Алексей Дручек, Николай Непомнящий

Тимирязев: путь биолога

Пусть время рушит все – в сердечной глубине

Былому место есть, и это место свято.

П. А. Вяземский

Единственный источник для суждения о будущем есть прошлое.

К. А. Тимирязев

«В наше мудрое время, когда всем и каждому так трудно жить на свете, более чем когда либо представляется душевным отдыхом почаще и поглубже оглядываться назад и вспоминать свое прошлое… Подводя к одному итогу ощущения и впечатления, вызываемые этим перелистыванием страниц нашего прошлого, нельзя не поразиться тою силою, которою веет от них, по сравнению с современной дряблостью…»

Ф. Тимирязев, Петербург, 28 декабря 1883 года

Два слова перед началом биографии

Климент Аркадьевич Тимирязев – этим именем законно гордится наша Родина. Великий ученый широко известен многогранным творчеством в различных разделах биологии, гениальным решением ряда труднейших научных проблем. Тимирязев заново осветил ряд положений в органическом мире, указав новые пути, которыми должна следовать научная мысль, тем самым внес ценнейший вклад в биологическую науку.

Жизненный путь Тимирязева – путь напряженной и острой борьбы против идеалистических, лженаучных идей, борьбы за материалистическое мировоззрение в науке. Путь, избранный ученым, путь тесной связи науки с практикой – оказался единственно правильным в познании в закономерностей в развитии живой природы.

Разрешение сложнейших вопросов фотосинтеза, т. е. усвоение углерода зелеными растениями – это программная задача, которую он себе определил еще в начале научного пути, была им блестяще разрешена. Позже он писал: «Я был первым ботаником, заговорившим о законе сохранения энергии и соответственно с этим заменивший и слово «свет» выражением «лучистая энергия»»… «Став на точку зрения учения об энергии, я первым высказал мысль, что логично ожидать, что процесс разложения углекислоты должен зависеть от энергии солнечных лучей, а не от их яркости».

За научный вклад не только в отечественную, но и в мировую науку, а также за педагогическую деятельность и великолепную научно-педагогическую школу русских физиологов растения К. А. Тимирязев был награжден тремя орденами: Святой Анны (1883), Святого Владимира (1887), Святого Станислава (1897) и двумя медалями – в честь царствования императора Александра III и в честь коронации Николая II, а также дипломами как зарубежных, так и российских различных научных учреждений и обществ.

Стремительно летит быстротечное время, пройдет пять лет – и исполнится ровно сто лет, как ушел из жизни один из выдающихся ученых России, ученый мирового масштаба Климент Аркадьевич Тимирязев, который неоднократно удивлял мир блестящими открытиями и решениями целого ряда фундаментальных проблем в области физиологии растений.

Рассматривая в отдельности функции хлорофилла, солнечного луча и его спектра, поступление солнечной энергии и ее распределение при разложении углекислоты в зеленом листе, Климент Аркадьевич сумел при помощи им же изобретенных довольно простых приборов убедительно доказать основополагающее значение этих функций в едином процессе фотосинтеза.

Главная же составляющая его научных исследований в сфере одной из важнейших проблем человечества – это система превращения солнечной энергии в энергию химических связей органического вещества при непосредственном участии хлорофилла, минеральных веществ и воды, что является основой всего живого на нашей планете.

Но чтобы раскрыть образ этого человека недостаточно сказать о простоте, точности и изяществе проведенных им научных исследований, результаты которых вошли в сокровищницу мировой науки, следует также познакомиться с его родословной, почувствовать ту среду, в которой формировалась личность Климента Аркадьевича, а это – его учеба, работа, семья, вспомнить о его увлечениях, отношении к людям и их отзывах о нем как о педагоге, ученом, популяризаторе научного знания, прославившем российскую науку.

Писать о жизни такого человека чрезвычайно трудно. Сказать что-то новое, ранее неизвестное практически уже невозможно, да и, наверное, не нужно. Желающим поглубже почувствовать всю необъятность духа этого человека можно пожелать прочесть его произведения. Значение трудов К. А. Тимирязева в свое время прекрасно понимала советская власть, неоднократно отдававшая указание издавать его сочинения, как отдельными изданиями, так и целыми собраниями сочинений. Насколько высоко ценились значение, сила творчества К. А. Тимирязева свидетельствует хотя бы то, что постановление Совета народных комиссаров Союза ССР об издании его избранных трудов было принято 23 октября 1935 года (10 томов), 1 июня 1943 года (4 тома в разгар войны!) и в 1957 году вышло избранное сочинение в двух томах в Государственном издательстве сельскохозяйственной литературы.

В наше время труды К. А. Тимирязева не переиздают, о них почти не вспоминают, а если и вспоминают, то лишь когда посетители навещают Мемориальный музей-квартиру К. А. Тимирязева и Биологический музей, носящий имя ученого, да еще когда видят, проезжая или пробегая мимо, памятник у Никитских ворот, или здание Тимирязевской сельскохозяйственной академии…

И это неудивительно. Ведь в сиюминутной суете наших будней жизнь постороннего человека, пусть и большого ученого, кажется порой малоинтересной и незначимой. Но ведь это глубокое заблуждение! К сожалению, мы далеко не сразу, лишь через много времени, осознаем, насколько велико было значение в нашей жизни того или иного человека, который, бывало, казался нам скучным, «не пафосным», а его работы – «никому не нужными бумажками». К счастью, время все расставляет по своим местам… Как справедливо отметил ученик К. А. Тимирязева, профессор А. П. Модестов, «Тимирязев становится еще более дорогим для нас (и для нашей смены), как глубокий знаток истории науки и живой свидетель и участник пышного рассвета естествознания XIX столетия».

Сегодня библиографической редкостью стали не только сами работы К. А. Тимирязева и ранее изданные биографии великого ученого. Написанные современниками ученого, знавшими его и общавшимися с ним, эти биографии – живое свидетельство эпохи, правдивое и чаще всего искреннее. Само собой, их авторы не были свободны от условностей того времени, когда они создавались. Но даже в этом можно найти определенный шарм и притягательную силу той эпохи, от которой мы нередко так легкомысленно и преждевременно отмахиваемся. Поэтому мы попытались восстановить самые важные и яркие страницы жизни ученого, смело опираясь на воспоминания его современников и изложения его биографов, а также неопубликованных архивных материалов музея, правда, в интересах сюжета не всегда строго следуя хронологии и допустив в общем-то строгое повествование совсем чуть-чуть художественного вымысла…

Приглашаем Вас, дорогой читатель, полистать страницы прошлого, оглядеть жизнь и деятельность великого ученого и поразиться той силе, тому творческому духу, какими веет от этого образа, к которому приковано внимание многих поколений человеческого сообщества не только бывшего Советского Союза и России, но и многочисленных зарубежных стран.

Пролог, повествующий о событии, достоверность которого пока не доказана

Прохладным апрельским вечером 1920 года по Шереметьевскому переулку, ставшему чуть позднее улицей Грановского, что в самом центре Москвы, неспешно брел высокий сутулый старик с седой бородкой клинышком, в длинном драповом пальто, в широкополой темной шляпе и со старомодным кожаным портфелем под мышкой. Противно ныли ноги – плата за ежедневное почти полувековое стояние на преподавательской кафедре, нестерпимо болела голова, мучил кашель: похоже начиналась простуда или еще что похуже… Мысли прыгали как птицы в клетке – перескакивали от дела к делу, от писем, на которые еще не ответил, до недавнего заседания в Моссовете, где он, кажется, и простудился в это продуваемом всеми ветрами зале…

«Напрасно отпустил пролетку, – мелькнула очередная мысль, – надо было доехать прямо до дома, нет, черт дернул сойти на углу Большой Никитской… Топай теперь на таком ветру…»

Внезапно его внимание привлекла странного вида женщина, шедшая по той же стороне, что и он, ему навстречу. Закутанного в длинный шарф лица почти не было видно. Только глаза… Глаза были заметны даже в темноте, они как-то странно блестели, даже, кажется источали какое-то необъяснимое свечение… Или, может быть, Клименту Аркадьевичу это тогда это только показалось?

Он слегка подался в сторону, потому как дама шла прямо на него, но она внезапно остановилась и посмотрела ему в лицо снизу вверх, словно буравя профессора пронзительным взглядом.

– Камень! – отрывисто произнесла она. – Будет большой камень, – и развела руки в стороны, а потом на мгновение умолкла, будто силясь что-то вспомнить.

– Простите, какой камень? – переспросил Климент Аркадьевич. – Вам помочь?

– Нет-нет, – бросила она коротко. – Будет глыба камня вон там… я вижу… И женщина махнула рукой куда-то вправо – туда, где за домами и переулками проходил Тверской бульвар. – Там будет каменный человек как ты, большой. И ее глаза зажглись еще ярче.

– Что вы такое говорите, мадам? – Тимирязев отчаянно пытался разобрать хоть какой-то смысл в бессвязных словах случайной ночной прохожей, а та все продолжала бросать отрывистые фразы, приводившие профессора в ужас:

– Глимка… Черный камень на месте дома… Бомба… Упадет бомба… Человек упадет, голова полетит в окно, в квартиру… Снова будет стоять… Глимка… Приборы рядом… вижу приборы из камня…

– Что, какие приборы? При упоминании приборов Климент Аркадьевич заметно оживился, силясь уловить хоть какой-то смысл в сказанном непонятной прохожей и не заметив, что женщина дважды назвала его домашнее, никому не известное прозвище…

Но в той что-то сломалось внутри, она обмякла и, устало махнув рукой: «Там, там все будет… вижу», – побрела, шаркая ботами по мокрому асфальту, дальше, в сторону Воздвиженки.

Климент Аркадьевич постоял несколько минут, силясь справиться с мыслями и постичь услышанные обрывки фраз, но они никак не складывались в единое повествование. «Какой камень, какие приборы и где это «там»? Она ведь махнула в сторону Никитских ворот, туда, где недавно стоял дом князя Гагарина, он сгорел в дни вооруженного восстания в 1917-м… Но там пустырь, торец бульвара, странно все это. Она ведь дважды все повторила… Будто видела. Стоп. Глимка. Откуда она знает мое семейное прозвище?»

Ум ученого напряженно искал решение. «Бред или что-то неизведанное, пришедшее из будущего, о чем рассказывали друзья по академии, как их, телепатия, ясновидение… Что же она увидела, чего не вижу я, профессор?

Как истолковать ее слова? Ох, как же болит голова…»

Тимирязев сам не заметил, как снова побрел в строну своей арки, прошел во двор к парадному, вошел в подъезд. Ступеньки… Звонок… Забегали домашние, уложили совершенно больного профессора в постель, позвонили лечащему врачу… А он только бормотал одно и тоже: «Она видела, она знает… Глимка…»

Господи, как тепло под одеялом. Только сейчас, глубокой ночью он понял, что у него жар. «Надо срочно принимать меры, ведь завтра столько дел, болеть нельзя». Было 20 апреля 1920 года.

Через неделю Климента Аркадьевича не стало. Через три года на месте сгоревшего особняка Гагарина будет воздвигнут памятник великому русскому ученому, профессору Московского университета, основоположнику русской научной школы физиологов растений Клименту Аркадьевичу Тимирязеву. В годы войны в него попадет немецкий фугас, и каменная голова отскочит от туловища и угодит прямо в окно коммуналки близко расположенного дома. По счастливой случайности никого не заденет, но люди передадут эту историю своим внукам. А на «теле» статуи, на черном граните до сих пор видны не заделанные метины от тех фашистских осколков. И по периметру памятника стоят каменные то ли микроскопы, то ли какие-то другие непонятные приборы, которые не бросаются в глаза обычным прохожим.

Памятник Тимирязеву на Тверском бульваре

А безымянная гадалка сама, наверное, не знала, кого она встретила и что она видела в своем пророческом бреду. Она лишь транслировала то, что получала. Откуда? Сейчас, спустя столько лет ученые до сих пор этого не знают…

Его родословная

Тимирязевы происходят от довольно древнего рода татарских князей. Как сообщает на своих «Страницах прошлаго» Ф. И. Тимирязев, «…чуть ли не в XIV веке у некого татарского князя были три сына: Тимур, Юсуф и Урус и от них идут три рода: Тимирязевы, Юсуповы и Урусовы», фамильные гербы которых изначально совпадали. Но со временем тождественность гербов утратилась, хотя в гербе Тимирязевых присутствует княжеская порфира.

В самых корнях генеалогического древа Тимирязевых известен князь Темир-Гази, воевавший с Литвой в 1374 году. События, связанные с Золотой Ордой, – сражение на Калке, Куликовская битва, последующие нашествия на Россию, лишали ханство монолитности из-за клановости в орде. Известно, что при ордынском хане Едигее сын Темир-Гази Ибрагим был военачальником. Распри между ордынскими ханами являлись причиной ухода военачальников из орды на службу к русским князьям и в Литву. Явился в Россию в 1408 г. и Ибрагим, который после крещения был назван Александром. Потомок Александра Денис-Дувал Семенович Тимирязев был убит при взятии Казани в 1552 году.

В своих воспоминаниях ученик Тимирязева профессор Н. С. Понятский пишет: «Один из предков его (К. А. Тимирязева. – Авт.), воевода Тимирязев, получил от царя Ивана Грозного благодарственную грамоту за честность и храбрость».

Позже Тимирязевы служили в Кашире и Москве. Сидор Иванович Тимирязев был убит под Одоевым в 1610 году. Богдан Афанасьевич и Василий Афанасьевич Тимирязевы служили воеводами при Василии Шуйском (Перемышль, Чернь, Кранивна, Мосальск, Пронск). Иван Лукьянович и Никита Петрович Тимирязевы были дворянами московскими. Гаврила Иванович и Данила Иванович Тимирязевы являлись владельцами поместий в Алексинском и Тихвинском уездах. Яков Александрович, Василий Иванович и Назарий Иванович, а также Яков Васильевич были стольниками. Иван Назарьевич Тимирязев был действительным статским советником, человеком известным, но после воцарения императрицы Елизаветы Петровны был осужден по делу графов А. И. Остермана, М. Г. Головкина и М. X. Миниха на смертную казнь, которая была заменена ссылкой в Сибирь (1742 г.).

При последующем рассмотрении древа Тимирязевых мы также отмечаем, что большая часть потомков несли в России воинскую службу, как по линии Никиты Степановича, так и по линии Павла Степановича (см. схему).

Семен Никитич был поручиком, убит под Очаковым в 1734 году.

Иван Семенович, поручик, был помещиком Рязанской губернии Ряжского уезда. Его сын, Семен Иванович, был оберпровиантмейстером. Второй сын, Алексей Иванович, – генерал-лейтенант, третий, Василий, – полковник, в 1812 году был Калужским предводителем дворянства, принимал участие в формировании партизанских отрядов в губернии.

Семен Иванович Тимирязев (дед Климента Аркадьевича), уйдя в отставку, «вел винокурение в обширных размерах. Зимой жил в Москве, а на лето выезжал в свое богатое имение Рязанской губернии Ряжского уезда, село Свинушки. С начала военных действий 1812 года дела по управлению имениями (другое имение находилось в Тамбовской губернии Кирсановского уезда, село Токмаково) и по подрядам, которые он имел с казною, постепенно расстраивались. С. И. Тимирязев из-за отсутствия транспортных средств не смог своевременно поставить необходимое количество своей продукции по подрядам интендантства, поэтому был подвергнут за нарушение контракта уплате крупной неустойки. Это явилось причиной продажи Рязанского имения и переезда его сначала в Тамбовское, а затем в имение умершего брата Василия, в Калужскую губернию Лихвинского уезда, село Ржавцы.

Отец Климента Аркадьевича со своим братом Иваном сначала служили вместе. Затем были участниками войны 1812 года. Также в кавалерии несли свою службу и их младшие братья – Александр, Михаил, Андрей и Сергей. Аркадий Семенович ушел в отставку в 1823 году в чине подполковника по семейным обстоятельствам (умерла жена Мария Васильевна Протасова, оставив четверых детей).

Старшим ребенком была Мария (1816–1866), которая давала первые уроки музыки своему брату Клименту, младшему в семье Тимирязевых, будущему ученому. Ольга Аркадьевна (1817–1869) была замужем за братом матери Климента Аркадьевича – бароном Клементием Клементьевичем Боде. Он в свое время окончил с золотой медалью Царскосельский благородный пансион. Зная несколько иностранных языков, работал в Министерстве иностранных дел, занимая различные посты. Позже был определен секретарем генерального консула в Тавризе. За успешную работу был награжден персидским шахом орденом Льва и Солнца второй степени со звездой. Уволен был «по состоянию здоровья и по домашним обстоятельствам». Женился на Ольге Аркадьевне в 1846 году. После смерти жены вступил во второй брак (1870 г.).

Тимирязев (справа), его брат Дмитрий Аркадьевич (слева) и его сын Аркадий Климентьевич (в центре)

Первый сын Аркадия Семеновича – Александр (1818 года рождения) – после отставки был мценским уездным предводителем дворянства (1877 г.). Четвертым ребенком от первого брака был Иван Аркадьевич (1819–1877). Сын же его – Василий Иванович (1849–1919), действительный статский советник, имел по службе значительные успехи. В 1903 году опубликовал труд «Торговля России с Германией с 1887 по 1901 год по данным германской имперской статистики». В разные годы занимал должности от вице-директора Департамента торговли и мануфактур до министра торговли и промышленности, которым был назначен в 1905 году. Он успешно руководил переговорами по возобновлению торговых договоров с Германией, Австро-Венгрией, Францией, Болгарией. В марте 1906 г. был избран членом Государственного совета, после ухода с поста министра в результате разногласия с политикой кабинета графа С. Ю. Витте. Вновь вернулся на прежнюю должность в министерство в 1909 году и возглавлял его в течение года.

В. И. Тимирязев внес существенный вклад в русско-английские торговые отношения. Он был инициатором создания Русско-Английской торговой палаты в Петербурге, которую возглавлял до декабря 1916 году. А, будучи членом Государственного совета, он открыл русский отдел в Лондонской торговой палате. Оба учреждения были негосударственными и создавались для содействия экономическому сближению двух стран, объединив только в России свыше 250 предпринимателей: представителей нефтепромышленников, сахарозаводчиков, льнопромышленников и т. п.

Необходимо сказать несколько слов и о другом племяннике Климента Аркадьевича – Иване Тимирязеве (1860–1927).

После окончания кавалерийского училища, как отмечает публицист Владимир Никитин, служил в различных воинских частях, а в 1890 году Тимирязев был назначен адъютантом генерал-губернатора Финляндии. В этой должности он прослужил 27 лет. За время его службы сменилось 4 губернаторов. В связи с этим финны, уважая русского офицера, который всегда при себе носил фотоаппарат, фиксируя многие события жизни в Хельсинки, шутя говорили: «Губернаторов пусть меняют хоть каждый год, лишь бы Тимири был на месте». Похоронили Ивана Тимирязева ни православном кладбище в Хельсинки в 1927 году.

В 1830 году Аркадий Семенович берет в жены баронессу Аделаиду Клементьевну Боде, предки которой приехали в Россию при Екатерине II. В последующие годы он был директором таможни Петербурга, в сферу его обслуживания входил также и Кронштадт. От второго брака родилось четверо сыновей.

Николай Аркадьевич пошел, но стопам отца, начав службу юнкером лейб-гвардии конно-гренадерского полка. К 1870 году дослужился до чина капитана, командовал эскадроном, был храбрым и энергичным офицером, что и доказал в русско-турецкую войну. В середине апреля 1877 года полковник Н. А. Тимирязев пишет письмо брату Клименту: «В Питере лихорадочное настроение, война нас всех переполошила – известий с театра войны весьма мало и контроль на них строжайший». Вскоре Николай Аркадьевич со своим полком был уже в рядах действующей армии. Ему пришлось участвовать в кровопролитных боях под Горным Дубняком, под Телишем, Врацем и Лютиковом. За боевые отличия он был награжден орденом святого Владимира третьей степени и золотым оружием с надписью: «За храбрость». Военные действия не позволяли Николаю Аркадьевичу часто писать на родину. «Давно не давал знать о себе, – писал он из Рымника, – ибо переходы большие, дневки один раз в неделю, так что положительно не хватает времени. Утром уложишься в баулы, сядешь на лошадь часов в семь и слезешь в четвертом или пятом».

С наступлением осени условия ведения боев становились все труднее. В конце сентября он пишет: «Вот уже целую неделю здесь дождь и грязь непролазная. Несмотря на палатки, такая сырость, что не просохнешь. Чуть вылез из палатки, утопаешь в грязи. Впрочем, благодаря Богу, до сих пор здоров и чувствую себя хорошо».

Полк Тимирязева продолжал свое продвижение, и в конце октября Николай Аркадьевич сообщал брату: «Взяли Врац. Дело прекрасное. Рубились ловко, слава Богу, жив и невредим. Наскочили полком на турецкие окопы, ворвались в город. Так что турки не успели опомниться, как уж город был в наших руках… Обозов своих почти не видим, спим в поле, не моемся по неделями, а весело на душе».

До конца войны еще оставалось долгих четыре месяца. С побережья Мраморного моря Николай пишет брату Клименту: «Спасибо тебе, мой друг Глимка, за твои письма, которые я получил только вчера. Мы здесь с дивизией, говорят, останемся еще, может быть, месяц. Что же меня касается, то я только жду приказ. А затем возьму отпуск на два месяца и махну в Питер». В это время Климент Аркадьевич был избран экстраординарным профессором Московского университета (январь 1878 г.), оставаясь профессором Петровской академии. В связи с этим событием брат его Дмитрий Аркадьевич пишет: «Поздравляю тебя, Глима, с торжественным успехом… Теперь тебе остается только жениться. Иначе какой же ты профессор, даром что при двух кафедрах. Надеюсь, вернется Капрал (так братья в шутку называли Николая Аркадьевича. – Авт.) генералом, побивши турку, к тому времени подгоним твою свадьбу».

В феврале 1878 года был заключен мирный договор с Турцией, и Н. А. Тимирязев возвратился в Петербург.

В последующие годы он в чине генерал-майора командует Кавалергардским полком. Отдавая всего себя военной службе, Николай Аркадьевич так и не женился.

После отставки в чине генерала от кавалерии он служил управляющим Петербургскими сиротскими заведениями. В середине 1905 года он слег в постель, а в конце января 1906 года на 72 году жизни скончался. Похоронили Николая Аркадьевича на Смоленском кладбище в Петербурге, но не в семейной ограде, где не нашлось уже места, а отдельно.

Дмитрий Аркадьевич Тимирязев получил университетское образование в Киеве. Жил вначале на Васильевском острове, позже на Десятой линии. В первое время работал в Министерстве финансов старшим столоначальником. В сферу его интересов входило также местонахождение полезных ископаемых и их запасы в России. Д. А. Тимирязеву поручали устраивать русские отделы на Всемирных выставках в Лондоне и Париже. Затем, занимая солидный пост (член совета Министерства финансов), вел переговоры в 1884 года с Турцией о заключении нового торгового договора. Позже по торговым делам посещал Румынию. Сербию и снова Турцию. И неизменно заканчивал переговоры с выгодой для России.

В 1894 году с организацией Министерства земледелия и государственных имуществ он был назначен членом совета этого министерства, управляющим отделом сельской экономии и статистики, являясь одновременно редактором «Известий» министерства.

Много сил он отдает статистическим исследованиям. Высоко были оценены его труды «Статистический атлас главнейших отраслей фабрично-заводской промышленности» и «Обзор развитии главных отраслей промышленности и торговли в России за двадцатилетие (с 1855 по 1874 год)».

Умер Д. А. Тимирязев 2 марта 1903 года. Похоронен на Смоленском кладбище в Петербурге среди родных.

Василий Аркадьевич Тимирязев после окончания университета жил с матерью в Петербурге, работал мировым судьей. О Василии Аркадьевиче современники говорили: «Тимирязев, почетный мировой судья – один из старейших и праведнейших в Петербурге. Суров, горяч и строптив, но «немеет перед законом, каковым вооружен от темени до пяток. Часы досуга посвящает литературе и считается мастером по части переводов иноязычных авторов». Тимирязев сотрудничал в петербургских газетах и журналах, был театральным рецензентом. Свои переводы печатал в «Отечественных записках» (в это время редактором журнала был Н. А. Некрасов). Тимирязев подумывал даже перейти в профессиональные литераторы.

27 августа 1883 года М. Е. Салтыков-Щедрин писал своему лицейскому товарищу В. П. Гаевскому: «Многоуважаемый Виктор Павлович, по уговору посылаю при сем список сотрудников «Отечественных записок», желающих иметь билеты на похороны Тургенева. Все это лица, суть несомненные литераторы и имеют полное право присутствовать». В списке, приложенном к письму, значилась и фамилия В. А. Тимирязева.

Василий Аркадьевич Тимирязев жил на Выборгской стороне, Самсониевском проспекте, и был женат первым браком на Аделаиде Борисовне Данзас. Оставив службу, он посвятил себя всего нелегкому литературному труду. В последние годы жизни у Василия Аркадьевича случился удар. Были парализованы рука и нога. Климент Аркадьевич с трудом читал письма брата, поскольку они были написаны неразборчивым почерком. По этой причине Василий Аркадьевич работать уже не мог, поэтому обзор иностранных журналов для «Исторического вестника» в ту пору делала его вторая жена Екатерина Сергеевна. Жили они в последнее время на даче в поселке Мустомяки невдалеке от Петербурга. Умер он в 1899 году.

Заканчивая рассказ о родных сестрах и братьях Климента Аркадьевича, необходимо отметить, что когда исполнилось тридцатилетие научной и общественной деятельности ученого (1898 г.) и он ждал братьев, то ни одному из них приехать не удалось. Больной Василий Аркадьевич сообщал: «Приехать на юбилей не смогу. Конечно, мысленно, в этот хороший для тебя день я буду с тобой». Братья прислали телеграмму, в которой называли Климента Аркадьевича «гордостью семейства».

Двоюродный брат Федор Иванович Тимирязев (1832–1897) – автор замечательной брошюры «Страницы прошлаго», в которой отражен период важнейших событий в России, творцами которых были описываемые им персонажи, сильные и физически, и духовно, в том числе и Тимирязевы. Получив домашнее образование, Федор в декабре 1851 года сдал экзамен в Московском университете на второй разряд и поступил на службу в канцелярию калужского губернатора писцом 1-го разряда. Через год, в декабре 1852 года, он был произведён в коллежские регистраторы. В декабре 1853 года Федору Тимирязеву за отличную усердную службу была объявлена совершенная признательность губернского начальства, а уже в январе 1854 года он был перемещён в канцелярию Московского военного генерал-губернатора и назначен младшим чиновником по особым поручениям. На этой должности Ф. Тимирязев производил самостоятельные следствия и содействовал другим чиновникам при проведении следствий.

В декабре 1855 года Фёдора Ивановича произвели в губернские секретари. В декабре 1860 года он был определён судебным следователем Московского уезда. В июне 1862 года Ф. И. Тимирязева избрали на съезд мировых посредников Московской губернии. В октябре 1863 года Тимирязев был произведён в чин коллежского секретаря со старшинством. В сентябре 1865 года он был определён асессором Московского губернского правления по линии МВД, через месяц произведён в титулярные советники, а через год, в октябре 1866 года, в коллежские асессоры.

В феврале 1869, в 1870 и 1871 годах Ф. И. Тимирязев был исполняющим обязанности московского вице-губернатора. В октябре 1869 года его произвели в надворные советники, в апреле 1872 года он был утверждён почётным мировым судьей города Москвы. В феврале 1873 года Фёдор Иванович уволился из губернского правления по семейным обстоятельствам.

В марте 1875 года Ф. И. Тимирязева избрали членом Московской управы, в мае того же года был утверждён в должности мирового судьи.

11 марта 1878 года Фёдор Иванович Тимирязев был назначен на должность вице-губернатора Саратовской губернии, на которой находился до 29 июня 1879 года. В 1879 году, после отставки губернатора М. Н. Галкина-Враского, он фактически вступил в управление городом и краем, а в мае 1880 года был утверждён на пост губернатора Саратовской губернии, к этому времени он был произведён в статские советники. При нём прошла сельскохозяйственная выставка, в Саратове были открыты 3-й городской ночлежный приют и общество вспомоществования для учащихся школ из бедных семей. В сентябре 1881 года Ф. И. Тимирязев был отправлен в отставку с поста губернатора и в конце сентября покинул Саратов.

Умер действительный статский советник Фёдор Иванович Тимирязев 24 мая 1897 года.

Отец его, Иван Семенович, родился 14 декабря 1790 г. в приделе церкви св. Симеона Столпника, что на Поварской, где находилась во время Богослужения его мать Ольга Михайловна.

Судьба новорожденного была счастливой и трагичной. Будущий генерал-лейтенант начинал службу в конной гвардии вместе со своим старшим братом, отцом Климента Аркадьевича. Оба участвовали в Бородинском сражении, а также в битве под Кульмом.

В начале войны Аркадий был определён адъютантом к князю Витгенштейну, а Иван остался в конной гвардии, в составе корпуса великого князя Константина Павловича. Во время войны был в Бородинском сражении, сражении под Кульмом (чин штабс-ротмистра и «Кульмский крест»), битве под Лейпцигом (золотая шпага с надписью «За храбрость»), в Париже.

Иван Тимирязев вспоминал, что как-то в Париже он вместе с товарищами забрёл к известной прорицательнице Ленорман. Тимирязеву она не сказала ничего особенного, но, взглянув на руку одного его товарища, неожиданно отказалась отвечать и только после долгих уговоров указала, что этот человек умрёт не своей смертью. После событий 14 декабря 1825 года Тимирязев и вспомнил этот случай, и того офицера – Кондратия Фёдоровича Рылеева.

В 1813 году Тимирязев был назначен адъютантом к Константину Павловичу; в 1814 году был в свите Александра I на Венском конгрессе. В 1816 году получил чин полковника, в 1819 году вышел в отставку, но через восемь лет, чтобы получить согласие на женитьбу, вновь поступил на службу – в лейб-гвардии Гродненский гусарский полк. Как вспоминает его сын Ф. И. Тимирязев, «моя бабушка (графиня. – Авт. )Екатерина Ивановна была женщина необыкновенно умная и энергичная, и она не согласится на брак ея дочери с праздношатающимся человеком, который в лучшую пору сил и способностей ничего не делает и что она вообще, как дочь и жена военных людей, терпеть не может “статских рябчиков”, как она называла людей, носящих партикулярное платье. Для достижения желанной цели отцу пришлось покориться и позаботиться о приискании себе службы. В это время проезжал через Москву начальник главного штаба генерал-адъютант Дибич; он ехал на Кавказ подготовить смену Ермолова и замену его Паскевичем. Отец мой был хорошо известен Дибичу по своей прежней служебной деятельности, и он явился к нему, прося принять его в Кавказский действующий корпус. Дибич посоветовал И. С. Тимирязеву предварительно испросить на это согласие Великого князя Константина Павловича, как бывшего своего начальника. Поэтому Тимирязеву пришлось обратиться к Великому князю, который просил возвратиться на прежнее место службы. Поэтому не оставалось ничего другого, как принять предложение, и в тот же 1827 год после свадьбы, совершенной в Москве, отец и мать моя отправились в Варшаву». В 1828 году по протекции Константина Павловича стал флигель-адъютантом Николая I. За отличие при штурме Варшавы в августе 1831 года был произведён в генерал-майоры с зачислением в свиту Его Величества.

Весной 1834 года был назначен исполняющим должность астраханского военного губернатора и управляющим гражданской частью, в 1835 году утверждён в должности. При нём, 12 декабря 1837 года был открыт в Астрахани «губернский музеум», ещё ранее, 3 июля 1837 года, начали издаваться «Астраханские губернские ведомости»; 19 июня 1838 года состоялось открытие публичной библиотеки. Немало усилий было потрачено на охрану рыбных промыслов, для чего Тимирязев выделил 9 военных судов. Поддержка Тимирязевым торговли с Персией была отмечена в августе 1841 года персидским орденом Льва и Солнца 1-й степени. Для поддержки крестьян были учреждены вспомогательные ссуды для мелкого кредита, расширена сеть запасных магазинов на случай неурожаев. Принимались меры по созданию в деревне медицинских и ветеринарных пунктов, увеличению сети низших школ, пунктов по пропаганде агрономических знаний, а так же гимназию, которую в свое время закончил Илья Ульянов, – отец В. И. Ленина.

И. С. Тимирязев также командовал Астраханским казачьим войском. В связи с этим им принимались меры по благоустройству казачьих станиц. В 1840 году произведён в генерал-лейтенанты.

В связи с нареканиями на якобы неправильные действия И. С. Тимирязева по должности военного губернатора в начале осени 1843 года в Астраханскую губернию внезапно была назначена сенатская ревизия во главе с князем П. П. Гагариным; местное влияние Тимирязева было так велико, что в его присутствии ревизию проводить невозможно и на время проверки, весной 1844 года, его отозвали в Санкт-Петербург, затем последовал указ об отставке его с поста военного губернатора, а в 1845 году его уволили и с военной службы. «В земском суде дела лежали без движения помногу лет, канцелярия губернатора Тимирязева – хаос беспорядков», – докладывали в столицу проверяющие. Тимирязев надолго уехал в своё имение Ржавец Лихвинского уезда Калужской губернии, доставшееся его отцу по духовному завещанию от брата Василия Ивановича Тимирязева.

