повлечь за собой. Интегрировав Россию, Европа немедленно вернула бы себе статус ведущей мировой державы и тем самым оказала бы стабилизирующее влияние на глобальном уровне. Но глубоко укоренившаяся враждебность, которую эта перспектива вызывает в некоторых странах, делает этот шаг крайне маловероятным.

С определенной долей цинизма (или проницательности) представляется обоснованным утверждение, что эти перекрывающиеся международные накладки были намеренно задуманы, чтобы не допустить появления эффективного европейского правительства. Нейтрализуя составляющие его государства с помощью многочисленных международных инстанций, выходящих за географические рамки континента, Европа была намеренно обложена мириадами многослойных разрозненных организаций, чтобы не дать ей выступать с единой позиции, возродиться как единой мировой державе, которая могла бы противостоять американской гегемонии. Вместо этого Европа оказывается связанной своими собственными институтами, что мешает ей сделать решительный рывок к федеративному государству.

Без границ и определенной территории не может быть суверенитета или независимости. Без иерархии власти или конституции невозможно никакое правительство. Без определенного европейского народа не может быть эффективной демократии. Объединение граждан – всего лишь клише для обозначения анемичного на протяжении десятилетий политического общества.

Неважно, опасаются его (популисты, сосредоточенные на защите национальной идентичности своих государств) или только якобы желают (европеисты, которые хотят иметь сильное государство, но сомневаются по поводу демократии), преобразование Европы в свободное, демократическое и независимое федеративное государство – чистая утопия.

Европеисты и популисты против федеративной Европы

Помимо немыслимой структуры, существуют политические и психологические проблемы, которые препятствуют созданию федеративной системы в Европе. Большинство европеистов являются убежденными либералами или даже неолибералами и потому поддерживают экономическую доктрину, которая разлагает общество и разрушает традиционные социальные связи, способствуя свободному передвижению товаров, капиталов и особенно рабочих, независимо от того, из Европы они или из-за рубежа. Это способствует появлению чрезмерного индивидуализма и укреплению защиты новых самопровозглашенных гендерных, расовых или религиозных меньшинств – даже сексуальных и перекрестных микроменьшинств, – требования которых оттесняют или разрушают существующую традиционную культуру, а последующую агитацию используют для дестабилизации и подрыва существующей исторической культуры.

На макросоциальном уровне поощряется создание наднациональных технократических органов – непрозрачных, абстрактных, оторванных от действительности, вызывающих серьезную тревогу и сомнения, потому что у них нет ограничений или очевидных механизмов контроля. Все это порождает кризисы идентичности, которыми пользуются «неонациональные» популисты-консерваторы, и что фактически блокирует создание федеративного европейского государства.

Для либералов государство – враг, поэтому они стремятся, насколько это возможно, максимально ограничить его разрушительный потенциал. Действительно, ничто так не противоречит либерализму, как федеративное европейское государство. Одним своим существованием оно могло бы намного свободнее вмешиваться в экономику, чем мириады известных сегодня институтов. Они европеисты на словах, но не на деле: либеральным партиям европеистов, по сути, не нужны сильные европейские институты.

Что касается популистов, то они – пленники собственных противоречий. Они хотят сохранить национальную самобытность, отвергая принцип открытого мультикультурного общества, и не доверяют – не без оснований – наднациональному управлению, которое служит прикрытием для неолиберального плана. Но все, что они могут предложить неуверенным, ослабленным либерализмом социальным классам, это – холить и лелеять свой национальный заповедник вплоть до возведения баррикад. Они считают – и не безошибочно, – что нация является последней защитной дамбой от глобального цунами. Но на экономическом уровне все они – от швейцарской «Народной партии» и итальянской «Лиги», до французского «Национального объединения» и бельгийского «Фламандского интереса» – защищают либеральную экономику и свободное капиталистическое предпринимательство. Некоторые, как Дональд Трамп в США и Кристоф Блохер в Швейцарии, являются миллиардерами, разбогатевшими благодаря глобализации экономики. И хотя они умеют искусно прикрываться прекрасными речами в защиту патриотизма и миграции, тип экономики, который они защищают, полностью противоречит их дискурсу.

Это объясняет, почему партии, так громко звучащие на национальных площадках, немеют на европейской сцене. Они стараются не уточнять, к какому типу Европы стремятся. В конце концов, Европа объединенных наций может стать желанным проектом, пусть и не федеративным, а скорее конфедеративным. Но до сих пор ни одной популистской партии не удалось разработать заслуживающий доверия европейский проект, поскольку они не способны формулировать национальные и европейские концепции.

Верно и то, что партии национального культа часто сталкиваются с такими же у своих соседей. В национальных государствах, которые часто создавались для защиты одного народа от другого, трения неизбежны, что мы не так давно наблюдали в ссоре лидера итальянской «Лиги» и президента французского Национального объединения: заявление Маттео Сальвини, обвинившего Францию в «колониальном преступлении в Африке»[109], стало ударом для Марин Ле Пен, которая враждебно относится к любому постколониальному раскаянию или самобичеванию официальной Франции… Италия, учитывая ее собственную колониальную историю в Ливии и Эфиопии, была, конечно, не в том положении, чтобы тыкать пальцем.

Поэтому «Интернационал националистов», заклейменный своими противниками, – неосуществимый план на завтра. Если популистские партии хотят воплотить в жизнь свои европейские амбиции, им придется преодолеть свои противоречия и развить свое стратегическое видение и способность теоретически осмыслить Европу, на которую они надеются.

В принципе, ни одна из сторон не стремится к сильной Европе. Поэтому, если не считать крупных международных кризисов, можно с уверенностью утверждать, что отсутствует воля к совершению качественного прорыва к подлинному и демократическому европейскому государству, способному действовать в мире как реальная сила, причем с пользой для входящих в него народов. Европеисты придерживаются общинного метода, который они ценят, и будут продолжать нагромождать управленческие слои во время каждого серьезного кризиса.

Похоже, на фоне кризиса евро будет создан новый институт для управления европейским бюджетом, который будет включать в себя новую специальную Парламентскую ассамблею. Или, чтобы противостоять миграционному кризису и изменению климата, появится новый Совет по миграции и новый Совет министров окружающей среды с различными парламентскими форумами по типу НАТО в сфере обороны и Совета Европы в области прав человека.

Скептики, в свою очередь, будут по-прежнему пестовать строго национальный подход к решению глобальных проблем и устранению наиболее вопиющих социальных, финансовых и экологических пробелов. Это патовое положение дел, или ситуация «ни то ни се», в которой ни одна из сторон не выигрывает и не проигрывает, может продолжаться некоторое время. Но рано или поздно пузырь лопнет и откроет путь либо ожесточенному насилию по типу «желтых жилетов», либо более или менее полной интеграции по взаимному согласию в более крупную и лучше организованную империю – Соединенные Штаты Америки. В долгосрочной перспективе события могут развиваться в любом направлении.

Тем не менее, европейский способ ведения дел обладает тем преимуществом, что полагается на вербальный диалог и противостояние, а не на физическое воздействие и государственное насилие, что выгодно отличает его от более вертикальных подходов других сопоставимых держав – Соединенных Штатов, Китая и России[110].

Российской географии и китайской демографии требуется сильное государство

Три вышеупомянутые державы находятся в самом центре глобального неоимпериалистического изменения баланса. В последнем экстренном выпуске под заголовком L’Atlas des empires («Атлас империй»), Le Monde (французская ежедневная газета) и La Vie (французский римско-католический еженедельник) задают вопрос «где сегодня находится власть» и в каком процессе находятся империи – распада или восстановления[111]? Оптимисты-технофилы объясняют, что цифровая революция и транснациональные компании выбросят эти старые категории на свалку истории. Но это вряд ли. Если поскрести по поверхности, мы увидим, что транснациональные корпорации и глобализированный финансовый капитал занимаются общим делом с новыми имперскими стратегиями. Google, Apple, Facebook, Amazon, Microsoft (GAFAM), Tesla, Boeing и Goldman Sachs – инструменты американской гегемонии точно так же, как Huawei, Alibaba и Tencent – китайской.

Чтобы сохранить или вновь завоевать глобальную гегемонию, США сделали ставку на капиталистическую стратегию развития частного сектора, который доказал свою эффективность. Как и Китай в стремлении вернуть себе позицию мирового лидера номер один, которую он занимал во времена самых динамичных императорских династий, возвращается к своей тысячелетней традиции командной экономики и жесткой административной системы в руках касты хорошо обученных и иерархически структурированных чиновников-мандаринов. При внимательном и свободном от идеологических предрассудков рассмотрении китайская система мало чем отличается от французской с ее централизованной республиканской монархией, экономикой а-ля Кольбер и кастой мандаринов – выпускников ENA, которые монополизируют высокие должности в государственном секторе, а также в крупных компаниях CAC 40 («эталонный индекс французского фондового рынка»).

Что касается России, самой слабой из «четверки великих держав», то и она стремится восстановить свое положение на мировой арене, полностью осознавая свои слабости и недостатки. Она также знает, что никогда так не бывает уязвима, как тогда, когда она слаба. В течение десяти лет после того, как рухнул Советский Союз и началась новая либеральная эпоха с Горбачевым и Ельциным, Россия думала, что она сблизится с Западом и ее примут в класс на тех же условиях, что и других. Но то был воздушный замок! И России пришлось очень быстро спуститься с облаков. Она была не нужна, и речи не могло быть о том, чтобы отвести ей в общеевропейской жизни какую-либо роль, несмотря на все красивые декларации о Западе, который простирается «от Ванкувера до Владивостока».

Экономические и политические травмы 90-х годов и унижение, последовавшее за отторжением России Западом, несмотря на неоднократные попытки примирения, предпринятые Борисом Ельциным, а также Владимиром Путиным во время его первого президентского срока, убедили россиян в том, что им нечего ждать ни от Соединенных Штатов, где господствуют русофобы-неоконсерваторы типа Джона Маккейна, ни от европейцев, неспособных вести в отношении России собственную независимую политику.

Волна пропаганды русофобии, обострившейся с избранием Дональда Трампа, на самом деле скрывает очень прозаическую истину, как замечательно обобщила французский историк Марлен Ларюэль в интервью швейцарскому радио: Россия Владимира Путина отнюдь не является угрожающей и империалистической диктатурой, она просто переживает период национального самоутверждения по голлистскому типу[112]. Ей необходимо восстановиться в качестве независимой суверенной нации, признанной всем миром, так же, как Франция де Голля должна была вернуть себе утраченную честь после военных поражений 1940-го, 1954-го и 1962 года и подтвердить свою независимость после потери колониальной империи в Индокитае, Африке и Алжире. Россия, отвергнутая Западом, склоняется в сторону Китая, так как структурно находится между двумя онтологически евразийскими континентами. Если она не окажется загнанной в угол, то никогда не будет выбирать одно в противовес другому.

Однако на институциональном уровне, который мы рассматриваем, интересно отметить, что все три страны делают ставку на сильное государство. С Россией все ясно. В русском менталитете слабое государство означает хаос, бедствие, разорение и иностранное вторжение (в прошлом тевтонское, монгольское и шведское, французское в 1812 году, английское в 1853-м, германское в 1914-м и 1941-м, стран Антанты в 1919-м, НАТО в 90-х и санкционных защитников Украины начиная с 2014 года). Восстановление сильного централизованного государства после катастрофы 90-х объясняет популярность президента Путина. Но несмотря на пропаганду, распространяемую на Западе и самодовольно транслируемую Хиллари Клинтон, которая во время своей предвыборной кампании в 2016 году сравнила Путина с Гитлером, это ни в коем случае не означает, что в России возвращается тирания Сталина или Николая I.

Постоянно испытывая угрозу анархии из-за своей географии и экономических элит, которые не всегда слишком патриотичны, Россия тем не менее может рассчитывать на необычайно стойкий народ, готовый и желающий многим пожертвовать ради своей Родины.

Когда учреждения работают, как сегодня, при усиленной федеральной системе (знаменитой вертикали власти), которая объединяет зачастую отдаленные и крайне неравнозначные провинции и народы самых разных культур и религий, Россия, не подавляя их, вновь стала страной, которая имеет вес на международной арене[113].

Никто не будет отрицать того факта, что Китай – сильное и даже авторитарное государство. Китай сталкивается с теми же проблемами, что и Россия, но по демографическим, а не географическим причинам. В то время как Россия должна следить за огромными территориями, Китаю приходится управлять многочисленными человеческими массами на ограниченном полезном пространстве. И Китай, и Россия считают пагубными времена слабого правительства и анархии. Для них нет ничего более достойного доверия, чем «социальное согласие», которое поддерживается просвещенным правительством, опирающимся на компетентную и честную правящую бюрократию. Так и следует рассматривать руководство президента Си Цзиньпина с момента его прихода к власти. Сознавая опасность, которую таит в себе экономический спад и преображение экспортной промышленной экономики, использующей дешевый низкоквалифицированный труд, в потребительскую экономику, основанную на высококлассных услугах, с одной стороны, и социальную напряженность, которую может вызвать взрыв капиталистического неравенства и старение населения, с другой стороны, режим смыкает ряды с очищенной коммунистической партией, ориентированной на свои основные принципы. И здесь, несмотря на некоторые проявления общественного протеста, которые всегда широко освещаются западными СМИ, режим может положиться на вертикальные и эффективные институты: партию, армию, школы, парламент, губернаторов провинций, высшее образование, крупные компании, Центральный комитет и Государственный совет – все приведены в боевую готовность. При этом страна не превращается в огромный лагерь перевоспитания, как иногда пишут западные СМИ: китайцы продолжают путешествовать, учиться и работать за границей, не ставя под сомнение легитимность государства.

Сила Соединенных Штатов – их институты власти, армия и доллар

А что же Соединенные Штаты? В последние годы США перенесли два удара – экономический и символический. Если США и сохраняют экономическое лидерство в номинативном плане (25,3 триллиона долларов ВВП в 2019 году), опережая Китай (20,6 триллиона), то, исходя из расчета по паритету покупательной способности (ППС), они потеряли первое место[114]. По данным МВФ, в 2019 году Китай уже превзошел США с показателем ППС 25,3 триллиона долларов против 20,5 триллиона долларов. И тенденция в целом неблагоприятна для США.

И второе. После более или менее хаотичного президентства Трампа и событий в Капитолии 6 января 2021 года Соединенные Штаты Америки ощутили серьезный удар по своему лидерству в качестве мирового воплощения демократии и моральных ценностей. Зрелище того, как оба зала заседаний парламента осаждает разъяренная толпа, разрушило их репутацию за рубежом на многие годы, как и цензура в отношении действующего президента и миллионов его сторонников такими крупными социальными сетями, как Facebook, Twitter и др. Несмотря на все претензии, которые можно было бы адресовать Трампу, это явная агрессия против свободы слова, как ее и расценили не западные страны.

Но, несмотря на эти беспорядки, Соединенные Штаты обладают большим дополнительным преимуществом – возможностью полагаться на свои надежные институты. Американская Конституция, гарант федеральной системы и системы демократического представительства, является лучшим активом Соединенных Штатов, которому доллар, экономика и армия обязаны своей стабильностью. Американская Конституция оправдала себя за почти два с половиной века и позволила стране выстоять и выйти более сильной из всех кризисов: войны 1812 года с Великобританией, Американо-мексиканской войны 1845–1848 гг., Гражданской войны и мировых войн. Что касается институтов европейских государств, то они не выдержали испытания войной (революционная Республика, Первая и Вторая наполеоновские империи, фашистские диктатуры) или внутренних кризисов (прусская, австро-венгерская, российская и итальянские монархии, французские Третья и Четвертая Республики…). Ни поражение во Вьетнаме, ни расовые конфликты не поставили под сомнение авторитет Конституции больше, чем такие популистские президенты, как Эндрю Джексон в прошлом или Дональд Трамп в последнее время. На самом деле основные претензии в отношении Конституции США касаются ее несоблюдения, а не желания заменить ее.

Вдохновленная институтами Римской республики до такой степени, что были скопированы сами их названия (Сенат, Капитолий, архитектура Белого дома и т. д.), американская Конституция является идеальным ответом на потребности современной имперской республики, как уже в 1973 году должным образом объяснил Раймон Арон[115]. Она так же эффективна по вертикали, как и по горизонтали. Она способна координировать работу низших эшелонов (коммуны, графства, штаты) с высшими эшелонами (федеральный и международный уровни) и облегчать коммуникацию между различными слоями общества (элиты и граждане). Она также предусматривает сосуществование различных религий, культур, меньшинств и социальных классов. Как общество Соединенные Штаты могут быть более жестокими, чем Европа, но это никогда не приводило к тому, чтобы ставить под вопрос структуру его институтов.

Эта стабильность институтов и способность Конституции адаптироваться, особенно благодаря возможности внесения поправок, не имеют себе равных в современной истории, за исключением Великобритании. Даже Швейцария, известная своей стабильностью, приняла федеративную систему только в 1848 году и не вводила прямую демократию до конца XIX века. Поэтому американские институты пользуются тем преимуществом, что плавно ведут страну – не рискуя тем, что ее архитектура будет оспорена в стиле «желтых жилетов» даже в самых страшных беспорядках – в эпоху постмодернизма, постправды и постдемократии.

Второй актив Соединенных Штатов – их военный потенциал. США по-прежнему с большим отрывом являются первой мировой военной державой с оборонным бюджетом, который намного больше, чем у кого бы то ни было, а в сумме с бюджетами других стран НАТО в два или три раза превышает бюджеты Китая и России (около 1 триллиона USD против 250 миллиардов). С 800 военными базами по всему миру и присутствием ВМФ почти в каждом море военное господство США все еще бесспорно, несмотря на вызов, брошенный новым российским гиперзвуковым оружием и растущим оборонным бюджетом Китая.

Третьим козырем США безусловно является их валюта, которая служит международной резервной валютой для торгового и финансового обмена, что дает Соединенным Штатам возможность влиять и оказывать давление на любую страну или корпорацию, которую они посчитают нарушителем введенных ими в одностороннем порядке санкций или недобросовестным конкурентом. Это дает им очень сильное и непропорциональное средство давления на все другие державы, включая Китай, что, в частности, проявилось в многочисленных действиях, предпринятых против Huawei.

На международном уровне говорится, что мир выходит из эпохи американской гегемонии и вступает в эпоху многополярности. Ученые и оптимисты всегда склонны изобретать новые формулы и словечки для описания новых – или старых – аспектов реальности. Боюсь, что сейчас их нет. Потому что сегодня, несмотря на все, что можно услышать о Четвертой промышленной революции, цифровизации и роботизации, реальность такова, что мы вступаем в период беспощадной конкуренции. А планета – это ограниченное пространство с ограниченными ресурсами.

Как и рынки транснациональных компаний. Климат меняется. Слаборазвитые народы и развивающиеся нации жаждут самоуправления. Старая западная гегемония во главе с Соединенными Штатами испытывает все возрастающее давление. В этом контексте напряженность и конфликты между народами, религиями, этническими группами и социальными классами со временем будут только усиливаться. Культура и информация становятся все более мощными инструментами и более чем когда-либо – частью великой борьбы за глобальное господство. В этом плане США лучше Европы вооружены для решения предстоящих задач.

Европа – «неимперская» империя?

Вот как следует понимать переходный период, в который мы вступаем, притом что великие державы перестраиваются на имперский лад. Основываясь на присущих им сильных и слабых сторонах, США находятся в процессе выхода из того, что Раймон Арон назвал «имперской республикой», чтобы постепенно войти в эпоху «новой империи». Эта терминология важна, поскольку цели, амбиции и ресурсы имперской республики сильно отличаются от целей, амбиций и ресурсов империи.

Эта возможная эволюция не ускользнула от внимания европейских элит. На пресс-конференции, состоявшейся 10 июля 2007 года в Страсбурге, бывший президент Европейской комиссии Жозе Мануэл Баррозу открыто заявил о своем одобрении империи:

«Мне иногда нравится сравнивать создание ЕС с формированием империи. Мы размером с империю, но тут есть большая разница. Обычно империи создавались силой, когда центр навязывал диктат, волю другим. И теперь у нас то, что некоторые авторы называют первой неимперской империей. По размерам мы – двадцать семь стран, которые решили работать вместе и объединить свои суверенитеты. Я считаю, что это великое строительство, и мы должны им гордиться. По крайней мере, в Комиссии мы им гордимся[116]».

К сожалению для Баррозу, Европа – вовсе не «неимперская империя». Она является империалистической, поскольку это касается войн, которые она ведет за своими границами, например, в Мали и Афганистане, но это не империя, поскольку она не суверенна в своих решениях, а скорее пляшет под дудку США, о чем свидетельствуют решения, которые она принимает вопреки собственным интересам (сложности вокруг «Северного потока-2», отказ от сделки с Китаем). Может ли она превратиться в марионеточную империю на содержании у США? Или этот оксюморон – самоуспокоение, скрывающее ее вассализацию?

А может, Европе, вместо того чтобы стремиться стать марионеточной империей, наоборот, превратиться в сильное федеративное государство, свободное, демократическое, суверенное, уважающее других, миролюбивое по отношению к своим близким соседям, таким как Россия, а главное, полностью независимое от США?

В этом и заключается колоссальная экзистенциальная дилемма Европы.

Часть IV. Сценарии будущего: демократическая независимая федерация или провинция империи?

Глава 8. Имперский сценарий: выбор незначительности при американском господстве

Потому что наш главный враг внутри нас <…> Он заключается в нашей неспособности думать наперед о нашей судьбе и принять наше сообщество единой судьбы. Таким образом главным врагом государств Греции перед лицом македонцев стала их неспособность понять и объединиться.

Эдгар Морэн, «Размышляя о Европе»

Быть или не быть? Подробно рассмотрев слабые места Евросоюза, стагнацию интеграции континента и сотрудничества с такими замечательными соседями, как Россия, Турция и Северная Африка, мы видим, с чем Европе скорее всего предстоит столкнуться, если она решит – или не решит – вступить в борьбу за свое будущее. Придется выбирать одно из двух.

Принять бездействие и подчинение. Я называю это выбором незначительности. В этом случае дела идут своим чередом «под зонтом» НАТО при гегемонии США. Европейский союз выживает, следуя институциональной модели ассоциации совладельцев, управляемой администраторами старого образца, которые соблюдают диктуемые из Вашингтона правила в надежде, что расходы на безопасность будут оплачены вооруженными силами США и наш великодушный покровитель не втянет нас в войну и не позволит нас уничтожить.