Обстоятельства проведения ревизии зафиксированы в письмах И. С. Аксакова, который, будучи её участником, почти 10 месяцев прожил в Астрахани. А. И. Барятинский, находившийся проездом в Астрахани в октябре 1856 года, вспоминал, что И. С. Тимирязев «изменил в губернии летоисчисление. Там говорят: «Это было до Тимирязева, а это – после него«». Сенатская ревизия затянулась почти на 10 лет и в итоге не смогла доказать злоупотребления Тимирязева. В 1853 году высочайшим повелением ему был возвращён чин генерал-лейтенанта и он был принят на службу с назначением к присутствованию в Сенате. Дополнительно Николай I дал Тимирязеву в аренду сроком на двенадцать лет большой участок земли в Самарской губернии.

Иван Семенович продолжительное время был дружен и неоднократно встречался в Москве и Петербурге с Жуковским, Пушкиным, Вяземским, Карамзиным, Соболевским, графом Толстым (Американцем), Нащокиным, Денисом Давыдовым, с дядей А. С. Пушкина – Василием Львовичем и другими выдающимися людьми своей эпохи. В своих воспоминаниях об отце Федор Иванович отмечает любопытный факт. Пушкин в то время был уже женат, служил камер-юнкером и много ездил в большой свет и ко двору, сопровождая свою жену, этот образ жизни часто бывал ему в тягость и он жаловался друзьям, говоря, что это не только не согласуется с его наклонностями и призванием, но и ему и не по карману. Часто забегал он к моим родителям, оставался, когда мог, обедать и как школьник радовался, что может провести несколько часов в любимом кружке искренних друзей. Тогда он превращался в прежнего Пушкина: лились шутки и остроты, раздавался его заразительный смех, и каждый раз он оставлял после себя долгий след самых приятных, незабвенных воспоминаний. Однажды после обеда, когда перешли в кабинет и Пушкин, закурив сигару, погрузился в кресло у камина, матушка начала ходить взад вперед по комнате. Пушкин долго и молча следил за ее высокой и стройною фигурою и наконец воскликнул: «Ах, Софья Федоровна, как посмотрю я на вас и ваш рост, так мне все и кажется, что судьба меня как лавочница обмерила», а матушка была действительно необыкновенного для женщины роста (2 арш. 8½ вершков) и когда она, бывало, появлялась в обществе с двумя своими близкими знакомыми, графинею Е. П. Потемкиной и графинею Шаузель, то их в свете называли «le bouquet monstre»[1]. Следует, впрочем, заметить, что слово «monster» относилось в данном случае к их росту, потому что они все три были чрезвычайно красивы и точно составляли букет на украшение любой гостиной.

В 1863 году с Иваном Семёновичем Тимирязевым случился удар – несколько месяцев он был парализован. Но вскоре возобновил работу в Сенате, встречался с Александром II, критиковал некоторые положения реформы 19 февраля 1861 года. Император прислушивался к замечаниям, но к сведению их не принимал; тем не менее, Тимирязеву была предоставлена часть дворца «Александрия» в Нескучном саду в Москве, где он имел возможность лечиться и отдыхать. Умер за день до своей 77-летней годовщины (13 декабря 1867 г.). Похоронен на Ваганьковском кладбище в Москве. Там же покоится прах и его супруги Софьи Федоровны Тимирязевой (Вадковской).

Иван Семенович был награжден тринадцатью орденами, в том числе св. Владимира 2–й степени, св. Георгия 4-й степени, Белого Орла, прусский орден «За заслуги», австрийский орден Леопольда, баварский орден Максимилиана и персидский орден Льва и Солнца 1-й степени, золотой шпагой за взятие Лейпцига.

Другая ветвь родословной Тимирязевых – Павла Степановича – также проявила себя на поприще воинской службы. Но, начиная с Федора Павловича, генерал-майора, служба представителей этой ветви Тимирязевых протекала на флоте. Его сын Николай был капитаном второго ранга. Павел Федорович и оба его сына – Николай и Александр – были мичманами. Известен следующий факт: Александру Павловичу, участнику обороны Севастополя, писал адмирал П. С. Нахимов (1802–1855). Это письмо, датированное 4 июля 1855 г., позже было передано А. П. Тимирязевым историку М. П. Погодину: «Бывши личным свидетелем разрушенного и совершенно беззащитного состояния, в котором находился редут Ваш, и, несмотря на это, бодрого и молодецкого духа команды, и тех условий, которые употребили вы к очищению амбразур и приведению возможность действовать хотя несколькими орудиями, видавши прикрытия значительно уменьшенных огнем неприятеля, я не только не нахожу нужным назначение какого-либо следствия, но признаю поведение Ваше в эти критические минуты в высшей степени благородным. Защищая редут до последней крайности, заклепавши орудия и взявши с собою даже принадлежность, чем отняли у неприятеля возможность вредить Вам при отступлении, и наконец, оставивши редут последним, когда были два раза ранены, Вы высказали настоящий воинский характер вполне заслуживающий награды, и я не замедлю ходатайствовать об этом перед г-м Главнокомандующим».

Заканчивая описание рода Тимирязевых, необходимо отметить, что в их лице на протяжении пяти веков Россия имела честных, храбрых и преданных защитников родины, а также служивых мужей.

Тимирязевы были в родственных связях с Юрьевыми, Протасовыми, Вадковскими, Данзасами, Домагатскими, Баратынскими, Боде и другими знатными фамилиями России.

Аделаида Клементьевна Боде, мать Климента Аркадьевича, считала себя англичанкой. Предок ее – Томас Киннерсли имел обширные поместья в Стаффтшире (Англия). Дочь последнего – Мери – вышла замуж за французского офицера Карла Августа Боде.

Бароны Боде – выходцы из французской провинции Тюренн. Во время французской революции потеряли свои имения, поэтому переселились в Германию. Но при Екатерине II Мери с четырьмя сыновьями переезжает в Россию (в 1794 г.). Сыновья становятся военными.

Лев Карлович Боде породнился со знатным в России родом Колычевых. У него с Натальей Федоровной было восемь детей – Лев, Михаил, Анна, Наталья, Мария (Паисия), Екатерина, Елена и Александра.

У его брата Клементия Карловича была дочь Аделаида и сын Клементий.

К землям, дарованным Боде императрицей в Крыму и Екатеринославской губернии, Павел I Клементию Карловичу отводит земли в Ропше, где в юности у деда отдыхал Климент Аркадьевич.

Начало пути

…Большой дом стоит на ушах. Всюду идут бои. На деревянных флагштоках реют знамена враждующих сторон. Опрокинутые стулья, кресла и столы безнадежно перегородили большую комнату. Синеглазый семилетний малыш Клима Тимирязев изображает защитника баррикады, революционера Робеспьера, а его брат Вася играет роль Наполеона Бонапарта.

С грохотом падают стулья, раздаются воинственные вопли сражающихся – пришел час решающей схватки, и вдруг все смолкло, воцарилось зловещее молчание. На поле боя появился новый серьезный противник – старшая сестра, Мария Аркадьевна. Она разогнала разом потерявших боеспособность вояк, убралась в комнате и отправилась к отцу жаловаться на детей.

Аркадий Семенович Тимирязев работал в своем кабинете. Выслушав дочь, он неожиданно улыбнулся и сказал:

– Да пусть шалят. Все лучше будет. Если дети станут тихонями, точно жди какого-нибудь безобразия.

Аркадий Семенович построил сыновей в кабинете и велел им бережнее относиться к стульям, креслам – ко всему, что создано руками рабочего человека.

– Вот научитесь сами делать вещи – поймете, как дорого все это стоит!

К. А. Тимирязев родился 3 июня (22 мая по старому стилю) 1843 г. в Санкт-Петербурге. Там же прошли детство и юность Климента Аркадьевича. Как было принято в семьях зажиточных дворян, он получил прекрасное домашнее образование.

Воспитание детей в семье Тимирязевых с самого раннего возраста было основано на полном доверии к их собственной оценке совершенных ими же определенных поступков. Так описывает один случай Федор Тимирязев: «Как теперь помню, во французской книге, которую я читал, рассказывалось, как один почтенный отец семейства отпустил своего юношу-сына в военную школу Сен-Сир и накануне его отъезда давал ему свои последние наставления: “Avant tout, mon fils, soyez honnete”[2]». Матушка, по мере развития этих наставлений, выражала про себя свое одобрение; когда, постоянно молчащий и, по-видимому, безучастный отец, отвечая на ее одобрительные звуки, произнес: «А я нахожу. Что это просто глупо. Такие вещи не говорят; и, если бы когда-нибудь мне показалось нужным сказать Феде “будь честен”, то это доказывало бы, что я уже в нем не уверен, а в подобном случае словами не поможешь. Есть вещи, которые ясны как день или совсем непонятны…»

Вот как писал двоюродный брат Климента Аркадьевича Федор Иванович Тимирязев: «Матушка, которая все время посвящала нашему воспитанию, учредила, между прочим, по вечерам, после чаю, общие чтения. Чтобы приучить нас громко читать на всех языках. Читали по очереди: один день по-русски, другой по-французски, третий по-английски, четвертый по-немецки… Матушка сидит тут же с работою и, прислушиваясь к чтению, изредка поправляет нас или вызывает нас на обсуждение прочитаннаго». Мать К. А. Тимирязева, Аделаида Клементьевна, англичанка по происхождению, в совершенстве владела английским, французским и немецким языками, оказала большое влияние на развитие своих сыновей. Безусловно, в воспитании детей принимало участие необходимое количество гувернеров, гувернанток и домашних учителей. Английский и французский языки Климент Аркадьевич знал как родной. Хорошо владел и немецким языком. Он с пяти лет полюбил итальянскую школу пения, особенно оперную. Первые уроки музыки ему давала старшая сестра Мария. Из классиков любил Бетховена, Шопена, Шумана и Шуберта. Но его увлечение музыкой не ограничивалось вышеназванными композиторами. На его рояле, фирмы «Беккер», по сей день лежат нотные книги Чайковского, Глинки, Вагнера, Рубинштейна и др. Произведения этих композиторов Климент Аркадьевич с женой Александрой Алексеевной нередко исполняли в четыре руки. Но это было значительно позже.

…Неподалеку от дома Тимирязевых, на просторной площади, возвышается памятник Петру I – Медный всадник на гранитной скале. Галерная улица выходит на Сенатскую площадь, где 14 декабря 1825 года произошло восстание декабристов. Аркадий Семенович рассказывал детям об этих грозных для царского самодержавия днях:

– Тогда я уже не служил в армии и потому не разделил участи моих товарищей по оружию. Строился Исаакиевский собор. Площадку строительства от Сенатской площади, где стояло каре восставших частей, отделял забор. Простой народ близко к сердцу принимал дело, за которое пошли на смерть декабристы. Из-за забора на головы нового царя, Николая I, и преданных ему войск падали камни и доски. Я видел, как народ бросал эти камни, и сам был участником этой баталии…

Выбегая из дому на Сенатскую площадь, дети после рассказов отца другими глазами смотрели и на громаду Исаакиевского собора и на Медного всадника, скачущего по скале. Александровский сад, разбитый на площади по приказу царя, чтобы и памяти не осталось от восстания, исчезал в воображении мальчиков. Вместо него на гранитной мостовой они видели убитых солдат и офицеров; осколки ядер и пуль с визгом проносились над полем боя, ударяясь о камень мостовой, высекали огонь. Подумать только: в двух шагах от их дома произошло восстание, и отец был его участником!..

Василий и Климент подрастали. В доме Тимирязевых появились учителя. Сестра Маша, гроза малышей, учила Климу музыке. Ее педагогические приемы не отличались новизной. Бедного парня заставляли часами просиживать за фортепиано. Измученный музыкальными упражнениями, мальчик однажды уснул за инструментом. Его светлые вихры разметались по черным и белым клавишам. В таком виде сынишку застал Аркадий Семенович. Он тихонько вышел из комнаты, отыскал старшую дочь и строго сказал ей:

– Маша, ты не умеешь учить детей! У Климента большие музыкальные способности, а ты его все время мучаешь гаммами. Изволь подумать об этом. А теперь иди к своему ученику – он спит на клавишах. Отнеси его в постель. Пусть немного отдохнет от твоих уроков.

Непосредственно подготовкой для поступления в университет Климента и его брата Василия занимался домашний учитель Овчинников.

Интерес к естествознанию Клименту привил брат Дмитрий, который был на 6 лет его старше. Обучаясь в Киевском университете, Дмитрий сообщал брату первые сведения о знаменитом физиологе Сенебье, прививал интерес к ботанике и химии. Кроме этого, он привлекал Климента к своим «экспериментам» по перегонке нефти в домашних условиях, что однажды могло привести к нежелательным последствиям.

Учеба в Петербургском университете

…Бесконечно длинный, светлый и высокий коридор университетского здания. Кругом толпятся молодые люди, поступающие в святая святых науки. Шумно обсуждается ход экзаменов. Среди экзаменующихся – Климент и Василий Тимирязевы. Они успешно закончили в домашних занятиях весь курс гимназических наук, теперь им по плечу и более серьезные дела.

После сдачи экзаменов в Петербургский университет (1861 г.) оба брата пошли по просьбе отца на камеральный факультет (ныне соответствует экономическому факультету), а затем Климент перешел на физико-математический (естественное отделение), а Василий – на юридический факультет. 19 июля 1860 года Климент написал прошение на имя ректора университета Петра Александровича Плетнева[3], известного филолога, академика, друга А. С. Пушкина (поэт посвятил ему свой роман в стихах «Евгений Онегин»). Он писал: «Желая для окончательного своего образования выслушать полный курс наук в С.-Петербургском университете по юридическому факультету и разряду камеральных наук, покорнейше прошу Ваше превосходительство о принятии меня в число своекоштных студентов по выдержании мною установленного для поступления в университет экзамена».

Дружба их с годами крепла. Живя в Петербурге, они виделись чуть ли не ежедневно, Дружили семьями. Плетнев был «правой рукой» Пушкина в журнале «Современник», а после гибели поэта продолжил издание, по определению И. С. Тургенева, «унаследовав» журнал от Пушкина. Умер в 1865 г.

Далее указывалось, что к прошению прилагается метрическое свидетельство, а также выписка из послужного списка отца. «Жительство имею, – в заключение писал Тимирязев, – Васильевской части по Кожевенной линии, дом под № 5-м».

Что может удивить в этом прошении, так это выбранный Климентом Тимирязевым факультет. Неужели и в самом деле собирался он посвятить свою жизнь не естествознанию, к которому давно питал неподдельный интерес, а «камеральным наукам»?

Камеральный разряд при юридическом факультете был образован в 1843 году. Задача его состояла «в приготовлении людей, способных к службе хозяйственной или административной». Конечно, мечтая заняться естественными науками, Климент Тимирязев вовсе не стремился к роли администратора. Тут была своеобразная тактика, к которой прибегало немало абитуриентов, не желавших экзаменоваться по математике. Такой экзамен при поступлении на юридический факультет сдавать не требовалось. После же поступления можно было свободно перейти на физико-математический факультет. По тогдашним правилам такое не возбранялось.

Этим в самом деле пользовались многие. К примеру, сперва на юридический факультет поступили И. П. Павлов[4], будущий великий физиолог, и два его брата.

В тот же день, 19 июля, подал прошение и Василий Тимирязев. Он также просил допустить его к экзамену на юридический.

И вот наступил этот час. Конечно же, с волнением входили братья в здание Двенадцати коллегий – дом еще петровского времени, где размещался Петербургский университет. Через парадный вход с Биржевой площади они попадают в вестибюль, оттуда по широкой каменной лестнице поднимаются на второй этаж, в длинный-предлинный коридор. Тут уже вовсю толпится молодежь. Стоят и группами, и в одиночку. Некоторые забрались в пустые аудитории и в оставшиеся до экзаменов минуты судорожно зубрят – кто латынь, кто физику.

…Климент только что вышел из аудитории, где его экзаменовали по новым и древним языкам. Молодой человек возбужден, глаза его потемнели, и он сердито говорит брату, что по немецкому языку получил оценку удовлетворительно, а по-латыни – всего лишь «зачет». На этом и закончены вступительные экзамены для Климента. Кроме последних двух не особенно удачных экзаменов, все остальные были сданы по высшей оценке.

Незаметно наступила зима. Уже около полугода Климент и Василий Тимирязевы были студентами. Казалось, что жизнь в университете идет своим чередом, как давно заведенный механизм. Но нет, все отчетливее давало себя знать то новое и необычное, чего раньше здесь не ведали. Появились студенческие сборники, в которых печатались отнюдь не только научные труды, по и статьи, посвященные наболевшим вопросам, волновавшим молодежь. Студенты организовали кассу взаимопомощи и собственную библиотеку, управлявшуюся выборным советом.

Но самое важное было то, что в университете начались частые студенческие сходки по самым разным поводам. Такие «вольности», разумеется, беспокоили высокое начальство, правительственные круги и самого царя Александра II.

К 1861 году в университете числилось без малого 1300 студентов и почти 170 вольнослушателей. Кто же учился здесь одновременно с Тимирязевым? С кем встречался он в университетских коридорах и аудиториях?

Студентом последнего курса историко-филологического факультета был Дмитрий Писарев[5] – в скором времени знаменитый публицист. Также заканчивал университет Петр Боборыкин[6] – будущий писатель и журналист, автор обширных мемуаров. На одном курсе с Климентом учился Дмитрий Лачинов[7], прославившийся позже как физик и электротехник. Университетскими товарищами Климента были Гавриил Густавсон[8] – несколько лет спустя профессор органической химии, и братья Александр и Дмитрий Воейковы[9] – первый из них станет крупным метеорологом, основоположником отечественной климатологии. Завершал обучение Николай Меншуткин[10] – впоследствии выдающийся химик.

Гейдельберг, вид с горы, на которой стоит старинный замок

Тимирязев в год отъезда за границу (1868)

Р. Бунзен, знаменитый немецкий физик

Можно было бы назвать еще многих студентов, талантливых молодых людей, которые потом блестяще проявят себя в различных областях российской науки и литературы. И вот над ними, над всей университетской молодежью правительство, напутанное ростом студенческой активности и общественного самосознания, устанавливает унизительную опеку инспекторов и полиции. Это не могло пройти спокойно, не накалить обстановку.

Первая вспышка недовольства произошла в начале февраля 1861 года. В этот день на университетском годовом акте должен был выступить профессор Н. И. Костомаров[11], любимец студентов, с речью «О значении критических трудов Константина Аксакова по русской истории».

К концу заседания выяснилось: для того чтобы не затягивать торжества (как бы чего не вышло!), университетское начальство отменило речь историка. Студенты возмутились. В зале раздались крики:

– Речь, речь Костомарова!

Через минуту крики превратились в один сплошной гул, в котором уже невозможно было разобрать ни слова. С большим трудом ректору П. А. Плетневу удалось водворить порядок, дав обещание, что отмененная речь будет прочтена в ближайшие дни.

Но эта демонстрация бесследно не прошла. Уже на другой день в длинном университетском коридоре появилось объявление за подписью Плетнева. В нем строго предупреждалось, что в случае повторения подобных беспорядков все студенты, находящиеся в зале, будут исключены из университета и отправлены по домам.

Объявление это оказало обратное действие. Выступления студентов начинали проходить все чаще. Власти, как всегда, ответили «решительными мерами». Министра народного просвещения, «чересчур либерального» Е. П. Ковалевского, отправили в отставку. Его кресло занял новый министр – граф Е. В. Путятин, бывший адмирал и военно-морской атташе в Лондоне, человек сухой, ограниченный. Одновременно был назначен и новый попечитель Петербургского учебного округа, тоже из военных – кавказский генерал Г. И. Филиппсон. На ниве просвещения он никогда не служил и в роли попечителя оказался для себя неожиданно.

Новый министр решил действовать круто и жестко. Весной 1861 года среди студентов начали циркулировать тревожные слухи о том, что с началом учебного года в Петербургском университете вводятся матрикулы, особые зачетные книжки, которые будут служить одновременно и билетом для входа в университет, и удостоверением личности, и «формулярным» списком. Но самое важное – в матрикуле будут содержаться правила, согласно которым студент лишится практически всех прав и попадет в полную зависимость от власть предержащих. Эти слухи наводили страх и уныние.

В доме Тимирязевых, где все привыкли высказываться без обиняков, не раз возникали разговоры о предстоящих переменах. Климент и Василий каждый раз возвращались с невеселыми новостями. Говорили, что студенты будут полностью подчинены полиции. Она сможет схватить любого из них и потащить в участок. Отменяют форму, которая придавала студентам чиновный вид и сбивала полицию с толку. Кассы, складчины, вольная библиотека и, конечно, сходки также будут строжайше запрещены.

Аркадий Семенович успокаивал, мол, все это лишь разговоры, но все чаще отмалчивался, не желая подливать масла в огонь.

К сожалению, слухи не только подтвердились, но на самом деле все оказалось даже гораздо хуже, чем предполагалось.

В сентябре, недели через две после начала занятий, Климент пришел с поразительным известием: в шинельной университета, на стене, где обычно вывешивались списки тех, кому пришли денежные переводы, появилась прокламация, отпечатанная на отличной бумаге, четким и красивым шрифтом. Было ясно, что размножена она где-то за границей и тайно доставлена в Россию.

Прокламация называлась «К молодому поколению». Все, кто был в шинельной, потянулись к белому листку.

Один из студентов, что посмелее, придвинул стол в угол гардероба.

Молодежь гурьбой сгрудилась вокруг. Студент взобрался на стол и громко, с пафосом начал читать прокламацию. Климент слушал чтеца, не сводя с него глаз. Это было даже более впечатляюще, чем статьи в герценовском «Колоколе». А он читал эту «крамольную» газету, в чем сам позже признавался: «Чуть не с детских лет приучился я чтить автора “Кто виноват?”, а в бурные студенческие годы почитывал “Колокол”». Прокламация звала к открытой борьбе, бунту против существующего строя.

Лишь позже Тимирязев узнал, что воззвание это было написано революционным публицистом Н. В. Шелгуновым[12], действительно отпечатано в Лондоне и привезено в Россию (несколько сот экземпляров) заклеенным в дно чемодана.

Теперь в университете только и говорили о дерзком случае с прокламацией, о том, что поэт М. Л. Михайлов обвинен в ее распространении, схвачен и засажен в Петропавловскую крепость. Никто не пытался оспорить призывы, содержащиеся в листке. Напротив. Н. Я. Николадзе[13], в то время студент юридического факультета, а позже революционный деятель, писал: «Все были в восторге, что обойдена цензура, что призыв к восстанию гуляет по белу свету под самым носом у ненавистной власти».

Путятинские правила, «которым обязан повиноваться студент во время нахождения его в стенах университета», оказались не выдумкой. Матрикула напоминала большую записную книжку в черной коленкоровой обложке. Две страницы ее, 61-я и 62-я, отводились для записи проступков студента: «Не бывал ли под следствием и университетским судом и не подвергался ли каким-либо взысканиям?»

Сами правила занимали девять страниц и состояли из 28 пунктов. Уже в первом из них многие студенты почувствовали угрозу. Он касался платы за слушание лекций. Студенту предписывалось вносить ее 1 сентября и 1 февраля. «В случае невнесения денег в течение шести недель после назначенного срока, – предупреждалось в правилах, – он (студент) исключается из списков университета».

Форма действительно упразднялась. Студенты должны были посещать университет в «партикулярном приличном платье». Запрещалось носить кокарды и какие-либо знаки «отдельной народности», товариществ и обществ.

Слова «запрещается», «не допускается», «не разрешается» в правилах встречались на каждом шагу. Четвертый пункт их гласил: «На лекциях не допускаются, ни под каким предлогом и ни в каком виде, шумные одобрения или порицания преподавателя». В шестом указывалось: «Всякое объявляемое от имени университетского начальства распоряжение должно быть в точности исполняемо студентами». Непокорный должен быть задержан дежурным чиновником и доставлен к проректору. Студент обязан повиноваться и послушно следовать за дежурным. «В противном случае, – указывалось в правилах, – он подвергается университетскому суду».

Ну, а судьи кто? Тройка профессоров, утвержденная попечителем Петербургского округа. Разумеется, из лиц, угодных правительству.

Выбор наказаний был широкий: от «внушения наедине» до исключения из университета с лишением права поступления в какой-нибудь из других русских университетов.

Прошения разрешалось подавать, но только, так сказать, сугубо персональные. Подписанные несколькими студентами вместе не принимались. Последние два пункта правил касались того, чего начальство как огня боялось, – сходок. Строго предупреждалось, что «студентам в стенах университета положительно воспрещаются всякие сходки и объяснения с университетским начальством через депутатов». Запрещалось также вывешивать на стенах университета объявления, «какого бы содержания оные ни были».

Большая часть студентов лишь понаслышке знала о сути правил. Матрикулы еще только готовились к печати. Неведение тревожило, нервировало. И вот 17 сентября, после молебствия по случаю начала занятий, собралась многолюдная студенческая сходка.

– Требуем попечителя! Требуем Филиппсона! – неслись крики. – Пусть расскажет о правилах.

Но попечитель лишь отмахнулся от этих справедливых требований, и это еще больше накалило страсти. Студенческие сходки теперь собирались ежедневно и с каждым разом становились все более многолюдными и бурными.

Начальство ответило тем, что распорядилось закрыть все пустующие аудитории и актовый зал. Среди студентов ходило воззвание. В нем говорилось: «Мы – легион, за нас здравый смысл, общественное мнение, литература, профессора, бесчисленные кружки свободомыслящих людей… Главное – бойтесь разногласия и не трусьте решительных мер. Имейте в голове одно – стрелять в нас не посмеют: из-за университета в Петербурге вспыхнет бунт».

23 сентября Климент и Василий возвратились поздно. Дома знали о напряженной обстановке в университете и с тревогой ждали их. За вечерним чаем братья рассказывали о последних событиях. А рассказать было что. В этот день огромная толпа студентов собралась перед запертыми дверьми актового зала. Кто-то крикнул: «Ломай дверь!». Несколько сильных ударов, и путь свободен. В актовом зале начались речи. Требовали отмены полицейских правил и платы за обучение, разрешения корпораций и сходок.

Лишь к вечеру утихли студенческие волнения, и в университете опять установился мир.

Через много десятилетий после этих бурных событий, когда улеглись в памяти подробности первой схватки с притеснителями студенчества, Тимирязев писал: «Много, чересчур много писали о студентах-забастовщиках, но разъяснил ли кто-нибудь психологию студента-забастовщика? А я пережил эту психологию…».

Профессор русской словесности А. В. Никитенко, откровенный монархист, в те дни записал в своем дневнике: «Студенты шумят и требуют отмены всяких ограничений. Они, как и крестьяне в некоторых губерниях, кричат: воля, воля, не давая себе ни малейшего отчета в том, о какой воле вопиют. А что делает правительство? Восклицает: «О, какие времена, какие времена!» и налепливает на стенах в университете воззвания и правила о сохранении порядка».

Нет, на этот раз министр просвещения Путятин решил действовать по-другому: занятия в университете были прекращены и вход в него закрыт. У дверей были выставлены сторожа.

Тем временем в срочном порядке печатались более тысячи матрикул с путятинскими правилами. Планировалось раздать их в начале октября, взяв со студентов подписи о готовности неукоснительно выполнять правила.

С раннего утра 25 сентября студенты (среди них были и Тимирязевы) толпились у закрытой двери в их альма-матер. Собрался практически весь университет. В трибуну превратилась какая-то лестница, прислоненная к стене. Ораторы требовали попечителя. И когда стало ясно, что Филиппсон и не думает являться сюда, в университетский двор, кто-то предложил идти всем на квартиру попечителя на Колокольной улице.

День выдался теплый и солнечный. Студенты, перейдя Дворцовый мост, длинной колонной двинулись по Невскому проспекту. Когда первые ряды подошли к Казанскому собору, последние находились еще у Адмиралтейства.

Небывалая картина привлекла массу любопытных. Они смотрели на шествие студентов, не понимая, куда и зачем те идут. Климент, шедший где-то в середине колонны (в суматохе он потерял брата), рассказывал потом, что мальчишки на улицах кричали: «Бунт! Бунт!»

А колонна все росла. К ней присоединились студенты других учебных заведений, старшие гимназисты, чиновники и даже офицеры.

Процессия свернула на Владимирский проспект. Еще один поворот, налево, и огромная толпа заполняет Колокольную улицу.

Здесь студентов ждали полиция и жандармы. На тесной улице – страшная давка. Возбуждение толпы росло. Оно достигло наивысшей точки, когда показались войска. Солдаты длинной цепью вытянулись вдоль Колокольной, заняли выходы из нее на Владимирский и Николаевскую улицу (ныне улица Марата).

Как дальше развивались бы события, нетрудно предположить (солдаты уже откусывали бумажные патроны и заряжали ружья), но, к счастью, вовремя появился сам Филиппсон. «Мне удалось выбраться вперед, – докладывал он позже министру, – и остановить передних сумасбродов, которые непременно хотели вызвать употребление против них силы… За шумом тысячи голосов нельзя было ни говорить, ни слышать».

Студенты требовали от Филиппсона немедленных объяснений.

– Господа, – стараясь перекричать шум, взывал попечитель, – улица не место для деловых объяснений. Выберите депутатов, и мы спокойно поговорим с ними в университете.

– Вы гарантируете их безопасность? – кричали в ответ.

– Безусловно, – замахал рукой Филиппсон. – Вот вам мое честное слово.

На том и порешили. Процессия двинулась в обратный путь. Попечитель, «плененный» студентами, шел во главе колонны.

Депутаты были и в самом деле приняты, выслушаны, а ночью вместе с другими «зачинщиками беспорядков» (несколькими десятками человек)… арестованы и отправлены в Петропавловскую крепость.

Возмущению студентов предательством Филиппсона не было границ. Да и не только студентов. Казалось, весь Петербург сочувствует им. Сходки перед университетом продолжались. Продолжались и аресты.

В начале октября через петербургские газеты было объявлено, что желающие продолжать обучение в университете согласно распоряжению министра должны получить и подписать матрикулы. Те, кто этого не сделает, будут из университета исключены.

Подобно другим студентам, тяжелые дни переживали братья Тимирязевы. Как поступить: смириться, взять проклятые матрикулы, подчиниться полицейским правилам, пойти на сделку с совестью, изменить убеждениям? Нет, этого они сделать не могли.

Тимирязев (сидит налево) среди товарищей по университету (1864 г.). Сзади него стоит его брат Василий Аркадьевич

Навсегда Клименту Аркадьевичу врезались в память дни и часы, когда, по его словам, совершалась борьба «между тем, в пользу чего говорят все самые насущные интересы, и тем, что подсказывает собственное представление о долге перед обществом».

Братья решили твердо: матрикулы не брать. Так же поступило большинство их товарищей по университету, хотя они и понимали, чем это им грозит.

«В наше время мы любили университет, как теперь, может быть, не любят, да и не без основания, – писал Тимирязев несколько десятилетий спустя. – Для меня лично наука была все… Но вот налетела бури в образе недоброй памяти министра Путятина с его пресловутыми матрикулами. Приходилось или подчиниться новому полицейскому строю, или отказаться от университета, отказаться, может быть навсегда, от науки, – и многие из нас не поколебались в выборе. Дело было, конечно, не в каких-то матрикулах, а в убеждении, что мы в своей скромной доле делаем общее дело, даем отпор первому дуновению реакции, – в убеждении, что сдаваться перед этой реакцией позорно».

28 декабря 1861 года Климент с нелегким сердцем подал на имя исполняющего должность ректора профессора химии А. А. Воскресенского короткое прошение. «Покорнейше прошу Ваше превосходительство, – писал он, – выдать мне свидетельство об увольнении меня из числа студентов С.-Петербургского университета».

На следующий день такое же прошение подал и Василий Тимирязев.

Все же часть студентов, около пятисот человек, дрогнула, не устояла, подписала и взяла матрикулы. Университет был открыт, но посещать его могли лишь «матрикулисгы». Оба выхода – с набережной и Биржевой площади – охранялись сторожами, проверявшими наличие матрикул. Но даже «матрикулисты», демонстрируя солидарность с исключенными, не ходили на лекции. Профессор А. В. Никитенко отмечал в дневнике: «Сегодня открыт университет. Студентов собралось очень немного. У меня на лекции было четыре человека, у Благовещенского – два, у Ленца – тоже человека три, у Носовича – ни одного».

Припоминая, что происходило тогда в стенах опустевшего университета, Тимирязев писал: «Любопытная подробность: мы продолжали любить и уважать своих не только профессоров, но и учителей: А. Н. Бекетова, И. И. Соколова, оставшихся на бреши разгромленного университета, а они уважали нас, отсутствовавших, более тех, что продолжали посещать опустевшие аудитории».

И все же мучительно-тоскливо было на душе. Климент Аркадьевич рассказывал, что, когда наступил день лекции Д. И. Менделеева, его вдруг охватило такое чувство ужаса, что, «подвернись в эту минуту какой-нибудь Мефистофель с матрикулом, – говорил он, – пожалуй, подмахнул бы ее, и не чернилами, а кровью».

И такой «Мефистофель» действительно нашелся в обличье участкового пристава. И лестью, и угрозами убеждал он взять матрикулу. Не вышло.

Только все равно не давало покоя навязчивое видение: вот сидит там какой-нибудь прилизанный остзейский барончик, слушает Менделеева. А все потому, что, кроме химии, знать ничего не знает и знать не хочет.