Ввести эффективное и демократическое европейское управление, чтобы восстановить полный суверенитет Европы. Европа не мирится с возбуждением энтропии, что ведет в конец тупика, и не ждет, когда небо рухнет. Наоборот, она движется вперед по пути изменения способов функционирования, учреждает эффективные федеральные институты, уделяя особое внимание демократическим методам и прокладывая дорогу к федеративной свободной демократической и суверенной Европе, возможно, вдохновляясь историческим опытом и институциональной моделью Швейцарии. Это наш предпочтительный выбор, пусть и не самый реалистичный… Рассмотрим его в этой главе.

Если предположить, что Европа выберет «не быть» и предпочтет избежать трудностей и возможных волнений, связанных с перезагрузкой демократии, то ее ждет только один сценарий: модель «дела своим чередом» и медленное превращение во второсортный союз вассальных государств, подконтрольных зарождающейся империи США.

Чтобы понимать, почему этот сценарий представляется в значительной степени вероятным, следует разъяснить трансформацию власти в США и то, как она повлияет на судьбу Европы, обрекая ее на признание господства США.

Понятие империи США отнюдь не ново, ему посвящена обширная литература. Однако, как нам кажется, этот термин не актуален, точнее, пока не актуален. Строго говоря, превращение в империю происходит в настоящее время, но оно – еще не свершившийся факт. США еще не империя в полном смысле этого слова, а, пожалуй, все еще «имперская республика» на пути к становлению империи. То, что может рассматриваться как нюанс различий между двумя политическими режимами, на самом деле важно, поскольку эти термины отражают поведенческие отличия. Имперская республика ведет себя не совсем так же, как империя.

В научно-фантастических фильмах уже воспринят и показан процесс разложения республики и ее превращения в империю. Помните, как в голливудской саге «Звездные войны» Джорджа Лукаса пресловутый безликий император и темный Дарт Вейдер сражались за господство во вселенной с невероятным альянсом повстанцев, которых поддерживали мудрые рыцари-джедаи? Коррумпированная Галактическая республика истерзана внутренними распрями, борьбой за власть и жестокой конкуренцией на рынках, ее честолюбивый канцлер Палпатин, используя жадность торговцев могущественной Торговой федерации, разрабатывает заговор для легального захвата верховной власти и превращения слабеющей республики в империю во главе с безликим диктатором. Этот метафорический сюжет точно воспроизводит переход республики в империю – как раз то, что и происходит сегодня в мире. И не впервые. Чтобы понять происходящее в наши дни, нужно заглянуть не только в новейшую историю с ее утратившей актуальность парадигмой холодной войны, но и в глубокое прошлое: история человечества оставила свои уроки, когда в 202–27 гг. до н. э. Римская республика распадалась и трансформировалась в мировую империю.

В третьей главе мы провели параллель с эволюцией Древней Греции и показали, как в конечном счете вспыльчивые греки были завоеваны и покорены римлянами после нескольких десятилетий волнений, распада политической системы, общественных беспорядков, вызванных гражданской войной, и зарождения олигархического правящего класса, что стало итогом экономических преобразований и накоплений богатства в результате колониальных завоеваний.

Однако в то время более или менее демократическая Римская республика, несмотря на прочную республиканскую конституционную основу, не сразу превратилась в новое политическое образование, которое мы теперь называем Римской империей. Институты Римской республики были достаточно развиты, чтобы обеспечить продвижение к имперскому государству, но недостаточно сильны, чтобы бороться с разрушением демократии изнутри, вызванным олигархическими силами, что стало результатом накопления у них материальных благ, последовавшего за колониальными завоеваниями Римской республики.

После Второй Пунической войны и победы над Карфагеном и Ганнибалом в 202 г. до н. э. Рим стал сильнейшим государством западного Средиземноморья. Победа была закреплена в 146 г. до н. э., когда Рим окончательно разрушил Карфаген и разбил его греко-македонских союзников. Обширные новые территории перешли в его подчинение и вошли в состав новоявленной Римской империи. В 133 г. до н. э. после смерти правителя Пергамское царство было передано Риму. Всего через несколько десятков лет Рим и Италия превратились в огромную империю.

Новая конфигурация полностью изменила экономику Рима и его социальный состав, что привело к политике традиционной Римской республики, которая затем трансформировалась в имперскую республику. В двух словах, постоянное состояние войны против предполагаемых врагов Рима привело к глубоким изменениям общества: средний класс – крестьянин-солдат-гражданин, который возделывал свое поле, добровольно воевал за свою свободу и свободно голосовал на выборах, – был уничтожен войной, а выжившие обнищали в результате многолетней военной службы и плохого управления сельским хозяйством. В то же время аристократия nobilitas и правящий слой, члены сената, скупали мелкие крестьянские хозяйства за бесценок, накапливая огромные состояния. Так как они предоставляли республике кредиты для финансирования войн, а задолжавшее государство не могло с ними расплатиться, оно передавало им общественные поля, которые приватизировались в их интересах.

Благодаря завоевательным войнам значение высших слоев общества возрастало. Этот разрыв усугубляли изменения в структуре экономики, так что социальное неравенство и напряженность стали невыносимы для низших слоев римлян и союзных Риму романских народов.

Традиционная экономика Италии, основанная на мелких крестьянских хозяйствах, постепенно разваливалась под давлением более конкурентоспособных и продуктивных крупных землевладений (латифундий), использовавших рабский труд и создававших рост безработицы в городах. Новое «международное» разделение труда между Италией и новыми рынками и такими производящими территориями, как Сицилия, Северная Африка, Греция и Малая Азия, также способствовало дестабилизации традиционной экономики. Пшеница, оливковое масло и вино стали в больших объемах производиться на Сицилии, в Северной Африке, Греции, а позднее и в Египте. В Риме быстро развивались торговля, судоходство и купечество, а также новый класс финансовых предпринимателей, в то время как Италия и римляне низшего и среднего классов превращались в клиентов богатого правящего сословия.

Это объясняет, почему римская демократия шаг за шагом слабела и как олигархия прибрала к рукам крупнейшую экономику и политическую власть. Аграрные и демократические реформы, предпринятые теми, кто встал на защиту народа (Гракхи), были провалены олигархическим правящим классом, в то время как низшие слои граждан стали использоваться в качестве клиентов-избирателей для богачей. Эти изменения привели к росту популизма, к борьбе за власть среди олигархов; в стремлении захватить власть одни лидеры пришли к заключению союза с народными массами, а другие пытались монополизировать ее исключительно в интересах олигархии.

Эти битвы за власть, богатства и преимущества, связанные с управлением колониями империи и контролем над экономикой покоренных провинций, медленно, но верно коррумпировали деятельность демократических институтов республики. Борьба «популистов» и «олигархов» ужесточалась, государственные перевороты, социальные и гражданские войны, опала противников, временные диктатуры, восстания рабов множились, пока Юлий Цезарь, а затем Октавиан Август не создали новое авторитарное государство – династийную диктатуру, которая железной рукой восстановила социальный порядок и породила то, что мы называем Римской империей.

Очень схожие процессы протекают сейчас в имперской республике США, став следствием «победы» США в войнах XX века: мировых войнах с Германией и холодной войне с Советским Союзом.

Вследствие разобщения европейцев и войн 1914 и 1939 года в Европе некоторые европейские государства, которым грозила опасность, обратились к США с просьбой вмешаться в европейские дела и превратить своих бывших врагов – прежде всего Германию, а затем Японию – в вассалов. Но потом США превратили в вассалов и своих бывших союзников, то есть Великобританию и Францию. За двумя войнами в Европе, как в истории Рима и Карфагена, последовала так называемая холодная война с СССР. В 1991 году, прозвучав отголоском последней римской войны, США победили «пунического» советского соперника. Использовав преимущества победы в двух горячих и одной холодной войне, менее чем за 80 лет Американская имперская республика успешно превратилась в мирового гегемона. Отличная работа – в основном, благодаря удачному стечению обстоятельств!

Неоконсерваторы и либерал-демократы в Вашингтоне быстро сообразили, что они одержали победу, и принялись навязывать остальному миру свои либерально-демократические взгляды и идеологию свободного рынка. Это была надежда на то, что Фрэнсис Фукуяма довольно нелепо описал в своей книге «Конец истории», провозгласив триумф либерально-демократических ценностей. Оба Буша, Билл Клинтон и его побежденная жена Хиллари Клинтон, а также Барак Обама были промоутерами этих гегемонистских убеждений имперской республики, так пышно расписанных во всех исследованиях, опубликованных близкими неоконсерваторам и Пентагону «мозговыми центрами»: Проектом «Новый американский век», корпорацией RAND, Бруклинским институтом, фондом «Наследие», Атлантическим советом, Американским институтом предпринимательства, а также теми, кто принял у них эстафету в Европе (Германский фонд Маршалла, фонды Джорджа Сороса и «Открытое общество», занимающиеся правами человека НПО, цветные революции в странах, которые отнесены к враждебным).

Новая эра постправды и постдемократии

Этот новый клановый капитализм, или неолиберализм, царил и правил от Севера до Юга и с Запада до Востока, не встречая реального противодействия, пока возрождающаяся Россия и развивающийся Китай не начали ему препятствовать. Теперь гегемония получает все возрастающий отпор от России, Ирана и/или Китая. С начала этого века так называемые развивающиеся страны во главе с Китаем и Россией ускоряют изменения властных структур США. В некоторых областях это преображение ускорилось за последние двадцать лет или около того, ввергая нас в непредсказуемую эпоху постмодернизма, постправды и постдемократии.

В области политики Республика США все быстрее превращается в государство, которое все больше утрачивает демократический и миролюбивый характер. Как можно называть демократической страну, в которой существует передача власти от отца к сыну, как в случае президентов Буша Первого и Буша Второго? Или от мужа к жене, как в случае президента Билла Клинтона и потенциально будущего президента Хиллари Клинтон, его жены? Уместно ли называть демократическим государство, в котором президентские выборы может выиграть лишь кандидат-мультимиллиардер, а занять места в Сенате могут лишь мультимиллионеры? На президентские выборы 2020 года «демократ» Джо Байден сумел истратить больше денег, чем миллиардер Дональд Трамп. Разве такие затраты не указывают на то, что на президентских выборах США побеждает олигархия, неважно с каким кандидатом, демократом или республиканцем?

Подъем популизма и рост антирасистских волнений являются аналогичной параллелью. Глобализация и рост неравенства усугубили социальное, расовое и гендерное неравенство в Американской республике. Что больше всего раздражало либерал-демократов США во время выборов и президентства Дональда Трампа, это то, что он сумел договориться с беднейшим низшим классом, например, из среднезападных штатов, и старым добрым нефтяным бизнесом, выступая против новых богатых капиталистов Силиконовой долины и высшего городского сословия прибрежных штатов. Внезапный переход власти от одной части олигархии к другой был сочтен неприемлемым так называемыми демократами, которые при этом предали низшие слои населения, поддерживавшие их вплоть до конца XX века. Их возвращение к власти вследствие избрания Трампа оказалось для демократов настоящей пощечиной. И хотя избрание Джо Байдена стало для них большим облегчением, оно не обуздало их жажды абсолютной власти, что отразилось в новых формах цензуры и ястребиной жестокости в международной политике.

Агрессивная борьба за мировое господство – еще одна причина того, что в США действия Трампа так оспаривались, буквально демонизировались, американскими имперскими неоконсерваторами, а русофобия так усилилась во время выполнения его мандата и только усугубилась с избранием Байдена. Трамп получил поддержку общества, призвав к большим изменениям в американской политике – отказу от целей имперской республики, то есть от господства Америки над всем миром, в пользу прагматичного и целесообразного доминирования над небольшой его частью.

Трамп считал, что США должны сфокусироваться на собственной территории – инфраструктура находится в запущенном состоянии, а низшие классы в отчаянии, – сократив при этом свои зоны влияния, грубо говоря, до Европы, Латинской Америки, Израиля и таких вассальных тихоокеанских государств, как Япония, Южная Корея или Таиланд (не спуская при этом глаз с англосаксонской группы). Именно этот момент сильно задел таких неоконсерваторов, как Маккейн, и таких либерал-демократов, как Клинтоны. Они не могли принять и не приняли отказа от мировой гегемонии. Это главная причина, почему они никогда не смогут простить Трампа: он сломал их геймбоя.

После саморазрушения Советского Союза либеральная республика США наслаждалась десятилетием своей абсолютной гегемонии. Неоконсерваторы и либерал-демократы в Вашингтоне быстро сообразили – вот оно! Они одержали победу в холодной войне и насадили либеральную демократию и парадигму свободного рынка всему оставшемуся миру, как написал Фрэнсис Фукуяма.

Для них Россия, преемница СССР, была как камешек в ботинке, и они искали способы ее ослабить. Но так как их усилия не увенчались успехом, они попытались доминировать над ней или силой превратить ее (этот процесс продолжается посредством экономических санкций, а также хитрых средств «мягкой силы») в западную либеральную демократию и свободную рыночную экономику с преобладанием трансатлантических корпораций США под управлением представителей глобалистской олигархии.

Европейский союз, где доминирует добрая воля ангелымеркельской Германии и новой антидеголлевской, саркозистской, олландской и макронской Франции – которые поспешили присоединиться к командованию НАТО и сыграть роль преданных поборников интересов США против их традиционных врагов, таких как Ливия Каддафи и Сирия Асада, – превратился в прокси-ретранслятор якобы западных ценностей либеральной демократии и свободной рыночной экономики не только в Европе и на Украине, но и в остальном мире, особенно в Африке и на Ближнем Востоке.

Влияние имперской республики США на Европу

Мы подошли к превращению США в имперскую республику и к тому, что это значит для самой страны, для Европы и для всего мира в целом:

• Вассализация союзников и стран-клиентов. Перенаправление целей доминирования на более ограниченные территории означает усиление контроля над ними. На самом деле (даже не на словах) империя не признает союзников или друзей, у нее могут быть только вассалы. Этим курсом в Латинской Америке шла борьба с левыми правительствами, такими как правительство Мадуро в Венесуэле, Корреа в Эквадоре, Моралеса в Боливии, Ортеги в Никарагуа, Лулы в Бразилии, что предвещает полное подчинение Евросоюза американской политике. В Европе этот феномен проявился не так примитивно, как в Латинской Америке, но шел по тому же пути. Благодаря НАТО командование вооруженными силами Европы полностью перешло в руки американцев. А благодаря коварному экономическому давлению и санкциям, а также кампаниям массовой пропаганды против мнимых врагов «западных ценностей» большинство европейских стран превратилось в вассалов США.

• Тихое убийство демократии. Сегодня мы входим в фазу постдемократии и создания олигархического государства со строго ограниченной локальной, то есть привязанной к муниципалитетам и региональным правительствам, демократией. Когда возникают многочисленные и повторяющиеся кризисы, когда невозможно контролировать напряженность, которая накапливается между разными слоями общества, на высшем уровне власти система переходит к авторитаризму. Тревожные признаки эволюции постдемократии все очевидней в Западном мире. Всеобщая массовая слежка (камеры наблюдения, содержание под стражей, прослушивание телефонных разговоров, надзор над собственным подозрительным населением, секретные тюрьмы и особые суды) на подъеме. Социальные сети и СМИ контролируются государственными и частными монополиями, принадлежащими нескольким олигархам; полиция повсеместно укрепляется указами о вмешательстве во время демонстраций; принимаются законы о борьбе с фейк-новостями, возбуждаются судебные разбирательства против таких информаторов, как Джулиан Ассанж и Эдвард Сноуден, права человека по-прежнему используются в качестве инструмента в геополитических целях.

• Принижение народа элитами[117]. Рост влияния олигархий в демократических обществах за счет постепенной пауперизации и раздробления средних классов, которые составляли основу демократии, привел к появлению нелиберальных режимов самого разного толка во главе с Америкой Дональда Трампа. Все это предпринимается под разными предлогами, включая защиту демократии от терроризма, борьбу с фейковыми новостями и российским вмешательством. Притом что растет напряженность, вызванная глобализацией, и обостряется борьба за мировое господство, нет причин, чтобы все это прекратилось.

• В этом менее демократичном мире настоящая культура может только разлагаться. Больше нет места творчеству, независимости и прорывам. Можно использовать только старые образцы и банальные общественно незначимые пустяки. Массовая технократическая культура преобладает и впечатляет, но настоящая культура строго лимитируется и сокращается до небольших кружков мыслителей или художников, которые включают свет для ограниченной аудитории.

• Разумное управление насилием. Так как империя становится все менее демократичной и все более авторитарной, перед ней встает вопрос управления насилием. Сила империи зависит от ее способности обеспечить внутреннюю защиту (охрану, оборону) и относительное процветание своих подданных. С этой целью империя должна задействовать периферию и выдворить внутреннее насилие на окраины своих основных территорий. Безопасность и экономический порядок – ее девиз и набор средств для выживания, для чего требуется огромный аппарат разведывательного слежения. Этот особый экспорт насилия получил теоретическое обоснование у Ибн Халдуна – мусульманского мыслителя, который пытался объяснить взлеты и падения и мусульманских халифов. Ибн Халдун показал, что легитимность империи зависит от ее способности обеспечить процветание и безопасность своим жителям. С этой целью она должна поощрять внутренний обмен товарами и услугами и изгонять нестабильность за свои пределы. С этой точки зрения случайные террористические атаки и прочие «войны с террором», такие как объявленная бывшим президентом Бушем, служат удобным инструментом для введения перманентного чрезвычайного положения и повышения расходов на полицию и оборону, чтобы держать внутреннее население под контролем. Другими словами, империя исключает завоевательные войны, но ей требуются контролируемые «малые» войны за пределами своей территории.

• Империя по определению не является национальной. Нация может породить империю, но как только национальная республика преображается в империю, она больше не может быть нацией. Империя образуется присоединением народов различных национальностей, с другими религиями, культурой и т. д. Империя космополитична по своей сути и по определению. Она может быть бурлящим котлом или открытым рынком для мигрантов, что обязывает ее быть авторитарной, чтобы управлять внутренними ксенофобскими реакциями и контролировать потоки иммигрантов на своих границах. Она должна обеспечивать баланс между потребностью в дешевой рабочей силе, которую предоставляют мигранты и которая необходима олигархическим капиталистам, чтобы держать заработную плату на внутреннем рынке по очень низким ставкам, и враждебностью, которую вызывает постоянное прибытие легальных или подпольных иммигрантов, размывающих местную культуру и занимающих рабочие места.

• Новая организация труда при создании нового типа крепостного права. При новом имперском строе экономика, как правило, все больше концентрируется в руках небольшой группы богатеющих предпринимателей. Равенство в доходах и средний класс исчезают, чтобы на смену им пришли только два очень неравных класса: крупные собственники и олигархи и народные массы, которые превращаются в уязвимый и «гибкий» рабочий класс, или даже безработный люмпен-пролетариат или класс плебеев, как в Римской империи, где низшие классы поддерживались за счет общественного распределения хлеба и зерна.

• Приватизация государства. Государственные услуги и обычные государственные обязанности шаг за шагом приватизируются или передаются в частные руки, как было в Римской империи или в монархической Франции. Армии приватизируются посредством вербовки в так называемые профессиональные армии с солдатами-волонтерами. Гражданин-солдат и массовая воинская повинность исчезают. А вскоре, через несколько десятилетий, будут приватизированы и налоговые службы под предлогом более высокой эффективности частного сектора. В Римской империи, как и в монархиях старой Европы, IRS[118] было не государственной, а частной службой.

Различия между имперской республикой и империей

Самое большое отличие имперской республики от империи – стабильность. Империи стремятся к стабильности, в то время как имперские республики неспокойны и тревожны, жаждут экспансии, завоеваний, новых территорий, приключений, революций, пропагандистских идеалов, чтобы навязывать их всем остальным. Нестабильность внутри их границ, а главное, за их пределами – общепринятый образ жизни и основная их задача.

Имперские республики постоянно разочарованы. Их жажда новых завоеваний не удовлетворена, в то время как империи могут признать собственные пределы, если на их основных территориях им ничто не угрожает. Покорение новых пространств – условие существования имперских республик, и неважно, какова награда – культурные достижения, религиозные верования или физические территории. Демократическое противостояние между слоями общества, личная власть, политические партии, культурные различия и религиозные разногласия внутри имперской республики поддерживают в котле постоянное бурление, и крышка может слететь в любой момент.

Как было сказано выше, территориальные захваты римлян были совершены республиканскими генералами и олигархами до возникновения империи, а не императорами. Созданная Октавианом Августом Римская империя отказалась от миссии завоевания новых территорий и поглощения новых народов для того, чтобы поддерживать существующий статус-кво, и была вполне счастлива просто править в границах, установленных прежней республикой.

К тому же для обеспечения стабильности императоры должны были удовлетворять две основные потребности народа еще эффективнее, чем республиканцы. Эти две основные потребности – процветание и безопасность. Чтобы народ оставался спокоен, а социальная температура постоянно была умеренной, у империи должна быть возможность предоставить своим народам минимальный уровень жизни и комфорта. В эпоху Римской империи эта возможность определялась формулой «хлеба и зрелищ». То есть, пока империи обеспечивают хлеб и цирковые представления, еду и развлечения, они могут существовать веками, не подвергая сомнению свою легитимность.

Внутри империи гражданам позволено участвовать в выборах на местном уровне, но никак не в высшие органы власти. Демократии на деле больше нет, она осталась только на словах. Так как гражданам не дозволено участвовать в управлении империей, крайне важно поддерживать мнимую, но не эффективную демократию, что прекрасно понимал император Август. Кроме того, граждане должны обладать разумным уровнем личной безопасности. Полиция страны должна быть сильной и эффективной: пираты, воры, мошенники, спекулянты, как и смутьяны или протестующие против истеблишмента, должны быть публично осуждены, а если вызывают серьезное беспокойство, то распяты, как Иисус Христос или Спартак.

В этом смысле римские императоры были достаточно умны, чтобы убить двух зайцев. Так как в Римской империи древние христиане отказывались чествовать римского императора, их отдавали львам на растерзание, что обеспечивало одновременно и зрелище, и назидание массам. Нарушители спокойствия и общественного порядка своего времени, они должны были быть наказаны при поддержке и под аплодисменты значительного большинства, пока это большинство постепенно не сократилось в результате подъема христианства. Правда, это произошло три столетия спустя, в 313 от Р. Х. при императоре Восточной Римской империи Константине.