Спустя более, чем сорок лет, на седьмом десятке жизни Климент Аркадьевич благодарил судьбу, а точнее тех, кто воспитал в нем твердые нравственные принципы, что поступил так, как поступил. «Наука не ушла от меня, – писал он, – она никогда не уходит от тех, кто ее бескорыстно и непритворно любит; а что сталось бы с моим нравственным характером, если бы я не устоял перед первым испытанием, если бы первая нравственная борьба окончилась компромиссом! Ведь мог же и я утешать себя, что, слушая лекции химии, я «служу своему народу». Впрочем, нет, я этого не мог, – эта отвратительная фарисейски-самонадеянная фраза тогда еще не была пущена в ход».

Поступить иначе Тимирязевы не могли: воспитание детей на полном доверии в оценке их совершенных ими же определённых поступков прививалось с детства.

Намного позже, оценивая случившееся в университете, К. А. Тимирязев в статье «На пороге обновленного университета», вышедшей в 1905 году, писал: «Вспоминался мне и старик-отец, с утонченною деликатностью не позволивший себе усложнить своими порицаниями или одобрениями ту бурю, которая кипела под молодым черепом… В наше время мы любили университет, как теперь, может быть не любят, – да и не без основания. Для меня лично наука была все. К этому чувству не примешивалось никаких соображений о карьере, не потому, чтобы я находился в особых благоприятных обстоятельствах, – нет, я сам зарабатывал свое пропитание, а просто мысли о карьере, о будущем, не было места в голове: слишком полно она была настоящим. Но вот налетела буря в образе, недоброй памяти, министра Путятина с его пресловутыми матрикулами. Приходилось или подчиняться новому, полицейскому строю или отказаться от университета, отказаться, может быть, навсегда от науки, – и тысячи из нас не поколебались в выборе. Дело было, конечно, не в каких-то матрикулах, а в убеждении, что мы в своей скромной доле делаем общее дело, даем отпор первому дуновению реакции, – в убеждении, что сдаваться перед этой реакцией позорно!.. А что стало бы с моим нравственным характером, если бы я не устоял перед первым испытанием, если бы первая нравственная борьба окончилась компромиссом».

Этот высоконравственный поступок молодого Тимирязева явился тем оселком, на котором оттачивался его характер, характер прямого, принципиального ученого, который он сохранил до последнего дня своей честной жизни.

…Университет был открыт для них лишь через 2 года. Тимирязев вновь попадает в среду выдающихся деятелей естествознания. А ими в то время были химики – Н. Н. Зинин[14], Д. И. Менделеев, A. M. Бутлеров[15], Н. А. Меншуткин; биологи – И. М. Сеченов, И. И. Мечников, А. Н. Бекетов, А. С. Фаминцин[16], Ф. В. Овсянников[17]; по агрономии – А. В. Советов[18]; по минералогии и почвоведению – В. В. Докучаев[19]; по физике – Э. Х. Ленц[20] и по математике – П. Л. Чебышев[21] и А. Н. Савич[22]. Это была когорта единомышленников, выполняющих свой долг перед учащейся молодежью не только в аудитории, но и вне лаборатории участвуя в диспутах, научных кружках, вечерах, беседах.

Семидесятые годы девятнадцатого столетия в России ознаменовались вспышкой политической борьбы, в которую постепенно втягивалось и студенчество. Но если выстрелы Веры Засулич и Степняка-Кравчинского, а также неоднократные попытки убийства императора Александра II имели чисто политический оттенок, то студенчество шло главным образом против наступления на демократические права своих учебных заведений. В это время повсеместно были назначены инспекции и попечители, которые, фактически, ставили совет и ректора полностью зависимыми от этого нововведения. Советы и Петровской академии, и Московского университета долгие годы боролись для предоставления прав ректору и, конечно, советам. Но как показала история, ректора назначал царь по представлению министра просвещения, а деканов и заведующих кафедрами назначал министр.

Имея на руках специальное разрешение – «свидетельство», Климент Тимирязев продолжает учебу в университете, но теперь лишь как вольнослушатель. Он со свойственным ему трудолюбием и увлеченностью посещает лекции профессоров, в том числе А. Н. Бекетова и Д. И. Менделеева. Чтобы подработать и просто из интереса в эти годы он пишет работы: «Гарибальди на Капрере», «Голод в Ланкашире». Активно участвует с докладами в студенческом кружке, организованном A. П. Бекетовым. В августе 1864 года получает золотую медаль за предоставленное на конкурс сочинение «О печеночных мхах». В этом же году он публикует в журнале «Отечественные записки» первую научно-критическую работу «Книга Дарвина, ее критики и комментаторы».

На следующий год в том же журнале выходят отдельным изданием статьи о дарвинизме «Краткий очерк теории Дарвина», впоследствии книга «Чарлз Дарвин и его учение».

Научные наставники

Вольнослушатель Петербургского университета Климент Тимирязев спешно наверстывал упущенное за долгие месяцы вынужденного перерыва в занятиях. Он учился у замечательных людей русской науки. Первым среди них был Дмитрий Иванович Менделеев[23], пользовавшийся огромной популярностью среди студенчества.

Будучи студентом, Тимирязев занимался в лаборатории Менделеева. Под руководством Менделеева он выполнял ряд задач по химии, овладевая при этом важнейшими приемами и методами химических исследований.

В 1880 г., будучи уже профессором Петровской земледельческой и лесной академии, Тимирязев внес предложение об избрании Д. И. Менделеева почетным членом Петровской академии.

Д. И. Менделеев

Против этого возражал профессор Шёне, мотивируя свое возражение тем, что Менделеев-де не является специалистом в области сельского хозяйства. Тимирязев резко выступил против этой попытки Шёне отвести кандидатуру великого русского ученого. Он сказал, что, во-первых, согласно уставу академии почетные члены ее совсем не обязательно должны быть агрономическими работниками, а, во-вторых, Д. И. Менделеев имеет значительные заслуги «специально по агрономической химии. Произведенные им опыты над действием удобрения на урожай по обширности, единству плана, новизне и по полученным результатам единственные в своем роде в России и едва ли много подобных опытов в Западной Европе».

Предложение Тимирязева было поддержано профессором Густавсоном, и Менделеев единогласно был избран в почетные члены Петровской академии.

Тимирязев глубоко усвоил мысли Менделеева о необходимости союза науки и практики, проникся его стремлением посвятить всю свою научную деятельность повышению народного благосостояния.

«Химия, как и всякая наука, – писал Д. И. Менделеев, – есть в одно время и средство, и цель. Она есть средство для достижения тех или других практических, в общем смысле этого слова, стремлений. Так, при содействии ее облегчается обладание веществом в разных его видах, она дает новую возможность пользоваться силами природы, указывает способы получения и свойства множества веществ и т. п. В этом смысле химия близка к делам заводчика и мастера, роль ее служебная, она составляет средство для достижения блага». Тимирязев в дальнейшем проводил эту идею Менделеева о единстве науки и практики в отношении физиологии растений, рассматривая ее как основу рационального земледелия. Он настойчиво подчеркивал мысль о единстве цели ученого и практика в области сельского хозяйства.

Таким образом, именно Менделеев был тем учителем Тимирязева, который не только воспитал в нем тонкого и вдумчивого экспериментатора, прекрасно владеющего современными методами исследования, но и научил его направлять свою научную работу на решение практических задач. Влияние Менделеева сказалось на формировании и других сторон мировоззрения Тимирязева.

Известно, что Менделеев был материалистом, непримиримым врагом реакционеров и мракобесов от науки. В своей статье «Естествознание и ландшафт» Тимирязев вполне солидаризируется с мыслью Менделеева о том, что «природа человека, включая и его сознание и разум, только часть одного целого и как таковая была легче постижима чрез изучение внешней природы, чем внутреннего человека».

Так же, как Менделеев в своем курсе «Органическая химия», Тимирязев в ряде своих работ разоблачает искателей какой-то особой «жизненной силы», якобы присущей органическому миру. Вслед за Менделеевым Тимирязев выступал против спиритуализма, против попытки Оствальда отрицать объективное существование атомов.

Климент Тимирязев готов был сутками не выходить из маленькой лаборатории Менделеева. Это была бедная лаборатория: в ней не хватало химических реактивов, лабораторной посуды, приборов. Условия, в которых протекала работа Менделеева, были нищенскими.

Однажды Дмитрий Иванович Менделеев предложил студентам для практики по органической химии повторить некоторые классические опыты. Дмитрий Иванович поручил Тимирязеву воспроизвести известные исследования выдающегося русского химика Николая Николаевича Зинина по получению анилина. Исходными веществами для этих исследований были нитробензол, железная стружка и соляная кислота. В 1842 году Зинин впервые в истории науки синтезировал анилин. До этого анилин получался сложным путем из природного красителя – индиго. По способу Зинина стало возможным производство дешевого исходного продукта для получения искусственных красителей разнообразнейших цветов и оттенков, медикаментов и других ценных продуктов.

Клименту Тимирязеву для опыта понадобилась бензойная кислота; купить ее пришлось на свои гроши, так как лаборатории Менделеева было не под силу снабжать студентов химикалиями. Затем потребовалась едкая известь. На складе оказалась лишь углекислая известь. Почтенный лаборант Менделеева посоветовал студенту:

– А затопите-ка горн да прокалите сами. Кстати, ознакомитесь с тем, как обжигают известь.

– Сказано – сделано, – вспоминал Климент Аркадьевич об этих днях. – Но здесь встретилось новое препятствие: сырые дрова шипели, свистели, кипели, но толком не разгорались.

На выручку пришел сторож:

– Эх, барин, чего захотел, казенными дровами да горн растопить! А ты вот что сделай: там, в темненькой комнате, есть такая маленькая лежаночка. Положи на нее да денек протопи – дрова и подсохнут.

Так и пришлось поступить. Сушка казенных дров была первым шагом Тимирязева к овладению знаменитой реакцией Зинина по получению анилина.

– Вот уж подлинно, что называется, начинать с начала, – смеясь, говорил Климент Аркадьевич.

И, несмотря на убогие средства, отпускаемые для науки, русские химики, по словам Тимирязева, за каких-нибудь 10–15 лет не только догнали своих старших европейских собратьев, но порой даже выступали во главе научного движения. Английский химик Франкланд мог с полным правом сказать, что химия представлена в России лучше, чем в Англии, на родине Гемфри Деви, Долтона, Фарадея. Успехи отечественной химии были, несомненно, самым выдающимся явлением на общем фоне развития наук в этот период.

В числе других наук быстро развивалась биология. Иван Михайлович Сеченов[24] прочел свою гениальную лекцию «Рефлексы головного мозга».

Сеченов был типичным представителем славного поколения шестидесятников – сколько смелости, дерзости и таланта проявили эти люди во всех областях науки, искусства и литературы! Иван Михайлович Сеченов бросил военную службу и стал изучать естественные науки. Он впервые успешно доказал, что в основе высших проявлений мозговой деятельности лежат земные, материальные причины.

Все бесконечное разнообразие деятельности мозга, – говорил своим слушателям Сеченов, – сводится к одному лишь явлению – мышечному движению. Смеется ли ребенок при виде игрушки, улыбается ли Гарибальди, когда его гонят за излишнюю любовь к родине, дрожит ли девушка при первой мысли о любви, создает ли Ньютон мировые законы и пишет их на бумаге – везде окончательным фактором является мышечное движение.

И. М. Сеченов

В основе деятельности нервной системы лежит рефлекс – реакция организма на раздражения, поступающие из внешней среды. Сеченов учил, что «все акты сознательной и бессознательной жизни по способу происхождения суть рефлексы».

Ученый родился явно намного раньше положенной ему эпохи! Правящие круги возбудили судебное преследование против Сеченова, предъявили ему обвинение в преднамеренном развращении молодежи. Подумать только – Сеченов отвергает небесную сущность психических явлений! К Сеченову приходили друзья и убеждали его взять адвоката для защиты на предстоящем суде. Иван Михайлович отвечал:

– Зачем мне адвокат? Я возьму с собой в суд лягушку и проделаю перед судьями все свои опыты – пускай тогда прокурор опровергает меня!

О Сеченове заговорили повсюду, в различных слоях русского общества. Распространились слухи, что Сеченов – прототип Кирсанова, одного из героев романа Чернышевского «Что делать?». (Кстати, Кирсанов действует и у Тургенева в «Отцах и детях».[25]) На лекции Сеченова приходили толпы студентов, в том числе и женщины. Они жадно ловили каждое его слово. Клименту Тимирязеву также посчастливилось быть слушателем лекций великого русского физиолога.

Особую роль в подготовке Климента Тимирязева к научной деятельности сыграл Андрей Николаевич Бекетов[26]. Крупный ученый с европейским именем, Бекетов был передовым человеком своего времени. Его любили студенты, он пользовался уважением своих коллег. Сколько духовных сил и энергии затратил Бекетов для воспитания нового поколения русских ученых! Он оставил после себя школу знаменитых русских ботаников. В числе его учеников был также и Климент Аркадьевич Тимирязев.

Профессор Бекетов был ученым-эволюционистом. Еще до опубликования Дарвином его знаменитой книги о происхождении видов русский ботаник пришел к выводу, что все виды животных и растений связаны общностью происхождения, что в развитии живой природы решающая роль принадлежит условиям внешней среды, в которой обитают растения и животные. Свет, воздух и тепло влияют на форму и деятельность листьев растений. Корневая система зависит от свойств почвы. Условия жизни организмов – главная причина изменчивости живых существ.

Независимо от Дарвина Бекетов научно объяснил причины поразительного соответствия между живыми организмами и условиями их жизни. Изменяются условия существования – это неизбежно ведет за собой перемены в устройстве и жизнедеятельности растений и животных. Отсюда и вытекает та удивительная целесообразность, которая существует в органическом мире.

Как только появились первые работы Дарвина о происхождении видов, Бекетов стал одним из пропагандистов нового учения. Немного было в те времена естествоиспытателей, которые подобно Бекетову не боялись пролагать новые пути в науке…

Спокойнее и проще было придерживаться старых взглядов – бог создал природу, живую и мертвую. Все виды живых существ постоянны, извечны, остались такими, какими их сотворил бог. Этим незамысловатым догмам придавали вид сложнейших «научных» теорий, облекали их в трудно понятные наукообразные формы. Ученого, отвергавшего божественное происхождение природы, ожидало осуждение церкви и государства. Целая свора чиновников от науки и реакционных журналистов набрасывалась на человека, осмелившегося посягнуть на устои веры.

Нет, в XIX веке ученых уже не сжигали на кострах и не подвергали пыткам средневековой инквизиции – появились белее современные, но не менее изощренные способы травли инакомыслящих. Зачем сжигать ученого – это не к лицу «просвещенному» веку. Прогнать безбожника с кафедры, лишить его средств к существованию, отлучить от церкви, ославить на всю страну через газеты и журналы – это не менее серьезно, чем аутодафе. Такая судьба могла ожидать любого прогрессивного ученого в царской России, а впоследствии и в советской стране, власти которой унаследовали все самое реакционное у своих «мудрых» предшественников.

Дарвиниста и атеиста Илью Ильича Мечникова[27] в начале его научной деятельности удалили из Новороссийского университета, заставили покинуть родину и найти приют для научной работы в институте Пастера в Париже. Великого физиолога Сеченова вынудили уйти из Медико-хирургической академии, а затем кочевать из Одесского университета в Петербургский и наконец в Московский.

Поплатились кафедрами за свои прогрессивные взгляды десятки русских ученых.

На одном из заседаний студенческого кружка Андрей Николаевич Бекетов посоветовал Клименту Тимирязеву подготовить доклад об эволюционной теории Дарвина.

Курс зоологии студентам-естественникам тогда читал профессор Степан Семенович Куторга[28]. Это был необыкновенный профессор. Кроме зоологии он читал добрый десяток других курсов: сравнительную анатомию, геологию, палеонтологию, анатомию человека, энтомологию, минералогию и другие. Кроме того, он был известен своими многочисленными научно-популярными статьями и талантливо написанной «Историей земной коры» – первой в России общедоступной книгой по геологии. Куторга, по выражению Тимирязева, являлся «одним из последних могикан», совмещавших в одном лице почти все отрасли естествознания и который был «еще возможен в первой половине века, но уже в начале второй превышал силы одного человека».

К этому следует добавить, что у Куторги, человека уже немолодого и слабого здоровьем, не было помощников. Он сам везде поспевал: заботился об обновлении своих курсов и, следовательно, постоянно следил за достижениями многих наук, пополнял коллекции зоологического кабинета, вел геологические экскурсии и даже собственными руками приготавливал препараты для курса сравнительной анатомии.

Славился он и как замечательный, вдохновенный лектор. Один из современников писал о нем: «Его оживленная, звучная и плавная речь вполне приковывала к себе внимание слушателей и увлекала их до того, что часы его чтений нередко казались минутами». Он читал лекции в 11-й, самой большой университетской аудитории, однако и она была всегда полна. Послушать Куторгу приходили студенты со всех факультетов.

И вот, как уже было сказано, на одной из своих лекций по зоологии в сентябре 1860 года (вскоре после перехода Климента Тимирязева на физико-математический факультет) Куторга объявил студентам о появлении новой теории, грозившей совершить в биологии переворот.

Теория эта имела долгую историю. 24 ноября 1859 года английский издатель Мэррен выпустил в свет научную книгу. На ее зеленой обложке стояло длинное, но точное название: «Происхождение видов путем естественного отбора или сохранения благоприятствуемых пород в борьбе за жизнь». Имя автора книги, натуралиста Чарлза Роберта Дарвина, до того было известно лишь в узком кругу зоологов и геологов. Его научный труд, напечатанный в количестве 1250 экземпляров, разошелся в течение одного дня. Случай совершенно небывалый. Предприимчивый издатель в начале января 1860 года выпускает новое издание книги тиражом в 3000 экземпляров, однако и этого, по тем временам огромного, тиража оказалось недостаточно. Мэррен печатает следом четвертую и пятую тысячу труда, столь заинтересовавшего многих.

Книга была посвящена вопросу, который давно уже волновал ученых. Бюффон, Ламарк, Жоффруа Сент-Илер и другие великие естествоиспытатели додарвиновской эпохи – каждый, насколько мог и как мог, пытался раскрыть тайну происхождения видов, формировал эволюционную идею, то есть взгляд, что живой мир возник естественным образом и развивался путем постепенного превращения одних видов в другие. Но только в учении Чарлза Дарвина эволюционная идея получила верное и твердое обоснование. Дарвин открыл факторы эволюции и ее главную пружину – естественный отбор, процесс устранения в живом организме всего «несогласного с условиями существования» и, напротив, сохранения гармоничного, целесообразного.

Это был результат двадцатилетних раздумий английского натуралиста, который отнюдь не спешил с обнародованием своей теории, тщательно приводя в систему колоссальный «оправдательный материал». И все же многие ученые, современники Дарвина, приняли его эволюционную теорию, что называется, в штыки. Другие – настороженно.

Русские биологи узнали о ней намного позже европейских. Ни один экземпляр первого издания книги Дарвина в Россию не поступил. И лишь несколько экземпляров «пятой тысячи» второго издания весной 1860 года попадают в Петербург и Москву. Конечно, студенты университета, осенью 1860 года приступившие к занятиям, не только не видели этой книги, по даже не слыхали о рождении дарвинизма.

Первая лекция

В тот сентябрьский день (Тимирязев запомнил его на всю жизнь) аудитория, где должен был прочесть лекцию профессор С. С. Куторга, как всегда была заполнена до отказа.

Среднего роста, худощавый, с волосами, зачесанными на две стороны, аккуратно одетый, в беленькой манишке и с галстуком-бабочкой, Куторга поднимается на кафедру. Он берет мел и начинает писать на черной доске по-английски: «The origin of species by means of natural selection or the preservation of favoured races in the struggle for life – by Charles Darwin». Затем объясняет, что в Англии вышла книга с таким названием. «Книга новая, но хорошая», – прибавил Степан Семенович. «И вслед за тем, – вспоминал Тимирязев, – со свойственным ему мастерством, в ясных, сжатых чертах изложил содержание этой удивительной книги, показавшей нам органический мир в совершенно новом свете».

Климент Аркадьевич называл эту лекцию «памятной», потому что именно в тот день перед ним, по его словам, «развернулось совершенно новое мировоззрение», тогда впервые услышал он объективную оценку теории Дарвина. «Куторга, уже дряхлый, за год до своей смерти был, вероятно, первый русский профессор, изложивший с обычной для него ясностью содержание озадачившего весь ученый мир “Происхождения видов” Дарвина», – писал Тимирязев.

Дарвинизм вскоре стал, по словам Климента Аркадьевича, «лозунгом молодых русских зоологов». Но самого горячего сторонника и страстного защитника эволюционная теория Дарвина нашла в нем самом и задолго до того, как его имя узнал весь ученый мир.

Климент Тимирязев вскоре достал книгу Дарвина «Происхождение видов» в оригинале на английском языке и принялся за чтение.

Однажды в редакции «Отечественных записок» зашел разговор о новостях в науке. Андрей Николаевич Бекетов с увлечением рассказал литераторам о теории Дарвина и назвал имя вольнослушателя Тимирязева в качестве возможного автора очерка на эту тему. Предложение Бекетова было охотно принято, и молодой человек надолго засел за работу.

Заседание студенческого кружка состоялось весной 1864 года. Председательствовал на нем, как обычно, Андрей Николаевич Бекетов. В просторной квартире профессора собралось много молодых людей.

– Слово для реферата о книге Дарвина предоставляю Клименту Тимирязеву, – сказал профессор.

Высокий, худощавый молодой человек поднялся со своего места. Светлая прядь волос пересекла высокий лоб, голубовато-синие глаза возбужденно блестели. Тимирязев внутренне собрался и начал речь:

– Куда бы человек ни обратил свои взоры, везде природа является ему одинаково непонятною, чудесно совершенною. Но изучающий природу не может только изумляться этим чудесам: он хочет понимать их, низвести их из разряда чудес…

Как не похожа речь этого юноши на научные доклады, от которых слушателей клонит ко сну! Тимирязев говорит увлекательно, и то, о чем он ведет речь, вызывает глубокий интерес.

– Мыслящий человек при виде изумительного совершенства растений и животных в приспособлении к условиям их жизни ощущает какое-то беспокойное желание, потребность разгадать, понять сущность этого совершенства, его причину.

Почему рука человека, нога лошади, лапа крота, ласт моржа, крыло летучей мыши состоят из похожих костей, соединенных в одном и том же порядке? Подобные аналогии встречаются в природе на каждом шагу.

Еще очевиднее сходство организмов в их зачаточном состоянии.

У всех позвоночных, за исключением человека, имеются межчелюстные косточки. Это один из признаков, отличающих человека от животных. Однако великий поэт Гёте, который был также знаменитым естествоиспытателем, нашел и у человеческого зародыша межчелюстные косточки. Впоследствии они срастаются с верхней челюстью. Если идти дальше по пути сравнения зародышей, окажется, что они настолько похожи друг на друга, что на ранних стадиях их развития невозможно определить, какому животному они принадлежат: щуке, зайцу, обезьяне или человеку.

Только последующие изменения определяют позднейшие различия, и чем ранее в жизни зародышей начинаются изменения, тем глубже будут между животными различия.

Тимирязев последовательно, шаг за шагом излагал своим слушателям – студентам из научного кружка – факты, лежащие в фундаменте эволюционной теории. Попутно касался и эпизодов самого путешествия Дарвина. Ни эта поездка, да и ни сам Дарвин никому в России тогда не были известны…

В один из пасмурных декабрьских дней 1831 года из Плимута отправился в кругосветное путешествие небольшой английский корабль «Бигль» («Гончая»). На борту этого корабля в качестве натуралиста находился тогда еще молодой человек Чарлз Дарвин. Пять лет пробыл в плавании «Бигль». За эти годы Дарвин собрал огромное количество наблюдений за жизнью растений и животных земного шара. В результате путешествия и последующих десятков лет упорного труда Дарвин создал свою замечательную теорию развития живой природы.

– Острова Галапагосского архипелага, которые посетил Дарвин, находятся в 800–1000 километрах к западу от побережья Южной Америки, – вел рассказ молодой Тимирязев, водя указкой по карте мира. – Эти маленькие острова вулканического происхождения возвышаются над беспредельными просторами Тихого океана. Животный и растительный мир крошечных Галапагосов, затерянных в океане, изумил Дарвина своим разнообразием. Было крайне любопытно и то, что при общем родстве живых существ островов с животными и растениями Американского континента на каждом острове были свои, не похожие на других представители фауны и флоры.

Дарвин собрал 26 видов птиц, которые нигде больше, кроме этих островков суши, не встречаются. Из 38 видов растений, собранных Дарвином на острове Джеймс, 30 видов нигде в мире больше не отыщешь.

Перед молодым ученым предстал вопрос: как и откуда возникли на этих островах виды живых существ?

При всем различии видов растений и животных на отдельных островах эти маленькие мирки жизни были явными родственниками, родными братьями и сестрами. Близлежащая к островам Америка дала Галапагосам исходные формы живых существ. В течение многих тысячелетий жизни эти организмы в условиях изоляции на отдельных островах изменялись, преобразовываясь в новые виды. Так Дарвин отвечал самому себе на непрерывно возникающий вопрос: каким образом здесь, на островах, появились эти многочисленные новые формы животных и растений? Чем дальше остров от материка и чем продолжительнее была изоляция живых существ на острове, тем сильнее отличались эти животные и растения от исходных форм. Условия жизни, среда, в которой находились живые организмы, накладывали на них свой отпечаток.

Тимирязев передохнул, отпил водички, обвел всех присутствующих своими ясными глазами и вдохновенно продолжал:

– Новые виды живых существ происходят от родственных форм, последовательная смена форм жизни продолжается на протяжении миллионов и миллионов лет – к этому заключению пришел Дарвин.

Могущественным доводом в пользу теории Дарвина явились факты, накопленные изучением ископаемых остатков животных и растений. Изучая остатки древних организмов, некогда живших на Земле, естествоиспытатели пришли к убеждению, что в общих чертах они сходны с ныне существующими.

При этом наблюдалась замечательная последовательность: чем моложе по своему происхождению ископаемое, тем больше сходства оно имело с ныне живущими формами. По мере же удаления от современной эпохи утрачивались черты сходства.

Собранных Дарвином данных было достаточно, чтобы признать родство органических существ, общность их происхождения.

Осел и лошадь во многом схожи, но во многом и несхожи. В силу этого сходства они соединены в один род, в силу этих несходств они составляют два различных вида одного рода. Душистая фиалка и анютины глазки во многом сходны, но во многом и не сходны, поэтому-то они и составляют два различных вида одного рода.

Но если одни формы живых существ переходят в другие, если они постоянно изменяются, то эти переходы должны быть наиболее очевидны между формами наиболее близкими – между видами.

Виды должны превращаться в другие виды; они должны, наконец, изменяться на наших глазах…

Кто-то, видя, что воду из графина Климент всю выпил, пододвинул студенту стакан чаю. Климент Тимирязев вытер платком лицо. То, что он излагал, было ново и глубоко по содержанию. С Дарвином и его теорией члены кружка были еще мало знакомы. Молодой референт говорил о вещах сложных ясно и понятно.

Если виды изменчивы, утверждали противники Дарвина, они должны были бы изменяться за исторический период или оставить доказательства своей изменчивости в виде переходных форм или форм предков. Но этого, по его мнению, не наблюдается в природе. Вид, по представлениям антидарвинистов, ревниво охраняет сам себя от изменчивости своей неспособностью давать помеси с другими видами. Все сотни тысяч видовых форм, твердят реакционеры, возникли независимо друг от друга, их сотворил бог или еще какая-либо другая сверхъестественная сила. Виды неизменны.

– Теперь понятно, – заявляет Климент Тимирязев, – почему вопрос о происхождении живых существ, с первого взгляда узкий и сухой вопрос, заслуживает внимания не только естествоиспытателя, но и вообще всякого мыслящего человека.

Неожиданно для слушателей Тимирязев переходит к разговору о голубях. Да, о голубях. Лица его слушателей расплываются в улыбках. Нетрудно догадаться: среди присутствующих на заседании студенческого научного кружка немало недавних голубятников, гонявших их по крышам соседских домов. К еще большему удовольствию почтенной аудитории, Климент Тимирязев сообщает, что сам Дарвин большой любитель голубей. Он с величайшей тщательностью занимался изучением загадки происхождения голубя.

Референт со знанием дела говорит о множестве голубиных пород.

Вот голубь-дутыш. Это крупная птица на высоких ногах, с длинным туловищем и огромным зобом, который она обыкновенно надувает. Вот трубастый голубь – проще говоря, трубач. Он очень невелик, в хвосте его вместо двенадцати или четырнадцати перьев, свойственных семейству голубиных, от тридцати до сорока расправленных вертикально, наподобие опахала, или даже пригнутых к голове.

А взять стремительного странствующего голубя, огромные стаи которого мигрируют по землям Америки![29] А скалистые? А неуклюжие, не умеющие вообще летать дронты Маскаренских островов, наконец? Сколько их, самых причудливых, не похожих одна на другую голубиных пород! Форма черепа, клюва, ребер, грудной кости, число позвонков и перьев хвоста и крыльев, форма яиц, полет, голос – сколько бесконечных изменений!

Если все эти породы голубей были бы найдены в диком состоянии, без всякого сомнения, ученые отнесли бы их к различным видам. Более того, ни один птицевод не решился бы даже соединить все упомянутые породы в один род. И все эти столь не похожие одна на другую голубиные «фамилии» произошли от одного вида – сизого голубя. На примере голубей Дарвин блестяще показал, как от одной биологической формы происходят новые – их создает человек!

Заканчивая первую часть своего реферата выводом, что вся природа находится в постоянном движении, что это движение приводит к мысли об единстве происхождения всех органических существ, Тимирязев, чуть передохнув, перешел к изложению того, что, собственно, называется теорией Дарвина.

Живая природа на земном шаре заметно изменилась под воздействием человека. В своих интересах люди с давних пор создавали различные породы животных и сорта культурных растений.

Посмотрите, как различны листья капусты и как поразительно однообразны ее цветы; как разнообразны цветы анютиных глазок и как сходны ее листья… Взгляните на могучую, но тяжелую на ходу ломовую лошадь и легкого, быстрого скакуна – в них блестяще разрешена механическая задача: замена скорости силой и силы скоростью… Ясно, что человек, создавая эти породы, заставил естественные формы измениться именно в том направлении, которое соответствует его потребностям.

Человек изменяет существующие организмы. Как же он это делает?

Все организмы находятся в тесной зависимости от окружающих условий жизни. Изменение в условиях жизни ведет к изменениям в организмах. Этим источником изменчивости издавна пользовался человек.

Но чтобы направить эти изменения в свою пользу, человек должен обладать средством, которое позволяло бы ему удерживать и накоплять те изменения, которые соответствуют его требованиям. Это средство доставляет ему наследственность. Каждое из существ упорно стремится воспроизводить формы своих родителей. Щенок бульдога будет бульдогом. Щенок борзой – борзой. Но наследственность не ограничивается лишь передачей склада животного, уже ранее имевшегося у предков, – передаются также и изменения, приобретенные организмом в течение индивидуальной жизни.

Этими важнейшими свойствами живой природы и пользуется человек. Изменчивость организмов снабжает его богатым набором полезных уклонений; наследственность дает возможность закрепить и упрочить эти уклонения. Человек отбирает животных и растения с нужными признаками и бракует остальных. Этот процесс усовершенствования пород животных и сортов растений назвали искусственным отбором.

Сущность отбора весьма проста: подмечается какая-нибудь полезная особенность, и тотчас же все особи, обладающие этой особенностью, отбираются, тщательно ограждаются от смешения с остальными. Благодаря этому уединению данная особенность сохраняется и упрочивается вследствие укоренения в целом ряде поколений, так что в результате получается новая, вполне установившаяся порода животных или новый сорт растении.

Подчеркивая большие возможности искусственного отбора, улучшения человеком сельскохозяйственных животных и растений, Тимирязев дополняет факты, излагаемые Дарвином, своими, лично им собранными.

На Лондонскую всемирную выставку 1862 года некий Галлет доставил зерна необыкновенной пшеницы, превосходившей все известные сорта урожайностью. Эту чудесную пшеницу Галлет получил посредством отбора. В течение пяти лет он отбирал наиболее урожайные колосья и в колосьях лучшие зерна. Так, в первый год (1857) Галлет посеял 87 зерен, и одно из них дало на следующий год растение, принесшее 688 зерен (10 колосьев – сорт был кустистый). Зерна лучшего колоса этого экземпляра были посеяны отдельно, и одно из них принесло 1190 зерен (17 колосьев). С этим последним экземпляром поступили, как и с предыдущим, то есть зерна лучшего его колоска были посеяны отдельно, и одно из них в следующем году дало 2145 зерен (39 колосьев).

Таким образом, на третий год от зерна, давшего 688 зерен, получилось зерно, давшее 2145 зерен. Свойство куститься и способность производить крупные колосья с наибольшим количеством зерен в колосе не всегда совпадали: иногда растение хорошо кустилось, но давало мало зерен. Наилучшие результаты были 52 и 80 колосьев от одного зерна. И самый крупный колос заключал в себе 123 зерна. Способом отбора Галлет создал сорт пшеницы, оставивший по урожайности далеко позади себя все известные до тех пор сорта.

– Да, отбор человеком лучших животных и растений совершался тысячелетиями! – вдохновенно читал свою первую лекцию молодой Тимирязев. – Дарвин назвал этот отбор бессознательным на том основании, что создание новых пород достигалось без осознанного намерения, а от естественного желания каждого человека обладать возможно лучшими животными и растениями. И у дикарей, как и у цивилизованных людей, приплод лучших животных и растений, естественно, будет сохраняться, а вследствие этого с каждым новым поколением порода изменяется в сторону улучшения. Представим себе, что процесс этот повторяется сотни, тысячи лет, и мы легко поймем, какие результаты может дать даже такой бессознательный отбор.

С ростом культуры отбор начал приобретать сознательные формы. И это приводило к более быстрому выведению все новых и новых органических форм.

Только отбором можно объяснить, как ничтожные уклонения переходят с течением времени в значительные различия. Отбор, позволяющий человеку накоплять мельчайшие, незаметные для неопытного глаза уклонения, в состоянии произвести в организме домашних животных изменения, приводящие к образованию новых пород.

Рассмотрев роль человека в изменениях живых организмов, Тимирязев говорит о другой важнейшей стороне учения Дарвина.

– Как происходит в природе процесс развития и образования видов? Существует ли отбор в природе? – обращается он к замершим слушателям, которые забыли даже записывать за лектором, будучи не в силах «переварить» вылившуюся на них абсолютно новую информацию.

– Да, существует. В естественных условиях жизни организмов также происходит грандиозный процесс отбора полезных для живых существ изменений, часть из которых закрепляется наследственностью и передается из поколения в поколение. Изменчивость и наследственность лежат в основе как искусственного, так и естественного отбора. Но если в искусственном отборе решающую роль играет человек, который бракует не удовлетворяющие его требованиям живые организмы, то в естественном отборе роль браковщика принадлежит самой природе.

Для того чтобы биологические виды сохранялись и процветали, растения и животные воспроизводят огромное количество зародышей. Большая часть этих зародышей – семян растений, икринок рыб – погибает, не достигнув зрелости. Морозы, засуха, бури, наводнения, хищники в воде и на суше истребляют, отбраковывают молодь, еще не окрепшие организмы. Гибнут организмы и вследствие конкуренции из-за пищи, влаги, света. Все эти сложнейшие отношения между организмами и условиями их жизни получили у Дарвина образное обозначение «борьбы за существование». В этой борьбе организмы, которые имеют порой самые незначительные преимущества перед другими, в одном случае не погибают при засухе, в ином защищают себя от хищников или проявляют большую устойчивость к заболеваниям – эти организмы выживают и дают потомство. Напротив, организмы, не имеющие этих полезных преимуществ, вымирают.

Выживание одних организмов и гибель других – это и есть отбор. В искусственном отборе принимает участие человек, в естественном люди роли не играют. Без вмешательства человека на протяжении весьма длительных промежутков времени в природе происходит уничтожение менее приспособленных организмов к данным условиям существования и выживание более приспособленных.

– Размышляя о том, – как действует отбор в природе, Дарвин однажды прочел трактат Мальтуса. – Тут Климент, передохнув с мгновение, вдохновенно переключился на другой персонаж своей лекции.

– Жил на свете поп Мальтус. Этот, с позволения сказать, «ученый» решил подвести теоретическое обоснование под эксплуатацию человека человеком. Нищету, голод, страдания миллионов людей в капиталистическом обществе он объявил законом природы.

Нечего-де возмущаться порядком, когда одних распирает от обжорства и роскоши, а другие пухнут от голода, умирают голодной смертью – все это оттого, что «живые существа постоянно стремятся размножаться быстрее, чем это допускается находящимся в их распоряжении количеством пиши». Эту-то лжетеорию и не понял Дарвин. Он пишет в своей автобиографии: «В октябре 1838 года… прочел я, ради развлечения, Мальтуса «О народонаселении». Будучи подготовлен продолжительными наблюдениями над образом жизни растений и животных, я… сразу был поражен мыслью, что при таких условиях, то есть перенаселения полезные изменения должны сохраняться, а бесполезные уничтожаться». Дарвин совершил ошибку, переоценив значение перенаселенности и внутривидовой борьбы за существование. Ныне доказано, что перенаселенность в природе и внутривидовая борьба не играют той роли в развитии органического мира, которую приписывал им Дарвин под влиянием теории Мальтуса.

Впрочем, и в работах самого Дарвина было немало фактов, противоречащих лживой теории Мальтуса.

Тимирязев находит у Дарвина примеры, когда не соразмерная многочисленность особей истребляемого вида в сравнении с числом врагов в иных случаях есть единственное средство, сохраняющее эти виды от совершенного уничтожения; доказательством этому нам могут служить хлеба и другие растения, которыми мы засеваем; наши поля; всем известно, что они подвергаются истреблению от птиц, и, однако, это не мешает нам собирать ежегодно жатву, между тем как всякий, пытавшийся собрать семена в саду с нескольких растений пшеницы, знает, с какими это сопряжено трудностями… Эти факты; может быть, объяснят то любопытное явление, что некоторые очень редкие растения скучены в огромных количествах на тех немногих точках земного шара, на которых они встречаются, – потому что иначе они, может быть, вовсе исчезли бы».

Так Климент Тимирязев еще не вполне осознанно и убежденно отбрасывал неверное утверждение Дарвина о ведущей роли перенаселенности в борьбе за существование. Не перенаселенность, а выживаемость вместе с изменчивостью и наследственностью – движущие силы развития живой природы.

Прошло время, и в журналах стали печататься очерки, посвященные теории Дарвина. Тимирязев, Мечников и Писарев были авторами этих очерков – пропагандистами учения Дарвина в России. Они не только распространяли эволюционную теорию, но критиковали ее слабые стороны, вносили в дарвинизм свое новое, веское слово.

Первые эксперименты и проба пера

В декабре 1865 года К. А. Тимирязев заканчивает естественное отделение физико-математического факультета и получает ученую степень кандидата.

Расставшись со своим учителем, Тимирязев пронес самые теплые воспоминания через всю свою жизнь. «С глубокой благодарностью, – говорит он, – вспоминается дорогой для целого поколения петербургских студентов Андрей Николаевич Бекетов. В наши студенческие годы он собирал у себя студентов натуралистов для чтения рефератов, научных споров и т. д. Остаюсь при убеждении, что это была более здоровая пища для молодых умов, чем Шопенгауэр и Ницше, которыми дурманили головы позднейших поколений».

После окончания университета судьба вновь сводит Тимирязева с учителем химии Д. И. Менделеевым.

Возможно, определил судьбу молодого Тимирязева следующий любопытный факт. В 1866 году окончил курс со званием агронома в Горыгорецком земледельческом институте Алексей Петрович Людоговский[30], который, впервые поставил вопрос о необходимости проведения в географическом плане систематических опытов с удобрениями. (Последующие годы – с 1870 по 1876 гг. Л. П. Людоговский работал в Петровской земледельческой и лесной академии – будущей Тимирязевской.)

На заседании Вольного экономического общества (ВЭО) 17 марта 1866 года он выступил с докладом «Об искусственных удобрениях» и выдвинул свою рабочую гипотезу основ химизации земледелия по основным зонам России. Присутствовавший на докладе Д. И. Менделеев отнесся с большим вниманием к этому предложению и взял на себя труд развить научную основу экспериментальных исследований. Уже 3 апреля 1866 года он доложил ВЭО свои соображения и в том же году опубликовал в «Трудах ВЭО» подробную программу и методику опытов. Эта программа была рассмотрена комиссией в состав которой входили И. А. Брылкин, А. П. Людоговский, Д. И. Менделеев, А. В. Советов, А. И. Ходнев и Е. Г. Грум-Гржимайло и была принята для исследований и реализована в географических опытах с удобрениями в ряде губерний России (Московской, Петербургской, Смоленской, Симбирской) под руководством Д. И. Менделеева.

В 1867 году ответственным за проведение опытов в Симбирской губернии был назначен Климент Аркадьевич.

Ранней весной 1867 года он покинул Петербург и отправился в Симбирскую губернию, и деревню Репьевку, где и находилось имение князя Ухтомского. Позднее в отчете, помещенном в трудах Вольного экономического общества, отмечалось, что «Ухтомский наблюдателя принял радушно» и с «полной готовностью» отвел ему поле для опытов.

Экспериментальное поле обработали строго по программе, «с тщательностью» и засеяли овсом. Однако, как назло, в тот год выдалась чрезвычайно неблагоприятная погода. Причем во всех губерниях, где проводились опыты, в Петербургской, например, удалось начать посев лишь в июне. А в Симбирской летом случилась затяжная засуха. Но работы не прерывались.

«Опыты были обставлены так, – писал участник их, товарищ Тимирязева по Петербургскому университету Г. Г. Густав-сон, – как они редко обставляются за границей». Проводились метеорологические наблюдения, химические и механические анализы почв, минеральных удобрений, наблюдения над ростом и созреванием посевов.

Химическая лаборатория Петербургского университета, по воспоминаниям Густавсона, преобразовалась на время в агрономическую, где при непосредственном участии Менделеева проверялись методы агрономических анализов, вырабатывались новые приемы исследований. Опыты на полях принесли ценные результаты, дали «ответы на самые коренные вопросы». Это при тех-то скверных метеорологических условиях и всего на четырех опытных полях! «Чего же можно было бы ожидать, – писал Климент Аркадьевич, – если бы эти четыре поля, вместо того чтобы прекратить через три года свое существование, разрослись и систематическую сеть 400–4000 полей?» К сожалению, этого не произошло. Начинание Менделеева распространения тогда не получило.

Еще в Петербурге, перед отъездом в Симбирскую губернию, Климент Аркадьевич помимо агрономических опытов наметил для себя дополнительный план научной работы. Он касался изучения воздушного питания растения, процесса фотосинтеза, как писал Тимирязев, – «самого важного физиологического явления».

Знал Тимирязев и то, что процесс образования в листьях сложных органических веществ под действием света – процесс далеко не изученный, во многом еще таинственный и добраться до истины будет нелегко. Но это как раз и увлекало его. К тому же здесь как нельзя теснее смыкались теория и практика, гармонически сливались «задачи науки и жизни». В середине девятнадцатого века был установлен один из основных законов естествознания – закон сохранения энергии. Гельмгольц, основатель его. В своём знаменитом труде «О взаимодействии сил природы», указывал в 1854 г. на один пробел в этом законе. Он говорил, что наука не имеет данных о соответствии между энергией солнечных лучей, поглощённых растением, и количеством химической энергии, накапливаемой при этом растением в процессе построения органического вещества.

Это указание Гельмгольца совершенно правильно; действительно закон сохранения энергии был сформулирован до установления основных закономерностей превращения энергии в процессе фотосинтеза. Но на протяжении ряда лет после появления статьи Гельмгольца никто не брался за восполнение этого пробела.

За решение этой исключительно трудной и важной задачи взялся молодой 24-летний учёный К. А. Тимирязев, доложивший на первом съезде русских естествоиспытателей первые результаты своих работ. Он обратился в своём докладе с призывом ко всем физиологам сосредоточить силы на изучении процесса превращения энергии солнечных лучей в энергию разнообразных веществ, образуемых зелёным растением.

Сам К. А. Тимирязев всю жизнь оставался верен этому призыву. При исключительной широте научных интересов и громадном размахе популяризаторской и общественной деятельности он неустанно работал над решением проблемы фотосинтеза. Ему удалось достичь блестящих результатов, составивших ему мировую известность уже на протяжении первых восьми лет работы над этой проблемой.

И вот в далекой от Петербурга Репьевке, занятый агрономическими опытами, Климент Аркадьевич начинает писать первую свою научную статью по фотосинтезу. Название ей он дал следующее: «Усвоение растениями углерода и зависимость этого отправления от наименее преломляющихся лучей солнечного спектра». Это была еще, так сказать, проба пера, первые шаги на пути к той огромной теме, которой Тимирязев будет заниматься всю жизнь. Он пытался пока лишь наметить для себя подходы к решению большой и сложной задачи. И делал это небезуспешно.

Строя гипотезу, пишет Тимирязев, «физиолог должен постоянно иметь в виду новейшие достижении физики и химии». Только при этом условии, утверждает он, опытные исследования «могут быть плодотворны».

У него уже сложилась верная точка зрения на роль воды в процессе фотосинтеза. Она сводилась к тому, что под действием солнечной энергии в растении происходит разложение не только углекислого газа, но и воды. Он пытается сделать подсчет количества тепловой энергии, потребляемой растением. Но самое главное, выдвигает гипотезу о том, что растение наиболее активно усваивает углекислый газ под действием той части солнечного спектра, которая несет максимальное количество теплоты, то есть под влиянием красных лучей, «наименее преломляющихся».

Правда, эта гипотеза шла вразрез с взглядами других ученых, и только опытные исследования могли помочь выяснить истину.

Опыты ему хотелось провести как можно скорее, не откладывая их до возвращения в Петербург.

Требовалось с большой точностью зафиксировать изменения в составе воздуха, в котором находилось подопытное растение. Но осуществить это прямо в Репьевке, можно сказать в полевых условиях, казалось бы, и думать было нечего. Существовавшие тогда приборы для производства такого анализа требовали больших, просторных лабораторий, поскольку являлись крайне громоздкими. Например, в прибор, созданный французским ученым Жаном-Батистом Буссенго, входили в качестве основных частей каменные ванны, содержащие по нескольку пудов ртути.

Ж. Буссенго, основатель школы научной агрономии

Тимирязеву же требовался портативный, простой, удобный прибор, обладающий в то же время достаточной точностью измерений. И он принялся за его постройку. На разработку прибора «для исследования воздушного питания листьев» он затратил вторую половину лета. Непростая задача была им успешно решена, но уже наступила осень, ранняя в том году. Над Репьевкой нависли дождевые облака. Опыты в поле подошли к концу. Пора было возвращаться в Петербург.

По пути домой Климент Аркадьевич на короткий срок остановился в Москве у Павла Антоновича Ильенкова, профессора Петровской земледельческой и лесной академии. Ильенков был ученым-химиком. С Тимирязевым его связывала давняя дружба, несмотря на большую разницу в возрасте.

Ильенков закончил Петербургский университет и много лет затем читал с его кафедры курс химической технологии. Талантливый исследователь и педагог, он особенно интересовался прикладными науками. Много сил отдал организации в Москве Петровской академии, где и получил в 1865 году кафедру органической химии.

Вспоминая потом свое посещение Ильенкова осенью 1867 года, Тимирязев писал: «Перед ним лежал толстый свеженький немецкий том с еще заложенным в него разрезальным ножом. Это был первый том «Капитала» Маркса».

Хозяин тут же «с восхищением и свойственным ему умением» прочел гостю увлекательную лекцию о том, что уже сам узнал из недавно вышедшей книги. С предшествовавшею деятельностью Маркса он был знаком, так как «провёл 1848 год за границей, преимущественно в Париже…»

Встреча с Ильенковым сыграла для Тимирязева важную роль. Климент Аркадьевич смог хорошо познакомиться с молодой академией, открывшейся всего два года назад. Не знал он тогда, что пройдет не так уж много времени, и он окажется здесь, «под Москвой», что с Петровской академией будут связаны долгие годы его жизни, и уж совсем не ведал, что академию впоследствии назовут его именем!

…Подходил к концу декабрь. В столицу прибывали все новые и новые члены I съезда русских естествоиспытателей и врачей. Зима в том году стояла суровая. Морозы в Петербурге в иные дни достигали сорока градусов. Петербургская газета «Русский инвалид» писала: «На дворе стоят такие морозы, от которых даже обитатели севера покрякивают». Во многих районах России бушевали сильные метели. Добраться до столицы было нелегко. И все же на съезде собралось около шестисот участников, из них приезжих – более ста», – вспоминал К. А. Тимирязев. Собрался, без преувеличения, весь цвет русской науки: математик П. Л. Чебышев, физик Б. С. Якоби[31], биолог И. И. Мечников, палеонтолог В. О. Ковалевский[32], механик И. А. Вышнеградский[33] и многие другие видные ученые.

(В свое время в музее К. А. Тимирязева был обнаружен ответ И. И. Мечникова на письмо Тимирязева, приглашавшего его принять участие в работе съезда русских естествоиспытателей и врачей. В этом письме И. И. Мечников благодарит К. А. Тимирязева за приглашение и пишет, что давно уже следит за его интересными работами, с наслаждением читает его популярные статьи. В свою очередь Тимирязев, внимательно изучая работы Мечникова, давал высокую оценку его теории фагоцитоза, его трудам по изменчивости микроорганизмов под влиянием условий существования. Когда в 1913 г. вышла книга И. И. Мечникова «Сорок лет искания рационального мировоззрения», Тимирязев написал восторженную рецензию на нее. «Мы, читающая русская публика, – пишет Тимирязев, – с благодарностью встречая все, что выходит из-под пера знаменитого ученого и талантливого писателя, должны особенно горячо приветствовать появление нового произведения, так непритязательно названного им “сорокалетними исканиями"» К. Тимирязев солидаризируется с Мечниковым в его критике идеалистических направлений в философии и науке, развивает и углубляет ее.)

Открытие съезда и первое общее заседание состоялись, как и было намечено, 28 декабря в актовом зале Петербургского университета. Большой зал, имевший 2500 кресел, не мог вместить всех желающих попасть на первое заседание. Студенты-распорядители с ног сбились, выясняя недоразумения и тщетно пытаясь найти для нового гостя хоть какое-то свободное местечко.

Но вот шум стих, и на кафедру поднялся профессор К. Ф. Кесслер[34], во многом благодаря которому и состоялся этот съезд. В приветственной речи он благодарил за честь, оказанную Петербургскому университету тем, что именно в его стенах собрался Первый съезд русских естествоиспытателей. «Да будет же его девизом, – воскликнул ученый, – работа на благо Отечества».

Оглашаются приветствия, полученные в адрес съезда, а затем с большой речью о популяризации естественных наук выступает профессор Московского университета Григорий Ефимович Щуровский[35].

Климент Аркадьевич слушал эту речь, как он потом вспоминал, с огромным интересом. Щуровский – геолог, а также врач, зоолог, палеонтолог, путешественник – ратовал за то, чтобы «наука выступила из кабинетов», за «распространение знаний в обществе», говорил о большом значении родного русского языка в деле популяризации науки. Он призывал ученых «писать для народа» и приводил в пример «великих популяризаторов» – Дарвина, Араго, Тиндаля, Шлейдена. «Одна посредственность, – утверждал Григорий Ефимович, – подобно древним жрецам, облекает науку элевзинскими таинствами и заботится лишь о том, чтобы она не вышла из-под руки».

Это были мысли, чрезвычайно близкие Тимирязеву. Ибо и он считал, что «наука должна сойти со своего пьедестала и заговорить языком народа, то есть популярно».

Впрочем, слова Щуровского заставили задуматься о долге ученого перед обществом многих сидевших тогда в актовом зале университета. «Речь г. Щуровского, – отмечала петербургская газета «Русский инвалид», – сопровождалась шумными и продолжительными рукоплесканиями».

А вечером члены съезда собрались в гостинице Демута на Мойке, у Полицейского (ныне Народного) моста, на дружеский обед, который прошел, как писала газета, «с большим оживлением».

Вскоре съезд продолжил работу. Участники его, разбившись на отделения по специальностям, начали слушание научных докладов. На ботаническом отделении (оно собиралось четыре раза) было заслушано десять докладов. Выступали А. Н. Бекетов, А. С. Фаминцын, О. В. Баранецкий[36] – талантливый ученик Фаминцына, И. П. Бородин[37] – будущий академик, а тогда еще студент Петербургского университета, и другие исследователи растений – известные и малоизвестные.

Работу приятно разнообразили научные экскурсии то в Ботанический сад, то в Медико-хирургическую академию, то в ботанический музей Академии наук.

Очередь сообщения Тимирязева дошла уже в новом, 1868 году. Климент Аркадьевич выступал на последнем, четвертом, заседании ботанического отделения 5 января.

Заседание открылось докладом А. С. Фаминцына о новом осветительном аппарате, своеобразном фонаре, для изучения действия света на растения. Затем с докладом о влиянии климата на рост деревьев выступил А. Н. Бекетов. Тимирязев выступал после Бекетова, последним.

Он шел к кафедре, неся в руках небольшой прибор. На деревянном основании при помощи стоики и двух кронштейнов были укреплены части прибора – так называемая абсорбционная трубка с листом растения и склянка газометра для получения углекислоты. Здесь же уместились банка с раствором для промывания углекислого газа, стаканчик с ртутью, две соединительные каучуковые трубки, термометр.

Поставив прибор на кафедру перед собой, Тимирязев начал доклад. Он говорил, что процесс усвоения углерода зелеными частями растения уже давно стал предметом опытных исследований. Но дело сдвинулось с места лишь тогда, когда был открыт закон неисчезаемости, сохранения, вещества. В девятнадцатом веке провозглашается еще один закон, «не менее общий, не менее богатый последствиями», – закон сохранения энергии, который также был использован в физиологии растений.

– И все же, как еще беден изысканиями, – утверждал Тимирязев, – этот раздел ботаники. Причина: отсутствие простого, легкого, но достаточно точного способа изучения воздействия света на растения.

– Занимаясь летом прошлого года исследованиями над воздушным питанием листьев, – сказал Климент Аркадьевич, – я старался устроить прибор по возможности простой и удобный и после нескольких попыток остановился на следующем, к описанию которого и перехожу.

Он немного волновался, и это было заметно. Однако чем дальше, тем увереннее становилась его речь. Он убедительно доказал большие преимущества изобретенного им прибора. Привлекало сочетание простоты и изящества устройства с высокой точностью работы. Удивляла компактность по сравнению с предыдущими. Прибор был небольшого веса. Недаром Тимирязев называл его походным.

– Мне случалось, – продолжал докладчик, – производить наблюдения прямо в поле, срывая лист и тут же помещая его в абсорбционную трубку. Таким образом можно было изучать воздушное питание растения в естественной для него обстановке.

Тимирязев на глазах присутствовавших продемонстрировал работу своего прибора, определив количество углекислого газа, поглощенного листом олеандра, и все убедились, что так и есть, что утверждения докладчика отнюдь не голословны.

Коснулся он и результатов опытов с применением искусственного освещения, которые проводил еще в университете, используя фонарь Фаминцына.

Тимирязев читает лекцию в университете в середине 90-х годов XIX века

Однако не эти опыты и даже не прибор были главным в докладе молодого ученого. Главное же состояло в том, что ему удалось на много лет вперед четко и ясно сформулировать задачу, стоящую перед учеными, исследующими фотосинтез, «тайну тайн» растительного организма.

В докладе было сказано о том, что физиологам предстоит изучить химические и физические условия этого сложнейшего явления природы, определить составные части солнечного луча, действующие в процессе, «проследить их участь» в зеленом листе, наконец, выяснить, какая же доля солнечной энергии, падающей на растение, им полезно используется.

Климент Аркадьевич на мгновение остановился и подчеркнуто твердо произнес:

– Вот та, светлая, хотя, наверное, и отдаленная задача к достижению которой должны быть дружно направлены все силы физиологов.

Провозглашенная им программа работы оказалась столь обширной, столь грандиозной, что ее хватило не только ему самому на всю его жизнь, но и грядущие поколения до сих пор не смогли ее исчерпать.

…Съезд подходил к концу. На последнем общем собрании председатель К. Ф. Кесслер обратился к естествоиспытателям с вопросом: желают ли они снова собраться на второй съезд? В ответ переполненный зал зашумел, раздались возгласы:

– Непременно надо собраться! Желаем.

Следующий съезд было решено провести летом 1869 года в Москве.

Кесслер произнес заключительную речь, поблагодарил всех, призвал к упорной работе. «Публика, – писала одна из петербургских газет, – в шумных и продолжительных рукоплесканиях выразила сочувствие и одобрение словам почтенного профессора».

На этом первый форум русских естествоиспытателей завершился.

Первая научная работа молодого ученого обратила на себя внимание большинства участников съезда. К Клименту Аркадьевичу во время перерывов в заседаниях подходили убеленные сединами маститые ученые.

Профессор Кауфман звал Тимирязева в Московский университет на должность преподавателя по кафедре физиологии растений. Профессор Меншуткин приглашал в Казанский университет преподавателем на кафедру ботаники. Тимирязев всем отвечал одно и то же: рановато мне еще учить, самому доучиваться надо.

Для развития доказательства своих научных соображений. К. А. Тимирязеву постоянно приходилось прибегать к выработке все новых и новых приемов исследования. После выступления на съезде о Тимирязеве сразу же заговорил учёный мир России.

Ну а мечта о завершении образования сбылась совершенно неожиданно. Вестником радостной новости оказался Андрей Николаевич Бекетов.

В 1867 году Тимирязевы жили в центре Петербурга, на Сергиевской улице (теперь улица Чайковского), в доме под № 5 – четырехэтажном, угловом, ничем не примечательном, обычном петербургском доме середины XIX века. Жили в разных квартирах. Аркадий Семенович с Аделаидой Климентьевной занимали квартиру № 3. Климент Аркадьевич – квартиру № 7, а его брат Василий – квартиру № 1.

Вскоре после возвращения Климента Аркадьевича на Тимирязевых обрушилось большое горе: 16 ноября не стало Аркадия Семеновича. Он умер на 78-м году жизни. Давно ушедший в отставку, бывший глава Петербургской таможенной службы тихо коротал свой век среди родных, забытый официальными кругами. Не было некрологов, пышных похорон. Лишь газета А. А. Краевского «Голос» на самой последней странице поместила короткое извещение о смерти «отставного действительного статского советника Аркадия Семеновича Тимирязева». Набранное мелким шрифтом, оно совершенно затерялось среди многочисленных объявлений о продаже гаванских сигар, парфюмерных кремов и прочего.

Аркадия Семеновича похоронили на Смоленском кладбище. Расположенное на Васильевском острове около реки Смоленки оно принадлежало к числу самых обширных в Петербурге и было разбито на семь разрядов. Первые пять, платные, занимали наибольшее пространство, хотя по числу могил первенство держали разряды для бедных, бесплатные, – шестой и седьмой.

На Смоленском кладбище покоился прах выдающихся людей, таких, например, как актер В. Каратыгин, актриса В. Асенкова и художник Н. Уткин. На их могилах стояли превосходные надгробные памятники.

А. С. Тимирязева похоронили на территории пятого разряда. Потеря отца явилась тяжелым ударом для Климента Аркадьевича. Они были близки по духу. Отвлечься от горестных переживаний помогала работа.

На стажировку

В середине лета 1868 года произошел неожиданный поворот в судьбе К. А. Тимирязева. Департамент Министерства народного образования командирует его за границу – на стажировку. Перед этим А. Н. Бекетов вызвал к себе Тимирязева и сказал ему:

– По-настоящему я должен дать вам инструкцию, но предпочитаю, чтобы вы сами себе ее написали, тогда мы увидим, отдаете ли вы себе ясный отчет, куда и зачем едете.

Не ошибся в своем решении пожилой учитель Климента Аркадьевича. Никто не мог составить начинающему ученому более добросовестный и глубокий план совершенствования в науках, чем сам Тимирязев. Это не была инструкция канцелярского типа. Нет. Климент Аркадьевич написал блестящий, научный очерк о состоянии физиологии растений и о пробелах в ее теоретических основах. Он указывал на необходимость строить новую науку «на прочных основаниях физики и химии» и в то же время не забывать о связи физиологии растений с трудом земледельца, с научной агрономией. Целеустремленность Тимирязева в науке, выразившаяся в многолетнем труде над раскрытием сложнейших законов фотосинтеза – воздушного питания растений, – отразилась и в составленной им программе своих научных занятий за границей.

Завершены все формальности, получены деньги и документы, можно уезжать в свою первую поездку за пределы отечества.

«Инструкция», подписанная Бекетовым 9 сентября 1868 года, представляет большой интерес для характеристики научных планов К. А. Тимирязева, тем более что он сам вписал в них свои идеи и цели.

В центре его интересов стояли вопросы воздушного питания растений и их разрешение, по мнению К. А. Тимирязева, нужно было искать на стыке наук – физики, химии и зарождающейся в России физиологии растений.

Освоение методов газового и спектрального анализов, исследование по разложению углекислоты, работы по органическому синтезу и термохимии и ряд других важнейших вопросов по земледелию и физиологии разрешить можно было в то время у выдающихся ученых Германии и Франции. К. А. Тимирязев исследовал химический состав хлорофилла. Был решен и другой важнейший вопрос – доказано было, какие именно лучи солнечного спектра разлагают углекислоту в хлорофилловом зерне.

Забегая немного вперед, скажем, что итоги этих исследований были оформлены в его диссертациях: магистерской – «Спектральный анализ хлорофилла» (1871 г.) и докторской – «Об усвоении света растением» (1875 г.), что позволило ученому сделать ценнейшие выводы и выдвинуть ряд гипотез, которые впоследствии подтвердились благодаря современным методам исследования и более совершенной аппаратуре.

Друзья, родные провожают Аркадия в дальний путь. Поезд трогается, плывет вдоль перрона. «Успехов! До скорой встречи!».

…Гейдельберг. Чудесная долина Неккара. Место, где река покидает свою долину в Оденвальде и выходит на равнину, где в 20 километрах к северо-западу от Гейдельберга сливается с великим Рейном. Старинный университет в древнем студенческом городе, основанном в 1386 году. Все здесь дышит наукой. Тут живут знаменитые ученые Бунзен[38], Кирхгоф[39] и Гельмгольц[40]. Есть у кого поучиться, набраться знаний и опыта.

К знаменитому Кирхгофу на практические занятия допускались лишь 10–12 человек, наиболее способных студентов и практикантов.

Кирхгофа и Бунзена связывали личная дружба и общие научные интересы. То, что один из них был физик, а другой – химик, помогло им создать метод спектрального анализа. Этот метод дает возможность выяснить по излучаемому свету элементарный состав вещества, даже когда его очень мало. К. А. Тимирязеву, поставившему цель изучить поглощение листьями солнечного света и его роль в воздушном питании растений, метод спектрального анализа был необходим. Спектр хлорофилла К. А. Тимирязев начал изучать именно в Гейдельберге.

Бунзен, кроме спектрального анализа, занимался газовым анализом, создавал новые приборы. Вместе с английским химиком Г. Роско он заложил основы новой науки, изучающей влияние света на химические процессы, – фотохимии.

Знания фотохимии и методов газового анализа были необходимы Тимирязеву для решения поставленной им задачи – исследования способов запасания растением солнечной энергии.

Именно незадолго до приезда Тимирязева в Гейдельберг Бунзен и Кирхгоф подарили науке чудесное средство раскрытия тайн природы – спектральный анализ. Пропущенный Бунзеном через прозрачную кварцевую призму пучок белого света разложился на экране на семь цветов радуги. Оказалось, что испускающие свет раскаленные твердые тела или газы имеют свои неповторимые спектры – сочетания разноокрашенных полосок.

С помощью спектрального анализа стало возможным не только производить тончайшие исследования состава различных тел и веществ, но также судить о составе тел, находящихся на далеком расстоянии от исследователя. Это была сенсация. Об этом писали все газеты Европы. Бунзен определил из Гейдельберга состав фейерверка, пущенного в соседнем городке, Мангейме! Недалеко были времена, когда «волшебным глазом» Бунзена и Кирхгофа стало возможно определять состав отдаленнейших звезд. Возникла новая область астрономии – астрофизика.

Новый метод исследования, спектральный анализ был полностью принят и на вооружение новой науки – физиологии растений, представителем которой был Тимирязев. Молодой ученый под руководством Бунзена и Кирхгофа изучал в Германии именно спектральный анализ. Работал Климент Аркадьевич и у Вильгельма Гофмейстера, великого ботаника-самоучки, ставшего профессором после того, как его огромный труд «Сравнительное исследование», в котором он детально изучил размножение мхов, папоротников и цветковых растений, завоевал уважение ботаников всего мира.

Тимирязев был молод, и напряженная работа в лабораториях не мешала ему проводить свободное время с друзьями. Хорошо было, сидя за чашкой кофе или чая, вести нескончаемые разговоры о науке, о родине, о свободе, которая должна же прийти к русскому народу.

Обобщив материалы своих исследований в Германии, К. А. Тимирязев из Гейдельберга пересылает свое сообщение «Спектральное исследование хлорофилла» в Москву на II съезд русских естествоиспытателей и врачей, где оно было озвучено.

Да, все в Гейдельберге дышало наукой. В своих письмах родным Климент Аркадьевич с большой любовью описывал город профессоров и студентов.

…Рорбахское шоссе. Тимирязев медленно бредет по дорожке. Вдруг из надвигающейся мглы перед ним вырастает высокая и плечистая фигура с мерцающей в самом углу рта сигарой. Это Бунзен совершает свою обычную прогулку. На этой же дороге можно было встретить стройную, с нескрываемой военной выправкой, с неизменно заложенными за спину руками, задумчивую фигуру ученого Гельмгольца.

В Гейдельберге Тимирязев основательно овладел методами современной ему экспериментальной физики и химии. Накапливался исследовательский материал к диссертации на степень магистра. В дальнейшем, в переписке с Георгом Клебсом Климент Аркадьевич назовет своим учителем великого ботаника Гофмейстера[41].

Углубляясь в исследования воздушного питания растений, Климент Аркадьевич поставил перед собой задачу выяснения роли хлорофилла в великом процессе созидания живого из неживого!