Сегодня те же игры ведутся с народами, во главе которых стоят такие лидеры, как бывший президент Сербии Милошевич, Саддам Хуссейн, позднее полковник Каддафи: их бомбили, вешали и убивали, как в телевизионных шоу, устроенных благодаря камерам CNN. Президент Асад был выбран для той же участи, но оказался более стойким или удачливым, потому что был спасен неожиданным союзником по имени Владимир Путин. Станут ли Ким Чен Ын или иранские лидеры следующими, кого принесут в жертву на большой арене Американской империи в назидание мировой общественности, как друзьям, так и врагам, под единодушные аплодисменты западных СМИ? Так как шоу должно продолжаться, то мы можем быть уверены, что новые кандидаты появятся и будут повержены.

Как хорошо известно, а иногда и признается, для сохранения внутреннего мира империям нужно часто вести войны за пределами своих границ. Чтобы сохранить низкий уровень насилия на своей территории, империям необходимо выставлять внутренний потенциал насилия за порог. Вот почему империя никогда подолгу не живет в мире со своими соседями. Она должна вести войну по крайней мере в каждом поколении, каждые 20 или 25 лет, но не чаще. В период имперской республики потребность в войне значительно выше: если мы посмотрим на 230 лет американской истории, то увидим, что Америка воевала каждые 3–4 года.

Глобальная корпоративная империя, управляемая США

Теперь рассмотрим, что все это значит для Европы и Западного мира.

С какими основными вызовами сталкивается современная формирующаяся империя? Как отмечал бывший президент Барак Обама и подчеркивал предыдущий президент Трамп, а сейчас Байден, главный вызов – больше не Ближний Восток и не терроризм, теперь это не Европа и даже не Россия, – это Китай. С населением в 1,4 миллиарда человек и бурно растущей экономикой в самом сердце Евразийского континента, Китай явно является следующей целью империи.

Смещение центра внимания США с Европы на Тихоокеанский регион, предпринятое Обамой, Трампом, а теперь Байденом, демонстрирует эту новую озабоченность, как и последние предвыборные заявления Трампа, направленные против Китая. Однако Китай реагирует искусно, избегая прямого столкновения, занимаясь строительством проекта «Один путь, один пояс» на Евразийском континенте и отстаивая свободу торговли при поддержке Евросоюза. Китай сейчас слишком значителен, чтобы потерпеть неудачу, и соперничество между двумя империями потребует не только мускулов, но и ума.

Единственное различие между тремя президентами в том, что Обама и Байден полагают, что Китай и Россия создают общую угрозу, в то время как Трамп считал, что Россия представляет собой отдельную проблему – как и Генри Киссинджер, который в 70-е годы требовал, чтобы США разделили две основные державы Хартленда друг от друга. Своим решением Трамп также признал, что США уже не так сильны, чтобы соперничать с объединенными российско-китайскими силами. В этом смысле Трамп был более прозорлив, чем демократы, которые увязли в старой идеологии холодной войны. Теперь же, когда на пресс-конференции в марте 2021 года президент Байден отозвался о президенте России Владимире Путине как об «убийце», который должен быть наказан, антироссийский подход и агрессивная неоконсервативная политика надолго закрепятся в Вашингтоне.

На экономическом уровне неоимперское государство США будет изыскивать новые способы организации труда, создавая новый тип порабощения. При новом имперском глубоко олигархическом строе экономика еще больше сконцентрируется в руках небольшой группы все больше богатеющих предпринимателей. После нефтегазовой экономики и экспорта Голливуда основой этого нового экономического господства являются новые информационные технологии и цифровая экономика, развиваемые гигантами Кремниевой долины – Google, Amazon, Facebook, Apple и Microsoft – вкупе с проектами магната новых технологий Илона Маска. Их всеобъемлющее господство стало одной из основных угроз демократии, поскольку они способны ввести свою цензуру на своих платформах, подвергнув цензуре даже бывшего президента США. Этот тренд, одобренный демократическим большинством в Конгрессе под предлогом защиты демократии от популизма, – беспрецедентный для демократической республики факт. То, что до сих пор было общественным мандатом и компетенцией государства, то есть наблюдение за гражданами и регулирование свободы слова, де-факто приватизировано технологическими гигантами, хоть и под давлением правительства.

Эта новая эра приватизации – последняя в длинном списке сокращения общественных благ. Государственные услуги и обязанности постоянно приватизировались со времен рейганомики и эпохи дерегулированного капитализма 80-х годов. Мы видели, как этот процесс совершает прорыв в сфере безопасности. Рост числа частных тюрем, частных охранных компаний, использование частных наемников в вооруженных конфликтах, подготовка военных-профессионалов и отмена армии призывников, все это – шаги к полной приватизации общественной безопасности и национальной обороны.

Можно держать пари, что в ближайшие десятилетия за все, что было бесплатным, как вода и воздух, придется платить, и даже налоговые службы станут частными под предлогом более высокой эффективности частного сектора. Это напоминает библейскую притчу о мытаре: в те времена мытари были частными агентами, занимавшимися сбором имперских налогов Рима.

И последнее, но не менее важное: растущее значение военно-промышленного комплекса с момента заявления о нем президента Эйзенхауэра в 1961 году – еще один признак милитаризации государства за счет частных компаний. Военные и разведывательные лобби стали столь могущественны в таких государственных и политических структурах, как Конгресс США, что препятствовать им уже невозможно. Военные расходы продолжают расти, как и число военных баз США в мире (около 800 на всех континентах против всего двух российских и одной китайской в Джибути) или военных союзов – последним недавно стал так называемый QUAD[119], включающий Индию, Японию и Австралию. Если дело дойдет до войны, то Европа наверняка станет ближайшей и самой доступной целью. Она уже стала жертвой американских экономических войн с Россией (требование сказать «нет» «Северному потоку-2») и Китаем (запрет на торговые сделки). Конечно, если такое действительно возможно, если США прибегнут к войне с Россией, то Европа увидит, что сражения развернутся на европейской, а не на американской территории.

Экономическое и политическое развитие, которое показывает, как близки частный бизнес и государственное управление, является самым наглядным признаком слияния в то, что можно назвать корпоративной империей – новой формой организации, в которой смешаны частные и государственные интересы, где люди появляются и исчезают то в одной, то в другой сфере, в зависимости от обстоятельств и возможностей карьерного роста, и которая все больше отделяется от конкретно американских национальных интересов и от интересов американского народа.

США больше не являются представителем демократии или подлинной республики.

Холопство? Сомнительный жребий для Европы

Ничего нового для европейского континента не случится. Связи между двумя побережьями Атлантического океана настолько тесно переплетены с военной зависимостью от НАТО, что европейские элиты не способны выработать независимую внешнюю политику и создать собственный европейский путь. Однако множество площадок для встреч и обсуждений, где американские и европейские элиты могут выступать от имени исключительно европейских интересов (такие как Всемирный экономический форум, МВФ, Бильдербергский клуб, Атлантический совет и т. д.), указывает на то, что у элит Евросоюза нет не только способности, но и желания избавляться от американского господства.

Сегодня европейские либералы и популисты так удобно устроились в своей добровольной подчиненности и политической незначительности, что у них нет никакого желания оттуда выбираться. Они отказались от синдрома Юлия Цезаря («Лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме») и, похоже, отметают все надежды на возрождение Европы. Уже слишком поздно? Европа действительно дошла до терминальной стадии греческого синдрома деградации под властью формирующейся Американской корпоративной империи?

Похоже, у Европы нет воли к борьбе за другую судьбу. Она может даже не осознавать, что другое возможно. Но, может, европейские народы считают иначе, ведь это им придется держать основной удар, в то время как элиты будут наслаждаться результатами? Могли бы они выбрать другой вариант?

Представим один из них в следующей главе.

Глава 9. Сценарий независимости: перезагрузка демократии и полный суверенитет

Даже зная, что мир завтра рухнет, я все равно посажу свою яблоню.

Мартин Лютер

Дни, когда мы могли полностью положиться на других, частично прошли. Мы, европейцы, должны взять свою судьбу в собственные руки раз и навсегда.

Ангела Меркель[120]

Есть ли у Европы шанс избежать американского кураторства? Так ли оно неотвратимо и необратимо, как мы представили его в предыдущей главе? Другими словами, способна ли Европа избавиться от опеки и вернуть себе полный суверенитет, став свободной, независимой и демократической, к чему якобы стремятся ее правящие элиты?

На все эти вопросы можно ответить утвердительно, несмотря на обстоятельства и негативные тенденции, о которых мы говорили выше. В конце концов, будущее никогда не пишется заранее и всегда может произойти немыслимое. История щедра на непредсказуемые повороты. В конце прошлого столетия лишь немногие предвидели столь стремительный развал Советского Союза или столь эффектный подъем Китая.

Поэтому можно предположить, что бесхребетная и малодушная Европа, подчиненная интересам Атлантики, которые зачастую не совпадают с ее собственными интересами, найдет в себе силы восстановиться и утвердиться на международной арене.

Два условия для преображения Европы

Подобная перезагрузка зависит от двух групп как внешних, так и внутренних факторов:

• от способности Европы в полной мере сдержать последствия снижения американского влияния или хотя бы смягчить американское влияние за счет выполнения других глобальных обязательств,

• от способности Европы обновить свои структуры на основе демократических институтов, что воодушевило бы европейский проект, а также обеспечить европейцам противодействие узкому кругу своих элит на пути развития истинной свободы, интересов и благосостояния Европы.

Пока влияние США было всеобщим, господствующим и неоспоримым, подъем и развитие независимой Европы было невозможно. Но все изменилось теперь, когда Китай догнал Соединенные Штаты в экономике и американскому мировому порядку бросили вызов новые силы, которые заявили о многополярном мире и намереваются играть в нем свою роль. Напряженность, растущая внутри страны, и ее превращение в авторитарную империю являются признаком того, что господство Соединенных Штатов больше не очевидно, а для его сохранения все более необходимым становится насилие.

Соединенные Штаты остаются ведущей мировой державой, но теперь невыгодную для них конкуренцию составляет Китай, и в то время, как он на подъеме, США идут под уклон. Их абсолютное всевластие продолжает слабеть. В 1960 году на долю США приходилось 40 % общемирового валового внутреннего продукта. Сегодня этот показатель снизился до менее 20 %. Однако, как точно указал британский историк Пол Кеннеди, именно эволюцию относительной мощи страны необходимо принимать в расчет при определении ее вероятной траектории развития и способности оказывать давление на такие второстепенные союзнические государства, как страны Европы и Япония[121].

Пол Кеннеди подчеркивал, что долгосрочное могущество нации зависит, главным образом, от масштаба ее экономики и способности финансировать захватнические войны, поддерживать военный бюджет и своих политических союзников в мирное время, а также выдерживать долгосрочные конфликты с соперничающими державами. При этом всегда появляется некий люфт, прежде чем экономическая мощь переходит в политическую силу. В начале XX века Соединенные Штаты достигли экономического паритета с Великобританией, но потребовалось добраться до конца 40-х годов, потребовалась победа 1945-го, чтобы заставить Британскую империю уступить первенство и суметь навязать миру pax americana в ущерб pax britannica.

Этот переход означает, что набирающей силы державе скорее всего придется ждать десятилетия, пока ее экономическая мощь перерастет в мощь политическую. Это то, что сегодня мы наблюдаем в случае Китая, экономика которого, как мы видели, превзошла экономику США по показателям паритета покупательной способности, однако принятия и признания его политической и военной мощи, несмотря на робкие заявления, вызывающие волны критики в западных СМИ, придется дожидаться много лет.

Следует отметить, что Китай проявляет большую стратегическую осмотрительность. В отличие от имперской Германии Вильгельма II, которой так не терпелось увидеть, как ее экономическое могущество превращается в политическую силу на мировой арене, что она опрометчиво вступила в Первую мировую войну, Китай предусмотрительно старается не повторить этой ошибки. Заявляя о себе в военном отношении в своем историческом пространстве (Гонконг, Китайское море, Тайвань), он благоразумно избегает любой прямой конфронтации с внешними силами и демонстрирует огромное терпение. Китай знает, что время работает на него, и использует принципы Сунь-Цзы: все, что нужно сделать, это раздразнить противника и позволить ему махать руками, пока не истечет его время.

Относительный спад в Соединенных Штатах открывает новые возможности

Относительный спад американского могущества прикрывается ростом военной, дипломатической, экономической и информационной активности. С тех пор, как ядерное вооружение сделало невозможным прямое столкновение с соперничающей ядерной державой, битва за мировое господство обретает самые разные формы и ведется во всех, кроме ядерной, областях. Поэтому сегодня мы стали свидетелями лавины так называемых гибридных форм ведения войны, включая волны пропаганды и дезинформации. Битва за контроль над событиями стала ключевым вопросом, будь то сохранение глобального лидерства (Соединенные Штаты), его захват или вызов США (Китай, Россия, Ирак…).

Сражение идет на двух фронтах, в обороне и в нападении. Прежде всего, каждая сторона вынуждена защищаться от пропаганды противника и обеспечивать лояльность собственных граждан, контролируя их доступ к информации. Это то, что Шошана Зубофф назвала «надзорным капитализмом», что позже выявил Джулиан Ассанж в своих разоблачениях военных преступлений, совершенных Соединенными Штатами, и раскрыл Эдвард Сноуден – спецслужбы США ведут повальную слежку за своими гражданами и даже за телефонами таких глав государств, как Ангела Меркель. Это вопрос мониторинга, контроля и управления общественным мнением, призванных не допустить свободного проведения любого альтернативного дискурса. Эти надзорные мероприятия приняли тоталитарный оборот, когда в январе 2021 года Дональд Трамп, действующий на тот момент президент США, был подвергнут цензуре и его посты были удалены из социальных сетей.

Такое нарушение Первой поправки к Конституции США – историческое и беспрецедентное попрание свободы слова, то есть посягательство на свободы и демократию в той самой стране, которая якобы ставит их превыше всего. Подобные ограничения свобод яростно осуждаются ведущими СМИ, когда они приписываются Китаю, где свидетельством диктатуры над гражданами служит социальная и кредитная политика, – ее СМИ неустанно осуждают, но полностью игнорируют, когда она проводится так называемыми демократическими правительствами.

Что касается наступательных действий, то стратегия США состоит в нападении на противника с помощью массированных кампаний по дезинформации, цель которых – дискредитировать его как во мнении собственного общества, так и в общественном мнении Запада. Средства дезинформации включают легитимацию агрессивных настроений, военных расходов, так называемой гуманитарной интервенции, односторонних экономических санкций, попыток переворота и смены режима. Как правило, США преувеличивают угрозу со стороны стран-конкурентов – России, Китая, Ирана – и обвиняют их (нередко предоставляя фальсифицированные «доказательства») в предполагаемых нарушениях прав человека. «Нарушения прав человека» в отношении гонконгских демократов и «геноцид» синьцзянских уйгуров в Китае или задержание «лидера оппозиции» Алексея Навального в России неизменно занимают центральное место во всех выпусках новостей.

Журналисты, эксперты аналитических центров, университетские профессора, руководители НПО мобилизованы, чтобы неустанно клеймить преступления, совершаемые на полюсе зла (и, что любопытно, молчать, когда дело доходит до преступлений в собственном лагере). При этом все, что оправдывает затраты на борьбу за мировое лидерство (военные расходы, экономические санкции в ущерб себе же), и стремление разделить их с союзниками не вызывает у них ничего, кроме одобрения.

Влияние американского нарратива ослабевает

Однако этот бурный информационный поток начинает иссякать. Все меньше удается скрывать слабые места американского могущества и возрастающую проблематичность в навязывании своего миропорядка, который все чаще воспринимается как недобросовестный и тоталитарный, хотя долгое время он изображался и даже воспринимался как освободительный. За пределами Запада соответствующие страны приняли защитные меры против западной кибервойны и дезинформации и ввели в действие собственные информационные агентства, такие, как Russia Today или CCTV, чтобы, в свою очередь, сражаться с Западом. При этом на Западе возникает все больше вопросов к официальной риторике, распространяемой элитами и ведущими СМИ, о чем свидетельствует расширение таких движений, как «желтые жилеты», сторонники «теории заговора», скептики-антипрививочники, движение QAnon и прочих оппозиционеров.

Первые сомнения в превосходстве США возникли после 11 сентября 2001 года. Этот день можно считать поворотным моментом в восприятии гегемонии США мировым сообществом. Впервые в истории США потерпели впечатляющее поражение на своей территории от рук группы террористов, которые возникли из ниоткуда, без какой-либо государственной поддержки. Эта внезапная уязвимость вызвала шок, который не сумела перечеркнуть ответная агрессия (вторжение в Афганистан и Ирак). Позже произошли другие тревожные события, такие как штурм Капитолия 6 января 2021 года толпой разгневанных участников протестов. Для страны, которая является ведущей демократией в мире и требует верховенства права в политическом устройстве других стран, такие сцены губительны, их не забудут, даже если теперь их замалчивают – во всяком случае, в СМИ других стран.

Можно напомнить и ложь, повторяемую из раза в раз для оправдания необоснованных военных вторжений и агрессивных войн. 78 дней бомбардировки Сербии и преднамеренное нападение на посольство Китая в Белграде в 1999 году, осуществленное силами НАТО под руководством Мадлен Олбрайт и Администрации Клинтона под лживым предлогом предотвращения массовых убийств в Сербии, не забудут те, кто от них пострадал. Заявления о том, что в 1990 году иракские солдаты ворвались в кувейтский роддом и выбрасывали младенцев из кроваток, послужившие оправданием начала Войны в заливе несколько недель спустя, также оказались грубой ложью. Та же ложь сопровождала и так называемое хранение Саддамом Хусейном оружия массового поражения, что послужило предлогом для вторжения в Ирак в 2003 году.

Вторжение в Афганистан в сентябре 2001 года вопреки согласию Талибана[122] экстрадировать Усаму бен Ладена, если подтвердится его участие в терактах 11 сентября, тоже было насквозь фальшиво. Что касается разрушения Ливии и убийства Муаммара Каддафи, то и они проводились с навязчивой логикой лжи: Хиллари Клинтон и Барак Обама позволили авиации НАТО бомбить Сирию (несмотря на то, что Совет Безопасности разрешил им лишь контролировать воздушное пространство) на основании того, что были обнаружены места массовых захоронений (которых никогда не было), и танковая колонна (которой тоже никогда не было) готова совершить массовое убийство гражданского населения. Чуть позже вторжение в Сирию было осуществлено по той же модели лжи, призванной оправдать бомбардировку, направленную против законного сирийского правительства: официальная пропаганда провела вброс ложной информации о повстанцах (представленных как угнетенные сирийцы, жаждущие демократии, хотя на самом деле это были группировки фанатиков наподобие Аль-Каиды[123], назначенной ответственной за теракты 9 сентября) и вероятные химатаки, происхождение которых якобы выясняют осведомители ОЗХО.

Это лишь несколько примеров, которые демонстрируют, что войны, развязанные имперской республикой за последние десятилетия, были спровоцированы доказанной ложью. Пропагандисты говорят, что ложь, повторенная тысячу раз, в конце концов открывает путь к цели, ради которой она была сказана. Возможно, они правы. Однако постоянно тиражируемая ложь обычно подрывает авторитет того, кто ее распространяет.

Это относится и к вмешательству США в выборы в странах «третьего мира». Лицемерие обвинения России во вмешательстве в выборы США 2016 года на фоне неоднократных посягательств США на демократические процессы в других странах абсолютно очевидно со стороны, хотя о нем не трубят СМИ, почему оно и остается без внимания большой части забывчивых американцев. Выборы в России в 1996 году, например, были искажены мошенническим содействием США Борису Ельцину, содействие это воспел в свое время журнал Time[124]. Для ровного счета стоит вспомнить переворот на Украине в 2014 году с целью свержения президента Януковича и незаконный захват власти правыми в Боливии, несмотря на победу левой партии Эво Моралеса на выборах в 2019 году.

Соединенные Штаты умеют разрушать, но в построении мира терпят одну неудачу за другой

Подобные маневры, даже если они замалчиваются ведущими западными СМИ, сильно подрывают авторитет Соединенных Штатов как демократической державы, приверженной соблюдению прав человека, как у информированного меньшинства Западного мира, так и за пределами Запада.

Неспособность добиваться мира также играет против Соединенных Штатов. Прославляя свою «победу» в холодной войне (согласно Джорджу Г. У. Бушу) с распадавшимся Советским Союзом, Америка на самом деле никогда не умела выигрывать войны с решительным противником. Она умела одолевать слабых неприятелей (Гренада в 1983 году, Панама в 1989–1990 гг.), но подтвердила свою неспособность выигрывать в сложных войнах (фиаско в Сомали, Ливане, Афганистане), не говоря уже об установлении мира.

Тем самым Соединенные Штаты представили доказательства того, что умеют разрушать (Сомали, Ирак, Афганистан, Ливия, Сирия), но не способны построить мир ни при каких обстоятельствах. Каждое вооруженное вторжение вело к продолжительному уничтожению соответствующей страны. Как показала Вьетнамская война[125], Соединенные Штаты застряли в ловушке своего менталитета Дикого Запада, в стратегии сражения ковбоев с индейцами. При всем техническом и технологическом превосходстве конница США развязывает войну, стреляет во все, что движется, убивает всех подряд, включая женщин и детей, и возвращается в форт, предав огню лагерь противника. Просто беспилотники и крылатые ракеты заменили пулеметы Гатлинга.

Поэтому после 20 лет войны Афганистан окажется в том же положении, в он каком был в 2001 году, когда им управлял Талибан[126]. Затраты на войны в Афганистане, Ираке, Сирии, Пакистане, составив с 2001 года до конца 2019 года 6,4 триллиона долларов, привели к катастрофическим результатам[127]. Сирия сегодня обречена на голод, как перед этим – Ирак. То же самое касается Венесуэлы и Кубы – жертв неумолимой экономической блокады. Ливия как никогда страдает от раскола, вооруженных столкновений между группировками и дезинтеграции государства, совершенно как Сомали после вмешательства в 1993 году. В Грузии и на Украине поддержка антироссийских режимов не привела с существенному улучшению ситуации ни в экономике, ни в развитии демократии, несмотря на миллиарды вложений. Украина, столкнувшись после Майдана с коррупцией и неэффективным управлением, превратилась в беднейшую страну Европы, а ее руководство сближается со все более агрессивно настроенным национализмом в надежде сохранить остатки легитимности.