В лаборатории Бунзена никто не занимался изучением органических веществ – здесь подвергались исследованиям вещества неживой природы: неорганические вещества. Для Тимирязева было сделано исключение. Спектроскопия помогла Клименту Аркадьевичу увидеть мельчайшие зернышки хлорофилла в разных условиях их существования. Всякое изменение свойств хлорофилла в зависимости от новых условий, в которых он находился, отражалось на его оптических свойствах. Эти свойства – поглощение хлорофиллом света и явления флуоресценции[42] – помогли Тимирязеву установить ряд новых и очень важных научных фактов.

Что было известно о хлорофилле до исследований Тимирязева? Сравнительно немногое. Хлорофилл – это вещество, извлекаемое спиртом из растений. В хлорофилле было обнаружено небольшое количество солей железа. Было замечено, что зеленый хлорофилл состоит из соединения двух цветных начал: желтого и синего. Если обработать хлорофилл смесью соляной кислоты и воды, зеленое вещество буреет, а затем распадается на два слоя: нижний синий, а верхний золотисто-желтый. Синее вещество было названо филлоцианином, желтое – филлоксантином.

Климент Аркадьевич со свойственной ему изобретательностью разработал простой и точный прибор для спектрального анализа хлорофилла. Прибор этот позволял исследовать ничтожные количества вещества. Бунзен имел дело со спектрами раскаленных газов, а Тимирязев разработал до мельчайших подробностей метод спектрального исследования жидкостей.

На первых же порах исследований Климент Аркадьевич опроверг выводы своих предшественников, что филлоцианин и филлоксантин – составные части хлорофилла. В действительности они оказались лишь продуктами изменения хлорофилла под действием кислоты.

Тимирязев открыл в составе хлорофилла вещество, которое определяет его характерные оптические свойства. Это вещество Климент Аркадьевич назвал хлорофиллином.

Тимирязеву удалось выделить хлорофиллин в чистом виде. Взволнованный этим, Климент Аркадьевич поспешил к Бунзену.

– Как сейчас вижу доброго старика, когда я в первый раз принес ему полученный спектрально чистый хлорофиллин. Выхватив колбу из моих рук, он с чисто юношеской поспешностью взбежал по скрипучим ступенькам аудитории к единственному окну, в которое заглядывало солнце, и, долго любуясь роскошной флуоресценцией препарата, приговаривал своим тонким тенорком: «Sehr schoеn, sehr schoеn» (прекрасно, прекрасно), – вспоминал Климент Аркадьевич.

Продолжая спектральное изучение хлорофилла, Климент Аркадьевич доказал, что действие солнечных лучей изменяет состав этого вещества, так же как и действие кислот. В обоих случаях хлорофилл буреет, превращается в филлоксантин.

Тимирязев провел серию опытов по восстановлению хлорофилла из филлоксантина. Он обрабатывал побуревший от света хлорофилл цинковым реактивом и снова получал утраченный зеленый цвет. Брал засушенные на солнце бурые листья и возвращал им цвет свежей зелени. Климент Аркадьевич делал крепкий настой китайского чая, обрабатывал его и получал в стакане изумрудно-зеленую жидкость.

– Факт этот, – говорил Тимирязев, – имеет важное физиологическое значение. До сих пор все исследователи принимали изменение хлорофилла под влиянием света за окончательное его разрушение и никак не предполагали, что можно восстановить утраченный зеленый цвет.

Подводя итоги своим исследованиям, Климент Аркадьевич показал, какое отношение имеют открытые им факты к жизни растений.

Железо – необходимая составная часть хлорофилла. Отсутствие его солей в почве вызывает болезненное состояние растения, так называемый хлорозис, или бледную немочь. Эту болезнь можно излечить, доставив растению необходимые соли железа.

Хлорофилл находится в постоянном превращении: под воздействием солнечных лучей в нем из неорганических веществ – углекислоты и воды – создаются органические: продукты питания для всего живого на земле.

Благодаря постоянному превращению ничтожное количество хлорофилла способно превратить в углеводы бесконечно большие количества углекислоты и воды.

Ученый и поэт чудесно уживались в Клименте Аркадьевиче. Своим глубоким умом он с первых шагов в науке проникал в самые сокровенные тайники природы, охватывал поистине орлиным взором все безмерное богатство жизни, ее истоки и ее могучий разлив. От микроскопически малого зернышка хлорофилла его мысль обращалась к захватывающим дух, бескрайным просторам эволюционной теории Дарвина. Его взволнованное чувство художника оживляло трудные и порой сухие научные исследования. Трудно найти в истории науки такие глубоко научные и одновременно поэтические обобщения роли солнечного луча и зернышка хлорофилла в жизни Земли, какие вдохновенно звучат в словах Климента Аркадьевича, дошедших сквозь почти полтора столетия:

– Когда-то, где-то на землю упал луч солнца, но он упал не на бесплодную почву, он упал на зеленую былинку пшеничного ростка, или, лучше сказать, на хлорофилловое зерно. Ударяясь об него, он потух, перестал быть светом, но не исчез. Он только затратился на внутреннюю работу, он рассек, разорвал связь между частицами углерода и кислорода, соединенными в углекислоте. Освобожденный углерод, соединяясь с водой, образовал крахмал. Этот крахмал, превратившись в растворимый сахар, после долгих странствий по растению отложился, наконец, в зерне в виде крахмала же или в виде клейковины. В той или другой форме он вошел в состав хлеба, который послужил нам пищей. Он преобразился в наши мускулы, в наши нервы. И вот теперь атомы углерода стремятся в наших организмах вновь соединиться с кислородом, который кровь разносит во все поры нашего тела. При этом луч солнца, таившийся в них в виде химического напряжения, вновь принимает форму явной силы. Этот луч солнца согревает нас. Он приводит нас в движение. Быть может, в эту минуту он играет в нашем мозгу…

Поэт-мечтатель, с грустью взирающий на прозаический труд ученого, с удовольствием услышит от него, что он сам, поэт, такое же эфирное существо, сотканное из воздуха и света, как и бесплотные создания его фантазии. Человек спесивый, гордящийся сознанием знатности своего рода и не без презрения относящийся к скромной доле деятелей науки, получит, конечно, некоторое уважение к этой науке, услыхав, что благодаря ей «он вправе, наравне с самим китайским императором, величать себя сыном солнца.

Тем временем на родине, в России, все чаще вспоминали молодого ученого, почти юношу, с воодушевлением говорившего на съезде естествоиспытателей и врачей о фотосинтезе, об изумительных приборах, дающих возможность поближе подойти к одному из важнейших явлений в живой природе.

В Москве Павел Антонович Ильенков предложил кандидатуру Тимирязева на должность преподавателя по кафедре ботаники в Петровскую академию. Соответствующее официальное уведомление было послано Клименту Аркадьевичу за границу.

23 ноября 1869 г. П. А. Ильенков писал:

«Климент Аркадьевич!

Вчера в заседании Совета вы избраны в нашу академию в преподаватели ботаники. Вместе с Вами был предложен некоторыми членами нашего Совета бывший профессор Московского университета Рачинский; его кандидатура, конечно, не могла быть не принята, и Совет в заседании 1 ноября постановил в следующем собрании баллотировать и Рачинского и Вас. Но Рачинский, узнав от меня, что одновременно с ним положено баллотировать и Вас, взял свою кандидатуру назад, и мы баллотировали вчера только Вас, и выбрали большинством 14 голосов против двух. Теперь мы сделаем представление нашему министру, чтобы он вступил в переписку с Министерством народного просвещения об уступке Вас нашей Академии. Когда я узнаю относительно этого что-либо существенное, тотчас Вас уведомлю. Я думаю так же, что можно будет уладить, чтобы Вы остались за границей до сентября, но никак не далее; я об этом считал еще преждевременным поднимать теперь речь в Совете, но когда Вы будете упрочены, то я постараюсь об этом Вас известить.

Итак, изъявляя Вам мою искреннюю радость, что наша академия будет иметь Вас в числе своих членов, остаюсь искреннейше преданный Вам

Ильенков»

Тимирязев принял предложение академии, и 22 ноября 1869 года состоялось его заочное избрание на преподавательскую должность. Это не прерывало заграничной командировки, срок которой истекал лишь в будущем, 1870 году.

Совершенствуясь в науках, Климент Аркадьевич из Гейдельберга на поезде переехал в Париж. В описываемое время столица Франции была крупнейшим центром химической науки. Здесь работали известные всему миру ученые химики Сен-Клер Девиль[43], Бертло[44], Буссенго[45].

Нельзя не вспомнить, что за границей Тимирязев познакомился с рядом своих замечательных соотечественников. В столь милом его сердцу Гейдельберге он постоянно встречался с общительной, веселой Софьей Васильевной Ковалевской – восходящей звездой на математическом небосклоне, с ее мужем палеонтологом Владимиром Онуфриевичем Ковалевским, чьи знаменитые исследования ископаемых животных шаг за шагом подкрепляли эволюционную теорию. Ч. Дарвин отлично знал и высоко ценил научные труды Ковалевского.

Можно предполагать, что встретился он и с В. Ф. Лугининым[46], крупным термохимиком, замечательным нашим соотечественником, учеником и другом Бертло, другом Герцена, общественным деятелем, не раз изгонявшимся из царской России. Лугинина вывел Н. Г. Чернышевский в романе «Пролог» под именем Нивельзина.

А. Г. Столетов, с которым Тимирязев был дружен всю жизнь

Тимирязев в год избрания профессором Московского университета в 1877 году

В Париже круг знакомств Тимирязева с выдающимися русскими людьми, вынужденными жить вдали от своей родины, должен был увеличиться. Климент Аркадьевич надеялся на встречу с Александром Ивановичем Герценом. Эта мечта должна была вот-вот осуществиться.

Ковалевские при отъезде Тимирязева из Гейдельберга дали ему рекомендательное письмо к Григорию Николаевичу Вырубову – близкому другу Герцена. По словам Климента Аркадьевича, это была одна из оригинальнейших фигур той эпохи. Аристократ, природный московский барин, кандидат на самые высокие ступени чиновничьей лестницы, Вырубов порвал связи со своим обществом. Он покинул Россию и значительную часть жизни провел за границей, преподавая в Коллеж де Франс (заведовал там кафедрой) и близко общаясь с Герценом, Бакуниным и Лавровым – русскими революционными эмигрантами.

На другое же утро по приезде в Париж Климент Аркадьевич был у Вырубова. Жил Вырубов на необычной улице, какие редко встречались даже в европейских столицах, – с воротами на обоих концах, которые запирались на ночь.

Тимирязев вручил ему письмо Ковалевских. Первые слова приветствий, расспросы о путешествии… Вырубов обещал молодому человеку свою помощь в большом и таком разноплеменном Париже.

Сидя поздно вечером в отведенной ему комнате отеля, Климент Аркадьевич размышлял: теперь он знаком со всеми уважаемым человеком, который поможет ему завязать связи с французскими учеными. Он еще раз проглядел свежие газеты. Они оповестили парижан о приезде Герцена. И снова появилась надежда благодаря знакомству с Вырубовым встретиться с великим человеком.

Однако Тимирязеву так и не пришлось встретиться с Александром Ивановичем Герценом. Газеты принесли ошеломляющую весть о неожиданной смерти мыслителя. Это было печальным событием для всего Парижа. Не только все газеты были наполнены сочувственными статьями, но даже окна книжных магазинов и писчебумажных лавок покрылись портретами с надписью: «Hertzen le grand refugie russe» (Герцен – великий русский изгнанник), нередко в сопровождении портретов его ближайших друзей: Мадзини[47] и Гарибальди.

Климент Аркадьевич оставил воспоминания об этих скорбных днях: «Помню пасмурное зимнее утро: перед воротами Hotel du Pavilion de Rohan терпеливо топчется под зонтиками, почти загораживая всю улицу Риволи, международная толпа, в которой русские составляли только незначительное меньшинство. Проникнуть всем в помещение, где жил покойный, не могло быть и речи. Вскоре под воротами высоко над толпой показался гроб, все головы обнажились. Его вынесли на улицу, поставили на дроги, и кортеж под мелким дождем двинулся к далекому Пер-Лашез. Похороны были гражданские (в те времена еще редкость), но сомневались, будут ли разрешены речи. Во главе шествия вместе с родственниками шел Вырубов».

В Париже, стоявшем накануне 1871 года, на пороге Коммуны, чтили память смелого революционера-мыслителя, а в Москве за простое упоминание имени Герцена по поводу его смерти закрывались газеты и профессора лишались кафедр. Профессор Митрофан Павлович Щепкин и управляющий фермой Петровской академии Неручев в издаваемой ими газете «Русская летопись» напечатали краткий некролог о Герцене. Министр государственных имуществ прочел некролог и сказал:

– Подобное заявление оскорбительно и непростительно для людей, искренне любящих отечество. Щепкин и Неручев были изгнаны из академии.

В Париже Климент Аркадьевич не только совершенствовался в науках – здесь он нашел среди ученых людей, которые личным примером учили его революционному патриотизму, служению народу. Этими учителями были Буссенго и Бертло, в лабораториях которых работал молодой русский ботаник-дарвинист.

В молодости Буссенго состоял в войсках Боливара – освободителя Южной Америки от испанского ига. Шесть лет жизни и борьбы в Америке обогатили знаниями молодого ученого. Его исследования в области органической химии стали известны всему миру, и кресло академика было признанием талантов Буссенго. Революция 1848 года привела Буссенго в народное собрание и в государственный совет Франции.

Переворот, совершенный Наполеоном III, изменил жизнь Буссенго. Злобный и мстительный правитель страны отстранил ученого со всех должностей. Он хотел удалить Буссенго с последней, оставшейся у него службы в Консерватории искусств и ремесел, но все профессора этого учебного и исследовательского учреждения единодушно заявили, что в случае ухода Буссенго из консерватории они разделят участь своего знаменитого товарища. Кафедра осталась за Буссенго.

К этому талантливому ученому и патриоту «командировал» себя Тимирязев.

Климент Аркадьевич без всяких рекомендательных писем явился к Буссенго. Ученый жил в одном из самых оригинальных уголков старого Парижа, на Королевской площади, полной воспоминаний о Викторе Гюго и героях его романов.

Грузный и высокий человек с седыми волосами встретил Климента Аркадьевича. Представившись на хорошем французском, Тимирязев сразу же изложил причину посещения:

– Прошу, уважаемый профессор, разрешения работать в вашей лаборатории.

Буссенго был приветлив, но его ответ был неожиданно отрицательным:

– В моей лаборатории едва хватает места для ассистентов. Я сам работаю у себя в деревне с мая по октябрь. Рад бы вас принять, но до сих пор у меня никто и никогда не работал и не работает. Впрочем, всему, чему вы можете у меня научиться, вы научитесь на лекциях, а если хотите узнать что-нибудь поподробнее, то напомните мне, когда я дойду до этого вопроса, и я остановлюсь на нем подолее. Только смотрите, напомните: мне 70 лет – могу и забыть.

Напоминать Буссенго не пришлось – он сам, уходя с очередной лекции, предупредил Климента Аркадьевича:

– Завтра мы дойдем до вашего дела.

Вопрос, волновавший Тимирязева, был на лекции разобран, как говорится, по косточкам, со всеми техническими подробностями. На лекции демонстрировались все мельчайшие приемы исследования.

Лекции Буссенго были особого рода. Никогда – ни до, ни после него – Климент Аркадьевич не встречал ничего подобного. На изучении и критике методов исследования сосредоточивалось главное содержание лекций. Это не были лекции в обычном понимании этого слова. Любое исследование, любой анализ не рассказывались, а показывались во всех подробностях…

Все лабораторные операции – осаждение, растворение, перегонка, взвешивание, титрование – воспроизводились перед слушателями. Количественные результаты тут же выписывались на доске, так что в конце лекции имелись не отвлеченные, а реальные цифры, только что полученные в результате проведенного в аудитории исследования. Такие лекции требовали большой предварительной подготовки. Ассистировал ученому его сын, уже известный своими научными работами.

Однажды по оплошности сына вышла какая-то неувязка в вычислениях по только что произведенному анализу. Профессор тогда обратился с лукавой улыбкой к аудитории и сказал:

– Рекомендую вам – это мой сын Жозеф. Вообще говоря, очень дельный химик, но у него порой возникают странные идеи: он воображает, что у него в глазу весы.

Последние слова, точно переведенные с французского, означали, что ассистент любит прикидывать результаты анализа на глазок.

Не ускользнул от добродушных шуток Буссенго и Климент Аркадьевич. Консерватория искусств и ремесел находилась далеко от других учебных заведений Парижа. Спеша с занятия на занятие, Тимирязев иногда опаздывал на лекцию. Чтобы не мешать профессору, Климент Аркадьевич не занимал своего места у самого лекционного стола и тихонько пробирался по винтовой лестнице на верх амфитеатра. «Несколько раз мне казалось, что при этом из-под нависших щеткой бровей старика мелькала в моем направлении лукавая улыбка, – вспоминал русский ученый. – И наконец, однажды он не выдержал и, неожиданно обращаясь ко всей аудитории, проговорил: «Вы, пожалуй, спросите меня, почему мы поступаем так, а не иначе? А вот обратитесь-ка лучше с этим вопросом к молодому русскому ученому, который делает мне честь, посещая мои лекции, но почему-то, вместо того чтобы сидеть тут, с нами, забирается куда-то в самый раек». И, насладившись моим смущением перед рассмеявшейся аудиторией, любезно продолжал: «Он вам скажет, потому что сам сделал хорошую работу в этом направлении».

Не всегда добродушно был настроен старый профессор. Иначе он говорил о людях, распоряжавшихся во времена Наполеона III судьбами Франции. Тимирязев вспоминал, как старик Буссенго, обсуждая какой-то бестолковый сельскохозяйственный закон, принятый в палате, с негодованием воскликнул:

– Да что тут говорить! Любой саксонский или вюртембергский мужик смыслит в земледелии больше, чем французский депутат.

Вскоре после этого началась война между Германией и Францией. Германские войска вступили на землю Франции. Тимирязеву так и не удалось побывать в деревенской лаборатории Буссенго в Эльзасе, занятом немецкими полками.

Этого крупного ученого уже в середине позапрошлого века интересовали вопросы приложения химии к практике сельского хозяйства. Климент Аркадьевич сравнивал влияние Буссенго на земледелие с влиянием Пастера на медицину. Много внимания уделял Буссенго изучению обмена веществ в живых организмах. Особенно интересовала его судьба азота.

Характеризуя значение Буссенго в науке, Тимирязев говорил:

– Для сложнейших процессов, совершающихся в природе и иногда охватывающих период в несколько лет, он составлял химическое уравнение и разрешал его при помощи химических весов…

Даже такие химики, как Бунзен, с удивлением узнавали из его исследований, что растительное вещество содержит азот; элемент этот до тех пор находили только в животном организме. Коренное различие животного от растения Буссенго видел в том, что первое тратит и постоянно извергает свой азот, между тем как растение обходится с ним крайне экономно, не выбрасывая его в окружающую среду.

Основная мысль, проходящая красной нитью через все произведения Буссенго, – требование прямого физиологического опыта в различных условиях роста растения. Необходимо, как он говорил, «задавать вопросы растению», чтобы установить, что ему нужно для нормального развития.

К. А. Тимирязев по праву считал себя учеником Буссенго. Великий А. Дюма говорил: «Буссенго был в агрономии тем, чем Лавуазье был в химии», а Климент Аркадьевич ему вторил: «Буссенго в земледелии был тем, чем Пастер в медицине».

Еще одним старшим наставником и учителем Тимирязева в Париже был выдающийся химик Марселен Бертло.

Выросший и воспитанный в духе любви и уважения к простому люду, Бертло постоянно напоминал, по словам Тимирязева, о двойной задаче науки – не только двигать вперед человеческую мысль и увеличивать ее власть над природой, но и приходить на помощь обездоленной части человечества в ее стремлении «развить в себе свои силы – материальные, умственные и нравственные». Ученый, достойный этого имени, должен «посвятить свой бескорыстный труд великому делу нашего времени: улучшению участи… самой бедной, обездоленной части человечества».

Для Бертло не было непроходимой пропасти между химией мертвых тел и химией живых тел. Он был одним из ученых-материалистов, которые опровергли лжетеорию о коренном различии явлений в области неорганической и органической химии. Эта лженаучная теория ввела в обиход мистическое понятие об особой, присущей только живым существам, жизненной силе. Непостижимая жизненная сила нужна была церкви, чтобы объяснить жизнь – живое – вмешательством бога.

Бертло первый в химии получил органическое вещество – жиры – из неорганических веществ, из тел неживой природы. Он доказал, что во власти человека создавать органические тела из неорганических без какого-либо участия божественной силы. Где бы ни совершалось химическое явление – в колбе ли химика или в клеточке живого организма, – оно происходит по известным законам химического сродства. Тепловые явления неизменно сопровождают каждую химическую реакцию. Для изучения этих явлений Бертло создал новую область знания – термохимию. Законы физики Бертло приложил к химическим процессам – в этом одна из его величайших заслуг перед наукой.

Да, было чему поучиться Клименту Аркадьевичу Тимирязеву у такого новатора науки, как Марселен Бертло. Он ему пришелся по душе! Климент Аркадьевич искренне полюбил этого ученого и гражданина.

Находясь рядом с М. Бертло, Климент Аркадьевич видел не только его ежедневный подвиг в науке, но и самодостаточную счастливую семейную жизнь. Этот пример обожания супругов Бертло друг друга в дальнейшем, безусловно, помог К. А. Тимирязеву в трагические дни его жизни выстоять перед невзгодами при создании собственной семьи, а также сохранить любовь к своей жене Александре Алексеевне до конца своих дней.

На юге Франции, на берегу теплого синего моря, есть благодатный уголок Лазурного берега – Ницца. Кто только не приезжал туда отдыхать, лечиться, наслаждаться природой! А профессор Тимирязев жил совсем-совсем близко от Ниццы и ни разу за все свои приезды не побывал там. Казалось, он избегал этого места. А там, надо сказать, жил его друг – эмигрировавший из России профессор В. О. Ковалевский, и Тимирязеву очень хотелось повидаться с ним. Но все-таки Тимирязев в Ниццу не ехал.

Да, он действительно избегал ее. Но почему? Эту загадку объясняет он сам в своих воспоминаниях:

– В молодости страстный поклонник Гарибальди, я принципиально избегал отнятой французами родины великого итальянца, который никогда не прощал этого Кавуру[48].

К сожалению, для молодого ученого начавшиеся военные действия во Франции прервали стажировку К. А. Тимирязева, да и Петровская земледельческая и лесная академия ждала исследователя…

Работа закончена. Текст магистерской диссертации переписан начисто. Нужно собираться домой, на родину. Там, в Москве, Климента Аркадьевича ждет научная и педагогическая деятельность. В Петровской академии его ожидает самостоятельный труд учителя русской студенческой молодежи.

Кстати, после возвращения на родину связь Тимирязева с заграничной наукой и ее представителями не порвалась. Иногда, вместо летнего отдыха, он ездил за границу. В одну из таких поездок, в 1877 году, Тимирязеву, уже молодому профессору удалось посетить Дарвина в маленьком местечке Дуане (в двух часах езды от Лондона), где великий естествоиспытатель жил и работал безвыездно сорок лет своей жизни.

Эта встреча 13 июля, о которой мечтал молодой ученый, навсегда оставила самые приятные воспоминания о великом английском ученом. Ч. Дарвин, будучи больным, принял Тимирязева и проявил к его исследованиям глубокий интерес.

Впечатление, которое произвел на него Дарвин, Тимирязев передал в следующих словах: «Передо мной стоял величавый старик с большой седой бородой, с глубоко впалыми глазами, спокойный ласковый взгляд которых заставлял забывать об ученом, выдвигая вперед человека». «Через несколько минут разговора передо мною был бесконечно добрый, ласковый старик, с которым я разговаривал, будто знал его с давних пор». «В том, что он говорил, не было ничего старчески-елейного, поучающего, напротив, вся речь сохраняла бодрый, боевой характер, пересыпалась шутками, меткой иронией и касалась живо интересовавших его вопросов науки и жизни».

Дарвин говорил Тимирязеву и о собственных исследованиях, показывал ему свои опыты и делал это, по словам Тимирязева, с такой скромностью, что, глядя со стороны, никто не мог бы подумать, что это говорит «человек, каждое слово которого ловится на лету».

Когда Дарвин узнал, что Тимирязев посвятил несколько лет изучению хлорофилла, то высказал мысль: «Хлорофилл – это, быть может, самое интересное из веществ во всем органическом мире». Простившись с гостем, Дарвин ушел в свою комнату. Но тут же возвратился и сказал: «Я вернулся, чтобы сказать вам два слова. В эту минуту вы встретите в этой стране много глупых людей, которые только и думают о том, чтобы вовлечь Англию и войну с Россией, но будьте уверены, что в этом доме симпатии на вашей стороне, и мы каждое утро берем в руки газеты с желанием прочесть известие о ваших новых победах».

Тимирязеву были отрадны симпатии Дарвина к русскому народу, да и, кроме того, у него в это время в Болгарии командовал полкой брат Николай, поэтому Тимирязев, как и Дарвин не только желал известий о победах русского оружия, но еще Климент ждал вестей от брата Николая.

В разговоре на общие темы Дарвин высказывал «очень верные мысли о России и пророчил русскому народу светлую будущность».

Свои воспоминания о посещении Дарвина К. А. Тимирязев оставил в 7-м томе собрания сочинений:

«Когда попадёшь в Даун, когда переступишь порог этого небольшого кабинета, в котором ежедневно вот уже полвека работает этот могучий ум, когда подумаешь, что через минуту очутишься в присутствии человека, которого потомство поставит наряду с Аристотелями и Ньютонами, невольно ощущаешь понятную робость, но это чувство исчезает без следа при первом появлении, при первых звуках голоса Чарльза Дарвина. Ни один из его известных портретов не даёт верного понятия об его внешности; густые, щёткой торчащие брови совершенно скрывают на них приветливый взгляд этих глубоко впалых глаз, а главное, все портреты, в особенности прежние, без бороды, производят впечатление коренастого толстяка довольно буржуазного вида, между тем как в действительности высокая величаво спокойная фигура Дарвина, с его белой бородой, невольно напоминает изображения ветхозаветных патриархов или древних мудрецов.

Тихий, мягкий, старчески ласковый голос довершает впечатление; вы совершенно забываете, что ещё за минуту вас интересовал только великий учёный; вам кажется, что перед вами – дорогой вам старик, которого вы давно привыкли любить и уважать, как человека, как нравственную личность. Во всём, что он говорил, не было следа той узкой односторонности, той неуловимой цеховой исключительности, которая ещё недавно считалась необходимым атрибутом глубокого учёного, но в то же время не было и той щекотливой ложной гордости, не редкой даже между замечательными учёными, умышленно избегающими разговора о предметах своих занятий, чтобы не подумали, что весь интерес их личности исключительно сосредоточен на их специальной деятельности.

В его разговоре серьёзные мысли чередовались с весёлой шуткой; он поражал знанием и верностью взгляда в областях науки, которыми сам никогда не занимался; с меткой, но всегда безобидной иронией характеризовал он деятельность некоторых учёных, высказывал очень верные мысли о России по поводу книги Макензи-Уоллеса, которую в то время читал; указывал на хорошие качества русского народа и пророчил ему светлую будущность. Но всего более поражал его тон, когда он говорил о собственных исследованиях, – это не был тон авторитета, законодателя научной мысли, который не может не сознавать, что каждое его слово ловится налету. Это был тон человека, который скромно, почти робко, как бы постоянно оправдываясь, отстаивает свою идею, добросовестно взвешивает самые мелкие возражения, являющиеся из далеко не авторитетных источников. В то время он производил опыты над кормлением росянки мясом, – опыты, вызванные сделанными ему возражениями, что он не доказал экспериментальным путём пользы этого процесса для растения. Разговорившись об этом, он повёл меня в оранжерею, чтобы я мог быть свидетелем того, что он, «кажется, не ошибается в своих выводах».

Нечего говорить, что появившаяся позднее работа вполне подтвердила все его ожидания. Это живое, несмотря на преклонные годы, отношение к делу, эта тревожная забота о том, точно ли он успел охватить все стороны вопроса, это постоянное недоверие к своей мысли и уважение к мысли самого скромного противника производят глубокое впечатление, но это впечатление достигает высшей степени при виде того полнейшего отсутствия озлобления или горечи, при виде той добродушной улыбки, которая оживляла его лицо каждый раз, когда разговор случайно касался тех преследований, которым его идеи подвергались в его отечестве и за его пределами».

Эту встречу с гениальным ученым, так просто и приветливо принявшим его, Тимирязев запомнил на всю жизнь.

Молодой русский ученый произвел на Дарвина благоприятное впечатление, и через несколько месяцев после их знакомства он рекомендовал английскому ботанику Дайлеру Тимирязева как знатока европейских лабораторий, который мог бы помочь организовать первую физиологическую лабораторию в Англии.

На всю жизнь запомнил Тимирязев то чувство глубокого расположения к русскому народу, которое царило в семье Дарвина в самый разгар русско-турецкой войны, в дни, когда газеты английской буржуазии всячески стремились разжечь чувство ненависти к русским среди англичан.

И еще Дарвин сказал своему гостю:

– В эту минуту (это было в июле 1877 года) вы встретите в этой стране много дураков, которые только и думают о том, чтобы вовлечь Англию в войну с Россией, но будьте уверены, что в этом доме симпатии на вашей стороне, и мы каждое утро берем в руки газету с желанием прочесть известие о ваших новых победах.

(Климент Аркадьевич напомнил об этих словах Дарвина в 1918 году, когда империалисты Англии снова толкали свой обманутый народ против Советской России. Он заявил, что и ныне английские правители, толкающие свой народ на интервенцию против советского народа, подверглись бы гневному осуждению со стороны Дарвина – этого «великого мыслителя и честнейшего человека». В 1919 году К. А. Тимирязев обратился с воззванием к английскому народу, призывая англичан положить предел злоумышлениям английских правящих кругов «против русского народа, который не приносил, не приносит, не хочет, да и фактически не может приносить никакого вреда английскому народу».)

Профессор Петровской академии

…1871 год начинался неспокойно. В России это было время усиления деятельности народовольческих революционных обществ. Многие студенты Петровской академии принимали участие в нелегальных народовольческих обществах, а сама академия стала на многие годы бельмом на глазу у жандармов и царской охранки. За день до избрания Климента Аркадьевича в академию произошло загадочное убийство студента Н. Иванова. Его труп был найден в одном из гротов Петровско-Разумовского парка, вблизи академических зданий. Началось следствие. Было установлено, что Иванов входил в один из кружков студентов-революционеров, возглавляемых Сергеем Нечаевым. Охранка быстро состряпала дело против нечаевцев, обвинив молодых людей в убийстве. Расправа была жестокой: студентов осудили на каторжные работы.

В начале 1870 г. Климент Аркадьевич прибыл в Москву и поселился в доме при въезде в академию. Вскоре после приезда Тимирязева должна была состояться его вступительная лекция.

И вот молодой преподаватель впервые в жизни поднялся на кафедру. Он читал недолго, но то немногое, что он сказал, было откровением для студентов.

– Задача физиолога, – звонким и ясным голосом провозгласил Тимирязев, – не описывать, а объяснять природу и управлять ею. Его прием должен заключаться не в страдательной роли наблюдателя, а в деятельной роли испытателя. Он должен вступить в борьбу с природой и силой своего ума, своей логики, вымогать, выпытывать у нее ответы на свои вопросы, для того чтобы завладеть ею и, подчинив ее себе, быть в состоянии по своему произволу вызывать или прекращать, видоизменять или направлять жизненные явления…

Сойдя с кафедры, Климент Аркадьевич перешел к демонстрационному столу и приступил к опытам. Короткие объяснения, замечания о том, что происходит в приборах… Пришедшим на лекцию студентам совершенно очевидно, что перед ними не обычная лекция, где профессор читает, а слушатели слушают, – нет, здесь, в небольшой аудитории академии, рождается новая наука о жизни растений. Молодой преподаватель показывает опыты, о которых еще нигде и никогда не говорилось и не писалось.

Вступительная лекция Тимирязева оценена по достоинству. Его хороший друг и наставник Павел Ильенков[49], поздравляя молодого ученого, сказал:

– В добрый путь, дорогой Климент Аркадьевич! Начало превосходное. Поскорее отправляйтесь в Петербург, наведите страху на ваших учителей магистерской диссертацией и возвращайтесь к нам, в Петровско-Разумовское, полновластным хозяином кафедры.

Климент Аркадьевич Тимирязев пришел в учебное заведение, которое в то время не имело себе подобных России.

Здание сельскохозяйственного музея в Петровской академии. В нем помещалась лаборатория, где работал Тимирязев

Петровская академия была открыта в 1865 году и во многом отразила свободные идеи начала шестидесятых годов. Известный писатель В. Г. Короленко, поступивший в академию в 1872 году, так ее описывает: «Ровесница крестьянской реформы, академия отразила на первом уставе своем веяния того времени. По этому уставу никаких предварительных испытаний или аттестатов для поступления не требовалось, лекции мог слушать каждый по желанию – какие и сколько угодно. Кроме постоянных слушателей, допускались и посторонние с платою по 16 копеек за лекцию. Первые три лекции, если разрешал профессор, могли быть и бесплатными. Переходных курсовых испытаний не полагалось, а были лишь окончательные экзамены для лиц, желающих получить диплом. Курс был трехгодичный, но экзамены можно было сдавать в какие угодно сроки. Группа студентов заявляла о своем желании, и профессор назначал день экзамена. По выдержании экзаменов по всем предметам выдавался диплом на степень кандидата. На слушателей смотрели как на граждан, сознательно избирающих круг деятельности и не нуждающихся в ежедневном надзоре».