Эти явные и беспрестанные провалы не укрепляют мощь США ни во мнении мирового сообщества, ни в глазах Европы.

Множество примеров действий и поступков вызывает растущее недоверие союзников к великому американскому покровителю и воодушевляет его противников. Решение президента Обамы совершить «стратегический поворот» в сторону Азии, брутально усиленное президентом Трампом, также шокировало европейцев. Заостряя внимание на Китае и, похоже, отказываясь от Европы, расширяя экономические санкции и повышая ответные таможенные пошлины не только для считающихся враждебными стран, таких как Иран, Россия или Китай, но и для европейских компаний, США вынудили европейцев усомниться в эффективности и целесообразности их альянса с Америкой. Доверие к НАТО рухнуло с ростом озабоченности по поводу необходимости сохранять конкурентоспособность европейских экономик перед лицом таможенных пошлин, экономических санкций и конкуренции со стороны цифровых гигантов, производителей оружия, а теперь и рисков, связанных с энергообеспечением.

Что касается обороны, то решение США не возобновлять Договор о ликвидации ракет средней и меньшей дальности (РСМД) с Россией и разместить ракеты с ядерными боеголовками в Польше и Румынии также может обеспокоить Европу. Мы помним, как в 1980-х граждане Европы повсеместно протестовали против размещения американских ракет «Першинг» в Германии, зная о том, что в случае ядерного конфликта с Россией они первыми будут уничтожены.

Все это вынуждает европейцев проявлять больше бдительности. Утешительные заявления, сделанные новой администрацией Байдена в первые месяцы вступления в должность о безусловной поддержке Украины в противоборстве с Россией, вряд ли их убедят. Европейцы продолжат наблюдать за санкциями США… и торговать с Россией и Китаем.

США рады повторить холодную войну в Европе

Помимо привычных заверений в дружбе, в Европе звучит мнение, что США стремятся изолировать Китай, просто возобновив холодную войну с тем, чтобы свергнуть нынешнюю российскую власть по образцу успешного свержения Советской власти в 90-е годы. Вовлечение Украины в американскую орбиту в 2014-м, похоже, закрепило успех стратегии, разработанной Збигневом Бжезинским и его последователями-неоконсерваторами. Маневр очевиден. Как следует из недавнего доклада корпорации RAND, основная задача – втянуть Россию в чрезмерно затратное военное и стратегическое противостояние, с тем чтобы вызвать дисбаланс в нынешнем руководстве страны, которое, по мнению Вашингтона, слишком нацелено на отстаивание своих национальных интересов[128]. Денонсация Договора по РСМД и других военных договоров предпринята в попытке возобновить гонку вооружений, которая во время правления Рональда Рейгана стала пагубной для Советского Союза.

Только вот за это время русские и их китайские союзники выучили урок развала Советов. И не собираются наступать на те же грабли. Наоборот, они стремятся обернуть ситуацию против тех, кто ее создал. Поэтому Россия избегает долгов и создает золотовалютные резервы, что делает ее недосягаемой для попыток Запада установить блокаду или шантажировать ее, и в то же время использует санкции США для укрепления имиджа в общественном мнении страны и принимает ответные меры против США и Евросоюза, чтобы развивать новые секторы своей экономики. Китай поступает аналогичным образом[129]. Они даже извлекают определенную выгоду из этого экономического противоборства: оно позволяет им поднять продуктивность собственного сельского хозяйства, промышленности и производства вооружения. Например, в 2016 году Россия обогнала США как крупнейший в мире производитель пшеницы.

В целом Россия и Китай стараются не допустить военно-экономической блокады, которую США стремятся установить, перекрыв им Римленд – морские и береговые территории от Скандинавии до Юго-Восточной Азии через Ближний Восток, – по которому проходят основные пути международного транзита товаров и энергоносителей[130].

Их стратегия состоит в том, чтобы открыть в блокаде лазейки, сделав ее неэффективной. Чтобы разорвать это кольцо, русские ответили на нападение Грузии на Южную Осетию в 2008 году и вошли в Сирию в 2015-м. Для них это означает оградить Кавказ от присутствия НАТО и проникновения через монархии Персидского залива при поддержке Запада вооруженных джихаддистов.

То, что Украина была втянута в орбиту США в 2014 году, в то время как сирийский союзник России был осажден вооруженными и контролируемыми Западом исламистскими повстанцами, стало серьезным ударом для России. Восстановив суверенное правительство Сирии и укрепив свое военное присутствие в сердце ближневосточного Римленда, Россия успешно разорвала звено в цепи блокады, которую США только что замкнули благодаря майданной «революции». Установив эффективные связи по сотрудничеству с Турцией, страной-членом НАТО (строительство газопровода «Турецкий поток» в обход ограничений, наложенных США на «Южный поток», продажа зенитно-ракетных комплексов С-400, возведение АЭС в Турции), Россия сумела даже расширить эту брешь, минуя наложенные Украиной и Болгарией ограничения и обеспечивая при этом безопасность все еще нестабильной Грузии, проницаемой для действий радикального исламизма, который финансируют Катар и Саудовская Аравия.

Аналогичным образом недавний рост напряженности между Китаем и Индией в Гималаях отражает стремление китайцев открыть путь к Римленду через территорию Пакистана. Китай хочет построить пути прямого наземного транзита к Индийскому океану в обход Малаккского пролива, строго охраняемого Военно-морскими силами США. Запланированы баснословные инвестиции в строительство автострад, железных дорог и портов.

В начале 2021 года борьба развернулась в Мьянме, оказавшейся в центре другого конфликта с Западом, который сосредоточился на ситуации с мусульманским меньшинством рохинджа и после военного переворота в феврале 2021-го в очередной раз поддержал бывшего премьер-министра Аун Сан Су Чжи в противоборстве с военными, которых во что бы то ни стало вынужден поддерживать Китай. Действительно, Китай любой ценой должен сохранять эту третью брешь в южноазиатской части Римленда.

Примечательно, что вновь предпринятые Китаем усилия подавить поддерживаемые и раздуваемые Западом протесты в Гонконге и Синьцзяне (репрессии адвокатов-борцов за демократию и геноцид уйгуров занимают первые строчки в западных новостных лентах) и таким образом противостоять Западу указывают на готовность Китая помешать Западу достичь своей цели в подрыве легитимности китайского правительства на его собственной территории. Для Китая вопрос Гонконга и сепаратизма уйгуров жизненно важен. И он не обсуждается.

Войны, разорившие весь Ближний Восток от Пакистана до Ливии, Грузию и Украину с начала двухтысячных годов, свидетельствуют об изменениях в «большой игре», которую в XIX веке Британская империя вела против России с тем, чтобы обеспечить безопасный путь к Индии, взять ее под контроль и покорить Китай.

Новые Шелковые пути меняют правила игры

Однако на самом деле сегодня США находятся в куда менее выгодном положении, чем Британия в тридцатые-сороковые годы XIX века. Во-первых, потому что США, как мы видели, – не развивающаяся, а слабеющая держава. Это Китай занимает сегодня положение набирающей силы державы. И если Китай столкнется с вооруженным нападением, то, как и Россия в этом случае, воспользуется тем преимуществом, что будет отражать его на своей территории, в отличие от США, которые будут вынуждены сражаться за 15 или 20 тысяч миль от своих границ. Несмотря на свое нынешнее технологическое, военное и финансовое превосходство, для США наступит время, когда демонстрация военной силы станет слишком затратной и приведет к финансовым и социальным проблемам в самом сердце американской империи, что уже показал гнев тех, кто голосовал за Дональда Трампа в 2016 году[131].

Устойчивый рост военного бюджета США и постоянное увеличение численности военных баз за рубежом позволяют предположить, что опасность перенапряжения и сверхзатрат на военное присутствие угрожает сегодня США больше, чем России или Китаю. Чтобы добиться успеха, России требуется лишь сконцентрировать войска у своих границ (как весной 2021 года у границ с Донбассом), в то время как США должны озаботиться дорогостоящей переброской войск для защиты своих интересов на Украине. Точно так же России нужно лишь несколько миллиардов долларов на производство нового оружия сдерживания, такого как гиперзвуковые ракеты, в то время как США для поддержания своего дальнего военного присутствия требуются тысячи миллиардов долларов. Только создание последнего самолета F-35 при сомнительных результатах обошлось больше, чем в триллион долларов.

Именно на экономическом фронте будущее проявится в полной мере. И в этом смысле не факт, что Китай обязательно проиграет. Запущенный в 2013 году проект «Пояса» и «Пути» уже доказал свою состоятельность. В то время как морские пути испытывают давление ВМС США, и происходят инциденты, подобные тому, что случилось с контейнеровозом в Суэцком канале, на Евразийском континенте вовсю идет создание сухопутных маршрутов. С 2015 года Китай вкладывал десятки миллиардов в то, чтобы в 2017–2020 гг. на 100 % увеличить годовые трансконтинентальные железнодорожные грузоперевозки. Теперь тысячи грузовых составов направляются в Европу, пересекая Среднюю Азию, а Россия стремится воспользоваться изменениями климата и открыть новые морские пути в Арктике. И хотя Европа настороженно относится к Китаю и старается ограничить китайские инвестиции на своей территории, ей будет трудно устоять. Китайские рынки так же важны и привлекательны для европейских компаний, как европейские рынки – для китайского бизнеса. Например, сингапурский экономист и геополитик Кишор Махубани считает, что США слишком недооценивают Китай. Все тот же комплекс превосходства! Махубани уверен, что через десять лет китайский рынок будет значительно больше рынка США[132].

Если бы компании Германии начали закупать больше американского сжиженного газа по путям более длинным и менее безопасным, чем газопровод с Россией, то германской промышленности и европейской конкурентоспособности пришел бы конец. Немцы это прекрасно поняли – при том, что они подчинены США и невосприимчивы к политическим аттракционам Китая. Поэтому, поддерживая агрессивную антироссийскую риторику в связи с Донбассом, делами Скрипалей и Навального, они умывают руки, когда дело доходит до принесения своей экономики на жертвенный алтарь трансатлантической дружбы.

Подъем Китая открывает возможности Европе

Как мы видим, ситуация в Европе меняется. Одна только масса народонаселения Китая будоражит Европу и постепенно выводит ее из-под американского влияния, как планета притягивает спутник, как бы далеко от нее он ни был. Подъем Китая открывает европейцам новые просторы для маневра. Сейчас у власти в Европе все еще поколение времен холодной войны, и антироссийский реваншизм все еще силен, как и недоверие по отношению к Китаю. Но как только новое поколение, не пережившее холодную войну, придет к власти и поймет, что прошлые обиды его не касаются и стоят на пути экономического и политического освобождения Европы, все может быстро измениться. И высока вероятность, что в США ставки станут менее привлекательными.

Характерно, что весной 2021 года решением нескольких восточноевропейских стран, в прошлом находившихся под влиянием Советского Союза, был нарушен запрет на закупку российской вакцины «Спутник-V» для борьбы с пандемией. Впервые с 1991 года Венгрия, Словакия, Австрия и даже Бавария повернулись спиной к Брюсселю и вступились за Россию. Франция, Польша и страны Балтии делают все возможное, чтобы не допустить признания российской вакцины Европейским агентством лекарственных средств. Но каким бы ни был окончательный ответ, лазейка уже открыта. Возможность прагматичного сотрудничества с Россией в Европе – больше не табу. Еще год назад такое решение и представить было невозможно.

Тот же прагматизм подтолкнул Грецию к продаже афинского порта Китаю, а Венгрию – к соглашению на проект в 1,4 млрд – строительство крупнейшего в Европе кампуса китайского Фуданьского университета. Это еще один признак того, что сегодня некоторые европейцы понимают, что могут проявлять больше гибкости, ничем не рискуя, и что естественное предназначение Европы – служить мостом или арбитром между США и российско-китайским евразийским блоком.

Как Швейцария могла бы вдохновить Европу

Как отделаться от неудобного друга? В этом плане интересен швейцарский опыт. Мы видели, как после поражения Наполеона просвещенная часть швейцарской элиты воспользовалась обстоятельствами и приступила к созданию крупнейшего национального проекта. Проект заключался в том, чтобы сосредоточиться на народе и демократии, а не аристократии и олигархии – корыстных, непатриотичных и переменчивых социальных слоях. Швейцарские элиты согласились уступить, а не удерживать власть и благосостояние в своих руках с помощью внешних сил. Сегодня ничто не мешает Европе сделать то же самое, используя подъем Китая в качестве рычага, чтобы мирно уравновесить груз США и укрепить свою стратегическую самостоятельность.

Двести лет назад, когда возникли проблемы, аналогичные тем, с которыми Европа столкнулась сегодня в связи с США, Китаем, Россией, глобальным изменением климата, переходом на другие источники энергии, крошечная Швейцария сумела освободиться от покровительства и вмешательства окружавших ее великих держав – Франции, Австро-Венгрии и Германской империи. В 1815 году при поддержке Великобритании и России она смогла создать собственный демократический и независимый путь и, столкнувшись с вызовами индустриализации, модернизировать аграрную экономику. Она сумела достичь этого, сыграв на соперничестве трех супердержав, каждая из которых стремилась подчинить ее себе. Швейцария воспользовалась этим соперничеством для развития своих демократических институтов, в свою очередь позволивших ей путем всенародного голосования укрепить независимость. Что касается сегодняшней Европы, то соотношение сил изменилось, поскольку международные отношения носят глобальный характер и число участников значительно возросло. Однако условия для создания третьего пути остались прежними[133].

На это можно возразить, что Европе трудно плыть против течения и делать ставку на демократию, в то время как Китай предпочел автократию, опирающуюся на всесилие государства и единственную партию, а США претерпевают все более выраженные преобразования в сторону олигархии и авторитаризма. Однако история Швейцарии показывает, что контекст не мешает третьей стране сделать демократический выбор. Швейцария сделала этот выбор в период с 1815-го по 1874 год, когда все окружавшие ее мощные державы были монархиями или деспотиями. И помешать этому, несмотря на их сопротивление, не смогли ни монархическая Франция, ни имперская и реакционная Австро-Венгрия, ни самодержавные Россия и Пруссия.

Обстоятельства для такого выбора сегодня более благоприятны, чем в то время, когда его сделала Швейцария. Так как США продолжают проповедовать крестовый поход демократии в защиту свободы и прав человека, европейцам нужно лишь поймать их на слове: создание демократической, суверенной и независимой федеральной Европы стало бы безупречным проектом, абсолютно созвучным официальной идеологии Запада, – на него постоянно ссылаются, но им ни разу не воспользовались.

В заключение следует отметить, что вскоре к границам Европы подступит третья мощная растущая держава – Африка. Народонаселение Африки растет последние десятилетия, и к концу нынешнего столетия превысит численность населения Европы в четыре или пять раз. При этом экономика целого ряда африканских стран слабеет. В ближайшие десятилетия значение этого совершенно недооцененного континента будет возрастать. Для Европы Африка представляет собой как угрозу вследствие различий уровня жизни, которые вызывают нежелательные потоки мигрантов, так и широкие возможности – новые рынки, ресурсы, источник рабочей силы вблизи ее границ, – способствуя, таким образом, дальнейшему расширению стратегического пространства Европы и свободы в области политики, что позволит ей избегать китайско-российско-американского противостояния.

Рассмотрим на примере Швейцарии, каким образом и при каких внутренних условиях эта программа могла бы осуществиться в Европе.

С точки зрения Брюсселя, Вашингтона или Пекина, «швейцарская модель» может лишь вызвать улыбку. Как мелкая и незначительная Швейцария может служить примером для великой Европы? Как 8 млн швейцарцев могут вдохновить 500 млн европейцев с их сложной и дорогостоящей политической системой? Ответ: дело не в сравнении и не в том, чтобы копировать швейцарские институты, создавая будущее федеративное государство Европы. Дело в том, чтобы исследовать данный случай и выработать метод определения принципов действий[134].

Не будет преувеличением сказать, что значение Швейцарии немаловажно: несмотря на все недостатки, она сумела создать особую, подлинно демократическую и довольно эффективную федеративную систему для решения внутренних – религиозных, этнических, культурных или социальных – конфликтов. Эта система держится на трех столпах:

• принцип федеративной организации, при которой каждый штат (кантон) равноправен другим, независимо от размеров его площади и величины населения;

• коллегиальное управление с обязательным сотрудничеством в решении основных политически чувствительных вопросов;

• принцип разрешения конфликтов на основе права народа на инициативу и референдум. Любое меньшинство может запросить решение большинства посредством референдума или предложить закон посредством народной инициативы. Такие предложения редко набирали всенародное большинство, однако благодаря вызванному общенациональному обсуждению в законодательство неоднократно вносились изменения в их пользу.

Именно изобретение и внедрение этой системы необходимо детально изучить, чтобы понять, каким образом можно было бы построить Европу как независимую, суверенную и функциональную демократическую федерацию. У Европы, как мы видели во второй части книги, уже был опыт заключения соглашений и ведения переговоров о компромиссах. Благодаря этому достижению и новому геополитическому контексту нельзя считать невозможным ее преобразование в демократическое, независимое и суверенное федеративное государство.

Верить или не верить народу – вот в чем главный вопрос

Отсюда возникает вопрос, можно ли доверять народу. Обладают ли обычные люди проницательностью? Способны ли осознать, что поставлено на карту? Это важные вопросы. Конечно, люди могут ошибаться, могут подпадать под чары сирен-пропагандистов. В газетах полно самозваных экспертов, которые под маской ложных аргументов, касающихся прав человека, эффективности рыночной экономики, угрозы государственного дефицита и т. д., предупреждают, что нужно остерегаться народа во имя высших интересов и защищать его от самого себя, меж тем как сами появляются только для того, чтобы защитить собственные интересы, представляемые как интересы соответствующих элит. Впрочем, все это – часть обычной демократической дискуссии с ее обманами и вводящими в заблуждение доводами, что и позволяет установить истину.

Опыт показывает, что в федеративной системе, опирающейся на такие принципы прямой демократии, как право на инициативу и референдум, люди редко ошибаются, как правило, – реже, чем элиты. Люди прекрасно понимают, что стоит на карте, даже если правящие элиты не всегда довольны указаниями, которые пытаются выполнять. В публичных обсуждениях отстаиваются всеобщие интересы, всегда учитывается понятие общего блага, даже в таких анекдотических вопросах, как удаление рогов коровам (это актуальная тема в Швейцарии). Эта политическая жемчужина лежит в основе самой политической жизни, и нет такой партии или социальной группы, которая могла бы ее обойти.

В конечном итоге, если ошибки совершаются, то они самостоятельно корректируются. Швейцарцы отменили смертную казнь, предоставили женщинам избирательное право, вступили в ООН, изобрели международное гуманитарное право и так же «прогрессивны», как и другие нации (или даже больше, учитывая, например, демократические права), хотя иногда им требуется много времени, чтобы достичь цели[135].

Вопреки распространенному мнению процесс создания швейцарского федерализма был турбулентным. Кроме того, что он долго готовился, он был омрачен порой кровавыми конфликтами, зачастую ожесточенной политической борьбой, экспериментами и неудачами. Итог был обусловлен и давлением извне. В этом плане он ничем не отличался от процесса объединения Европы, ставшего результатом двух братоубийственных мировых войн, а также решения могущественных победителей, США и СССР, принудить континент к объединению в своих интересах после победы 1945 года.

Ничто так не далеко от правды, как представление, будто все это происходило весело и радостно. Каждый шаг сопровождался высоким напряжением и ожесточенной борьбой между федералистами и антифедералистами, с одной стороны, и консерваторами и либералами или прогрессивными радикалами – с другой[136]. Как в США в конце XVIII века и в Европе сегодня, линия фронта проходила между сторонниками промышленного развития в условиях свободной торговли, поборниками традиционной экономики и налоговых барьеров, патрициями и консерваторами, выступавшими против расширения демократических прав, радикалами-модернизаторами, социалистами и примкнувшими к ним просвещенными буржуа, католиками-защитниками Церкви и духовенством, и бескомпромиссными антиклерикалами, отстаивавшими Kulturkampf[137] и секуляризм.

Фактор безопасности и роль армии

В эпоху реставрации и восстановления Швейцарии пришлось избавиться от тяжкой опеки Австрии Меттерниха, которая вслед за французским протекторатом постоянно вмешивалась в ее внутренние и внешние дела. В 1848-м и в последующие годы Швейцария вновь оказалась изолированной в Европе, опять ставшей ультрареакционной после поражения «весны народов». Построение федерации шло рука об руку с обретением полного и окончательного суверенитета. Одно не могло произойти без другого.

Этот параллелизм был совершенно очевиден для Алексиса де Токвиля. Внимательный наблюдатель за демократическими процессами, он считал, что вопросы безопасности и суверенитета, основными символами которых являются оборона и армия, тесно связаны между собой. В статье 8 Союзного договора 1815 года предусматривается, что все необходимые меры для обеспечения внутренней и внешней безопасности Швейцарии принимает сейм. «Это позволяет ему делать все что угодно», – отмечал Токвиль, добавляя, что «у сильнейших федеральных правительств не было больших прерогатив»[138].

Вопрос создания федеральной армии (бюджет, командование, вооружение, униформа, учения), призванной заменить кантональные формирования, вызвал эпичные 50-летние дискуссии, очень напоминающие обсуждения в связи с Европейским оборонительным сообществом (EOC) в 1954 году или с европейской армией сегодня, где стороны разделяются по лояльности к иностранным державам одних и преданности кантональным традициям других.

Этот период созревания, когда реставрация постепенно уступила место восстановлению, а олигархия – демократии, очень важен тем, что напоминает объединение Европы с 50-х годов XX века и по сегодняшний день. В Швейцарии к тому же действовал принцип «функциональности», связанный с успешной унификацией таких секторов экономики, как почтовая служба, система мер и весов, валюта и таможенные сборы, а также принцип, основанный на заключенных между кантонами конкордатов.

Как Швейцария устранила угрозу сепаратизма

Было несколько попыток перекроить территорию внутри Швейцарии (например, в кантонах Гларус и Швиц, отделение Верхнего и Нижнего Вале в 1839 году, выход княжества/кантона Невшатель из подчинения королю Пруссии в 1850-м), как сегодня в случае Каталонии, Фландрии и Северной Италии, или как разделение Чехии и Словакии в 1992 году. Угроза сепаратизма присутствует постоянно, если демократические федеральные институты работают недостаточно эффективно, как в случае империи Габсбургов или в случае Испании/Каталонии в наши дни.

Отличие Швейцарии заключается в том, что политическая партия и социальная основа движения за сильную федерацию победили благодаря настойчивости и правильно выстроенному демократическому процессу. Для этого требуется сильная воля к переговорам и дух компромисса, а также отказ от аксиомы «победитель получает все». Главное, что этническое или культурное большинство придерживается этих принципов и убеждено, что этническое или культурное меньшинство, как бы ни различались цифровые значения, имеет те же права, как в федеративном государстве: маленький Род-Айленд обладает теми же правами, что и Калифорния, при всем несходстве демографических и экономических показателей. В Швейцарии крошечная романшская (100 тыс. человек) или италоязычная община (450 тыс. человек) равны в правах с шестимиллионной немецкоязычной общиной.

Эта партия и эти основы создавались постепенно, сначала в кантонах, затем на «надкантональном» уровне, их укрепляла вера в то, что демократию нужно развивать, а не сомневаться в ней и не отказываться от нее. Были неудачи и спады. Некоторые кантоны воспользовались принципами прямой демократии, чтобы на короткое время возобновить смертную казнь. Другие, как Цюрих, Люцерн и Вале, на время установили ультраконсервативные авторитарные режимы. Разве не то же самое происходит в некоторых странах Запада? Несмотря на все помехи, корабль плыл дальше и в итоге прибыл в пункт назначения целым и невредимым благодаря, а не вопреки энергии своих граждан, все более веривших в идею[139]. Другими словами, аппетит приходит во время еды. А что касается демократии, то, как говорится, что не съешь, то потеряешь.

После утверждения федерализма в 1848 году прямая демократия установилась не сразу. Сначала было введено право вето, согласно которому право голоса получали только противники законопроекта. Что касается регистрации голосов, то воздержавшиеся считались как принявшие по принципу «молчание знак согласия» – неоспоримое средство подтверждения законопроекта, если вопрос был поставлен так, чтобы прозвучало «за». И только постепенно по вопросам инициативы и референдума все «за» и «против» стали подсчитываться для определения результата.

Наконец потребовалась огромная и кропотливая работа по внутреннему переустройству. До Французской революции Швейцарская конфедерация состояла из 13 кантонов, управлявших вассальными территориями (например, Берн, самый мощный кантон, господствовал над территорией, ставшей в 1803 году суверенным кантоном Во) или состоявших в союзе с другими (Берн был связан с Женевой – независимой республикой). Некоторые территории находились в совместном управлении кантонов, входящих в состав конфедерации (Аргау и Тичино). Франция положила конец этим расхождениям, поспособствовав расширению федерализма, который предполагает равноправие государств-участников.

Это подразумевало ощутимые жертвы для самых могущественных кантонов (Берг, Цюрих, Фрибур). Они были вынуждены согласиться с потерей не только обширных территорий, но и большинства привилегий. Например, в области международных отношений они больше не могли напрямую вести переговоры с правителями иностранных государств, особенно со всемогущим королем Франции, владевшим роскошным посольством в Солотурне.

По-видимому, если современная Европа решит перейти к федеративному устройству, это будет означать, что крупным странам, таким как Германия и Франция, придется поделиться частью своего влияния и преимуществ с небольшими странами. Это будет временным явлением, потому что, как показывает история, если сила в единстве, то вскоре они выиграют от новой динамики своего относительного главенства, что прекрасно иллюстрирует пример Цюриха. Чего нельзя сказать о Берне: он вцепился во франкоговорящий кантон Юра в качестве компенсации за утраченный Во, однако был вынужден вернуть ему в 1979 году независимость от Берна, после 164 лет «оккупации».

В период с 1830-го по 1848 год в Швейцарии не прекращались демократические волнения, что позволило Токвилю отметить: «Эта страна охвачена революцией последние пятнадцать лет!» Это было верно, поскольку напряженность, как мы говорили, привела в 1847 году к краткой гражданской войне. Бурлящий котел чуть не взорвался, но жар быстро спал благодаря мудрому и не связанному с возмездием урегулированию кризиса. Проигравшие были вынуждены признать поражение, но им не был навязан невыносимый диктат: в рамках новой федерации они продолжали пользоваться теми же правами и обязанностями, что и победившие кантоны.

В этом горниле три поколения ковали Швейцарию и выковали такой, какой мы ее знаем сегодня. С этой точки зрения, федерализму и полупрямой демократии только 150 лет, то есть они на полвека моложе Американской федеральной конституции. Но, вопреки устоявшемуся в США мнению, практика конфедерации значительно старше. Она зародилась в конце XIII века благодаря традиции народных и демократических собраний. Эта форма правления воспевалась многочисленными писателями эпохи Просвещения, такими как «гражданин Женевской республики» Жан-Жак Руссо, и оказала влияние на политических мыслителей, а также европейских и американских демократов своего времени[140].

Это указывает на редкую в других странах жизнестойкость системы и подтверждает в целом положительные результаты: система пережила все социальные и политические кризисы, две мировые войны и войны между соседями (Франко-прусскую и Итало-французскую в 1860–1870 гг.) и со временем стала лишь прочнее. Это означает, что швейцарская система предусматривает приемлемое регулирование отношений между гражданами и государством с одной стороны и членами федерации и штатов/кантонов с другой. Стоит отметить, что во Франции и Испании – укажем только две эти страны – эти вопросы были далеки от решения в 2019 году. Франция по-прежнему испытывает большие трудности в стабилизации отношений между гражданами и государством, как и Испания – в управлении своими провинциями, в то время как Евросоюзу все еще не удалось определить свою форму правления и масштабы центральной власти.

Краткий курс федерализма

Не замахиваясь на трактат по конституционному праву, уточним основные принципы федерализма и прямой демократии для читателей, которые, возможно, специально не занимались их изучением.

Согласно Монтескьё, федерализм дополняет вертикалью горизонтальное разделение властей. Главное, избегать сосредоточения всей власти в одной инстанции (президентство или парламентаризм). Это смягчает государственную власть и облегчает задачи, возложенные на государство. В Швейцарии федерализм призван прежде всего гарантировать независимость кантонов по отношению к конфедерации. Как и в США, швейцарские штаты/кантоны очень болезненно относятся к своим правам и стараются сохранять равновесие с федеральным правительством, которое пытается их ослабить.

Власть федерального правительства в Швейцарии ограничена двумя важнейшими принципами, известными как субсидиарность (принцип закреплен статьей 5 Федеральной конституции) и соразмерность.

Принцип субсидиарности требует передачи нижним политическим уровням всех задач, которые они могут выполнить. Высшие органы власти вмешиваются, только если нижние не в состоянии решить соответствующую проблему. На практике это означает, что общинные и кантональные уровни (соответствующие национальным в сегодняшней Европе) наделены властью и компетенциями в большей степени, чем унитарное централизованное государство, как Франция, например.

Этот принцип усилен принципом соразмерности, который определяет три условия для надлежащего исполнения государственных мер: целесообразность (средства должны отвечать характеру цели), необходимость (средства должны быть необходимыми, то есть мягкими или как можно более полезными), приемлемость (то есть средства должны быть законными, а их интенсивность воздействия должна соответствовать цели).

На основании этих принципов только задачи, превышающие возможности самых мелких организаций, могут быть возложены на организации более высокого уровня. Таким образом, мы переходим от индивидуума к семье, общине, кантону и федерации, которая может вмешаться только как последняя инстанция.

26 кантонов суверенны во всех областях, которые не ограничены Федеральной конституцией. Так как у каждого кантона своя конституция, они свободны в самоорганизации на законодательном, судебном, фискальном и административном уровнях. Однако они не могут принять такой тип конституции, который не соответствовал бы правилам демократии. Другими словами, конституцию должен принять народ, и она должна быть исправима по запросу избирательного органа кантона.

Определенные сферы деятельности, такие как образование (за исключением двух федеральных политехнических университетов), больницы (за исключением общинных и частных больниц), дорожное строительство и содержание главных дорог (за исключением автомагистралей и дорог национального значения) и полиция (армия находится в федеральном подчинении), управляются только на кантональном уровне. Кантоны осуществляют и контроль за прямым налогообложением. У каждого кантона свой парламент (Большой совет в большинстве франкоговорящих кантонов) и правительство (Государственный совет в большинстве франкоговорящих кантонов), а также собственные суды.

Сами кантоны подразделяются на 2551 общину, все они более или менее самостоятельны, согласно различным кантональным конституциям. Они являются наименьшей политической структурой страны. В некоторых кантонах есть промежуточные подразделения – округа или районы, – которые не самостоятельны и играют лишь административную роль.

Прямая демократия, в отличие от представительной демократии, позволяет народу использовать свою политическую власть напрямую. Швейцарская демократия сочетает обе формы в так называемой полупрямой демократии: граждане выбирают своих представителей в различные органы управления (общинные, кантональные и конфедеративные), но имеют право голоса в утверждении законодательных или конституционных текстов, принятых парламентами (посредством референдума), и могут предлагать конституционные или правовые поправки посредством народной инициативы. Всенародные консультации проводятся на федеральном уровне обычно четыре раза в год, всегда в выходные дни. Население Швейцарии всегда демонстрировало высокую степень (80 %) удовлетворенности этой политической системой, позволяющей гражданам уравновешивать и укреплять исполнительную и политическую ветви власти.

Однако такое положение несколько замедляет проведение политических реформ, особенно в связи с тем, что любая организация, несогласная с законопроектом, может пригрозить референдумом. Поэтому на практике система обязывает руководителей проводить широкие консультации со всеми сторонами и посредническими органами, прежде чем приступать к крупным законодательным преобразованиям. Переговоры проводятся постоянно. Прямая демократия воздействует на швейцарскую политическую систему в целом, побуждая власти к поиску компромиссов в начале процесса принятия решения с тем, чтобы избежать референдума, который может поставить законопроект под удар. Этот принцип национальной политики известен как «система соответствия». Ее отличают пропорциональное число государственных органов, интеграция политических сил, отказ от конфликтов и решения, которые обсуждаются, а не вводятся обязательным к исполнению указом. Состав правительства определяется тем, как избираются члены Федерального совета. Они не могут опираться только на голоса своих партий и должны дистанцироваться от них, не питая надежды на то, что однопартийцы соберут большинство голосов в пользу их проектов. Ни одна партия не может навязать свою точку зрения или своих кандидатов и, чтобы принять участие в политической игре, должна договариваться с другими. Такой подход очень далек от американской системы распределения должностей по принципу «победитель получает все» и значительно ближе к европейской традиции консультаций.

Согласие и коалиционность на всех уровнях

В случае невыполнения общей политической программы на период выборов в рамках действующего законодательства действуют «руководящие указания». Такова особенность швейцарской системы: понятий большинства и меньшинства или коалиции власти после выборов не существует. Большинство и меньшинство формируются от темы к теме и даже от статьи к статье в обеих ветвях власти – исполнительной (Федеральный совет) и законодательной. Это ключевое положение для системы проведения референдума: обсуждение оспариваемого вопроса ведется не по линии партий или правительства, а в парламенте. Поэтому, в отличие от других стран, от референдума не зависит, остаться у власти или нет. Важный момент для французов, которые с недоверием относятся к этому институту, заключается в том, что в Швейцарии всенародный плебисцит не может быть за или против правительства.

Уточним еще несколько моментов относительно прямой демократии. Чтобы она заработала, право на инициативу и референдум должно быть действенным, а не декларативным, как во Франции, где при Николя Саркози оно существовало, но было неосуществимо из-за слишком большого количества ограничений. В Швейцарии необходимое количество собранных подписей не должно превышать определенный процент электората (100 000 для инициатив и 50 000 для референдумов при 5,3 млн зарегистрированных избирателей). Общинный политический орган по референдуму обязан проверить подлинность каждой подписи.

Народная инициатива является более мощным политическим актом (он подразумевает изменения Конституции кантона или Конфедерации), и его возможности значительно шире, особенно если он завершается успехом (что редко случается). Однако и в случае неудачи, независимо от цели, он имеет большое символическое значение, потому что на него можно сослаться – либо на то, что он был отвергнут народом, либо на то, что против него было выдвинуто встречное предложение. В качестве справки можно отметить, что с тех пор, как народная инициатива вступила в силу в 1891 году, на голосование было вынесено 215 инициатив, из которых успешно завершились лишь 22. Это меньше двух голосований (принятый в Швейцарии термин для процедуры голосования) в год и только одна ратификация в шесть лет – далеко не передозировка! Что касается референдумов на федеральном уровне, то с 1848-го по 2010 год их было 562, то есть в среднем 3,4 в год. В целом, за 162 года швейцарцев призывали голосовать 309 раз.

В дебатах о референдуме по инициативе граждан (CIR) высокомерные французские интеллектуалы по традиции высмеивают швейцарскую систему. По их мнению, она потакает бытующим в народе страстям и временами мобилизует граждан и государство на решение смехотворных вопросов.

Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что это совершенно неверно. За тем, что кажется незначительным (ограничение скорости движения до 80 км/час на дорогах национального значения во Франции или вопрос «коровьих рогов» и ширина грузовиков в Швейцарии) нередко скрываются серьезные политические вопросы. Референдум по сохранению рогов коровам, запущенный по инициативе крестьянина из Бернской Юры (что наглядно демонстрирует: этого может добиться один-единственный гражданин!), кого только не рассмешил. Однако, вызвав обеспокоенность даже у горожан, он потребовал на политическом уровне вывести на первый план прогрессивную и инновационную проблему достоинства животных и содержания домашних и диких животных в мире, где зачастую они являются лишь мясом для промышленных скотобоен.

Что касается ширины грузовиков, то эта тема выявила тревоги людей по поводу нашествия тяжелых грузовиков, бетонирования шоссе, возмутительных расходов, которые должны нести налогоплательщики, а также ликвидации железнодорожного сообщения общего пользования. Это послание получило поддержку несколько лет спустя, когда неожиданно была утверждена другая народная инициатива, решительно ограничившая перевозку частных товаров через Альпы.

Установление прямой демократии предполагает ее действие на постоянной основе: если проводить референдумы лишь время от времени, то сам механизм рискует превратиться в постоянное политическое столкновение, а не в реальное создание системы прямой демократии. В Швейцарии всенародные опросы проводятся три или четыре раза в год по самым разным вопросам, таким как налоги по категориям специалистов, запрет на ношение паранджи, пенсионный возраст, электронное удостоверение личности, соглашения о свободной торговле и так далее. Голосование привязывают к местным консультациям или выборам, что делает его более рациональным и менее затратным.

В действительности система довольно проста, эффективна и недорога. Избирателям нужно сказать лишь «да» или «нет». При автоматическом подсчете голосов, который контролируется соответствующими представителями политических партий в каждом округе, консолидированные результаты национального голосования могут быть опубликованы в течение пяти часов после закрытия избирательных участков, независимо от числа проголосовавших. Стоимость осуществления демократического выбора более чем окупается отсутствием социальных и политических беспорядков и высокой степенью доверия к правительству и политическим лидерам.

Чтобы быть эффективной, прямая демократия должна осуществляться на двух уровнях: кантональном (национальном) и федеральном (всеевропейском) – и опираться на сильные и динамичные политические партии. Партии, профсоюзы и гражданское общество в целом, при содействии СМИ, являются как участниками, так и лидерами публичных обсуждений, отрицая или поддерживая темы, выносимые на всенародной голосование. В сегодняшней Франции, где традиционные партии были уничтожены партией République en marche (Вперед, Республика!) и избранием Эммануэля Макрона, их возрождение крайне важно. Без партий, представляющих различные мнения народа, демократия – всего лишь фикция.

Инновационное налогообложение для финансирования федеративной Европы

Нельзя говорить о федеративном устройстве Европы, не поставив вопрос о его финансировании. Федерализм должен обеспечить возможность создания жизнеспособного, устойчивого федеративного государства, обладающего собственными ресурсами. Бесконечные обсуждения бюджета Европы, национальных взносов и распределения ресурсов, финансирования аграрной политики, а вскоре, возможно, и общей обороны, доказывают, что это – принципиальный вопрос.

В этом смысле швейцарская система так же проста и функциональна. Она опирается на тот принцип, что федеративное государство финансируется благодаря квазимонополии на косвенное налогообложение, в то время как кантоны и более низкие эшелоны власти прибегают почти исключительно к прямому налогообложению (подоходный налог и налог на богатство, взимаемый с физических и юридических лиц) и владеют монополией на сбор налогов (за исключением НДС, который находится в федеральном ведении).

Таким образом, федеративное европейское государство должно изыскать собственные косвенные доходы для финансирования своих расходов, не подвергая финансы государств-участников всеобщему истощению. Решение есть, как сообщила радиостанция BFM Business (bfmtv.com) в 2016 году, представив предложение Марка Чесни, преподавателя финансового дела Цюрихского университета, и его коллеги, финансового эксперта Феликса Боллигера[141]. Они рекомендуют заменить все налоговые вычеты в Швейцарии, установив общий налог на финансовые операции в размере 0,2 %, который будет распространяться на все закупки от французского багета до акций, и готовят соответствующую инициативу.

Цитата из эфира BFM Business:

«Точнее, идея Марка Чесни пугающе проста. Забудьте про корпоративный налог, подоходный налог и даже НДС. Будет только один микроналог на финансовые операции в размере 0,2 %. Только представьте, что это будет налогообложение не движения капитала на рынках, как происходит сегодня во Франции, а налогообложение платежей, осуществляемых экономическими субъектами (домохозяйствами, компаниями и т. д.) в целом.

Действующая сейчас система плохо продумана. Вместо того чтобы облагать налогом труд, который становится дефицитным, надо облагать налогом финансовые операции, которые становятся все более многочисленными. Только представьте времена, когда мы сэкономим на этом, зная, что Налоговый кодекс США – это не меньше 71 тысячи страниц. Микроналог должен будет применяться и к снятию наличных. Со снятых 100 швейцарских франков банк будет взимать налог в размере двадцати сантимов в пользу государства.

При ставке 0,2 % этот микроналог принесет 200 миллиардов швейцарских франков, что больше общей суммы годового фискального дохода Конфедерации – 170 миллиардов. Для одной только Франции ставка 0,2 % принесет 436 миллиардов евро, что намного больше, чем сумма ее налоговых поступлений (292 миллиарда евро, согласно финансовому законопроекту на 2017 год).

Налог не является прогрессивным в зависимости от дохода, но вместе с тем он уравнен в том, что очень богатые владеют портфелями ценных бумаг, регулярно покупают и продают акции или обязательства, и поэтому должны будут платить больше. По тому же принципу, что действует на платных дорогах: чем больше ездишь, тем больше платишь. А богатые больше ездят, физически и финансово, и на большие суммы.

Что касается компаний, которые осуществляют огромные переводы, покупают и продают ценные бумаги на рынках, будь то банки или компании, привлекающие средства, то им не придется платить никаких других налогов на финансовые операции или прирост капитала. Потеряют только крупные банки, осуществляющие высокочастотный трейдинг. Но это неплохо, это подтолкнет финансовую отрасль к тому, чтобы снова соединиться с реальной экономикой и инвестициями, производящими благосостояние».

В конечном счете эта система окажется эгалитарной для некоторых государств-участников, так как малые государства не будут подвергаться санкциям по отношению к большим, потому что каждое будет облагаться налогом в зависимости от объема транзакций, совершенных на его территории.

Все что останется сделать, это определить ставку финансирования реалистичного европейского бюджета, учитывая, например, то, что федеральный бюджет Швейцарии соответствует примерно 30 % государственных расходов (73 млрд франков в 2017 г.), 40 % кантонального бюджета (89 млрд) и 21 % общинного бюджета (48 млрд)[142]. Следует отметить, что эти цифры должны успокоить национальных «суверенитистов» относительно эффективности принципа субсидиарности: они четко показывают, что совокупный бюджет двух нижних уровней, национального и субнационального, вдвое больше наднационального. Эту формулу косвенного налогообложения несложно осуществить, поскольку все финансовые транзакции уже отслежены и задокументированы. Это позволит не только финансировать обычные расходы, но и облегчит осуществление трансфертов в неблагополучные регионы согласно кодам распределения, которые предстоит определить. При этом нижние эшелоны не должны ограничиваться в определении проводимой на местах политики в области образования, безопасности, общественной жизни, здравоохранения и даже охраны окружающей среды; каждый будет иметь право делать больше, чем предусмотрено федеральными законами, не подвергая опасности всю структуру.

Преимущество этой системы еще и в том, что не будет оказываться предпочтения одной стране за счет других, при этом она предоставит достаточную критическую массу, позволяющую избежать массового перемещения капитала, поскольку охватывает все транзакции, включая те, что проводятся в Google, Amazon, Facebook, Apple, Microsoft и интеллектуальными роботами будущего. Таким образом, речь идет о создании новой налоговой системы, адаптированной к нашей современной экономике и ее развитию, в первую очередь рассматривая потребление и расходы, а не наказание для рабочей силы и средств производства.

Суверенитет Европы

Для Европы, зависимой от США, как в свое время Швейцария зависела от Франции или Австрии, это предполагает точное понимание стоящих задач и оптимального способа их решения. Как и федерализм, независимость и суверенитет не могут быть введены, их нужно постепенно завоевывать, и ни одна страна не может быть свободна от давления, которое могут оказывать другие страны.

О внезапном разрыве с США не может быть и речи ввиду геополитических и внутренних отношений властей США с Европой и в непосредственных интересах безопасности самой Европы. Однако постепенное освобождение в среднесрочной перспективе вполне возможно. Есть способ, и он эффективен – это неприсоединение или третий путь. Конечно, даже упоминание такой перспективы возмутит фанатичных атлантистов и интеллектуалов, которые поддерживают предполагаемое гуманитарное вмешательство Европы, ее цивилизационную миссию, призванную нести свет демократии и права человека в мир, погруженный во тьму варварства. Этим жаждущим крестовых походов умам хотелось бы напомнить о том, что нейтралитет никоим образом не препятствует выходу на международную арену и что вторжение даже с самыми благими намерениями имеет свои пределы и нередко ведет к преступлению и страданиям (свидетельства тому – Ливия и Сирия).