Но тот устав академии просуществовал только семь лет. В 1872 году академию преобразовали, приблизив ее к обычному типу высших учебных заведений. Однако и при новом уставе студенчество Петровской академии было менее стеснено и по своему составу более демократично, чем в других высших учебных заведениях того времени. Этим в значительной степени объясняется тот факт, что среди студентов Петровской академии широко распространялись революционно-демократические настроения.

Кроме того, академия находилась за городом (сегодня это совсем рядом от центра), где полицейский надзор был немного слабее. Студенты пользовались «некоторой свободой», а подпольные революционные кружки нередко работали почти открыто.

Как мы уже заметили, среди слушателей академии был Владимир Галактионович Короленко, будущий писатель. «Мне шел двадцатый год. Я был студентом Петровской академии и чувствовал себя необыкновенно счастливым. Все из того времени вспоминается мне каким-то сверкающим и свежим. Здание академии среди парков и цветников, аудитории и музеи, старые “Ололыкинские номера” на Выселках, деревянные дачи в сосновых рощах, таинственные сходки на этих дачках или в Москве, молодой романтизм и пробуждение мысли… Казалось, – нам предстоит что-то необыкновенное… Что именно, в точности неизвестно, но от этого все станут окончательно счастливы…»

О Тимирязеве Короленко писал и в «Истории моего современника» (т. 2, гл. XVI – «Волнения в Петровско-Разумовской Академии») и в повести «С двух сторон» (Тимирязев выведен под именем профессора Изборского):

«Профессор Изборский был очень худощав, с тонким выразительным лицом и прекрасными, большими серыми глазами. Они постоянно лучились каким-то особенным, подвижным, перебегающим блеском. И в них рядом с мыслью светилась привлекательная, почти детская наивность. Когда я вошел в музей, профессора Изборского окружала кучка студентов. Изборский был высок, и его глаза то и дело сверкали над головами молодежи. Рядом с ним стоял Крестовоздвиженский, и они о чем-то спорили.

Студент нападал. Профессор защищался. Студенты, по крайней мере те, кто вмешивался изредка в спор, были на стороне Крестовоздвиженского. Я не сразу вслушался, что говорил Крестовоздвиженский, и стал рассматривать таблицы, в ожидании предстоящей лекции.

“…профессор, мы тоже ценим науку, – говорил Крестовоздвиженский своим грубоватым голосом, – но мы не забываем, что в то время, как интеллигенция красуется на солнце, там, где-нибудь в глубине шахт, роются люди…”

Изборский сделал порывистое движение, как будто хотел возразить, но вдруг спохватился, взглянул на часы и сказал: “Господа… пора начинать…”, – и действительно, небольшая аудитория в музее уже была полна. Изборский с внешней стороны не был хорошим лектором. Порой он заикался, подыскивал слова. Но даже в эти минуты его наивные глаза сверкали таким внутренним интересом к предмету, что внимание аудитории не ослабевало. Когда же Изборский касался предметов, ему особенно интересных, его речь становилась красивой и даже плавной. Он находил обороты и образы, которые двумя-тремя чертами связывали специальный предмет с областью широких общих идей.

В этот день Изборский был особенно в ударе. Шаг за шагом, ясно, отчетливо, обстоятельно он изобразил все фазы мирового процесса, в котором совершается взаимодействие животного и растительного царств… и вдруг, без эффекта, естественно и просто, он перешел к предмету недавнего спора со студентами…

“Зернышко хлорофилла совершает великую работу… Оно в листе. Лист красуется и трепещет на воздухе, залитый потоками света, в то время, когда корни роются глубоко в темных глубинах земли. Но роль листа не украшение, не простая эстетика растения. В нем начало всей экономии живой природы. Это он ловит солнечную энергию, он распределяет ее от верхушечной почки до концов корневых почек… и когда он красуется в лучах солнца, когда он трепещет под дыханием ветра, в это самое время он работает в великой мастерской, где энергия солнечного луча как бы перековывается в первичную энергию жизни…” И, озаряя аудиторию своими одушевленными и наивными глазами, он закончил сравнением Крылова в басне “Листья и корни”. Да, люди науки могут без оговорки принять это ироническое сравнение. Если они листья народа, то мы видим, какова действительная роль этой листвы. Общественные формы эволюционируют. Просвещение перестанет когда-нибудь быть привилегией. Но каковы бы ни были эти новые формы – знание, наука, искусство, основные задачи интеллигенции останутся всегда важнейшими из жизненных процессов отдельного человека и всей нации.

Когда он смолк, некоторое время в аудитории стояла глубокая тишина. И вдруг вся она задрожала от бурных рукоплесканий. Молодежь восторженно приветствовала своего оппонента».

Устав Петровской академии разрешал слушать лекций всем желающим. Для того чтобы прийти на занятия или прослушать полный курс академии, не требовалось сдавать никаких вступительных экзаменов. Не ограничивался возраст слушателей. Не обязателен был выбор предметов изучения. Всемерное распространение сельскохозяйственных знаний – такова была главная задача академии. Ее уставу, по словам Тимирязева, можно было сделать лишь один упрек – он опередил свое время.

Педагогическая и научная деятельность Климента Аркадьевича в Петровской академии не была случайной ни для самого Тимирязева, ни для академии. В лице Климента Аркадьевича академия получила преподавателя, близкого по духу этому наиболее демократическому учебному заведению России.

В Петербурге, куда Тимирязев выезжал для защиты магистерской диссертации, все прошло в высшей степени благополучно. В майские дни – чудесные дни неяркой северной весны – на физико-математическом факультете Петербургского университета еще один его питомец получил степень магистра наук. Климент Аркадьевич представил для защиты работу: «Спектральный анализ хлорофилла».

Через два месяца после защиты диссертации Климента Аркадьевича избрали экстраординарным профессором Петровской академии. Пожелание Ильенкова осуществилось – Тимирязев вернулся в академию руководителем кафедры, учителем, другом и защитником студентов-петровцев.

Давно уже шел разговор о том, что наиболее талантливый ботаник в Москве Климент Аркадьевич Тимирязев должен быть приглашен для преподавания в Московский университет. Тимирязева знают во всей Европе, и не к чести университета отсутствие этого молодого ученого среди его преподавателей.

Климента Аркадьевича пригласили на должность внештатного преподавателя университета. Осенью 1872 года он прочел вступительную лекцию в университетской аудитории. С этого времени и до конца жизни Тимирязев был связан с Московским университетом, да и жил рядом с ним, в Шереметьевском (ныне Романовом переулке).

Климент Аркадьевич и его идейные друзья составили в университете сплоченную группу передовых ученых. Глубокое уважение и признание выдающихся заслуг в науке, которыми пользовались И. М. Сеченов, К. А. Тимирязев, А. Г. Столетов, П. Н. Лебедев[50], М. А. Мензбир[51], В. В. Марковников[52], умножили славу старейшего в стране университета.

Петровская, ныне Тимирязевская академия, со стороны парка

Между тем «климат» в Петровской академии портился год от году. Стрелка барометра медленно клонилась к «буре».

Правительство давно уже косо поглядывало на «вольности» Петровской академии и решило одним ударом уничтожить все академические свободы. Академии был предписан новый устав. Строгий полицейский надзор был введен за жизнью студентов. Молодежь встретила новый реакционный устав академии волнениями и забастовками. Почти на каждом заседании совета академии рассматривались дела студентов, нарушивших вновь введенный устав. Тимирязев выступал в защиту учащейся молодежи.

Отзвуки никогда не прекращавшейся борьбы Климента Аркадьевича за право учиться и учить мы находим в переписке братьев Тимирязевых. Старший брат, Дмитрий Аркадьевич, пишет из Петербурга письмо младшему брату, Клименту: «Друг мой Глима, как тебе, право, не совестно затевать войну со всякой сволочью. Твое ли это дело?.. Да и воевать-то не умеешь. Не рискуй службой…»

Стоит ли говорить, что пожелание Дмитрия Аркадьевича не было принято.

На заседании совета академии рассматривается вопрос о приеме новых студентов. Климент Аркадьевич горячо высказывается за допущение в академию воспитанников земледельческих училищ – сыновей бедных родителей, выходцев из народа.

Помимо этого во времена, когда права студентов попираются, а полиция устраивает за студентами охоту, в совете академии Тимирязев произносит речь о заслугах Павла Антоновича Ильенкова, о его любви к молодежи. Ильенкову должна быть оказана честь избрания почетным членом Петровской академии.

– Не заискивая, не гоняясь за ложной популярностью, он успел внушить молодежи глубокое уважение к себе, основанное на уверенности, что и с его стороны она всегда встретит уважение к ее законным правам и неподдельное искреннее участие к ее нуждам, выразившееся, между прочим, учреждением, по его мысли и почину, «Общества для пособия студентам».

И Ильенков был-таки избран почетным членом Петровской академии!

…В аудитории шумно, профессор должен появиться с минуты на минуту. Он недавно возвратился в Москву из Петербурга, после успешной защиты докторской диссертации. Ученая степень доктора наук дала Тимирязеву право голоса в совете Петровской академии.

– Это право наш Климент Аркадьевич непременно использует в защиту студенчества, – говорит студент с приятным, открытым лицом. Это вожак академической молодежи Владимир. Короленко.

Кто-то крикнул:

– Господа, по местам!

В аудиторию под гром аплодисментов вошел смущенный неожиданной встречей Климент Аркадьевич. Его мгновенно окружают студенты. Они поздравляют молодого доктора, желают ему успехов в науке. Огромный букет красных роз преподносят любимому профессору.

Тимирязев взошел на кафедру, поднял руку, требуя тишины. Лекция началась.

Короленко сосредоточенно смотрит на профессора, затем его рука быстро бегает по листу тетради, фиксируя основные мысли лектора. На полях тетради заметки студента. Короленко пытается запечатлеть на бумаге внешний облик своего учителя.

«Высокий, худощавый блондин с прекрасными, большими глазами, еще молодой, подвижной и нервный, по-своему изящный во всем… Говорит он сначала неважно, порою тянет и заикается. Но вот он воодушевился, ведь сегодня лекция по его любимой физиологии растений, все недостатки речи исчезли. Писать о нем дальше невозможно, нужно слушать, слушать, слушать…». Климент Аркадьевич демонстрирует на лекции сложнейшие физиологические опыты. Вот и сейчас он показывает студентам в действии свой знаменитый прибор для анализа мельчайших количеств газа. Профессор увлекся демонстрацией опыта и не заметил, как в аудиторию, ступая на носки, бесшумно вошел незнакомец. Он, трусливо оглядываясь на профессора, пробрался в укромное местечко – нишу от запасного выхода – и теперь щупает каждого студента своими бегающими, мышиными глазками.

Климент Аркадьевич не видит незваного визитера. Но приход незнакомца заметили студенты. Впрочем, какой же это незнакомец? Это полицейский агент – филер – набрался наглости и пришел проверить, на месте ли интересующие его студенты-петровцы, а заодно узнать, чему здесь учат неблагонадежных молодых людей. Благонадежны ли сами преподаватели?

Зазвенел звонок. Лекция окончена. Климента Аркадьевича окружила любознательная молодежь. Ему теперь не уйти так скоро из аудитории. Завязалась дружеская беседа.

Гость из полиции не успел исчезнуть – его подхватили под руки двое дюжих студентов и вежливо вынесли из аудитории. Остальное произошло по раз и навсегда заведенному порядку: пойманного шпика завели в тихий уголок и в разумных пределах «разъяснили» молодыми, сильными кулаками, что полицейским ищейкам ходить на лекции Тимирязева небезопасно.

Редкие лекции обходились без подобных сцен. В академии было очень неспокойно. Слушать лекции Тимирязева и других ученых мешали свои академические ищейки – инспектора, а также московские полицейские и жандармы. Устраивались облавы, студентов хватали в их жалких лачугах – искали крамолу. Контора академии превратилась в своеобразный филиал московской охранки – там собирались донесения о поведении неблагонадежных петровцев.

«Дальше так продолжаться не может», – заявляли студенты на сходках и однажды решили написать директору академии заявление с просьбой смягчить полицейский режим в академии. Заявление подписали 100 студентов. Автором текста заявления был Владимир Короленко.

Трем студентам: Короленко, Григорьеву и Вернеру было поручено вручить заявление директору академии престарелому Арнольду. Эти студенты пользовались уважением товарищей и находились на хорошем счету у профессоров.

О неслыханной дерзости студентов было немедленно донесено в Петербург министру государственных имуществ, в ведении которого находилась академия. В Москву был послан заместитель министра князь Ливен.

Начались суд и расправа. Делегатов студенчества заперли в одной из комнат главного здания академии и приставили к ним караул.

В совете академии должно было начаться обсуждение вопроса о том, как наказать крамольников.

Климент Аркадьевич приехал в академию и, узнав, что в ней происходит, немедленно направился к трем арестованным студентам.

Короленко и его товарищи услышали у запертых дверей взволнованный голос профессора Тимирязева:

– Вы не смеете не пропустить меня: я профессор и иду к своим студентам.

Шум нарастал. Очевидно, полицейские, получившие приказ «не пускать никого к студентам», не решились допустить к арестованным какого-то профессора.

Однако Климент Аркадьевич не отступал от своих требований свидания со студентами. Наконец дверь раскрылась, и Тимирязев вошел к арестованным… Но беседа профессора со своими питомцами была прервана в самом начале. Вслед за Тимирязевым в комнату вбежал субинспектор и, обращаясь к Тимирязеву, выпалил:

– Господин профессор, совет собрался, вас немедленно ждут в директорском кабинете.

Срочный вызов Тимирязева к директору на заседание совета, по-видимому, был вызван тревогой начальства в связи с посещением Климентом Аркадьевичем арестованных студентов.

Заседание совета открыл князь Ливен. Его речь изобиловала истерическими выкриками и угрозами в адрес студентов, совета и всей академии: «Гнездо свободомыслия должно быть уничтожено!», «Бунтовщики понесут заслуженное наказание!», «Господа профессора должны не только учить, но также помогать правительству выкорчевывать крамолу!», «Министр требует безоговорочного исключения трех вожаков из академии»…

Судьба трех студентов была предрешена грозным выступлением князя Ливена.

Климент Аркадьевич выступил с пламенной речью в защиту студентов.

В журнал заседания совета академии было занесено особое мнение профессора Тимирязева о невиновности трех лучших студентов академии.

Владимир Короленко и его товарищи ждали решения совета о своей участи. Они хорошо понимали, что дело не ограничится исключением из академии. Как только им объявят об этом, тотчас же появятся жандармы, а там дальше тюрьма и ссылка.

Студенты знали также, что только один Тимирязев способен выступить в их защиту.

Тяжело было на душе честного и любимого студентами профессора. Мало что изменилось за последние годы в родной стране – по-прежнему насилие и произвол управляют жизнями десятков миллионов простых русских людей.

15 лет назад студента Тимирязева заставили покинуть университет, сейчас удаляют из академии талантливых студентов – Короленко, Григорьева и Вернера. Когда этому будет конец?

Что же делать? Уйти из академии в знак протеста против сил реакции? Но это не выход. Говорить правду, учить правде, возвышать голос за правду – в этом его обязанность.

«Мягкое» постановление совета академии о трех студентах, против которого протестовал Климент Аркадьевич, в Петербурге было признано недостаточным. 27 марта 1876 года председатель совета академии сообщил профессорам, что министерство изменило решение совета об участи Короленко и его товарищей. Григорьева и Вернера было приказано не только исключить из академии, но также лишить права, когда бы то ни было поступить в любое учебное заведение России. Владимира Короленко исключили на один год, но без права поступления в течение этого времени в какое-либо другое высшее учебное заведение.

Прошел год. Короленко провел его в ссылке. 16 апреля 1877 года он прислал в академию письмо с просьбой о восстановлении. Казалось бы, что талантливому молодому человеку можно снова приступить к учебе. Совет академии, по предложению Тимирязева, вынес решение: «Зачислить Короленко на третий курс лесного отделения, с которого он выбыл».

Постановление совета было враждебно встречено директором академии Арнольдом. Так же как князю Ливену и другим царским высокопоставленным чиновникам, Арнольду были ненавистны яркие, самобытные, революционно настроенные студенты.

Арнольд приложил к решению совета академии свое особое мнение и послал в министерство в Петербург. Арнольд писал министру: «Короленко принадлежит к числу тех людей, которые до упрямства упорно держатся засевших в них воззрений, и если эти воззрения получают вследствие каких-либо внешних причин ошибочное направление, то человек этот легко может увлечь за собою других, менее самостоятельных молодых людей. Поэтому нельзя признать желательным допущение Короленко в академию и в особенности, если он до сих пор не освобожден еще из-под надзора полиции».

Владимир Короленко «в местах не столь отдаленных» ждет решения своей участи. Он еще не знает о постановлении совета академии. Не знает он и о том, что директор Арнольд изо всех сил старается не допустить его обратно в учебное заведение.

В Петербурге, как и следовало ожидать, не утвердили решения совета академии о восстановлении Короленко.

На этом закончилась гнусная история исключения Владимира Галактионовича Короленко из Петровской академии. Горьким осадком отложилась она в справедливой и пылкой душе Климента Аркадьевича. На многие годы сохранилась нежная привязанность Короленко к его учителю и другу Тимирязеву.

Лекции на Моховой в университете, большая учебная загруженность в Петровско-Разумовском – в академии, ежедневные переезды через Москву отнимали много времени (это сейчас на метро можно добраться за 15–20 минут).

Кроме того, интенсивной работы требовал предстоящий весной 1874 года Международный конгресс ботаников во Флоренции. Климент Аркадьевич был включен в группу русских ученых, которые должны были достойно представить за границей науку своей родины.

Быстро промелькнули дни, недели и месяцы. Закончились занятия в обоих учебных заведениях, где преподавал Тимирязев.

В Москве весна была холодной, а в Италии уже наступили жаркие дни. В свободные часы Климент Аркадьевич долго бродит по набережным Арно, обдумывая предстоящие выступления. Как жаль, что нет времени поездить по окрестностям, пособирать растения, навестить лежащий в 100 километрах городок Винчи – родину легендарного Леонардо… Все занято докладами и встречами.

Конгресс ботаников открылся в торжественной обстановке. Знаменитые и сверхзнаменитые европейские ученые вначале довольно холодно встретили появление на трибуне русского делегата.

Тимирязев начал свою речь, посвященную научной проблеме – о действии света на хлорофилловое зерно:

– Ни один вопрос из всей области физиологии растений не представляется с такою настоятельностью уму и воображению ботаника под этим чудным небом, среди этой роскошной растительности, как именно вопрос о природе той связи, которая существует между солнечным светом и растительностью…

Делегаты съезда слушают молодого ученого. На лицах одних появился доброжелательный интерес, на лицах других – плохо скрываемая неприязнь.

Тимирязев впервые на собрании виднейших ботаников земного шара говорит о законе сохранения энергии применительно к процессу созидания органического вещества в зеленом листе под действием солнечного света. Какие лучи солнечного спектра вызывают в зеленых частях растения разложение углекислоты? Это один из спорных вопросов, по которым мнения ботаников резко расходятся…

Климент Аркадьевич рассказывает делегатам съезда о результатах своих последних исследований. Мысленно перенесемся в тенистую рощу Петровской академии. Только что прошел дождь, темные тучи уплыли к горизонту. Ослепительный поток солнечных лучей пронизал мириады мельчайших водяных капель, и многоцветная радуга красным, оранжевым, желтым, зеленым, синим, фиолетовым поясами повисла над умытой землей. Солнечный луч через узенькую щель в ставне окна прорвался в лабораторию Климента Аркадьевича. На пути луч солнца встретил стеклянную призму – и радуга, созданная руками ученого, заиграла чистыми красками на маленьком экране. Щель в окошке была совсем ничтожная – всего лишь 1,5 миллиметра шириной. Луч света, проникший через нее и преломившийся в трехгранной призме, дал цветные полоски спектра такой чистоты и яркости, что любой художник мог бы позавидовать этой изумительной сочности красок.

Климент Аркадьевич взял несколько узких стеклянных цилиндриков и в каждый из них поместил по равному куску одного и того же зеленого листа. Цилиндры с кусочками зеленого листа Тимирязев расположил на подставке так, чтобы на каждый из них падали лучи одного какого-нибудь цвета. На каждую цветную полоску солнечного спектра приходилось по одному цилиндру.

Долго стояли цилиндры с листочками, освещенные каждый определенным цветным лучом. Прошло шесть часов. Облучение закончилось. Воздух в цилиндрах подвергся тончайшему химическому анализу. До начала опыта его состав был одинаков во всех цилиндрах. Прошло шесть часов – кусочки живого листа в цилиндрах поглотили некоторое количество углекислоты. Этот процесс воздушного питания протекал по-разному в цилиндрах, освещенных разными лучами.

В цилиндре, освещенном красной полоской света, осталось очень мало углекислоты – это значит: хлорофилл зеленого листа выбрал из воздуха много этого газа.

В цилиндре, освещенном оранжевой полоской света, углекислоты осталось больше – ее меньше ушло на питание растения.

В цилиндре, освещенном желтым светом, углекислоты разложилось еще меньше.

В цилиндре, освещенном зеленым светом, не только не уменьшилось количество углекислоты, а, наоборот, увеличилось.

Что же произошло? Была пища – углекислота воздуха, но эту пищу одинаковые кусочки зеленого листа по-разному использовали.

Образно говоря, аппетит растения к углекислоте зависел от лучей солнечного спектра: он был наибольшим, когда растение освещалось красным светом, и постепенно уменьшался, переходя к зеленому, свету, пока вовсе не исчезал.

Климент Аркадьевич поставил еще один изумительный по наглядности опыт. Он поместил растение в темную комнату. Через два дня весь запас крахмала переместился из листьев в другие органы растения.

Не отделяя листа от всего растения, Климент Аркадьевич направил на него пучок цветных лучей солнечного спектра – искусственную радугу, вышедшую из трехгранной стеклянной призмы. Теперь цветные полоски – красная, оранжевая, желтая, зеленая, синяя и т. д. – расположились одна около другой на одном и том же листе живого растения. После трех часов облучения Тимирязев срезал лист, обесцветил его спиртом и обработал раствором йода. Получалась своеобразная диаграмма интенсивности фотосинтеза – образования органических веществ в зернах хлорофилла под воздействием солнечного света. На участке листа, освещавшемся красным светом, пролегла совершенно темная полоска окрашенного йодом вновь образовавшегося крахмала. Рядом, где падал оранжевый луч света, – менее темная полоска: здесь крахмала выработалось меньше. На участке зеленого облучения крахмала почти не было.

Наибольшее количество органического вещества – крахмала – образовалось в лучах красного света.

Это был ценнейший вывод материалистической науки – закон сохранения энергии нашел свое приложение в физиологии растений.

Наибольшее количество органического вещества образуется в листьях, освещенных той частью спектра, которая несет максимум энергии, то есть красными лучами.

Климент Аркадьевич обращался к затихшему в напряженном внимании залу:

– Подведем итог всему сказанному. Солнечный луч, пролетевший без видимого поглощения громадное пространство, отделяющее нас от центрального светила, ударяясь о хлорофилловое зерно, поглощается, потухает, то есть превращается; живая сила его колебаний затрачивается на диссоциацию[53] частиц углекислоты и воды, и это превращение обнаруживается одновременно в освобождении кислорода и в образовании органического вещества.

Мы, следовательно, должны признать в хлорофилловом зерне исходную точку, как бы фокус, из которого истекает вся энергия, приводящая в движение наши мышцы, наше собственное тело. Но эта энергия не что иное, как солнечная теплота, сначала поглощенная, затем освобожденная органическим веществом растения. Не вправе ли мы видеть в изложенном исследовании только подтверждение – как бы экспериментальное доказательство – справедливости основной мысли, выраженной в строках великого флорентийского поэта:

«Посмотри, как жар солнца превращается в вино,

Соединившись с соком, притекающим из лозы».

(Данте, Чистилище, п. XXV)

Шквал аплодисментов пронесся по залу. Только что этот русский профессор приподнял завесу, скрывавшую одну из важнейших тайн природы. Он блестяще подтвердил закон сохранения энергии и материи на работе зернышка хлорофилла и луча солнца. Гений Тимирязева чудесно сблизил сияющие вершины науки и искусства.

…Минул еще один год жизни Климента Аркадьевича. В Петербурге должна была состояться защита Тимирязевым диссертации на степень доктора ботаники.

В вестибюле главного здания университета в майские дни 1875 года было вывешено объявление: «В воскресенье, 25 сего мая, в час пополудни, в одной из университетских зал магистр Климент Тимирязев будет публично защищать рассуждение: «Об усвоении света растением», представленное им на степень доктора ботаники».

Ознакомимся с диссертацией Климента Аркадьевича. Ее первая часть была посвящена критическому разбору работ ученых, стоящих на идеалистических позициях в физиологии растений.

Английский физик Дрепер провозгласил сомнительную истину, что действие света на зеленый лист подобно его действию на сетчатку человеческого глаза: чем ярче свет, тем сильнее его действие. Поскольку желтые лучи солнечного спектра воспринимаются нашим глазом как самые яркие, следовательно, они-то больше всех остальных лучей действуют на зерно хлорофилла и поэтому принимают наибольшее участие в созидательной работе хлорофилловых зерен.

Эту точку зрения Дрепер подкрепил следующим опытом.

Ряд трубок с водой, насыщенной углекислотой, содержащих в себе примерно равное количество листьев, выставлялся на солнечный спектр. Для того чтобы иметь достаточно яркий спектр, Дрепер пропускал солнечный луч через отверстие в ставне, равное трем четвертям дюйма (20 миллиметров) в диаметре.

Климент Аркадьевич справедливо отметил, что полученное через такое отверстие цветное изображение почти нельзя назвать спектром. Оно образовалось через налегание нескольких спектров, накрывающих друг друга в средней части и производящих там почти белый сложный цвет.

Чтобы судить, в каких лучах солнечного спектра сильнее всего протекает процесс усвоения углекислоты, надо добиться чистоты цветных полос. Каждая цветная полоса должна быть резко отделена от соседней, а не накладываться на нее; желтая часть спектра не должна смешиваться с красной, желтая с синей и т. д. Опыт должен быть поставлен безупречно, тогда лишь можно верить его результатам.

Тимирязев указал, что Дрепер, применив широкое отверстие, получил и использовал фактически не желтую часть спектра, а смесь нескольких цветов: красного, оранжевого и зеленого.

Поэтому в полоске желто-зеленого, наиболее яркого света у Дрепера выделялось наибольшее число пузырьков кислорода и разлагалось наибольшее количество углекислоты. Физик Дрепер прекрасно знал, что красные лучи несут с собой больше энергии, чем нее другие видимые лучи солнечного спектра. Но он считал, что физические законы не играют роли там, где дело касается организмов – живой природы.

Растение, по его воззрению, наделено особыми свойствами, отличающими его от тел так называемой мертвой, неорганической природы. Для Дрепера якобы существующая «душа» растений и животных отменяла общие законы природы.

Тимирязев в своей диссертации доказал несостоятельность идеалистических взглядов Дрепера – сложнейший процесс возникновения в зеленом листе органических веществ под воздействием солнечного света подчинен общему для всей природы закону сохранения материи и энергии.

На помощь Дреперу пришли немецкие ботаники Сакс и Пфеффер. О том, какими методами эти ученые боролись с научными открытиями русского исследователя, подробно говорил сам диссертант Климент Аркадьевич Тимирязев:

– В критической части своего труда Пфеффер уделил разбору моей работы почти столько же места, сколько занимает и вся моя статья. В этой критике она признается окончательно негодною, на каждом шагу отмечается мое невежество в физике, мне навязывается гипотеза, которой я не высказывал, и, наконец, бросается тень на мою нравственную личность – мне приписывается подлог. Почти четырехлетнее молчание, которым я встретил эту критику, служит лучшим доказательством, какую цену я придавал этим нападкам, но теперь, будучи вынужден для разъяснения дела заговорить о ней, я считаю долгом рассеять в уме читателей все те сомнения, которые могли запасть при чтении работы Пфеффера…

Климент Аркадьевич шаг за шагом разбивает вдребезги наукообразные возражения Пфеффера и стоящего за ним Сакса.

Между тем значительная часть ботаников признавала работу Пфеффера образцовой. Климент Аркадьевич показал своим слушателям неприглядность этой «образцовой» работы своего противника:

– При первом взгляде на прибор озадачивает отверстие наверху абсорбционной трубки[54], заткнутое пробкой, но когда обратишься к тексту, то невольно разражаешься смехом. Оказывается, что ни доктор Пфеффер, ни его учитель, профессор Сакс, не знали, как поднять уровень ртути в своих трубках, и для этого снабдили их отверстиями, затыкаемыми пробкой. Одного этого факта достаточно, чтобы иметь понятие о том уровне, на котором стоит экспериментальное искусство в Вюрцбургском ботаническом институте.

Немецкие ученые пренебрегли азбучным правилом: сосуды, где измеряются газы, должны быть, по возможности, глухие.

Тимирязев под общий смех аудитории показывает грубую, неряшливую, неточную работу своих противников.

Опыты Пфеффера «подтверждали» вывод, сделанный Дрепером: процесс воздушного питания растений протекает с наибольшей силой якобы в желтых лучах.

– Это заключение Дрепера и Пфеффера – результат их работы с большой щелью. Они, конечно, с радостью уменьшили бы щель, чтобы иметь чистый спектр. Однако с уменьшением щели уменьшилось бы количество света, падающего на трубку с листьями, – в этом случае процесс фотосинтеза замедлился бы. Количество газов, которые следовало бы исследовать, также уменьшилось бы. Но ни Дрепер, ни Пфеффер, ни Сакс не обладали искусством анализа микроскопических порций газа, – заключает Климент Аркадьевич.

Тимирязев же год от году совершенствовал это искусство, поражая точностью своих газовых анализов ученых всего мира.

Бертло, восхищенный успехами своего ученика и соратника, говорил ему: «…Каждый раз, что Вы приезжаете к нам (1870, 1877, 1884), Вы привозите новый метод газового анализа, в тысячу раз более чувствительный».

Позже и Сакс и Пфеффер, в конце концов, вынуждены были стать на точку зрения Тимирязева. Однако, приняв теорию Тимирязева, они сделали вид, что пришли к ней на основании собственных исследований, независимо от работ Климента Аркадьевича.

Специальный прибор – гелиостат – отражал со своих зеркал солнечный луч точно на ставню окна. Через оптическое стекло, имеющее форму чечевицы, луч света попадал в трубку, оклеенную изнутри черной матовой бумагой. У внутреннего конца этой трубки, снабженной диафрагмой, была сделана щель, ширина которой не превышала 1 миллиметра. Между щелью и призмой помещалась вторая чечевица. На экране появлялся солнечный спектр.

Климент Аркадьевич брал кусочки листа бамбука одинаковой площади. Толщина этих листьев не превышала 0,1 миллиметра. Куски листа вводились в стеклянные, запаянные с одного конца трубки диаметром в 10–12 миллиметров. Из трубок удалялся атмосферный воздух, и они погружались открытым концом в ртутную ванну.

Затем все трубки наполнялись предварительно дозированной смесью воздуха с углекислотой.

Для помещения трубок в спектр служил искусно сделанный маленький деревянный штатив.

Батарея трубочек выставлялась на солнечный спектр. За трубками находился белый экран, а в промежутках между трубками, до экрана, ставились черные картонные перегородки, для того чтобы препятствовать боковому отражению света от стеклянных стенок соседних трубок. Таким путем, каждая трубка получала исключительно ей предназначенный свет.

Солнце в течение нескольких часов освещало батарею трубочек. По окончании опыта при помощи изобретенной Климентом Аркадьевичем пипетки газы из трубочек переводились в другие сосуды.

Собранный из каждой трубки газ подвергался анализу и сравнивался с составом исходного, взятого до опыта, газа. Подсчет показывал, сколько углекислоты поглотил лист за время его облучения.

Блестящие экспериментальные исследования Климента Аркадьевича навсегда утвердили вывод глубочайшего научного значения: связь между поглощением света хлорофиллом и фотосинтезом – между затраченной силой и производимой работой не подлежит сомнению.

Зеленый лист наиболее полно поглощает красные лучи солнечного спектра. Из всех волн лучистой энергии солнца, достигающих зеленых зерен хлорофилла, наибольшей энергией обладают волны красного света. В них интенсивнее всего идет процесс фотосинтеза, так как они несут зеленому листу наибольшее количество энергии.

Таков был важнейший вывод из докторской диссертации Климента Аркадьевича Тимирязева.

В кругу родных отмечалось присвоение Клименту Аркадьевичу звания доктора ботаники. На семейное торжество пришли Бекетов и Менделеев. Они поздравляли своего молодого соратника и желали ему дальнейших успехов. Молодой доктор, по древнему русскому обычаю, кланялся в пояс своим дорогим наставникам.