Что касается внешней политики, то динамичный нейтралитет, дипломатия и обоюдовыгодные решения всегда будут более эффективными, действенными и рентабельными, чем бомбардировка гражданского населения, разрушения, безусловное сближение с третьей силой или полная беспомощность из-за отсутствия внутреннего консенсуса – особенно, возможно, в будущем, учитывая глобальный тренд, который поддерживают Китай, Россия и большая часть остального мира, способствуя принципу многосторонних отношений, что отражает недавнее присоединение Германии к китайскому Всестороннему региональному экономическому партнерству (RCEP), крупнейшей в мире зоне свободной торговли, наряду с 15 другими странами Азиатско-Тихоокеанского региона.

Поэтому вечный нейтралитет Швейцарии является важной составляющей ее внешней политики и в горе и радости находит поддержку у 80–90 % своих жителей. Если швейцарский нейтралитет и получил статус национального мифа, он, тем не менее, не является абсолютным этическим принципом. Это просто способ, который считается лучшим для страны в достижении целей независимости и суверенитета. На самом деле политика нейтралитета Швейцарии не вылита в бронзе, она эволюционировала с течением времени с учетом ограничений международной политики.

Нейтралитет (или неприсоединение) как принцип действия

Нейтралитет отличают три фактора: он вечный, поскольку не начинается и не заканчивается в военное время; он установлен свободным выбором, поскольку закреплен Федеральной конституцией; он вооруженный: у Швейцарии надежная армия обороны. Швейцария не родилась с нейтралитетом. Она стала нейтральной, потому что так захотела. Как мы говорили ранее, территория современной Центральной Швейцарии принадлежала Габсбургам, и первоначальная конфедерация была вынуждена сражаться за свою независимость, как, например, в битве при Моргартене. Более того, весь период Средневековья, вплоть до конца XVI века, Швейцария была вынуждена бороться за то, чтобы вырваться из-под опеки Священной Римской империи германской нации. Все это время различные кантоны вовлекались в многочисленные конфликты, такие как Бургундская война, в результате которой победа швейцарцев привела к краху Бургундского государства, или Итальянские войны, где поражение в Северной Италии в 1515 г. положило конец швейцарской политике экспансии. Экспансия переросла в нейтралитет в XVII веке с первой официальной декларацией Федерального сейма в 1647 г. Тридцатилетняя война, разорившая Центральную Европу, была болезненно воспринята в разделенной на католиков и протестантов Швейцарии. Отправляя оружие и наемников в воюющие страны, Швейцария смогла оставаться в стороне от боевых действий, пока в 1815 г. Венский конгресс не утвердил ее нейтралитет.

Швейцария провозгласила нейтралитет по различным внутри- и внешнеполитическим причинам. Это была маленькая страна в окружении мощных держав, и соблюдение нейтралитета не позволяло превратить ее в постоянное поле европейских битв. При этом соседние державы могли быть уверены, что территория Швейцарии не будет использована для вооруженного вторжения. В то же время их правящие классы и буржуазия получали безопасное убежище для своих активов. Внутри страны нейтралитет обеспечивал согласованность между различными религиозными, языковыми и культурными течениями. Не имея вооруженных обязательств за рубежом, кантоны могли усиливать свою автономию. Благодаря нейтралитету Швейцария поддерживала равновесие в Европе тем, что держалась на одинаковом расстоянии от противоборствующих сил, а не обостряла напряженность, приняв ту или иную сторону[143].

В связи с продолжающимся ростом напряженности для сохранения мира жизненно важно, чтобы Европа оставалась нейтральной. В противном случае через несколько десятилетий или веков она окажется в том же положении, какое последние столетия Швейцария занимала между Францией, Германией и Австрией – желательно, с учетом высокого уровня развития, конечно.

То, что может показаться отказом от международной инициативы и сомнительными плодами все менее успешной агрессии в странах «третьего мира» (Франция в Мали, США на всем Ближнем Востоке, НАТО в Афганистане), возможно компенсировать значительными экономическими выгодами, связанными с поддержанием высокого уровня торговли с потенциально враждующими сторонами. Политика неприсоединения позволяет государству предлагать свои услуги и играть роль посредника в урегулировании международных споров или содействовать в заключении международных соглашений по вопросам, представляющим всеобщий интерес в области климата, торговли, здравоохранения и развития человечества.

В Швейцарии находилась штаб-квартира Лиги Наций, в наши дни в Женеве располагаются представительства крупнейших всемирных организаций. Страна принимала у себя такие саммиты, как «Большая четверка» в 1955 году, встреча Рейгана и Горбачева в 1985-м, Байдена и Путина в 2021-м, конференцию в Монтрё в 1936-м, на которой была подписана Конвенция о режиме проливов, регулирующая, в частности, нахождение военных кораблей нечерноморских стран в Черном море. С 1953 года Швейцария участвовала в надзоре за соблюдением перемирия между Северной и Южной Кореей, представляла интересы США на Кубе и в Иране, интересы России в Грузии и Грузии в России, а также принимала участие в мирных переговорах правительства Колумбии с повстанцами.

Следует подчеркнуть, что соблюдать нейтралитет или проводить политику неприсоединения вовсе не означает быть бездеятельным или неэффективным, как утверждают негласные приверженцы агрессивной или милитаристской политики. Единственное реальное ограничение сводится к тому, чтобы иметь исключительно армию обороны (как Япония, если на то пошло) и воздерживаться от любого акта агрессии по отношению к третьим странам. С этой точки зрения, Дональд Трамп открыл окно возможностей, заявив, что не доверяет НАТО, и под предлогом, что европейские страны-члены не платят взносы, угрожал выйти из игры. Вероятно, это было частью его кампании по увеличению европейских военных расходов для НАТО – еще один сомнительный результат с точки зрения Европы.

Но Европе ничто не мешает перехватить мяч на лету и направить объявленное увеличение расходов на континентальные, строго оборонительные операции, которые гарантировали бы ее независимость и суверенитет, что придало бы Европе значимости в стремлении к миру и безопасности во всем мире. Эта положение об обороне могло бы быть включено в конституцию, подобно статье 9 Конституции Японии[144]. Впрочем, вариант по швейцарскому образцу, с настоящей армией самообороны, был бы более предпочтителен. Поскольку статьи 57 и 58 Федеральной конституции Швейцарской Конфедерации гласят:

«Конфедерация и кантоны в рамках своей компетенции заботятся о безопасности страны и защите населения. Они координируют свои усилия в сфере внутренней безопасности».

«Швейцария имеет вооруженные силы. Они организуются в основном по милиционному принципу. Вооруженные силы служат для воспрепятствования войне и содействуют сохранению мира; они защищают страну и ее население. Они поддерживают гражданские власти при отражении серьезных угроз внутренней безопасности и при ликвидации других чрезвычайных ситуаций. Закон может предусмотреть дальнейшие задачи. Введение в действие вооруженных сил подлежит ведению Союза».

Европа: воля и выбор пути

Что, если Европа выберет перезагрузку демократии, вдохновившись примером Швейцарии? Переориентация созидания Европы на принципах истинного федерализма, что само по себе вовсе не регресс, стала бы потрясающим шагом вперед, прыжком не в неизвестность, а к уже различимому горизонту. Для этого нужно не больше смелости, чем для поездки за рулем автомобиля.

В этой книге подробно изложено, что ожидает Европу, если сейчас она не начнет действовать. Здесь показано, что экзистенциальная дилемма Европы является также дилеммой для США. Итак, ключевые вопросы. Действительно ли европейцы хотят завершить свою историю – фактически, свою цивилизацию, – беспомощно поддаваясь медленному и бесповоротному угасанию, постепенному и запрограммированному уничтожению, пока в конце концов не скатятся в незначительность, как древние греки?

Способна ли Европа воспользоваться возможностью, которую предлагает новый формирующийся миропорядок, чтобы освободиться от опеки? Или Европа предпочитает и дальше позволять другой державе, пусть она и ближайший союзник, диктовать, что ей делать, а что нет? Она так и не выберется из споров по поводу формулировок «федерация национальных государств», «Европа наций» или «суверенная Европа», так и не перейдя к делу?

В этом состоит экзистенциальная дилемма Европы, и решать ее предстоит в первую очередь европейцам.

Эпилог

Женева, май 2021

Прошел лишь месяц после завершения работы над этой книгой. Но произошедшие за это время события и последние новости выглядят все более удручающими для свободной, независимой и суверенной Европы, как никогда приближая сценарий американского кураторства к претворению прогноза в жизнь и превращая сценарий независимой Европы в самообман.

Через пять недель после мартовского визита госсекретаря США Энтони Блинкена на саммит НАТО в Брюсселе генеральный секретарь НАТО норвежец Йенс Столтенберг и его заместитель из Румынии анонсировали сближение между НАТО и Евросоюзом, что фактически превращает ЕС в младшего военного партнера НАТО. В то же время 27 министров обороны стран-членов ЕС впервые одобрили участие не входящих в его состав стран (США, Канада и Норвегия) в программе мобильности вооруженных сил в Европе. Инициатива нацелена на упрощение перемещения через границы Европы сил быстрого реагирования и вооружений, чтобы противостоять так называемой российской угрозе.

«Союзники, не являющиеся членами ЕС, играют ключевую роль в защите и обороне Европы», – сказал Столтенберг, и министр обороны Германии Аннегрет Крамп-Карренбауэр поддержала это беспрецедентное решение: «Обеспечение передвижения войск через границы чрезвычайно важно не только для Евросоюза, но и для НАТО».

Несколько дней спустя на веб-сайте НАТО было объявлено об участии четырех швейцарских истребителей-бомбардировщиков FA-18 «Хорнет» в двухнедельных учениях Tiger Meet в Португалии в целях расширения взаимодействия между НАТО и ее партнерами, что привело в восторг главу патрульной службы Швейцарии, который таким образом надеется усовершенствовать «летно-эксплуатационные возможности при любых нарушениях воздушного пространства, а также ведение РЭБ и действий в киберпространстве». Для страны, Конституция которой, как мы видели, обязывает соблюдать военный нейтралитет, это не лишено остроты… Правда, это сотрудничество осуществляется во имя «Партнерство ради мира», которое НАТО провозгласило в 1996 году по отношению к странам, в него не входящим. С таким волшебным названием кто же будет заботиться о нейтралитете?[145]

Завершая этот краткий обзор, отметим, что, согласно последним экономическим показателям, опубликованным после вызванного пандемией кризиса, в 2020 году ВНП 27 стран Евросоюза снизился на 6,4 %, в то время как в США он сократился лишь на 3,5 %, в России – только на 3,1 %, а в Китае сумел подняться на 2,3 %.

Чтобы увидеть свободную и сильную Европу, нам придется запастись терпением…

Примечания

1

Daniel S. Miéville, 6 décembre 1992. Le non de la Suisse à l’Europe, «6 декабря 1992 года. Швейцария говорит Европе “нет”», Lausanne, Savoir Suisse+, PPUR, 2013.

2

Автор статьи и журнал «Живой марксизм» были осуждены ведущими британскими СМИ. Журнал был вынужден закрыться после уплаты огромных судебных издержек и штрафов, в то время как суд интересовала не суть вопроса, а то, было ли общество введено журналистами в заблуждение умышленно. Отдельные независимо мыслящие умы вроде Ноама Хомского поддержали тогда свободу прессы. Но рабочее видео с места съемок в Боснии не было предоставлено из соображений охраны авторских прав… Подробнее об официальной версии событий см.: David Campbell, “Atrocity, Memory, Photography: Imaging the concentration camps of Bosnia. The Case of ITN versus Living Marxism” («Жестокость, память, фотография: изображение концлагерей в Боснии. Случай ITN против “Живого марксизма”), Journal of Human Rights, vol. 1, 2002. Критический анализ поведения СМИ см.: Peter Brock, Media Cleansing. Dirty Reporting: Journalism and Tragedy in Yugoslavia («Очищение СМИ. Грязные репортажи: журналистика и трагедия в Югославии»), Los Angeles, GM Books, 2006. (прим. автора)

3

Речь идёт о теории единства разумно-духовной сферы, культуры и образования, сформулированной в немецкой научно-культурной среде конца XIX века и имевшей большую популярность в обществе.

4

Система Тейлора (тейлоризм, замена человека машинами) – разработанная в начале XX века теория управления и научной организации труда. Ее автор, Фредерик Уинслоу Тейлор, наблюдал за деятельностью фабрично-заводских рабочих и сформулировал приемы повышения экономической эффективности и производительности труда на капиталистическом предприятии.

5

Речь идет о его книге «Конец истории и последний человек»: Francis Fukuyama, La Fin de l’histoire et le dernier home, Paris, Flammarion, coll. “Champs”, 1992, reed. 2018, pp. 328–542.). Этим же вопросам посвящены произведения других авторов, таких как Peter Sloterdijck, Colere et Temps. Essai politico-psychologique (Петер Слотердайк, «Гнев и время»), Paris, Libells, 2007 и Slavoj Zižek, La colere, le ressentiment et l’acte. A propos de Peter Slotedijck, Colere et Temps. Essai politico-psychologique” в газете Le Monde. Fr-blogs, 27 февраля 2008 г. См. также Olivier Renaut La fonction du Thymos dans La Republique de Platon” в Notomi Noburu and Brisson Luc, Dialogues on Plato’s Politeia (Republic), Academia Verlag, pp. 179–188. В своей крупнейшей политической работе «Республика» Платон различает три главных составляющих человеческой природы в зависимости от того, что доминирует в конкретной личности: если человеком движет тело и плоть, то это голод, желание и похоть; если им движет разум, то это мудрость, чувство меры и здравый смысл; если им движет душа, то это воля, ярость и мужество. Эту третью силу он называет thumos («тумос»), она служит для поддержания равновесия в человеческой душе, чтобы помешать ей поддаться как чрезмерным страстям, так и беззащитности бесплотного разума. Кроме того, именно «тумос» помогает человеку осознать собственную ценность и ценность окружающих предметов, увидеть, что ты чего-то стоишь в собственных глазах и глазах других. Поэтому это понятие связано с самооценкой, честью и общественным признанием. «Тумос» может также утратить равновесие и дать волю неприязни и мести, как это произошло в случае нацизма (неприязнь, основанная на национализме) или коммунизма (неприязнь, вызванная социальной изоляцией), или чрезмерного либерализма (стремление Запада унизить Россию и отказать ей в приеме в НАТО и Евросоюз после 1991 года). Петер Слотердайк противопоставляет такую потребность в соперничестве и желание выделиться любой ценой Эросу, которым движет логика материального обладания, созидания и наслаждения. Фрэнсис Фукуяма, стоящий ближе к традиции Платона, подчеркивает потребность снискать признание, которая может или служить движущей силой в индивиде или обществе (желание быть лучше других в бизнесе, спорте, науке или искусстве) и вести к самосовершенствованию, или играть разрушительную роль, если она не контролируется.

6

ancien régime. – старый режим (фр).

7

Эта идея сформулирована в книге Дени де Ружмона: Denis de Rougemont, Vingt-huit siècles d’Europe. La conscience européenne à travers les textes, d’Hesiode à nos jours, preface by Jacques Delors, Paris, Christian de Bartillat, 1990 (переиздание текста, опубликованного в 1961 г.).

8

Bernard Voyenne, Histoire de l'idée européenne, Paris, Payot, 1964, p.46.

9

Jean-Luc Chabot, Aux origines intellectuelles de l’Union européenne. L’idée d’Europe unie de 1919 à 1939, Grenoble, PUG, coll. “Libre cours,” 2013. И более подробно: Bernard Bruneteau, Histoire de l'idée européenne au premier XXe siècle à travers les textes, Paris, Armand Colin, 2008. Этот же автор, Жан-Лу Чабо, также исследовал период нацизма и проект Гитлера «Новая Европа». Намного более критический подход к гитлеровским взглядам можно увидеть в: Critique historique de l'idée européenne, vol. 1, Les precurseurs introuvables, Histoire d’une mythologie du Moyen Age à la fin du XIXe siècle, Francois-Xavier de Guibert, 2009, польского исследователя института Жака Делора Францишка Драуса. Автор пишет, почему тенденция представлять интеграцию Европы как сбывшуюся вековую мечту вредна на идеологическом уровне: такой подход извращает европейскую историю, совершенно неправомочно выдавая некоторые исторические концепции мира за предвестников современного федерализма, и убивает истинную европейскую идею тем, что не видит в Европе отдельного самосознания и силы. Во вступлении говорится: «Кризис небывалых масштабов, с которым нам предстоит столкнуться, должен побудить нас отбросить идеологические модели Европы и вернуться к ее историческим основам, которые сами по себе могут придать хоть какой-то смысл цивилизации, которая, кажется, пользуется вялостью, вызванной длительным упадком!»

10

Филиокве (Filioque – «и от Сына» (лат.) – ставшее одним из основных поводов для разделения Вселенской Церкви добавление к латинскому переводу Никео-Константинопольского символа веры, принятое Западной (Римской) церковью в XI веке в догмате о Троице: об исхождении Святого Духа не только от Бога-Отца, но «от Отца и от Сына».

11

По этой теме см.: Ги Меттан, «Запад-Россия: Тысячелетняя война. История русофобии от Карла Великого до украинского кризиса», Москва, изд. «Paulsen», 2017.

12

«Credo» или «Верую» – формула вероисповедания, составленная на Втором Вселенском соборе в 381 году, утверждённая на Четвёртом Вселенском соборе в 451 году как полное раскрытие учения о Троице. Также часть литургического богослужения как католической, так и православной церкви (в православии называется «Символ веры»).

13

Mitteleuropa (нем.) – дословно «Срединная Европа», то есть Центральная. Этот термин в разных ее регионах обозначает разное, как в географическом, так и в культурном, политическом и историческом смысле. Изначально предполагал стремление к культурной и экономической гегемонии Германской империи над Центральной Европой, захватом новых земель и создании марионеточных режимов на территориях между Германией и Россией. Продолжением этого понятия является идея «Соединенных Штатов Европы» – гипотетический проект слияния всех стран на Европейском континенте в надгосударственное объединение.

14

Georg Wilhelm Friedrich Hegel, Correspondance, Vol. 1, p. 114, Paris, Gallimard, 1963.

15

Yves Durand, Le Nouvel Ordre europeen nazi, Brussels, Editions Complexe, 1999. См. также Mark A. Mazover, Hitler’s New Order 1939–1945 («Новый порядок Гитлера, 1939–1945»), Diplomacy and Statecraft, Vol. 7, no 1, 1996.

16

Bertrand Bruneteau, Les “Collabos” de l’Europe nouvelle, Paris, CNRS Editions/Biblis, 2016. Ibidem: L’Europe nouvelle d’Hitler. Une illusion des intellectuels de la France de Vichy, Paris, Editions du Rocher, 2003.

17

Andre Siegfried, “La civilization occidentale”, Revue des Deux Mondes, сентябрь 1941 г.

18

Francois Perroux, “La monnaie dans une économie international organisée”, Revue de l’économie contemporaine, декабрь 1943 г.

19

Bernard Bruneteau, Histoire de l’idée européenne au premier XX-e siècle, op. cit., Antonin Cohen, à la Communauté européenne, Paris, PUF, 2012.

20

Albert Thibaudet “La Campagne avec Thucydide”, («О Фукидиде»), Histoire de la guerre du Péloponnèse, Paris, Robert Laffont, coll. “Bouquins”, 1990.

21

Albert Thibaudet “La Campagne avec Thucydide”, («О Фукидиде»), Histoire de la guerre du Péloponnèse, Paris, Robert Laffont, coll. “Bouquins”, 1990. p. 123.

22

Мина – мера веса и денежная единица разных греческих полисов того времени.

23

Albert Thibaudet “La Campagne avec Thucydide”, («О Фукидиде»), Histoire de la guerre du Péloponnèse, Paris, Robert Laffont, coll. “Bouquins”, 1990. p. 38.

24

Позднее заявления Римского клуба, обеспокоенного разрушительным воздействием промышленного капитализма, приводящего к истощению ресурсов и деградации окружающей среды, возьмут верх над планом, который был более глобальным, но еще привязанным к Западу. Теория катастрофизма, появившаяся в 1970-х годах, и недавно возникшая дисциплина «коллапсология» являются симптомами ощущения неизбежного краха, которое нашло свое отражение в бестселлерах таких писателей, как Мишель Уэльбек. В англосаксонском мире вслед за британским историком Арнольдом Тойнби американский ученый Джаред Даймонд с его тезисом о «коллапсе» (так красноречиво называется и одна из его работ) популяризировал идею о том, что, независимо от того, насколько развиты общества, они могут рухнуть из-за неспособности ответить на такие подрывающие их дезинтеграционные факторы, как деградация окружающей среды, изменение климата, усиление соперничества и вражды с соседями, потеря традиционных торговых партнеров, и принимать в отношении этих угроз адекватные решения.

25

Опубликована на фр. яз.: Paris, Gallimard, 1989.

26

Botho Strauss, La disparition de la civilisation allemande (англ. яз.: “The Passing of the German Civilization” – «Гибель немецкой цивилизации»), перевод Antonin Moeri для Antipresse, фрагмент из “Der letzte Deutsche,” Der Spiegel, 2 октября 2015 г.

27

В этой связи можно привести интуитивное высказывание советского диссидента Андрея Амальрика: «Подобно тому, как принятие христианства отсрочило падение Римской империи, не спасая ее от неизбежного конца, марксистская доктрина отсрочила распад Российской империи – этого Третьего Рима, – но предотвратить его у нее не было сил». Андре Амальрик, L’URSS survivra-t-elle en 1984? («Выживет ли СССР в 1984-м?»), Paris, Fayard, 1970.

28

Polybius, Histoire («История»), Paris, Gallimard, “Quarto” coll., p. 206.94.

29

Jean Hatzfeld, Histoire de la Grèce ancienne («История Древней Греции»), Paris, Payot, 1931, pp. 370–371.