Поздней ночью, проводив гостей, Климент Аркадьевич зашел в кабинет отца. Как быстро промелькнули годы без Аркадия Семеновича! Как будто все было вчера. Здесь Аркадий Семенович делал выговор мальчикам: «Наполеона» и «Робеспьера» обвинили в порче мебели. Развоевались! А ведь это было уже четверть века назад. На столе у отца Климент Аркадьевич увидел хорошо ему знакомую книгу Дарвина «Происхождение человека». Он взял ее и, улыбаясь, обратился к отцу, как к живому:

– Как это ты, дорогой родитель, дай бог памяти, тогда отчитал Дарвина и меня за голубей? Вспомнил! Вот твои слова: «Очень хорошо, очень интересно, но что это вы всё пишете про разных голубей и ни слова о человеке. Бойтесь: Моисей своей книгой Бытия запретил вам говорить об этом».

Климент Аркадьевич, поблескивая возбужденными глазами, цитировал на память слова отца, сказанные тем шесть лет назад.

– Ну вот и пришло время! Заговорили и о человеке. Не испугались ни Моисея, ни боженьки. Читают все эту книгу. Читают и восторгаются…

Возглавив кафедру ботаники, К. А. Тимирязев читал курс физиологии растений в полном объеме, как особую дисциплину, с присущей ей методами исследования. Демонстрация опытов во время чтения лекций в то время было нововведением. Поэтому такая форма обучения слушателей, а затем студентов академии, а позже и московского университета всегда собирала переполненные аудитории. Необходимо также отметить, что лектор обладал богатейшим опытом и знаниями зарождающейся новой науки, различными передовыми по тому времени методами исследования в области физики и химии.

Его опыты на лекциях, как в лабораторных исследованиях многие его ученики называли точными по результатам, изящными по простоте и в то же время по тонкости выполнения. Лекции Тимирязева отличались безупречностью языка и яркостью литературной формы и могли идти в набор без исправлений.

Указом Правительствующего Сената от 21 июня 1871 года за № 133 К. А. Тимирязев утвержден в чине коллежского секретаря по степени кандидата императорского Санкт-Петербургского университета со старшинством со дня поступления на службу, т. е. с 1870 года января двадцать третьего. (В 1873 году К. А. Тимирязев был произведен в чин коллежского советника, а 1876 году в чин статского советника.)

Подготовка к публикации все новых и новых материалов исследования, апробация их в печати и во время участия на Международном конгрессе ботаников во Флоренции завершаются блестящей защитой в Петербургском университете докторской диссертации под названием «Об усвоении света растением» и присуждением степени доктора ботаники (25 мая 1875 года).

Преподавательская и научная работа, а также выступления с публичными лекциями в Москве и в Петербурге не могли не способствовать популярности К. А. Тимирязева не только в студенческой и научной среде России, но и за рубежом. Выступление с результатами научной деятельности на Международном съезде ботаников в Амстердаме и во Французском ботаническом обществе в 1877 году завершаются избранием его членом-корреспондентом Центрального агрономического общества Франции, действительным членом Французского ботанического общества.

Один из студентов Тимирязева Л. С. Цетлин вспоминает: «У всякого, кто имел счастье учиться у Климента Аркадьевича, слушать его лекции и особенно бывать на практических занятиях, общение с ним оставляло самые светлые воспоминания на всю жизнь. Его аудитория всегда переполнена, в нее стекались слушатели разных факультетов, хотя он не блистал ораторским искусством. На кафедре он не заботился о внешней красоте своих лекций, не строил округленных, напыщенных фраз – его речь лилась просто и свободно, то замедленно, то торопливо и скорее напоминала непринужденную товарищескую беседу, но как она была увлекательна! Между лектором и аудиторией устанавливался тесный контакт. Богатое научное содержание, исторические данные и новейшие достижения науки, живые портреты корифеев научной мысли, широкие философские обобщения и отклики на политические злобы дня, теоретические проблемы и запросы прикладных знаний, тонкий юмор и острая полемика, интереснейшие и технически идеальные опыты, внимание к каждому вопросу студентов, искреннее увлечение и заражающий энтузиазм – все это вдохновляло к научной и общественной работе и радостно волновало студентов. После лекций или практических занятий у Тимирязева студенты расходились полные веры в науку и в самих себя, любви к родной стране, полные уверенности в торжество истины и справедливости».

К этой яркой картине того, какое впечатление производили на слушателей лекции Тимирязева, добавим слова геолога, коллеги К. А. Тимирязева по Московскому университету и Петровской академии, участвовавшего совместно с ученым в переводе на русский язык «Происхождения видов» Ч. Дарвина (глава X и XI) А. П. Павлова: «Климент Аркадьевич сам, как и горячо любимые им растения, всю жизнь стремился к свету, запасая в себе сокровища ума и высшей правды, и сам был источником света для многих поколений, стремившихся к свету и знанию и искавших тепла и правды в суровых условиях жизни».

В этом же году Тимирязев посетил лучшие опытные станции и лаборатории Европы. Поездка за границу укрепила убеждения Тимирязева о необходимости создания в России широкой сети опытных сельскохозяйственных станций. Если он раньше сетовал: «Только у нас на просторе сотен миллионов десятин, среди миллионов земледельческого населения не возникло… ни одного подобного учреждения», – то позже, выступая в Политехническом музее с речью об опытных станциях, горячо высказывался за приложение ботаники через опытные станции к практическому земледелию. Непременным условием станции, по его мнению, должно быть присутствие аудитории, публики, чтобы с исследованиями опытной станции могли знакомиться самые широкие слои населения. Это в последствии блестяще оправдалось на Всероссийской выставке в Нижнем Новгороде.

21 января 1878 года приказом министра народного просвещения за № 1 К. А. Тимирязев утвержден в звании экстраординарного профессора Московского университета, а 30 марта ознаменовалось выходом в свет книги «Жизнь растения», которая была составлена из 10 публичных лекций, прочитанных им ранее.

Слушатели этих лекций писали Тимирязеву: «Эти 10 чтений, как все, принадлежащие тому же автору, являло образчик беспощадной логики, для многих служило дисциплиной ума… Иные места соперничают с шедеврами лучших мастеров нашего слова. Так, в главе «Растение как источник силы» широкая картина судьбы солнечного луча, упавшего на хлорофилловое зерно пшеничного ростка, – это настоящее стихотворение в прозе!»

А в приветственном адресе, подписанным В. Немировичем-Данченко, Л. Кони, Н. Телешевым и другими, говорится: «Нижеподписавшиеся, среди которых встречаются слушатели Вашего первого публичного курса 1876 года, “Жизни растения”, составляют лишь небольшую горсть той громадной слушающей и читающей публики, которую ни раз восхищало Ваша остроумная, живая речь и Ваше печатное, не менее увлекательное слово… Кто из нас не обязан Вам многими моментами высшего умственного наслаждения и нравственного подъема? – Да, нравственного!»

Крестьянин Г. Иванов из села Долина Рязанского уезда, окончивший начальную сельскую школу, прочтя эту книгу, писал: «Книга Ваша настолько меня завлекла, что я желал бы и больше читать Ваших книг, которые так ясно изложены, что доступны к пониманию и таким грамотеям, как я… Ваша деятельность многих коснется и пробудит от темного мрака, которым облечено наше жалкое, малоосмысленное, вызывающее сострадание и жалость общество крестьян».

Семья

Выходя после службы из церкви святых апостолов Петра и Павла, К. А. Тимирязев увидел приближающуюся к нему пару. Это были сын священника и молодая женщина – жена академического врача Э. А. Готвальда – Александра Алексеевна (в девичестве Ловейко). Они познакомились. После этого знакомства К. А. Тимирязев подарил ей книгу «Жизнь растения – “Александре Алексеевне Готвальд от автора”».

Из дневника Александры Алексеевны Тимирязевой[55]: «Первый раз я тебя (К. А. Тимирязева. – Авт.) увидела, выходя из Церкви от всенощной под праздник Успения. Познакомил сын священника. Я давно тебя хотела увидеть, все говорили замечательный ученый. Я боялась, а вдруг я тебе покажусь глупой. Мне так хотелось узнать, что ты за человек говорить очень боялась. Мы немного прошлись по парку до пруда, потом ты ушел, и все говорила Мише как я рада, что, наконец, увидела Тимирязева, это было в 1877 г. 14 августа. У меня было страстное желание с ним познакомиться, но в Разумовском он не был (Климент Аркадьевич был за границей. – Авт.). Зимой раза два виделись. Весной следующего года я столкнулась в парке с целой компанией, гуляли вместе по парку, а затем через несколько дней была прогулка во Владыкино, и как-то вышло так, что почти всю дорогу мы шли, отделившись от остальной компании вдвоем, я очень радовалась, и затем все лето я жила как во сне. Я вставала утром и ждала вечера, желая встретить Климента Аркадьевича, но никогда не воображала, что он полюбит меня».

Совместные прогулки и постоянная переписка, начавшаяся в 1878 г. 14 сентября, когда Александра Алексеевна перешла к родителям, свидетельствует об обоюдном желании совместной жизни: «Я была не свободный человек. Самый большой страх у меня был, а если дети будут не у меня, или не у моих родителей, он знал это и всегда говорил – твои дети мои дети, много пришлось мучиться пока дети (Алексей 1876 г. р. и Любовь 1878 г. р. – Авт. )стали жить у моей мамы».

Переписка продолжалась по декабрь. «Меня всегда интересовал ученый мир, профессорская среда, у меня были всякие интересы к учению, музыке, мне всегда хотелось радости жизни, жизнь складывалась буднично, совсем не так, как я ее представляла. Я вышла замуж очень молодой (18 лет. – Авт). У меня родилось двое детей. Детей я очень любила».

21 декабря 1878 г. в 16.00 они вместе уехали в Петербург, где проживали мать и братья К. А. Тимирязева. Перед этим Климент Аркадьевич ей говорил: «Забудь обо мне и что бы мне ни пришлось выстрадать, не думай об этом, думай только о детях, ибо любовь к детям, страдания за них самое глубокое чувство». «Брак возможен только в том случае, – говорил Климент Аркадьевич, – если у обоих одна душа и нравственный мир общий, всё одинаково понимают». И далее он говорил: «Я страшно ревнив и добавлю ещё, могла ли бы ты полюбить не ревнивого человека».

После приезда в Москву из Петербурга Климент Аркадьевич написал два письма отцу своей любимой – Алексею Александровичу Ловейко, обер-полицмейстеру Москвы, генерал-майору.

Черновое письмо К. А. Тимирязева из архива музея-квартиры[56]:

Милостивый Государь Алексей Александрович!

Прежде всего прошу у Вас прощения за то, что осмеливаюсь обращаться к Вам с этими строками. Быть может, увидя, от кого они, Вы бросите письмо не читая или разорвете его в справедливое негодовании – тем не менее считаю себя нравственно обязанным обратиться с ними к Вам. Я вполне сознаю, что в настоящую минуту, в том свете, в каком Вам должна представляться моя личность, я не могу внушать Вам ничего кроме ненависти и презрения. Я прошу, я молю Вас об одном: повремените Вашим приговором, дайте мне срок целой жизнью безграничной, преданной любви и беспредельного уважения доказать, как святы те чувства, которые на веки связали мою жизнь с жизнью дорогой Вам дочери. Если Вам дорого счастье Вашей дочери, то поймите, как же дороги дня меня счастье и честь той, кого перед Богом – перед своею совестью – перед честными людьми я считаю своей женой – в твердой надежде, что наступит минута, когда я подучу законное право назвать её этим святым именем перед лицом всего света. Но я твердо верю, что те честные люди, которые знают меня, не бросят в нас камнем.

Алексей Александрович, не верьте наветам людей, которые не могут беспристрастно, хладнокровно судить обо мне. Я смело могу заверить, что я делаю вызов всем, кто на меня клевещут – что слагаю к ногам Вашей дочери имя, на котором нет пятна – что если б за все мое прошлое меня можно было бы упрекнуть хотя бы в пустой светской интриге, то, поверьте, Алексей Александрович – я бы никогда не осмелился поставить свое имя рядом с именем Вашей дочери, которое было для меня всегда святыней.

Алексей Александрович, меня, вероятно, старались выставить перед Вами как человека безнравственного, бездушного со светским лоском, но ведь Вы знаете жизнь и Вам известны мои отношения к Вашей дочери до разрыва её с Эдуардом Алексеевичем и после того. Скажите, было ли с них что-нибудь оправдывающее такое суждение обо мне? Весь мой образ действия можно укорить именно в отсутствии светского такта, я готов сказать в ребяческой неумелости скрывать свои чувства и обманывать свет. Честные люди, которые нас знают, не могут нас осудить, а только пожалеют о нашем тяжелом положении. Алексей Александрович, поверьте, никто более меня не сознает всего ужаса тех нравственных страданий, чрез которые прошла Ваша дочь – всего ужаса сознания, что единственным виновником этих страданий являюсь я. Но скажите, что же нам оставалось делать? Любовь, которая нас связывает, не была какой-нибудь минутной вспышкой страсти, это чувство глубокое, вполне сознанное, чувство, которое мы имели возможность проверить во всех его малейших изгибах – это чистое, глубокое, святое чувство, которое человек испытывает paз в жизни и на всю жизнь. Наша привязанность началась со взаимного глубокого уважения, с сознания, что в наших характерах, в наших требованиях от жизни, в наших симпатиях нет ни одной черты, которая не была бы взаимной. Мы вступаем на новый тяжелый жизненный путь с полным сознанием, что он представит нам испытания, но что в нашей любви мы найдем всегда силы, чтоб выдержать невзгоды, которые послала бы нам судьба.

Скажите, что же оставалось нам делать? Забыть друг друга было свыше сил. Попытка кратковременной разлуки – моя поездка за границу, предпринятая исключительно с этой целью, – слишком ясно доказала нам, что этого исхода для нас уже не существует. Продолжать прежние отношения, в виду положения, принятого Эдуардом Алексеевичем – значило бы приготовлять той, кого я люблю выше всего в мире, выше жизни – существование полное нравственных страданий и унижений как во внутренней, семейной, так и в общественной жизни, страданий, которых, не вынесла бы её чистая, честная гордая душа – значило бы медленно, но верно губить её, – свести её в могилу. Оставался третий исход – покончить с собою, и верьте мне, что от этой мысли до дела было очень недалеко, если б меня не удерживало сознание что в моих руках была не одна моя жизнь; моя смерть, если не физически, то нравственно разбила бы другую чудную светлую жизнь, полную надежды и сил. Прибавьте к этому, что мы были обнадежены возможностью развода – хотя, принимая решение порвать с прошлым, не скрывали от себя возможности и более тяжелого положения; положения тяжелого, хотя не беспримерного – можно указать примеры, что люди, очутившиеся в подобных условиях, продолжали пользоваться полным, безграничным уважением честных людей. Решившись порвать и с прошлым, мы остановились пред тем бесповоротным шагом, который окончательно определил бы наше будущее – отсюда возвращение Вашей дочери в Ваш дом, в надежде, что Эдуард Алексеевич исполнит свое обещание, и наши отношения получат законную форму, будут освящены церковью. Нашим надеждам не суждено было исполниться, но эти месяцы, томительные четыре месяца – редкие свидания – постоянная переписка, доставили нам возможность проверить наши чувства – если б они нуждались в проверке. Время шло, а надежда на развод исчезала более и более. Оставался один исход – прибегнуть к последнему, решительному шагу – ведь наша привязанность не оставалась тайной ни для кого – а тягость нашего положения увеличивалась еще сознанием того тяжелого, безвыходного положения в которое мы ставили и Вас. Болезнь детей, вынужденные поездки в Разумовское, подвергавшие мою обожаемую Александру Алексеевну оскорблениям со стороны Эдуарда Алексеевича, все это заставило нас ускорить решительный шаг.

Меня могут упрекнуть, что я не искал случая познакомиться с родителями той, которую перед своею совестью считал своею будущей женой – что я даже обманул их доверие неожиданностью отъезда. Видит Бог – что я от всей души желал войти в Вам дом, если не будущим родственником, так как судьба отказывала мне в этом высшим счастье, то по крайней мере войти в него зятем, чтоб Вы могли сами судить о святости моей любви о чистоте моих намерений. Сколько раз, встречая Вас в театре, я готов был подойти к Вам и просить возобновить знакомство – и не имел духу. Александр Алексеевич (К. А. ошибся – читай: Алексей Александрович. – Авт.), забудьте на минуту, что Вы отец, страдающий и справедливо считающий себя оскорбленным, и представьте себе мое положение – мне ли поступить иначе. Мог ли я явиться в Вам и сказать: я люблю Вашу дочь, и она меня любит, подавить свои чувства, забыть друг друга мы не в силах, и потому для достижения своего счастья готовы, как это не тяжко, преступить закон, пренебречь осуждением общества. Скажите, мог ли я явиться к Вам, отцу, с такими речами – а что ж иное мог я сказать, не обманывая Вас, не злоупотребляя Вашим доверием. Поступая, как я поступил я, по крайней мере, не присоединил к другим Вашим страданиям, в которых я виновен, еще оскорбление обмана. Как я не разбираю свои поступки, весь свой образ действия, я прихожу к заключению, что нам было только два исхода – подавить свои чувства – когда это еще было возможно, когда у нас стало бы на это сил – или поступить так, как мы поступили – но скажите, где же тот человек, который умеет наперед определить черту, за которой он теряет власть над своими чувствами?

В виду распространяемых: обо мне недоброжелательных слухов, считаю долгом дать Вам отчет касательно моей материальной обстановки. У меня нет ни родового, ни приобретенного имущества. Я живу своим трудом. Содержание мое всякому известно, его можно узнать из печатных уставов университетов и Академии. Оба содержания вместе составляют 4400 руб. Если квартиру в Разумовском считать в 600 р., то я имею право говорить, что у меня 5000 р. содержания. Конечно, при настоящих условиях не может быть и речи об том, чтобы пользоваться квартирой в Разумовском, и это сократит наши средства на 600–700 рублей, но за то я могу еще зарабатывать литературным трудом и этим путем при прочих занятиях могу приобресть до 1000 р. Крупных долгов у меня нет, потому что нельзя назвать таковыми несколько сотен рублей, по счетам, которые могут быть легко погашены в несколько месяцев без особых стеснений. Если говорят о моих долгах, то потому что они всем известны. Векселей я никогда не выдавал. Вот полный, откровенный отчет касательно моих материальных средств – отчет, который всякий может легко проверить. Вы усмотрите из него, что хотя наша жизнь будет далеко не роскошная но, Бог даст, нужды и лишений мы не будем знать.

Простите еще раз смелость этого письма и позвольте мне сохранить надежду, что, быть может, со временем, когда я докажу и на деле всю святость, всю глубину тех чувств, которые на веки связали мою жизнь с жизнью Вашей дочери – что, видя мою безграничную любовь и преданность, Вы не оттолкнете меня. Алексей Александрович, против нас один только безжалостный закон или скорее безжалостная воля одного человека; склонись завтра этот человек на наши убеждения, и все прошлое будет забыто, никто не бросит нам укора – неужели воля одного человека имеет магическую силу освятить то, что не было свято – нет, перед нашей совестью и честными людьми наши отношения не сделаются, а только останутся такими же честными и святыми, какими были всегда.

Простите еще одну и последнюю смелость – передайте супруге Вашей, что я мысленно на коленях прошу, если не простить меня, потому что я понимаю как это невозможно в настоящую минуту, то, по крайней мере, не проклинать меня за все то горе, за те ужасные нравственные страдания, которых я причиной, не проклинать меня в надежде, что придет минута, когда я получу позволение броситься к её ногам, чтоб замолить себе прощение, или судьбе будет угодно послать мне бесконечное счастье – возможность назвать себя перед лицом всего света и церкви – мужем Вашей дочери.

Примите, Милостивый Государь, уверение в глубочайшем уважении и безграничной преданности того, кто почел бы величайшим счастьем – право когда-нибудь назвать себя Вашим сыном.

К. Тимирязев

(Второе черновое письмо К. А. Тимирязева из архива музея-квартиры)

Милостивый Государь Алексей Александрович,

Глубоко тронутый великодушием Вашего письма и чувствами доброжелательства, высказанными Вами в его заключении, осмеливаюсь еще раз просить прощения у Вас и у супруги Вашей за все то горе, которого я был виновником.

Осмеливаюсь вновь повторить клятвы и уверения, что счастье Вашей дочери будет всегда целью моей жизни – и вновь высказать надежды, что даже если б нашим ожиданиям развода не суждено было исполниться, – Бог и честные люди помогут мне смягчить для неё те нравственные страдания, устранить которые вполне было не в моей власти. Алексей Александрович, время все исцеляет, и я твердо верю, что не далеко то время когда люди, увидя нашу жизнь, охотно простят и забудут то, что в настоящую минуту, при недостаточном знании обстоятельств дела и безысходности положения, – должно казаться нарушением нравственного закона.

Примите, Милостивый Государь, уверение в глубочайшем уважении и безграничной признательности преданного Вам

К. Тимирязева.

«Моя любовь была тяжела, – пишет в своем дневнике Александра Алексеевна, не столько от моего характера, скорее от того, что раз, поверив своему счастью, оно казалось так несоответственно огромно, что одновременно явилось чувство, что немыслимо, чтоб все так продолжалось, а что если разлюбит. Разговоры на эту тему раздражали Климента Аркадьевича. Я часто от него слышала: «Раз у тебя могут быть такие мысли, ты меня очевидно совсем не понимаешь и поймешь тогда, когда свезут на Ваганьково».

Вся их переписка во время семейной жизни была полна ласки и заботы.

«Чувство любви к нему захватило меня без остатку, я всегда ему писала: Ты любишь не меня, а свою мечту, свое воображение. Я желала только одного быть ему самым близким человеком, другом. Пугало лишь одно, с самого начала нашей близости, разница между нами – он умница, красивый, известный ученый, обаятельный человек, а я ничто, с огромной безумной, тяжелой любовью к нему. Моя основная мысль была не погубить бы его будущую жизнь. Одно не вызывало сомнения, то его желание жить вместе со мной». Спустя много лет Александра Алексеевна отмечала его красивую стройную фигуру, взгляд чудных голубых глаз, красивый слегка волнистый волос и чудный голос. «Я любила, когда мы с Климентом Аркадьевичем ездили к моим детям, но, вернувшись, домой я плакала: Мне жалко, что их жизнь совсем отдельная, другая».

Эти письма и записки, которыми они обменивались во время встреч, свидетельствуют о взаимной любви двух людей, которые уже не мыслили свою жизнь друг без друга.

В 1880 году у 23-летней Александры Алексеевны появляется третий ребенок, их совместный Аркадий. О большой любви к своему первенцу говорят записки, письма, телеграммы. Домашние зовут его уменьшительно Кузя. Летят поздравительные телеграммы и письма: от братьев Климента Аркадьевича, от близких друзей… Что может быть в семье радостнее рождения ребенка-первенца?

Огромной нежностью окружают детство Кузи его родные. Он еще учится ходить, а Климент Аркадьевич уже мечтает о его будущем. Он должен стать ученым-физиком. Он пойдет дальше отца и в одной из увлекательнейших и важнейших областей знания будет полновластным хозяином – разведчиком новых путей. Но вот приходит письмо из Петербурга от старшего брата, Дмитрия Аркадьевича Тимирязева. В нем приоткрывается завеса над интимной жизнью нашего героя. О ней можно бы и не писать. Но разве можно умолчать о том, какие страшные преграды на пути честных людей ставил этот мир! Вот это письмо: «Голубчик Глима… дело об усыновлении Кузи можно обделать с шансами на успех, но ему будет только предоставлено личное дворянство и без прав на наследство – сила не и этом, и больше ты, вероятно, ничего не желаешь… Тотчас вышли мне… 1) метрическое свидетельство о крещении, 2) официальную публикацию или другое удостоверение о подкинутии и принятии ребенка тобою на воспитание…»

Читатель в недоумении. О каком усыновлении родного сына Климента Аркадьевича и Александры Алексеевны идет речь? Что за фантастическая история с подкинутым и усыновленным ребенком? Ведь никто Кузю не подкидывал!

Но вот разгадка всех этих более чем странных, с нашей точки зрения, событий, которые многие годы отравляли жизнь семье, Тимирязевых. Как известно, церковь не признала их гражданский брак. Следствием этого было непризнание «законным» сына Тимирязевых. Нужно было изобретать какие-то легенды о подкидывании и принятии родного ребенка на воспитание. Это в какой-то мере узаконивало положение сына в семье.

На этом можно и закончить рассказ об усыновлении Кузи. Мальчик рос в чудесной и любящей семье. В будущем своего сына Климент Аркадьевич не ошибся.

Скрепить брак церковью они смогли лишь в 1912 году, спустя 3 года после смерти ее первого мужа Эдуарда Алексеевича. В музее сохранилась венчальная свеча Тимирязевых, возможно, она напоминала им о том тернистом пути, который они прошли, а также о великой любви, чутком и нежном отношении к сыну и друг к другу. О нежном отношении к своей спутнице жизни говорит и посвящение одной из последних книг «Исторический метод в биологии», опубликованный через два года после смерти ученого:

«Ты была самой внимательной слушательницей этих лекций и составила первый их очерк в годы нашей трудовой молодости. Теперь ты помогаешь мне в подготовлении их запоздалого издания и делишь все невзгоды и лишения нашей честной пролетарской старости. Тебе, но праву твоему, посвящаю эту книгу

К. Тимирязев».

Свои редкие приезды в Петербург он использовал не только для походов по редакциям и завязывания с ними тесных связей, но и для визитов к матери.

В 1887 году встреча с ней его чрезвычайно огорчила. Аделаида Климентьевна жаловалась на нездоровье. Климент Аркадьевич и сам видел, что мать серьезно больна, и уехал в Москву с тяжелым предчувствием.

Из всех писем, которые он получал из Петербурга, конечно же, самыми дорогими были для него письма матери – полные любви и нежности. Он хранил их – небольшие листки, исписанные по-английски мелким, быстрым почерком. «Мой родной, мой дорогой, любимый Клими. Прошло уже довольно много времени с тех пор, как ты писал мне последний раз. Ангел мой, пожалуйста, потрудись, напиши мне хоть несколько слов, потому что я очень тревожусь».

Так часто начинались ее письма. И вдруг в середине лета 1887 года приходит весть о смерти Аделаиды Климентьевны (она скончалась 21 июля). Похоронили ее на Смоленском кладбище, там, где к тому времени уже почти двадцать лет покоился прах Аркадия Семеновича. Это огромное петербургское кладбище стало для Тимирязевых семейным.

Приезжая в Петербург, Климент Аркадьевич останавливался у братьев и очень редко – в гостиницах. Наезжали к нему время от времени и его столичные родственники. Чаще всех приезжал Дмитрий Аркадьевич, бывавший в белокаменной по делам. Случалось ему гостить у Тимирязевых и со своей женой Луизой Ивановной. В конце января он писал брату в Москву: «Спасибо великое еще раз тебе и Александре Алексеевне за ваши ласки и хлеб, соль. Моя Луиза Ивановна да и я сам с восхищением вспоминаем о добром времени, проведенном вместе. Досадую, право, что суждено нам жить врозь».

Иногда рождались планы провести вместе хотя бы отпуск. Летом 1888 года Дмитрий Аркадьевич предлагал отдохнуть в Крыму, в Алуште («Алушта – место красивое, как говорят»). Василий Аркадьевич звал брата в Старую Руссу («Бросьте вы Крым. Приезжайте в Старую Руссу. У нас дача большая, поместимся»).

Но Климент Аркадьевич и Крыму, и Старой Руссе предпочитал побережье Финского залива, Меррекюль Эстляндской губернии – местечко в сорока верстах к западу от Нарвы. С семьей он провел там не одно лето.

Тимирязев на отдыхе на берегу Балтийского моря (1895 г.)

(Ныне прах Тимирязевых покоится на Ваганьковском кладбище в квартале № 13, на Тимирязевской аллее. Александра Алексеевна ушла из жизни в 1943 году на 86 году. А Аркадий Тимирязев умер в 1955-м на 75 году жизни. Эта семья не имела продолжения – Аркадий Климентович не был женат.)

Защищая Дарвина

Климент Аркадьевич любил писать и научился это делать хорошо, что было свойственно далеко не всем ученым и педагогам. Наряду с популяризацией достижений науки он умело затрагивал вопросы и более широкого масштаба. Его публицистический талант обнаружился еще в студенческие годы, но резко проявился в защите учения Дарвина. В 1878 году в публичной лекции «Дарвин как тип ученого» Тимирязев дал страстную отповедь Льву Толстому, который в романе «Анна Каренина» устами Левина обвинял учение о «борьбе за существование» в безнравственной проповеди грубого насилия для удовлетворения своих желаний. Тимирязев писал в этой статье: «Общество эгоистов никогда не выдержит борьбы с обществом, руководящимся чувством нравственного долга». В 1885 году в Петербурге вышел в свет солидный том под названием «Дарвинизм. Критические исследования». Автором этих «исследований» был Николай Яковлевич Данилевский, специалист в области ихтиологии и виноградарства. В молодые годы – «петрашевец», а в зрелые – глава позднего славянофильства и общественный деятель консервативного направления.

Написав свой главный труд «Россия и Европа», в котором с позиций закоренелого славянофила противопоставлял Россию Западу, Данилевский столь же яро ополчился против дарвиновского учения.

Борьбу с дарвинизмом он называл делом «первостепенной важности» для каждого «мало-мальски мыслящего человека». Без ложной скромности утверждал, что под напором его критики все «здание» теории Дарвина «изрешетилось и наконец развалилось в бессвязную кучу мусора».

Естественный отбор как движущую силу развития живой природы Данилевский начисто отвергал. Он утверждал, что ни в существующих, ни в ископаемых формах нет никаких признаков эволюционного процесса. Развитие же животных и растений объяснял влиянием некой «органической целестремительности» под руководством не менее туманной по смыслу «разумной причины».

По виду книга Данилевского производила впечатление серьезного научного труда, снабженного таблицами, подсчетами, рисунками, что, конечно, вводило в заблуждение неподготовленного и легковерного читателя.

У Данилевского нашелся ярый защитник – философ и критик Н. Н. Страхов. В свое время он сотрудничал и даже играл ведущую роль в журналах братьев Достоевских «Время» и «Эпоха». В молодости дружил с Д. И. Менделеевым. Сближали их идеи просветительства. Однако с годами они начали расходиться во взглядах. Страхов все больше скатывался на позиции идеализма в науке, пока не превратился в откровенного реакционера в естествознании.

В январе 1887 года в журнале «Русский вестник» Страхов опубликовал большую статью под претенциозным заголовком «Полное опровержение дарвинизма». Это была хвалебная рецензия на первый том книги Данилевского (второй выйдет в 1889 году). Страхов называл книгу «истинным подвигом русского ума и русского чувства», причислял ее к «самым редким явлениям во всемирной печати», утверждал, что она «составляет честь русской ученой литературы». А в заключение писал: «Читая эту книгу, мы найдем, таким образом, что в ней Дарвин опровергнут не один, а десять раз кряду».

Статья Страхова на животрепещущую тему имела немалый общественный резонанс. Вред ее был несомненный, и Климент Аркадьевич счел нужным выступить против нее, против наскоков Данилевского на дарвинизм, сказать веское слово в защиту великого учения.

Сначала это была публичная лекция под названием «Опровергнут ли дарвинизм?», которую Тимирязев прочел в Политехническом музее весной 1887 года. Вскоре эту лекцию опубликовал журнал «Русская мысль».

– В поисках за темой для сегодняшней нашей беседы я, естественно, остановился на вопросе, вот уже несколько месяцев решительно преследующем меня на каждом шагу: «Скажите, правда ли, что дарвинизм опровергнут?». Так Тимирязев начал эту лекцию. Он говорил, что противники дарвинизма с появлением книги Данилевского и статьи Страхова «воспрянули, приободрились, подняли голову». Есть ли на самом деле основание ликовать и радоваться «опровергателям» учения Дарвина? «Да нет, конечно!» – отвечал Тимирязев.

Базируясь на глубоком знании дарвиновского учения, на строгой логике, он опрокидывает все аргументы и Данилевского, и его комментатора Страхова, а заодно и других гонителей дарвинизма.

Любопытно, что, опровергая тезис Данилевского о том, что дарвинизм видит везде лишь «хаос случайностей», а потому несовместим с закономерностью и порядком в природе, Климент Аркадьевич приводит в качестве примера поездку из Москвы в Петербург: «Убедите человека, садящегося в поезд Николаевской железной дороги с расчетом быть завтра в Петербурге, – убедите его, что эта уверенность основана на целом хаосе нелепейших случайностей. А между тем с философской точки зрения это верно». И все же из хаоса, длинной цепи случайных явлений «слагается, может быть, и тривиальный, по вполне определенный результат, что завтра я буду в Петербурге».

Увы, полемика на этом далеко не закончилась. В ответ на выступление Тимирязева Страхов публикует статью «Всегдашняя ошибка дарвинистов», в которой, прибегая к грубым личным нападкам, пытается опорочить своего критика и оппонента.

Не хотелось Клименту Аркадьевичу ввязываться в бесплодную полемику, «терять золотое время», как он выразился, но, поразмыслив, он приходит к выводу, что отмалчиваться нельзя. Да и Бекетов, его учитель, в письме из Петербурга советовал то же: «Насчет Страхова думаю, что он недостоин Вашего ответа, но что писать Вам по поводу его возражений следует ради дела. Ведь у них в известных кружках серьезно думают, что Дарвин уничтожен Данилевским с консортами».