30

Двойственное (двуличное) отношение римлян по отношению к грекам очевидно так же, как позднее – американцев по отношению к Европе. Их нежелание вмешиваться объясняется скорее их положением, чем какой-нибудь антиимпериалистической стеснительностью. В Риме, как сегодня в Вашингтоне или Брюсселе, знали, как вынудить народ принимать неприемлемые законы или вести завоевательные войны. «Предложение закона относительно II Македонской войны 199 г. до н. э. было отклонено практически всеми центуриями первых народных собраний, которым он был представлен. Нет сомнений: измученные долгой и тяжелой предыдущей войной, обессиленные от опасностей и истощения люди спонтанно проголосовали так, как проголосовали <…>. Возмущенные римские сенаторы лично призывали консула созвать собрание еще раз, чтобы предостеречь народ от самоуспокоения и заставить его понять, насколько пагубно и позорно откладывать войну. Консул произнес великолепную речь, ссылаясь на богов и предзнаменования, после этой речи людей вынудили голосовать, и они одобрили законопроект». Эту цитату из «Истории от основания города» древнеримского историка Тита Ливия приводит Дэвид Энгельс в Le Déclin. La crise de l’Union europenne et la chute de la Republique romaine, analogies historiques, Paris, L’Artilleur, 2003, p.168.

31

Члены террористической организации Талибан, деятельность которой запрещена в Российской Федерации.

32

Теорема Сайлона гласит: «Север и Юг сближаются, но не так, как мы думаем». На самом деле это Север приближается к Югу, а не наоборот. Другими словами, именно Север «децивилизуется», в то время как Юг цивилизуется, причем колониалист в свою очередь становится колонизированным. Это можно интерпретировать следующим образом: «Каждая развитая цивилизация заканчивает тем, что ее обгоняют те, кого она считает варварами». Название теоремы происходит от греческого имени, и возникла она из разговоров бразильских социологов, пораженных тем, что поведение жителей и состояние общественных инфраструктур во многих северных странах деградировали, в то время как в некоторых прежде слаборазвитых странах – таких, как Китай, Сингапур, страны Персидского залива и некоторые города третьего мира – появилась новейшая инфраструктура и поощряется поведение по типу суперполицейского.

33

Robert Salais, Le Viol d’Europe. Enquête sur la disparition d’une idée («Похищение Европы. Расследование исчезновения идеи»), Paris, PUF, 2013.

34

George Ross, обзор книги Робера Сале «Похищение Европы. Расследование исчезновения идеи», Paris, PUF, 2013, Sociologie du travail, vol. 56, № 2, апрель – июнь 2014 г.

35

Jean-Pierre Chevènement, La Faute de M. Monnet («Ошибка г-на Монне»), Paris, Fayard, 2006. А также: Eric Roussel, Jean Monnet, Paris, Fayard, 1996, p. 555.

36

Jean-Pierre Chevènement, La Faute de M. Monnet («Ошибка г-на Монне»), Paris, Fayard, 2006. А также: Eric Roussel, Jean Monnet, Paris, Fayard, 1996. p. 29.

37

Arnaud Dotézac, “Le déficit démocratique de l’Europe” («Дефицит демократии в Европе»), Market Magazine, № 117, 2014.

38

Ambrose Evans-Pritchard, «Еврофедералисты, которых финансировали шефы разведки США», The Telegraph, 19 сентября 2000 г. Ibidem, «Евросоюз всегда был проектом ЦРУ, раскрыли сторонники Брексита», The Telegraph, 27 апреля 2016 г. См. также разоблачения Константина Мельника, советника по разведке и безопасности при премьер-министре Франции (1959–1962 гг.).

39

Субсидирование американскими спецслужбами основателей Европейского сообщества и Европейского движения в конце сороковых и пятидесятых годов хорошо задокументировано. См. Richard J. Aldrich, «УСС – ЦРУ и единство Европы: Американский комитет по объединенной Европе», Ноттингемский университет, Diplomacy & Statecraft, vol. 8, № 1, март 1997 г., pp. 184–227; Laurence Zuckerman, «Как ЦРУ играло с культурой в грязные игры», The New York Times, 18 марта 2000 г., Frances Stonor Saunders, Qui mène la danse? La CIA et la guerre froide culturelle, Paris, Denoël, 2003.

40

Van Gend en Loos, определение от 5 февраля 1963 г., Costa vs. Enel, определение от 15 июля 1964 г.

41

Jürgen Habermas, La Constitution de l’Europe, Paris, Gallimard, coll. “NRF/Essais,” 2012.

42

Segolène Royal, Ce que je peux enfin vous dire («Что я наконец могу вам сказать»), Paris, Fayard, 2018, pp. 20–21.

43

Jean Quatremer, Les Salauds de l’Europe. Guide à l’usage des eurosceptiques («Мерзавцы Европы. Гид для евроскептиков»), Paris, Calmann-Lévy, 2017. К чести автора, он также нападает на государства и оппортунистических политиков-европеистов, которые извратили европейский проект, включая Мануэла Баррозу, бывшего президента Еврокомиссии, который по окончании своего срока со всеми потрохами ушел в американский банк Goldman Sachs.

44

Antoine Vauchez, Démocratiser l’Europe («Демократизировать Европу»), Paris, Seuil, 2014. См. также Stéphanie Hennette, Thomas Piketty, Guillaume Sacriste, Antoine Vauchez, Pour un traité de démocratisation de l’Europe («За договор о демократизации Европы»), Paris, Seuil, 2017.

45

“Nous les peuples européens…” («Мы, граждане Европы…»), Манифест о демократизации Европы от 6 февраля 2016 г., выпущенный Янисом Варуфакисом по инициативе Движения за демократию в Европе после греческого кризиса 2015 года. И Манифест о демократизации Европы от 12 декабря 2018 г., подписанный группой 120 интеллектуалов, включая Томаса Пикетти и Массимо д’Алема.

46

См. в частности: https://www.washingtonpost.com/news/business/wp/2016/03/29/how-one-hedge-fund-made-2-billion-from-argentinas-economic-collapse/

47

Действие TISA было окончательно приостановлено после того, как президент Дональд Трамп отказался его ратифицировать. Оно было заменено на Всеобъемлющее экономическое и торговое соглашение (CETA) между Канадой и Европейским союзом, которое вступило в силу 21 сентября 2017 года, хотя до сих пор не ратифицировано ни одним национальным парламентом.

48

соглашения должны соблюдаться (лат.)

49

Zaki Laïdi, La Norme sans la force. L’énigme de la puissance européenne («Нормы без силы. Загадка европейской власти»), Paris, Presses de Sciences Po, 2008; “La fin du moment democratique? Un défi pour l’Europe” («Конец демократического момента? Вызов для Европы»), Centre d’études européennes (Центр европейских исследований), 2007.

50

Étienne Balibar, Europe, crise et fin? («Европа: последний кризис?») Lormont (Gironde, France), Le Bord de l’eau, 2016; Hans Magnus Enzensberger, Le Doux monstre de Bruxelles ou l’Europe sous tutelle («Этот ласковый и нежный зверь, Брюссель или бесправие Европы»), Paris, Gallimard, 2011.

51

Принятый 19 декабря 2018 года Глобальный договор о безопасной, упорядоченной и организованной миграции, или Марракешский миграционный пакт, является Конвенцией ООН, направленной на то, чтобы охватить все сферы международной миграции. Попадая под категорию «мягкого» права, он не является юридически обязательным, однако рассматривается некоторыми специалистами как возможно порождающий обязательства в перспективе.

52

Hans Magnus Enzensberger, op.cit., pp. 14, 15, 23, 60.

53

Предполагалось, что Европейское оборонное сообщество будет управляться гражданскими органами. Комиссия, отвечавшая за их формирование, разработала конституцию федералистского и парламентского типа с двухпалатным парламентом, состоящим из Палаты народов, избираемой всеобщим голосованием, и Сената, назначаемого национальными парламентами, эффективного правительства Сообщества, Исполнительного совета, Суда, а также Экономического и социального совета. Но отказ Национального собрания Франции ратифицировать EDC в 1954 году отменил проект.

54

По данному вопросу см. Luuk van Middelaar, Quand l’Europe improvise. Dix ans de crises politiques (Alarums and Excursions. Improvising Politics on the European Stage – «Аларумы и экскурсы. Импровизация политики на европейской сцене», New York, Agenda Publishing, 2019), Paris, Gallimard, 2018, p. 19.

55

Alexander Solzhenitsyn, Nos pluralistes («Наши плюралисты»), Paris, Fayard, 1998; Alexander Zinoviev, La Suprasociété globale et la Russie («Глобальное сверхобщество и Россия»), Lausanne, L’Age d’Homme, 2000, Idem: L’Occidentisme. Essai sur le triomphe d’une idéologie («Западнизм. Эссе о триумфе идеологии»), Paris, Plon, 1985; Vladimir Bukovsky, L’Union européenne, une nouvelle URSS? («Европейский союз – новый СССР?»), Monaco, Editions du Rocher, 2005.

56

QED – аббревиатура от лат. quod erat demonstrandum – «что и требовалось доказать».

57

Thomas Piketty, Peut-on sauver l’Europe? Chroniques («Можно ли спасти Европу? Хроники») 2004–2012, Paris, Les Liens qui liberent, 2012 и: Le Capital au XXIe siècle («Капитал в XX веке»), Paris, Seuil, 2013; Chantal Delsol, L’Identité de l’Europe («Идентичность Европы»), Paris, PUF, 2013 и: Le Populisme et les demeurés de l’Histoire («Популизм и забытая Европа»), Monaco, Éditions du Rocher, 2015; Emmanuel Todd, Le protectionnisme oppose des populistes lucides à un establishment aveugle («Протекционизм противопоставляет разумных популистов слепому истеблишменту»), беседа с Александром Девеккио, Le Figaro Vox, 16 марта 2018 г.; Emmanuel Todd, Après la démocratie («После демократии»), Paris, Gallimard, 2008; Chistophe Guilluy, La France périphérique: Comment on a sacrifié les classes populaires («Периферийная Франция. Как рабочие классы были принесены в жертву»), Paris, Flammarion, 2014 и: No Society. La fin de la classe moyenne occidentale («Общества нет. Конец западного среднего класса»), Paris, Flammarion, 2018; Bertrand Badie, Un monde sans souveraineté («Мир без суверенитета»), Paris, Fayard, 1999 и: Vers un monde néo-national? («К неонациональному миру?»), Paris, CNRS Éditions, 2017.

58

Guy Verhofstadt, Le Mal européen («Болезнь Европы»), предисловие Daniel Cohn-Bendit, Paris, Plon, 2016.

59

Томас Пикетти и Эммануэль Саес, «Эволюция высоких доходов: историческая и международная перспектива» в American Economic Review, “Papers and Proceedings,” 96(2), 2006, p. 202; Michel Aglietta и Laurent Berrebi, Désordres dans le capitalisme mondial («Нарушения в глобальном капитализме»), Paris, Odile Jacob, 2007; Thomas Piketty, L’Économie des inégaliteś («Экономика неравенства»), Paris, La Découverte, 2007. Интервью Томаса Пикетти в Alternatives économques, N 276, за январь 2009, pp. 52–54, представляет собой синтез такого рода исследований.

60

Michael Hudson, Lending, Foreclosure and Redemption from Bronze Age Finance to the Jubilee Year («Кредитование, взыскание и выкуп – от финансов Бронзового века до Юбилейного года»), Dresde, ISLET Verlag, 2018; Ibidem: Debt and Economic Renewal in the Ancient Near East («Долги и экономическое обновление на Древнем Ближнем Востоке», совместно с Marc van de Mieroop), Baltimore, CDL Press, 2002; Trade, Development and Foreign Debt. A History of Theories of Convergences in the International Economy («Торговля, развитие и внешний долг. История теорий конвергенции в международной экономике»), ISLET Press, 2009.

61

«Мировой хаос и мировой порядок, Беседы с Джеффри Голдбергом», The Atlantic, 2016 г.

62

Президент Fondation du Centre, бывший депутат Европейского парламента, 2012 г.

63

17 июля 1961 г., цит. по: Pierre Maillard, De Gaulle et l’Europe entre la nation et Maastricht («Де Голль и Европа между нацией и Мастрихтом»), Paris, Tallandier, 1995 г.

64

Denis de Rougemont, «Послание к европейцам», The Hague, 10 May 1948 (www.cvce.eu.).

65

Mr. X [George F. Kennan], “The Sources of Soviet Conflict” («Истоки советского поведения»), Foreign Affairs, 25, № 4, 1947, pp. 566–582.

66

Robert Skidelski, “Kennan’s revenge: remembering the reasons for the Cold War” (Роберт Скидельский, «Реванш Кеннана: вспоминая причины холодной войны»), The Guardian, 23 апреля 2014 г. (amp.theguardian.com).

67

Robert Marjolin, Le Travail d’une vie. Mémoires 1911–1986, Paris, Robert Laffont, 1986. (На английском: Architect of European Unity: Memoirs 1911–1986, перевод W. Hall, Weidenfeld & Nicolson, 1989).

68

Штаб-квартира НАТО переехала из Парижа в Брюссель из-за позиции генерала де Голля, вернувшегося к власти в 1958 г.

69

Michel Poniatowski, Talleyrand aux États-Unis, 1794–1796 («Талейран в Соединенных Штатах 1794–1796»), Paris, Librairie académique Perrin, 1976, p. 493.

70

Claude Bourdet, L’Europe truquée. Supranationalité, Pacte atlantique, force de frappe («Обманутая Европа. Наднациональность, Атлантический альянс, власть»), Paris, Seghers, 1977.

71

До начала 1960-х Великобритания предпочитала развивать отношения со своей бывшей империей и скорее с США, чем с Европой. Известно мнение Черчилля: «Если Британии придется выбирать между Европой и открытым морем, она выберет море». Относительно Соединенных Штатов Европы, которые он, однако, предвидел, то, как он считал, это замечательно для европейцев, но не для Британии: «Мы вместе, но мы не едины». Отказ Великобритании от участия в делах Европы и ее обороне сыграл значительную роль в том, что Европа отступила перед НАТО под эгидой американцев.

72

Marie-Pierre Rey, “Gorbachev et la ‘Maison commune européenne, une opportunité manqée?“ («Горбачев и Общий европейский дом – упущенная возможность?»), Institut Fraçois Mitterrand, 12 марта 2007 г.

73

Джек Мэтлок, посол США в СССР (1987–1991 гг.): «Мы категорически заверили Горбачева еще во времена существования Советского Союза, что, если объединенная Германия сможет остаться в НАТО, то НАТО не будет перемещаться на восток». Цит. по: M. McGwire, “NATO Expansion: A Policy Error of Historic Importance,” Review of International Studies, vol. 24, n° 1, 1998, pp. 23–42, и International Affairs, vol. 84, № 6, 2008, note 12. Uwe Klussmann, Mathias Scheppp and Klaus Wiegrefe, “Nato’s Eastward Expansion: Did the West Break Its Promise to Moscow?” («асширение НАТО на восток: Запад нарушил свое обещание Москве?»), Der Spiegel, Internet Website, 26 ноября 2009 г.

74

Zbigniew Brzezinski, Le Grand Échiquier («Великая шахматная доска»), Paris, Hachette, 1997. См. также: Nils Andersson, André Bellon, Gabriel Galice, Anne-Cécile Robert, “L’Union européenne entre dogmes et doutes. Contribution à quatre mains” («Европейский союз между догмами и сомнениями. Четырехкратный вклад»), Recherches internationales, № 104, July – September 2015, pp. 2–19.

75

«Смена режима в Киеве. Виктория Нуланд признает: США инвестировали 5 млрд долларов США в развитие украинских “демократических институтов”» Video Washington National Press Club, 13 декабря 2013 г.

76

Подробно о формировании антироссийского дискурса в европейских СМИ и истеблишменте см.: Ги Меттан, «Запад-Россия: Тысячелетняя война. История русофобии от Карла Великого до украинского кризиса», op. cit.

77

Например, можно отметить вклад Милана Кундеры в эссенциализацию доставшегося в наследство русского врага в статье «Украденный Запад, или трагедия Центральной Европы» (в журнале Débat, 1983/5, N 27, стр. 3–23), где он упрекает Европу в том, что она бросила страны Восточной Европы, которые придерживаются тех же ценностей, что и Запад, на произвол русского варварства. Похоже, тридцать лет спустя эти страны отреклись от своей культуры и демократических устремлений, чтобы принять «людоедский капитализм, поддерживаемый в основном архаизмами и иррациональными страхами масс», как отметил румынский наблюдатель в швейцарской газете Le Temps (Ruxandra Stoicescu, “L’Occident kidnappé et la trahison de l’Europe – «Украденный Запад и предательство Европы»), blogs. letemps.ch, 2016).

78

О НАТО и последствиях его разнообразной деятельности в Европе см. Daniele Ganser, Les Guerres illégales de l’OTAN. Une chronique de Cuba jusqu’à la Syrie («Незаконные войны НАТО. Хроника от Кубы до Сирии»), в переводе с нем. Daniel Bénac and Jonas Lismont, Plogastel-Saint-Germain (Finistère, France), Éditions Demi-Lune, 2017; idem: Les Armées secrètes de l’OTAN. Réseaux Stay behind, Opération Gladio et Terrorisme en Europe), Plogastel-Saint-Germain (Finistère, France), Éditions Demi-Lune, 2007, (на англ.: NATO’s Secret Armies: Operation Gladio and Terrorism in Western Europe, [ «Тайные войны НАТО: операция “Гладио” и терроризм в Западной Европе»], Routledge, 2005).

79

Michel Parenti, Tuer une nation. L’assassinat de la Yougoslavie («Убить нацию. Уничтоженная Югославия»), Paris, Belga, 2014.

80

Аль-Каида – одна из самых крупных ультрарадикальных международных террористических организаций (ее деятельность запрещена на территории Российской Федерации).

81

Gordan Malic, “Terrorisme. En Bosnie, sur les traces d’Al-Qaida” («Терроирзм. В Боснии, по стопам “Аль-Каиды”», 17 May 2011 in Jutarnji List, Zagreb и в Courrier international (www.courrierinternational.com). См. Также: Jürgen Elsässer, La RFA dans la guerre au Kosovo. Chronique d’une manipulation («ФРГ на войне в Косове. Хроника манипулирования», Paris, L’Harmattan, 2003 idem: Comment le djihad est arrivé en Europe («Как джихад пришел в Европу»), Vevey (Switzerland), Éditions Xenia, 2006.

82

Этот же маневр был использован в Венесуэле в январе 2019 года, когда Соединенные Штаты и большинство европейских стран признали самопровозглашенного президента Хуана Гуайдо.

83

Jean-Pierre Chevènement, “La reconnaissance du Kosovo, c’est une triple faute” («Признание Косово – тройная ошибка»), Le Figaro, 22 February 2008, blog m.chevènement.fr

84

Dick Marty, Une certaine idée de la justice («Некоторое представление о правосудии»), Lausanne, Editions Favre, 2018.

85

Fabrice Deprez, “L’extreme droite s’agite en Ukraine” («Крайне правые начинают действовать на Украине»), La Croix, 23 мая 2018 г., (www.la-croix.com); Xavier D***, “Etat des lieux des neonazis au pouvoir a Kiev” («Состояние дел неонацистов, находящихся у власти в Киеве»), 2 марта 2014 г., blogs.mediapart.fr.; а также: Benoit Vitkine, “L’extreme droîte accroit son influence en Ukraine” («Крайне правые усиливают свое влияние на Украине»), Le Monde, 25 июня 2017 г.

86

Dennis J. Bernstein, “Weapons Inspector Refutes US Syria Chemical Claims” («Инспектор по вооружениям опровергает заявления США о химическом оружии в Сирии»), Consortium News, 27 апреля 2018 г. Robert Parry, “A New Hole in Syria – Sarin Certainty” («Новая брешь в Сирии – зариновая уверенность»), Consortium News, 7 сентября 2017 г.

87

Аль-Каида – ультрарадикальная международная террористическая организация, деятельность которой запрещена на территории Российской Федерации.

88

ИГИЛ – международная исламистская суннитская экстремистская организация, деятельность которой запрещена в Российской Федерации.

89

Аль-Каида – ее деятельность запрещена на территории Российской Федерации.

90

2 мая 2014 г. в Одессе в результате поджога Дома профсоюзов украинскими националистами погибли 32 человека.

91

https://www.strategic-culture.org/news/2021/02/12/nato-road-to-perdition-with-ukraine.

92

Jean-Luc Mélenchon, Le Hareng de Bismarck (le poison allemand) («Селедка Бисмарка – германская отрава»), Paris, Plon, 2015; Jean-Pierre Chevènement, 1914–2014, l’Europe sortie de l’histoire? («1914–2014 Европа вышла из истории?»), Paris, Fayard, 2013.

93

Hans Magnus Enzensberger, Médiocrité et folie («Посредственность и наваждение»), Paris, Gallimard, 1991; Idem: La Grande Migration. Vues sur la guerre civile («Великое переселение. Мнения о Гражданской войне»), Paris, Gallimard, 1994. Ранее, L’Allemagne, l’Allemagne entre autres. Reflexions sur la politique («Германия. Германия среди прочих. Размышления о политике»), Paris, Christian Bourgois, 1970; Jürgen Habermas, Morale et communication. Conscience morale et activité communicationnelle («Теория коммуникативного действия»), Paris, Cerf, 1986, где он обсуждает утверждение конкретных ценностей в качестве универсальных.

94

Francois Coustal, “A propos du hareng de Bismarck” («О селедке Бисмарка»), blog of the association ensemble (https://www.ensemble-fdg.org/content/propos-du-hareng-de-bismarck).

95

Можно сослаться, в частности, на лауреата Нобелевской премии по экономике Пола Кругмана, который подверг единую валюту суровой критике в книге: Sortez-nous de cette crise… maintenant! («Вытащите нас из этого кризиса… немедленно!»), Paris, Flammarion, 2012. См также: Philippe Coste, Paul Krugman, “L’euro est une construction bancale” («Евро – шаткая конструкция»), L’Express, 6 September 2012, website voxeurope.eu. См также: Challenges, “Les attaques contre l’euro du Prix Nobel d’économie Paul Krugman” («Нападки лауреата Нобелевской премии по экономике Пола Кругмана на евро»), 27 сентября 2012 г., www.challenges.fr.; Jacques Sapir, Faut-il sortir de l’euro? («Следует ли нам выйти из евро?», Paris, Seuil, 2012. Idem: L’Euro contre la France, l’Euro contre l’Europe («Евро против Франции, евро против Европы»), Paris, Le Cerf, 2016. И более реформаторский и европеистский взгляд: Richard Werly and Thomas Piketty, “L’axe Schäuble-Merkel dresse les pays europeens les uns contre les autres” («Ось Шойбле-Меркель вызывает восстание европейских стран друг против друга»), Le Temps, 13 марта 2017 г. (www.letemps.ch).

96

sine qua non – «без этого никак» (лат.)

97

Laurent Lagneau, «Вице-канцлер Германии считает, что постоянное место Франции в ООН должно перейти к Евросоюзу», Diplomatie, 28 November 2018 (www.opex360.com).

98

Всемирная книга фактов ЦРУ – сборник фактов о странах мира. Составляется и регулярно (примерно раз в неделю) обновляется ЦРУ для нужд Правительства США, считается общественным достоянием и доступен в онлайн-режиме.

99

Jacques Hubert-Rodier, “La Bulgarie menacee d’effondrement demographique,” («Болгарии угрожает демографический крах»), Les Echos, 14 января 2018 г.

100

«Я – берлинец!» (нем.) – ставшая культовой (и одновременно мемом, связанным с игрой слов «я берлинский пончик») фраза из исторической речи американского президента Джона Кеннеди 26 июня 1963 г. перед Шёнебергской ратушей в тогдашнем Западном Берлине. Таким образом он выражал поддержку западным берлинцам в период постройки ГДР Берлинской стены.

101

Gerd-Helmut Komossa, Die deutsche Karte. Das verdeckte Spiel der geheimen Dienste. Ein Amtschef des MAD berichtet, («Немецкая карта. Тайная игра секретных служб»), Graz (Austria), Ares Verlag, 2007. Egon Bahr, “Kanzlerakte. Lebenslüge der Bundesrepublik” («Канцлер-Акт»), Junge Freiheit, 11 октября 2011 г. (https://jungefreiheit.de/wissen/geschichte/2011/lebensluege-der-bundesrepublik/). См. также статью, недавно опубликованную в европеистской газете Süddeutsche Zeitung (https://www.sueddeutsche.de/politik/usa-in-deutschland-freie-fahrt-fuer-spione-1.1819376!amp).

102

Bruno Romano, “Geheimvertrag mit USA im Zwielicht Cavalese-Fall beweist Einschränkung der Souveränität” («Секретный договор с США по делу Кавалезе доказывает ограничения суверенитета»), Neues Deutschland, 1999. (https://www.neuesdeutschland.de/artikel/755184.geheimver-trag-mit-usa-im-zwielicht.html.)

103

Sigmar Gabriel, “L’amitié franco-allemande ne suffit pas” («Франко-германской дружбы недостаточно»), пер. с нем. Martin Morel, Le Temps, 1 февраля 2019 г.

104

Jean Quatremer, “L’Union n’est plus européenne mais allemande” («Союз больше не европейский, а германский»), in Liberation, 10 September 2018, bruxelles.blogs.liberation.fr.

105

http://www.strasbourg-europe.eu/les-grandes-etapes-de-la-construction-europeenne.3375.fr.html

106

Евратом – Европейское сообщество по атомной энергии, международная организация членов Европейского союза.

107

Arnaud Dotézac, Le Déficit démocratique européen, op. cit.

108

https://www.politico.eu/article/nato-plus-me-donald-trump-proposes-nato-expansion-into-middle-east/.

109

Забавно слышать такое от итальянского националиста, зная, что колониями Италии были африканские Ливия, Сомали, Эфиопия и европейская Албания.

110

По численности своего населения и экономическому весу Индия, бесспорно, входит в эту четверку. Но не по политическому функционированию. Ее внутреннее функционирование (с ее демократической системой, несколько либеральной экономикой, олигархическим обществом и организованной дезорганизацией) приближается к европейскому. Но ее внешняя политика полностью отличается тем, что она верна своей традиции неприсоединения и невмешательства в дела третьих стран. Индия не проводит империалистическую политику под предлогом разделения неолиберальных, свободных торговых, демократических или правозащитных ценностей. Что касается Турции, то она следует тому же процессу неоимпериалистической перестройки, что и Китай, Россия и Соединенные Штаты. Мечта бывшей империи – возродить с Реджепом Тайипом Эрдоганом свое престижное прошлое (почему бы и нет?) и халифат, который, как утверждали лидеры ИГИЛ (его деятельность запрещена в России), можно воссоздать в Сирии. Но по крайней мере на данный момент Турция является лишь второсортной державой.

111

L’Atlas des empires. Où est le pouvoir aujourd’hui («Атлас империй. Где власть сегодня?), спецвыпуск Le Monde/La Vie, 2019.

112

Marlène Laruelle, La Quête d’une identité impériale. Le néo-eurasisme dans la Russie contemporaine («Поиски имперской идентичности. Неоевразийство в современной России»), Paris, Éditions Pétra, 2007; того же автора: Le Nouveau nationalisme russe. Des repères pour comprendre («Новый русский национализм. Маркеры понимания»), Paris, Éditions de l’OEuvre, 2010. См. также: Jean Radvanyi and Marlène Laruelle, La Russie entre peurs et defis («Россия между страхами и вызовами»), Paris, Armand Colin, 2018. О западной русофобии см: Ги Меттан, «Запад-Россия: Тысячелетняя война. История русофобии от Карла Великого до украинского кризиса»), op. cit.

113

Jean de Gliniasty, Géopolitique de la Russie. 40 fiches illustrées pour comprendre le monde («Геополитика России. 40 иллюстрированных информационных бюллетеней для понимания мира») Paris, Eyrolles/IRIS, 2018. Европейская позиция касательно того, что по масштабам экономики Россия «меньше, чем Испания или Италия», явно ошибочна, если рассматривать ВВП по паритету покупательной способности.

114

Oliver Reynolds, The World’s Top 5 Largest Economies in 2024 («Топ-5 крупнейших экономик мира в 1924 г.»), Focus Economics: Economic Forecasts from the World’s Leading Economists, 16 февраля 2021 г.

115

Raymond Aron, La République impériale. Les États-Unis dans le monde 1945–1972 («Имперская республика. Соединенные Штаты в мире 1945–1972 гг.»), Paris, Calmann-Lévy, 1973.

116

“L’Observatoire de l’Europe, Libre forum des universitaires, journalistes, fonctionnaires pour un libre débat sur l’Europe” («Европейский наблюдатель. Свободный форум выпускников университетов, журналистов, госслужащих для свободной дискуссии о Европе») https://www.observatoiredeleurope.com/notes/Barroso-avoue-l-UE-est-comparable-a-un- empire_b678643.html).

117

Это явление впервые было обозначено в США социологом Кристофером Лашем, близким Франкфуртской школе («Восстание элит и предательство демократии», La Revolte des elites et la trahison de la democratie, Paris, Climats, 1999). Превращение демократий в олигархии, четко сформулированное Аристотелем в отношении греков, проявляется в растущем засилье публичных дебатов интеллектуальных и финансовых элит. Отвращение к народу, «плебеям», носится в воздухе и широко распространяется в СМИ. Об этом высказался скорее активист, чем философ Бернар-Анри Леви в газете Le Temps за 25 января 2015 г.: «В Европе народ не должен быть единственным сувереном! <…> Если мы так и будем повторять народ, народ, народ… мы направимся прямо к цивилизационному кризису».

118

IRS – это управление, входящее в состав Министерства финансов США и одна из наиболее эффективных в мире организаций по управлению в области налогообложения.

119

QUAD (англ. Quadrilateral Security Dialogue, QSD), также англ. Quad group of nations (Quad / «Четырёхсторонний диалог по безопасности» – так называемый «Азиатский НАТО», стратегический диалог между Австралией, Индией, США и Японией, по проблемам безопасности в Индо-Тихоокеанском регионе.

120

Сказано на саммите Большой семерки в Таормине 28 мая 2017 года.

121

Paul M. Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers («Взлеты и падения великих держав»), Random House, 1987.

122

Талибан – движение, деятельность которого запрещена на территории Российской Федерации.

123

Ее деятельность запрещена на территории Российской Федерации.

124

Seth Connell, “Flashback: Time Magazine Brags About US Interfering in Russian Election” («Журнал Time хвастается вмешательством США в выборы в России”), 17 июля, 2017 г. https://thefederalistpapers.org/us/time-magazine-interfered-russia.

125

Вьетнамская война еще не закончилась, когда министр обороны Роберт Макнамара признал, что США проиграли ее, не сумев добиться доверия вьетнамского народа (вопрос национального строительства). По сути, Соединенные Штаты стали жертвой своего технологического превосходства. Это превосходство помогает США победить в войне, но не позволяет им построить мир. В другой стране техническое превосходство быстро превращается в самонадеянность. Оно ловит зазнавшегося победителя в свой капкан и не позволяет ему оценить реальное положение дел. Желание любой ценой установить демократию и права человека – если это действительно цель, а не предлог – оборачивается против самих же поборников, создавая впечатление игнорирования и отрицания национальных ценностей и традиций. А тот факт, что Соединенные Штаты ставят на руководящие посты представителей местной олигархии – немногочисленной, американизированной, но коррумпированной и ненавидимой народом, – дискредитирует их еще больше. В то же время Китай не стремится изменять страны, с которыми взаимодействует. Он приспосабливается к их культуре, религии, языку, политической системе и работает как с демократическими режимами, так и с военными диктатурами.

126

Талибан – движение, деятельность которого запрещена в Российской Федерации.

127

Amanda M. Macias, “America has spent 6.4 trillion on wars in the Middle East and Asia since 2001, a new study says” («Америка с 2001 года истратила 6,4 триллиона долларов на войны на Ближнем Востоке и в Азии, говорится в новом исследовании»), CNBC, 20 ноября, 2019 г.

128

Rand Corporation, Overextending and Unbalancing Russia. Assessing the Impact of Cost-Imposing Options («Перенапряжение и разбалансировка России. Оценка влияния вариантов, увеличивающих расходы»), Washington, 2019.

129

За последние десятилетия экономическими санкциями ни разу не удалось склонить гражданское население к свержению правительства. Ни на Кубе, ни в Венесуэле, России, Иране или Китае. Даже в Ираке правление Саддама Хусейна рухнуло в результате вооруженного вторжения США, а не благодаря тяжелому санкционному режиму.

130

Теория Римленда, принятая учеными неоконсерваторами, была разработана британским геополитиком Хэлфордом Джоном Маккиндером (https://www.thought-co.com/what-is-mackinders-heartland-theory-4068393) и получила дальнейшее развитие в работах американского профессора и ученого Николаса Спайкмена в 1942 г. (America’s Strategy in World Politics. The United States and the Balance of Power). Согласно этой теории, задача морской державы, каковой являются США, – контролировать морские и береговые территории, которые окружают Хартленд – часть Евразии, составляющая демографический и экономический центр притяжения планеты. Суть этого учения заключена в формуле «кто контролирует Римленд, контролирует Евразию, кто контролирует Евразию, правит миром».

131

Любопытно, что Пентагон начинает это понимать. Недавние учения с противостоянием «красных китайцев» и «синих американцев» показали, что США проигрывают в любом случае из-за чрезмерной нагрузки и рассредоточения сил: https://news.yahoo.com/were-going-to-lose-fast-us-air-force-held-a-war-game-that-started-with-a-chinese-biological-attack-170003936.html

132

Как и лауреат Нобелевской премии Джозеф Штиглиц и американский журналист Мартин Вулф, Махубани считает, что США выходят из демократии и переходят к авторитарной плутократии. Между тем Китай успешно преобразовал свою единственную Коммунистическую партию в меритократию, способную привлекать и отбирать лучшие умы страны. То, что Китай успешно справился с кризисом, вызванным Covid-19, тогда как Европа и США погрузились в хаос, усугубило разрыв между Китаем и Западом. См.: Kishore Mahubani, Has China Won? The Chinese Challenge to American Primacy («Китай победил? Китайский вызов американскому верховенству»), PublicAffairs, 2020.

133

Мы говорим о становлении современной Швейцарии в XIX веке, когда она во многом была подчинена господству Франции (в эпоху монархии и особенно во время правления Наполеона) и Австро-Венгрии (в период между 1815 и 1848 годом). Независимость и нейтралитет современной Швейцарии во многом скомпрометированы ее стремлением сблизиться с Евросоюзом в области экономики и любой ценой договориться с НАТО в сфере обороны и разведки. Сохранились лишь институты прямой демократии. Только под давлением широких народных масс правящие элиты Швейцарии были вынуждены ограничить свои глобалистские амбиции, потому что народ Швейцарии все еще дорожит своей политической и экономической независимостью и соблюдением нейтралитета. Однако регулярно делаются попытки ограничить или обойти эти права (так, программа сотрудничества с НАТО «Партнерство ради мира» позволяет ВВС Швейцарии участвовать в учениях в Норвегии, стране-члене НАТО, без всенародного мандата).

134

Мы не собираемся отрицать того, что размер имеет значение. Но он играет второстепенную роль. Не будем забывать и о том, что в завтрашнем мире, столкнувшись с Азией с пятью миллиардами жителей и Африкой с населением два-три миллиарда человек, в цифровом выражении Европа вскоре окажется такой же незначительной, как Швейцария двести лет назад.

135

Как это работает, можно рассмотреть на примерах безусловного базового дохода и пенсионного возраста. Вопрос пенсионного возраста и государственного пенсионного фонда периодически выносится на всеобщее голосование до достижения небольшого перевеса голосов. Вопрос безусловного базового дохода еще обсуждается. Первое предложение было отвергнуто всеобщим голосованием в 2016 году. Второе будет вынесено на обсуждение в 2021 году и, когда наберет необходимые 100 тысяч подписей, состоится второе всенародное голосование.

136

Важно отметить, что, согласно принятой в Швейцарии терминологии, федералистами называли тех, кто поддерживал суверенитет кантонов («популисты» сегодня), а центристы, выступавшие за усиление и укрепление централизованного федеративного государства, составляли «антифедералистский» лагерь. Обратное принято в американской традиции (федералисты Federalist Papers 1947 г. выступали за Федеральную конституцию, то есть за строгий федерализм) и в европейской практике, где федералисты также отстаивают прочное централизованное объединение. Другая путаница возникает с термином «Швейцарская конфедерация». Он может ввести в заблуждение, потому что на самом деле Швейцария – федерация, а не конфедерация. Это не совсем неумышленное семантическое недоразумение отражает жаркие дебаты, разгоравшиеся по этому поводу. Другим подобным примером может служить Август, который, чтобы поддержать имидж Римской республики, заботился о содержании всех учреждений и выдавал себя за скромного служителя Сената и народа Рима, а не за всевластного императора.

137

Kulturkampf («борьба за культуру» нем.) – период жесткой борьбы правительства Германской империи во главе с канцлером Отто фон Бисмарком за установление государственного контроля над Римско-католической церковью.

138

Georges Andrey, “La quête d’un État national 1798–1848” («Поиск национального государства 1798–1848»), Nouvelle histoire de la Suisse et des Suisses, vol. II, 1983.

139

Это должно успокоить технократов и интеллектуалов, которые сомневаются в простых людях и спрашивают, что будет, если пассажиры голосованием станут решать, кому управлять самолетом. Кроме того, что предпосылки проблемы ложны (демократия не означает голосования по решению эксплуатационных или технических вопросов, например, голосованием нельзя назначить победителя марафона), прямая демократия в конечном счете всегда окупается. Несмотря на отклонения на местах, в Швейцарии смертная казнь была отменена демократическим путем на столетие раньше, чем во Франции. Правда, нужно признать, что с избирательным правом для женщин вышла другая, более тягостная, история.

140

Легенда о Вильгельме Телле, швейцарском герое борьбы за независимость, была воспета в США в конце XVIII века. Такие драматические спектакли, как «Гельветическая свобода», и даже мюзикл «Стрелки из лука, или Горцы Швейцарии», исполнялись в Нью-Йорке в 1796 г.

141

«Экономист хочет заменить все налоги одним налогом» (на фр.) https://bfmbusiness.bfmtv.com/monde/un-economiste-veut-remplacer-tous-les-impots-par-une-seule-taxe-1052525.html

142

Счета социального страхования (63 млрд) не включены в эти цифры, поскольку они управляются другими государственными структурами.

143

В этом смысле географическое положение Швейцарии является еще одним важным фактором. Расположенная в Евразии, на главном континенте глобальной демографии и экономики, она находится в эпицентре напряженности и не может быть проигнорирована ни одним из противостоящих лагерей, что мы и наблюдали во время холодной войны и «кризиса евроракет» 80-х годов.

144

Этой статьей предусмотрен отказ Японии от ведения войны на все времена: «Искренне стремясь к достижению мира во всем мире на основе справедливости и порядка, японский народ на вечные времена отказывается от войны как суверенного права нации, а также от угрозы или применения вооруженной силы как средства решения международных споров. Для достижения изложенной в предыдущем параграфе цели никогда не будут создаваться сухопутные, морские и воздушные силы, равно как и другие средства войны. Право государства на ведение войны никогда не будет признано». Японские националисты во главе с бывшим премьер-министром Синдзо Абэ стремятся отменить или внести поправки в эту статью с тем, чтобы Япония могла создать настоящую наступательную армию.

145

Rick Rozoff, “NATO Consolidates European Union As Junior Military Partners” («НАТО укрепляет Европейский союз как младшего военного партнера»), news.antiwar.com, 7 мая 2021 г.; “Europe Without Neutrals: Switzerland Provides Combat Aircraft for NATO Exercise” («Европа без нейтральных сторон: Швейцария предоставляет боевые самолеты для учений НАТО»), news.antiwar.com, 10 мая 2021 г.

Content

Ги Меттан
Растерянный континент. В защиту демократии и независимости Европы

Предисловие. Европа: есть ли свет в конце тоннеля?

Благодарность

Часть I. Неутешительный процесс познания

Глава 1. Европа: от энтузиазма к разочарованию

Конец европейской мечты

Неутешительный процесс познания

Конец мифа о мире в Европе

Небрежное расширение и халтурное углубление демократии

«Фордизация» и контроль над умами

Крах немецкой теории «Культур унд бильдунг»

Как быть европейцем сегодня?

Часть II. Уроки истории

Глава 2. От Карла Великого до Сталина: несостоятельность принуждения

Объединенная Европа – далеко не новая идея

Карл Великий: первая попытка насильственного объединения

Оттон Великий, герцог Саксонии, и успешная вторая попытка

Священная империя: объединение до объединения

Австрия и Mitteleuropa

Наполеон: вторая провалившаяся попытка насильственно объединить Европу

Гитлер и Сталин: объединение ценой крови и слёз

Коммунизм: равенство любой ценой

Несостоятельность тактики «железной руки»

Не может быть Европы без свободы и равенства

Частичный успех «мягкого» подхода

Глава 3. Греческий синдром и американизация Европы

Греция – Европа в миниатюре?

Города-государства в борьбе за цивилизацию

Все порознь, но объединены опасностью и богами

Пелопоннесская война и Великая гражданская война в Европе

Пример неотвратимого развития событий

Уничтоженные истоки цивилизации

Утраченная динамика в политике и культуре

Скрытый перелом

Культурный центр тяжести смещается в сторону Соединенных Штатов

Историческое ядро Европы, возможно, уже распалось, но интеллектуальный блеск его еще остался

Разобщенные греки взывают к римлянам о помощи

Экономика Греции перемещается на Восток

Греция завоевана «варварами с Запада»

Гибель Греции в результате общенационального фиаско

Глава 4. Два сценария для увядающего континента

Сценарий I: сжатие и распад

Сценарий II: поглощение Европы Соединенными Штатами

Выбор между незначительностью и холопством

Часть III. Неисправная машина

Глава 5. Технократическая диктатура Европы

Априори логичный и мудрый выбор в пользу экономики

Отход от демократии, или Метод Жана Монне

Перманентный государственный переворот в системе правосудия

Мутная законодательная система

Законы, разработанные неизбираемыми чиновниками

Пробел в демократии

Эрзац-конституция

Предательство социальной модели

Левые предают малоимущие классы

Третье противоречие: невыносимое социальное неравенство

Спираль стагнации зарплат и долгов

Глава 6. Американская опека, изоляция России и гегемония германии

Холодная война разделяет Европу

Военное подчинение, экономическая услужливость

Европейцы неохотно соглашаются на вассализацию

Полный провал идеи Горбачева об Общем европейском доме

Кампании антироссийской пропаганды

Лицемерная борьба с национализмом

Незаконная бомбардировка Сербии и Косовская война

Признание Косова в нарушение закона

Лицемерие в отношении права народов на самоопределение

Мир внутри и непрекращающиеся войны снаружи

Европа ввязалась в чужие войны

Чрезмерное влияние Германии

Правда о разрастании Германии

Одержимость Германии вопросами демографии

Глава 7. Абсурдная форма управления Европой – плохое планирование или злой умысел?

Лавина предложений по изменению европейского управления

Дефицит демократии

Бесчисленные слои тысячекратной институционализации Европы

Прочие межправительственные организации в Европе

Рыхлый пудинг институтов и ведомств

Европеисты и популисты против федеративной Европы

Российской географии и китайской демографии требуется сильное государство

Сила Соединенных Штатов – их институты власти, армия и доллар

Европа – «неимперская» империя?

Часть IV. Сценарии будущего: демократическая независимая федерация или провинция империи?

Глава 8. Имперский сценарий: выбор незначительности при американском господстве

Новая эра постправды и постдемократии

Влияние имперской республики США на Европу

Различия между имперской республикой и империей

Глобальная корпоративная империя, управляемая США

Холопство? Сомнительный жребий для Европы

Глава 9. Сценарий независимости: перезагрузка демократии и полный суверенитет

Два условия для преображения Европы

Относительный спад в Соединенных Штатах открывает новые возможности

Влияние американского нарратива ослабевает

Соединенные Штаты умеют разрушать, но в построении мира терпят одну неудачу за другой

США рады повторить холодную войну в Европе

Новые Шелковые пути меняют правила игры

Подъем Китая открывает возможности Европе

Как Швейцария могла бы вдохновить Европу

Верить или не верить народу – вот в чем главный вопрос

Фактор безопасности и роль армии

Как Швейцария устранила угрозу сепаратизма

Краткий курс федерализма

Согласие и коалиционность на всех уровнях

Инновационное налогообложение для финансирования федеративной Европы

Суверенитет Европы

Нейтралитет (или неприсоединение) как принцип действия

Европа: воля и выбор пути

Эпилог

Примечания