Поэтому Тимирязев печатает в том же журнале «Русская мысль» статью, которую назвал резко – «Бессильная злоба антидарвиниста» и в которой еще раз показал всю необоснованность нападок и претензий Страхова.

В орбиту этой полемики был захвачен, не желая, не ожидая того, и академик А. С. Фаминцын. На беду свою, Андрей Сергеевич в февральской книжке петербургского журнала «Вестник Европы» опубликовал статью «Опровергнут ли дарвинизм Данилевским?». Теперь уже никто не сомневается в том, что Фаминцын был не только сторонником теории Дарвина, но и пропагандистом ее. Еще в 1874 году в речи, прочитанной в Петербургском университете, он называл Дарвина «величайшим естествоиспытателем нашего века».

Спокойный, сдержанный, чуждый журналистской полемики, Фаминцын представлял собой фигуру совершенно противоположную Тимирязеву – порывистому, постоянно готовому к борьбе и считающему это нормой для ученого («Бесстрастие напрасно смешивают с беспристрастием», – утверждал он), острому полемисту, отлично владеющему пером. Статья петербургского академика возмутила его до глубины души. По форме она была направлена в защиту теории Дарвина. Но какая же это защита?

Вскоре в журнале «Русская мысль» появляется статья Тимирязева под названием «Странный образчик научной критики». Он писал, что не без удивления встретил статью Фаминцына. Почему ее автор снова взялся за старую тему? Что собирается сказать нового о книге Данилевского? «По мере как я подвигался в чтении этой статьи, – писал Климент Аркадьевич, – я все более убеждался, что не получу ответа на свой вполне естественный вопрос. Действительно, более странной критики мне не случалось встречать».

Нечеткость, «смутность» позиции, бесстрастность – вот что удивило и возмутило Тимирязева в статье. Что и говорить, неважным публицистом оказался академик Фаминцын. Нет, антидарвинистом Климент Аркадьевич его не называл, к лагерю «ниспровергателей» эволюционной теории не относил. И все же, все же… Критика Тимирязева много лет спустя, уже после его смерти, дала повод приклеить к замечательному ботанику (также к тому времени давно покойному), главе петербургских фитофизиологов несправедливый ярлык антидарвиниста, снятый лишь в наше время. Это было тем более несправедливо, что Фаминцыну доставалось и c другой стороны. Тот же Страхов, к примеру, называл его статью «вредной» и даже «злодейской».

Со всем пылом своего публицистического таланта выступил Тимирязев против антидарвинистов Данилевского и Страхова. Его блестящие лекции и журнальные статьи сохранили свое значение и теперь, и, несомненно, помогли широкому слою русского общества правильно понять учение Дарвина. Страстность тимирязевской защиты, часто переходящая в наступление и в саркастический тон, была такова, что Л. Н. Толстой в письме к Страхову, которому он сочувствовал в этой полемике, писав в 1890 году: «Напишите мне о моих слабостях, тех, которые вы видите, а я не вижу, да поядовитей, потимирязевскее».

Язвительный, саркастический тон статей Тимирязева, конечно, создавал ему непримиримых врагов, но какой же борец за общественную справедливость и за распространение знания среди народа не имел их? Врагов было особенно много потому, что Климент Аркадьевич защищал дарвинизм, как научную теорию, имеющую значение не только для биологии. Он видел в ней основу современного материалистического мировоззрения, устраняющую все сверхъестественное и чудесное, которым проникнуты были до Дарвина объяснения совершенства и приспособленности живых организмов.

Второй целью, куда направлялись удары Климента Аркадьевича, был витализм. Это реакционное течение среди ученых он преследовал всюду, где видел малейшие его проявления. Таковы его статьи против наших виталистов Коржинского, Бородина и рассеянные в его статьях меткие и язвительные замечания по адресу виталистов заграничных – Дриша, Рейнеке, Бергсона. Он жестоко высмеял витализм и у физика Лоджа. Эта борьба Климента Аркадьевича с витализмом имела несомненным результатом то, что виталистические теории не пользовались успехом среди студенческой молодежи того времени.

Тимирязев не только боролся с физическим идеализмом с позиций натуралиста; он понимал, что отрицание объективной ценности науки имеет реакционный общественный смысл. По словам Тимирязева, физический идеализм – это попытка сбить естествознание с толку.

«Мистицизм, оккультизм с их новейшим переодеванием в теософию (или в самоновейшую – антропософию), вера, подогреваемая театральными чудесами, – всё вплоть до Валаамовой ослицы (т. е. лошади сверхчеловека), – всё это только средства «pour faire affoler[57]».

Это прекрасное выражение обозначает тот процесс, к которому прибегают французские садоводы для того, чтобы подчинить себе какую-нибудь форму и изменить её в желаемом направлении. Для этого нужно только la faire affoler, т. е. «сбить организм с толку, чтобы он обезумел, стал метаться, изменяться во всех направлениях, а уже из этого неустойчивого материала можно лепить, что угодно. Такова тактика и всех, кто задался целью осуществить умственную реставрацию, возвращение к тому, что, казалось, навсегда осталось позади, во мраке Средневековья».

Лаборатория в Московском университете, где Тимирязев проводил исследования

Особенно много и горячо Тимирязев полемизировал со сторонниками витализма. Для Тимирязева «жизненная сила» виталистов – это наиболее реакционный тормоз в развитии науки. Виталисты против Дарвина, против установленных им биологических закономерностей в развитии жизни и в то же время против экспериментального метода, против физиологии, против поисков физико-химических основ явлений жизни. Словесная ссылка на «жизненную силу» устраняет самую проблему науки и означает отказ от дальнейшего научного анализа.

– В самом деле, – пишет Тимирязев, – какое простое объяснение: всё сводится к инстинкту растения; сказано ничего не объясняющее слово, и поколения учёных уволены от векового тяжёлого труда… Пора понять, что витализм никогда не был и не может быть положительной доктриной. Это – только отрицание права науки на завтрашний день, самоуверенное прорицание, что она никогда не объяснит того-то и того-то, высказываемое, конечно, в спокойной уверенности, что, если она сделает этот запретный шаг, то загородку можно будет отнести на шаг вперёд. Никто так не ошибался в своих предсказаниях, как пророки ограниченности человеческого знания.

Попытки виталистов выдать витализм за новейшее научное направление встречали со стороны Тимирязева самую ядовитую отповедь. Тимирязев показал, что дело заключается только в перемене названия. На самом деле новейшие виталистические тенденции в науке не отличаются от старых. О «неовитализме» Тимирязев писал: «Неовитализм – это только витализм, не помнящий родства; он надеется спасти своё будущее только отречением от своего прошлого. Он надеется, что наука простит ему его постыдное прошлое, но не скрывает при этом, что завтра же она встретит его на своей дороге. Про Бурбонов, после реставрации, говорили, что «они ничего не забыли и ничему не научились», – виталисты хотели бы, чтоб их противники всё забыли и ничему не научились из уроков истории».

В борьбе против витализма Тимирязев широко пользуется уроками, примерами и иллюстрациями из истории естествознания. Вообще в работах Тимирязева история естествознания – это боевое направление научной мысли. Историк естествознания Тимирязев – это борец за дальнейший прогресс науки, борец, мобилизующий аргументы, идеи и традиции, почерпнутые из прошлого. Тимирязев отличался замечательной эрудицией в области прошлого науки, но у него больше, чем у кого бы то ни было из историков науки его поколения, видна тесная связь исторических экскурсов с обоснованием наиболее революционных, наиболее далеко вперёд идущих тенденций науки.

К борьбе против витализма Тимирязев привлекает ряд фактов из истории физики. Он показывает, как основной закон физики, закон сохранения энергии, разбивает представление о жизненной силе. Именно здесь наиболее существенный для физиологических открытий пункт в общем мировоззрении Тимирязева. Научный подвиг Тимирязева состоял в том, что он перебросил мост между двумя крупнейшими научными открытиями XIX века: учением Дарвина и законом сохранения энергии. Соответственно, Тимирязев сочетал в своих исследованиях экспериментально-физиологический и историко-биологический подход к явлениям жизни.

Тимирязев и студенты

С Тимирязевым студенты чувствовали себя как со старшим товарищем. Они знали, что он не рассердится, если студент начнет спорить, отстаивать свои взгляды. Тимирязев сам загорался в споре. Он всегда добивался в таких разногласиях только одного – истины. И если собеседнику удавалось доказать свою правоту, Тимирязев охотно соглашался.

– Да, профессор, мы тоже ценим науку, – горячо воскликнул один из студентов, беседовавших с Тимирязевым, – но мы не забываем, что в то время как ученая часть человечества красуется на солнце, там, где-нибудь в глубине шахт, роются люди… Те самые, про которых, помните, Некрасов сказал:

– Чьи работают грубые руки,

Предоставив почтительно нам

Погружаться в искусства, в науки,

Предаваться страстям и мечтам…

Слушая студента, Тимирязев несколько раз, как бы желая возразить ему, поднимал свою худую, нервную руку и вновь опускал ее. Вдруг он спохватился, взглянул на часы: пора было начинать лекцию. Он, как будто, так и оставил без возражений все сказанное студентом.

Лекция была о зеленых листьях растений, о хлорофилле.

Как всегда, вдохновляясь и загораясь изложением своей любимой темы, Тимирязев в ярких картинах представил своим слушателям-студентам космическую работу листьев.

Однако человек несправедлив к листьям, – с чувством горечи произнес Климент Аркадьевич. – В течение веков человек по незнанию отказывался признать за ними роль не только необходимого, но даже полезного органа. На листья смотрели как на украшение, не бесполезное, может быть, для человека, но вовсе не нужное самому растению…

– Если согласиться с напраслиной на листья, – продолжал ученый, – то, конечно, сравнение с такими листьями для нас только оскорбительно и позорно. Но сравнение с листьями настоящими вполне лестно. Как листья, мы должны служить для наших корней источниками силы – силы знания, той силы, без которой порой беспомощно опускаются самые могучие руки. Как листья, мы должны служить для наших корней проводниками света – света науки, того света, без которого нередко погибают во мраке самые честные усилия.

Если же мы отклоним от себя это назначение, если свет наш будет тьма или если, подобно вымышленным листьям баснописца, мы не будем платить нашим корням за их услуги услугами же, если, получая, мы не будем ничего давать взамен, тогда мы будем не листья. Тогда мы не вправе будем величать себя листьями, тогда в словаре природы найдутся для нас другие, менее лестные сравнения: гриб, плесень, паразит – вот те сравнения, которые в таком случае ожидают нас в этом словаре.

О Тимирязеве-профессоре, о его вдохновенных лекциях и оригинальной манере держаться на кафедре сохранились воспоминания Андрея Белого – писателя, теоретика символизма, автора романа «Петербург». Он учился в Московском университете на математическом факультете, и ботаника его интересовала мало. Белый ходил на лекции Климента Аркадьевича лишь для того, чтобы, как он напишет, «увидеть прекрасного, одушевленного человека». И так поступали многие.

«Я им любовался, – вспоминал А. Белый. – Взволнованный, нервный, с тончайшим лицом. Таким прилетал он в большую физическую аудиторию, где читал и куда стекались со всех факультетов и курсов, чтоб встретить его громом аплодисментов и криков.

Взлетев в своем фраке, обтягивающем тонкую талию, он, громом встреченный, обрывал бег и отпрядывал, точно танцор. Стоял полуизогнутый, но как бы протянутый к нам, взвесив в воздухе очень худую изящную руку.

Приветственный жест этот, как ответ на приветствия, так к нему шел, так слетал безотчетно, что всякая мысль, будто бьет на эффект (как о нем говорили клеветники), отпадала.

Падала непокорная прядь на глаза. Он откидывал ее рывком вскинутой вверх головы, поворачивая направо, налево свой утонченный профиль с седеющей узкой и длинной бородкой, то отступая, а то выступая, рисуя рукой, сжимающей мел, очень легкие линии, точно себе самому дирижируя. Он не читал, а чертил свои мысли, как «па», и потом, повернувшись к доске, бежал к ней, чтобы неразборчиво рисовать ткани сосудов».

А еще Андрей Белый вспоминал, как на первую лекцию для третьекурсников Климент Аркадьевич «под топанье и аплодисменты взлетел с арбузом под мышкой». Студенты знали, что арбуз будет съеден коллективно. Тимирязев, демонстрируя клетки (редкий случай, когда их можно легко увидеть), резал арбуз на кусочки и пускал их меж рядами.

О студентах он вообще думал больше всего. Уделяя большое внимание повышению качества учебного процесса, Тимирязев вместе с тем не забывал и вопросов, связанных с бытом студентов, условиями их самостоятельных занятий за академическими стенами. Так, в 1876 г. он принял деятельное участие в работе комиссии по «изысканию способов улучшения» работы студенческой столовой в Петровской академии. В 1878 г. он сделал в совете Академии запрос о работе студенческой читальни.

Все это не могло не вызывать чувства глубокого восхищения и горячей любви к Тимирязеву в среде студенческой молодежи. Е. Ф. Вотчал[58] приводит слова одного из бывших студентов Тимирязева: «Я отлично помню, как среди споров одна ссылка на Тимирязева, упоминание, что он говорил так-то, прекращало дальнейшие споры, как решение окончательной инстанции».

В музее-квартире К. А. Тимирязева хранятся десятки адресов и писем, врученных Тимирязеву его учениками. Все эти документы свидетельствуют о самых искренних чувствах студенческой молодежи к своему учителю. «Мы, имеющие дело с общественными явлениями, – писали, например, Тимирязеву студенты юридического факультета, – видим в Вас прежде всего гражданина. Ведь несомненно, что те полторы тысячи студентов, в числе которых были и представители нашего курса, сошлись в аудиторию, желая выразить восхищение перед Вами, как перед гражданином. За все время, как мы Вас знаем, а мы Вас знали еще в стенах мертвящих живой дух гимназий, Ваша личность была для нас примером того, как нужно жить. Вы были одним из немногих, оберегавших свои прекрасные заветные принципы, которым служили лучшие русские люди с момента пробуждения русской общественной мысли… Вы, Климент Аркадьевич, остаетесь до конца верны своим прекрасным принципам, ни на шаг не отступая от резко очерченного, всем ясного направления. В настоящее время Вы служите для юношества высоким образцом подражания, Вы воспитываете его своим личным примером». (Из адреса студентов четвертого курса юридического факультета Московского университета в память 18 октября 1901 г.).

В Московском университете

Рождение сына, отличные успехи в научной и преподавательской деятельности, высокие награды и звания, казалось бы, не предвещали никаких неприятностей. Однако с Петровской академией Клименту Аркадьевичу пришлось расстаться, вследствие закрытия в Петровской сельскохозяйственной академии курса, на котором преподавал К. А. Тимирязев. В связи с уходом из Петровской академии студенты вручили ему адрес:

«Глубокоуважаемый Климент Аркадьевич!

С тяжелым чувством мы ожидали наступления сегодняшнего дня, в который Академия лишается одного из славнейших профессоров.

В течение десятков лет Ваше имя было тесно связано с умственной жизнью Академии и служило украшением высшего рассадника агрономических знаний, откуда сотни молодых людей, под влиянием Вашей обаятельной личности, уносили в различные уголки обширного отечества веру в науку, человека и прогресс. Эта вера зарождалась здесь, в аудитории, где Вы вводили нас в общение с великими учеными, знакомили нас с методами научного мышления, раскрывали перед нами великие тайны природы и вселяли в нас любовь к самостоятельному изучению законов. Стремление к истине, к свету не только сообщалось нам, Вашим ближайшим ученикам, но, благодаря Вашей отзывчивости на умственные потребности нашего общества, Вы всегда спешили поделиться с ним блестящими завоеваниями науки, и словом, и пером распространяли в популярной, но высокохудожественной форме, новейшие успехи естествознания. Ваши труды и открытия в области науки стяжали Вам громкую известность среди русской интеллигенции. Мы гордимся тем, что можем назвать Вас своим учителем, идеальный образ которого всегда вызывает в нас самые светлые мысли и чувства. Позвольте же выразить Вам нашу любовь и глубокое уважение и пожелать еще много-много лет трудиться на столь благотворном поприще для блага своей родины.

Студенты Петровской академии

Петровская академия, 1891 г.

Ноября 22-го дня».

Любопытная ситуация сложилась в академии после ухода К. А. Тимирязева при преобразовании ее в Московский сельскохозяйственный институт. Когда в институте не нашлось единицы для преподавателя физиологии растений, К. А. Тимирязев отреагировал на это следующим высказыванием: «…И не странно ли, что у нас именно, с той поры, как стали особенно много говорить о подъеме научного земледелия, эти две его научные основы исчезли (речь шла еще об агрономической химии. – Авт.) как самостоятельные предметы преподавания в наших высших земледельческих школах. Будущий историк развития у нас научного земледелия, – продолжает Климент Аркадьевич. – конечно, затруднится объяснить себе эту нелепую аномалию».

Однако эту «нелепую аномалию» прекрасно разрешил его ученик – Д. Н. Прянишников, пригласив на свободную единицу по бактериологии доктора наук Н. Н. Худякова, который в это время в Лейпциге работал ассистентом у физиолога Пфеффера. При поддержке К. А. Тимирязева Н. Н. Худякову разрешили в порядке исключения защитить магистерскую диссертацию в Московском университете (в то время диплом доктора, полученный за границей, не давал права занимать кафедру в России. – Авт. ). Таким образом, с 1896 г. Н. Н. Худяков начал читать оба курса – физиологию и бактериологию.

С 1 февраля 1892 г. вся преподавательская деятельность К. А. Тимирязева была связана с Московским университетом.

В 1893 г. К. А. Тимирязеву исполняется 50 лет. В «Аттестате», выданном К. А. Тимирязеву 16 апреля 1912 г. и подписанном ректором Императорского Московского университета действительным статским советником и кавалером М. Любавским, говорится: «С разрешения г. Товарища Министра Народного просвещения, сообщенного в предложении г. Попечителя Московскаго Учебнаго Округа, за № 2727, оставлен на службе при Московском Университете на основании статьи 104 Устава Университетов по выслуге им 25 лет в учебной службе с 10 декабря 1893 г. еще на пять лет». 1 января 1898 г. Высочайшим приказом по гражданскому ведомству за № 1 награжден орденом Святого Станислава I степени. 10 декабря этого же года Тимирязева знакомят с приказом, в котором говорится: «За 30-летнюю учебную службу в пенсию полный оклад содержания по три тысячи рублей в год, со дня выслуги 30-летнего срока, и исключение из числа штатных профессоров московского университета».

На протяжении шести лет (с 1892 г. по 1898 г.), приказом министра народного просвещения, Климента Аркадьевича назначают членом физико-математической испытательной комиссии при Московском университете.

Хотя 1898 год для К. А. Тимирязева явился годом исключения из числа штатных профессоров Московского университета, что произошло лишь 10 декабря после озвучения приказа, в целом этот год жизни ученого можно считать одним из триумфальных. Во-первых, накануне Нового года (30 декабря 1897 г.) императором Николаем II был подписан указ о награждении ученого «За отлично-усердную службу и особые труды орденом Святого Станислава первой степени». Это, безусловно, было знаком особого внимания к ученому со стороны царского правительства. Во-вторых, вся общественность отмечала 30-летие научной деятельности Климента Аркадьевича. Ученые и широкие слои населения необъятной России, а также зарубежных стран показали всеобщую любовь к личности выдающегося педагога, ученого и популяризатора научных истин. Каждый по-своему выражал свое восхищение как научным подвигом ученого, так и высоким мастерством педагога, о чем свидетельствуют нижеприведенные материалы.

В этом же году вышло 5-е издание книги «Жизнь растения», которое подтолкнуло к составлению сборника статей «В помощь самообразованию по математике, физике, химии и астрономии». Первый том сборника был преподнесен Клименту Аркадьевичу с дарственной надписью:

«Глубокоуважаемый Климент Аркадьевич!

Сегодня со всех концов нашей родины несутся Вам многочисленные приветствия; позвольте и нам с искренним удовольствием приветствовать Вас. Будучи одним из лучших представителей точного естествознания, вы в то же время явились горячо убежденным представителем мнения, что «наука путем серьезной популяризации должна идти навстречу обществу, приобщая его к своим интересам, а не скрываться лишь в глубине научных святилищ.

«Жизнь растения» и другие многочисленные лекции и речи являются высокоталантливыми образцами на пути выполнения задачи связать науку и жизнь в истории культуры русского общества эти наши труды займут одно из самых почетных мест.

Руководимые тою же идеею серьезной популяризации мы объединились для составления выходящего теперь «Сборника статей в помощь самообразованию», 1-й том которого и просим принять от нас как слабый знак того глубокого уважения, которым мы, авторы, проникнуты к Вам.

Авторы «Сборника в помощь самообразованию».

В 1900 г. Климент Аркадьевич Тимирязев был направлен в командировку с «ученой целью, на летнее вакационное время и до 1 сентября 1900 г.». На следующий год он снова получает командировку «сроком с 15 мая и на летнее вакационное время 1901 г. для присутствия на юбилее Глазговского университета» как представитель Московского университета и Московского общества испытателей природы.

В этот же период он присутствует на юбилейных торжествах, посвященных пятидесятилетию научной деятельности Марселена Бертло.

Возвратившись из командировки, К. А. Тимирязев осенью 1901 года узнает, что Министерство народного просвещения поручило попечителю «поставить ему на вид» за то, что уклоняется от влияния на студентов в интересах их успокоения. Узнав об этом, Климент Аркадьевич 11 сентября подает декану следующее заявление:

«Физико-математический факультет

Статья 105 Высочайше утвержденнаго устава Императорских Российских университетов 1884 г. предоставляет профессору, по стечении тридцати лет учебной службы, читать лекции и принимать участие в занятиях факультета и совета “буде” он “пожелает”.

В настоящее время, обстоятельства, от меня не зависящие и разъяснять которые факультету я не имею возможности, нравственно вынуждают меня отказаться от пользования этим, законом мне предоставленным правом, и воздержаться как от чтения лекций, так и от участия в трудах факультета и совета.

Считаю долгом разъяснить, что принятое мною решение для меня самого является неожиданностью – иначе я счел бы себя обязанным своевременно о том известить факультет.

Обращаюсь затем к факультету со следующей просьбою: разрешить мне временно пользоваться небольшой коллекцией приборов (преимущественно мною придуманных) и составляющих в некотором смысле мою духовную собственность для чего (на основании 95 прим. 1) по согласованию с будущим директором физиологического института, отделить мне одну небольшую комнату. Комната эта могла бы служить одновременно и для занятий тех оставленных при университете лиц, которые пожелали бы пользоваться в своих работах моими советами.

В заключение убедительнейше прошу факультет, в случае если эта моя просьба не может быть уважена, меня о том немедленно известить, чтобы я мог, не теряя времени, предоставить прошение об увольнении меня из университета и так устроить свою жизнь, чтобы, без большого перерыва, спокойно продолжать свою научную деятельность.

Ординарный профессор (подпись) К. Тимирязев.

11 сентября 1901 г.».

После заседания совета университета его члены просили Тимирязева забрать заявление. Объяснения попечителя П. А. Некрасова с Тимирязевым также не имели успеха. Только делегация из профессоров дала положительный результат. В октябре он приступил к занятиям. Газета «Курьер» № 289 за 1901 г. по этому случаю писала: «Редко бывают такие трогательные встречи, какая была устроена 18 октября в университете проф. К. А. Тимирязеву, который должен был в первый раз в этом году читать лекцию! В громадной аудитории собралось так много студентов, что они не только сидели по нескольку человек на одном месте, не только заняты были все проходы, но даже для того чтоб аплодировать, нужно было поднимать руки над головой. От медиков 3 и 5 кур., от естественников 1 и 3 кур. были прочитаны адреса, приветствовавшие начало лекций многоуважаемого Климента Аркадьевича, искренно выражавшие ему свою любовь и уважение, высказавшие радость по поводу того, что упорно ходившие слухи о выходе в отставку любимого профессора не оправдались. После чтения адресов, забросанный цветами К. А., перецеловав читавших студентов, со слезами на глазах, очень взволнованным голосом сказал приблизительно следующее: «Господа, и пришел сюда читать лекцию по физиологии растений, но вижу, что нужно сказать нечто более обширное. Я всегда был уверен в сочувствии ко мне с вашей стороны, но того, что теперь происходит, я никогда не ожидал… Я считаю своим долгом исповедаться перед вами; я исповедую три добродетели: веру, надежду и любовь; я люблю науку, как средство достижения истины, верю в прогресс и надеюсь на вас». Слова эти покрыты были аплодисментами. Естественное волнение, испытанное мной – продолжал К. А., – мешает мне сейчас начать лекцию». Громкими аплодисментами проводила многочисленная молодежь своего любимого профессора».

Ленинская «Искра», чутко относившаяся к студенческим волнениям, высоко оценила смятое и мужественное поведение Климента Аркадьевича Тимирязева. «Искра» писала: «Тимирязева… восторженно приветствовали студенты по поводу его решения остаться в университете; по рукам ходил проект адреса ему, отдававший должное человеку независимому и убежденному».

Высказали свое удовлетворение возвращением Тимирязева в университет и высланные в Нижний Новгород студенты университета. А студенты Харьковского университета по поводу «временных правил» писали: «…Вы первый решились высказать всю правду и пробудили этим и в других задремавшую совесть. Ваш пример как человека, сумевшего до старости лет сохранить ту искренность и честность, которая свойственна большинству только в молодости, пока убеждения не столкнулись с эгоистическими расчетами, будут всегда для нас источником бодрости и веры в силу правдивого слова, не идущего на компромисс. Обращаемся к вам с просьбой не оставлять университета и не бросать молодежь в руках щедринских премудрых пескарей, размножающихся теперь с необычайной быстротой».

В 1902 г. с 11 мая по 1 сентября Тимирязев вновь находится за границей. А 21 октября этого же года ему присуждают звание «Заслуженный ординарный профессор Московского университета» в связи с 25-летием служебной деятельности в Московском университете. Заграничная командировка 1903 г. с 25 марта по 1 сентября была насыщена значительными событиями. 17 апреля он читает лекцию «Космическая роль растения» в Лондонском Королевском обществе. Эти ежегодные чтения в то время предлагались выдающимся ученым мира, по завещанию современника Галилея доктора Круна.

Выступление ученого «Космическая роль растения» прошло с большим успехом. Уже начало лекции поразило слушателей: «Когда Гулливер в первый раз осматривал академию в Лагадо, ему прежде всего бросился в глаза человек сухопарого вида, сидевший, уставив глаза на огурец, запаянный в стеклянном сосуде.

На вопрос Гулливера диковинный человек пояснил ему, что вот он уже восемь лет как погружен в созерцание этого предмета в надежде разрешить задачу улавливания солнечных лучей и их применения.

Для первого знакомства я должен откровенно признаться, что перед вами именно такой чудак. Более 35 лет провел я, уставившись если не на зеленый огурец, закупоренный в стеклянную посуду, то на нечто вполне равнозначное – на зеленый лист в стеклянной трубке, ломая себе голову над разрешением вопроса о запасании впрок солнечных лучей».

Кстати, в 1912 г., когда «Жизнь растения» была переведена в Англии, и английские ученые дали ей восторженную оценку. Один из них писал: «Книга Тимирязева на целую голову да и с плечами в придачу выше своих товарок. Она отличается широтой охвата, начинаясь анализом муки и кончаясь изложением теории Дарвина. Вполне объективная в своем содержании, она искусно пользуется фактами ежедневной жизни; изложение… неизменно доказательное, а не повествовательное, поддерживает в читателе приятное заблуждение, будто он сам создает науку физиологии растений». Другой отмечал, что «Жизнь растения» показывает «возможность даже самые трудные задачи излагать в простой и привлекательной форме. Книга замечательна по простоте и ясности изложения, а также по многочисленным удачным опытам, иллюстрирующим разнообразнейшие явления… Точность в аргументации и в передаче фактов – выдающаяся черта этой книги». Третий указывал на то, что «ясное изложение химических и физических фактов» вводится в книгу «по мере надобности, а рисунки и чертежи аппаратов так просты и наглядны, что читатель сразу схватывает мысль автора». Велики заслуги Тимирязева в пропаганде и защите дарвинизма. Он был одним из первых, кто популяризировал и утверждал это учение в России. Для этого надо было обладать немалой смелостью, так как даже в наш просвещенный век (в 1925 г.) в Америке судили учителя за то, что он на своих уроках рассказывал эволюционную теорию Дарвина. Это судилище известно под названием «обезьяньего процесса».

Напряженная научная работа, многочисленные выступления в различных учреждениях России и за рубежом, подготовка к печати и сдача материала для публикации своих трудов, участие в различных торжественных заседаниях подорвали здоровье 63-летнего ученого. Поэтому его посылают лечиться за границу, откуда он возвратился 1 сентября 1906 г., пробыв там 8 месяцев. Там же, за границей, он посещает выставку Германского общества сельского хозяйства в Берлине, присутствует в качестве слушателя химического отделения Саксонской высшей технической школы в Дрездене, встречается с друзьями, посещает художественную галерею.

В начале века

Чарующие своей красотой места Клинско-Дмитровской гряды с холмисто-увалистым рельефом, с реками и оврагами, с цветущими полянами и зеркальными прудами, с лесами и волшебным пением птиц – все это изумительные подмосковные места, издавна привлекавшие интеллигенцию из Москвы и Петербурга. Красотой этих мест восхищались Екатерина II и Александр Сергеевич Пушкин. В этих местах любили отдыхать профессоры из Петербурга А. Н. Бекетов и Д. И. Менделеев – учителя К. А. Тимирязева. Здесь бывали у своих родных Александр Блок и Андрей Белый. Эти прекрасные места не могли не оказывать положительного влияния на творчество П. И. Чайковского и А. М. Васнецова. Здесь любил дышать чистым воздухом у своего брата Владимира Сергей Иванович Танеев. Сюда обычно приезжали в мае после завершения занятий профессоры. В том числе и Климент Аркадьевич Тимирязев, снимавший в Демьянове в имении В. И. Танеева самый большой дом. С этого времени до осени продолжался для интеллигентных тружеников дачный сезон, вбиравший в себя работу в домашней лаборатории, встречи с друзьями и коллегами, прогулки по чудесному парку, чтение лекций для крестьян и студентов и, непременно, работу за письменным столом. Сюда же, в гости, любил приезжать и наш известный химик профессор И. А. Каблуков.

Рядом снимал небольшой домик известный художник Аполлинарий Михайлович Васнецов, с которым они постоянно встречались как в Москве, так и на тенистых аллеях танеевского парка.

При написании своих многочисленных этюдов А. Васнецов позволял присутствовать только Клименту Аркадьевичу. В настоящее время в музее-квартире К. А. Тимирязева находится работа А. М. Васнецова «Домик Танеева в Демьяново», где жил продолжительное время Климент Аркадьевич Тимирязев. Красотой этих мест восхищались как дачники, так и гости. П. И. Чайковский в свою бытность писал: «Ничего лучшего, ничего более соответствующего моим требованиям нельзя придумать, как жизнь в деревне… Не могу изобразить, до чего обаятельны для меня русская деревня, русский пейзаж и эта тишина, в коей я всего более нуждался».

К сожалению, некогда богатое имение Танеева лишилось чудной красоты парка и прудов. Разрушен дом, в котором творил друг ученого художник Васнецов, в бедственном состоянии находится и дом, в котором жили до 1917 года Тимирязевы. К счастью, сохранился погост Демьянова и восстановлен храм. Поэтому будем надеяться, что наступит время, когда будет расчищен парк от древесной поросли, восстановлена усадьба, приведены в порядок берега и наполнены пруды, водная гладь которых вновь будет радовать посетителей этого солнечного российского уголка, богатого своей историей благодаря выдающимся деятелям науки и культуры, которые восхищались этими прекрасными местами нашего милого Подмосковья.

1 июня 1909 г. Тимирязев, как представитель Московского университета и Общества испытателей природы, отправляется для участия в праздновании 100-летия со дня рождения Чарльза Дарвина в Кембридж на один месяц.

В отдельном, специально подготовленном вагоне члены Государственной Думы прибыли в Кембридж под проливным дождем. Но здесь их ждали крытые экипажи, так что особого дискомфорта от ненастной погоды путешественники не ощутили. На вокзале делегацию встречал русский студент Кембриджского университета Пашков в средневековой форме английских студентов – черной полумонашеской мантии до полу и типичной черной шапочке ученых корпораций, слегка напоминающей уланский кивер давних времен. Пашков проводил приехавших в главный колледж Кембриджа – Тринити-колледж. В воротах этого похожего на средневековый замок или монастырь колледжа их встретил доктор Бётлер.

Профессор провел русских гостей в приемную колледжа, а затем все отправились в помещение университетского Сената. Русскую делегацию встречали ученые в красных и черных мантиях, съехавшиеся на Дарвиновские торжества со всего света.

Заиграла музыка, и в зал торжественным шагом вошел знаменитый физик, канцлер Кембриджского университета лорд Рэйли. На нем была длинная, обильно шитая золотом, черная мантия и такой же берет на голове, а шлейф мантии нес юноша в студенческой форме, почтительно стоявший за креслом канцлера во время всей церемонии. Впоследствии этот юноша, сын знатного лорда, рассказал дочери Н. А. Хомякова Марии Алексеевне Хомяковой, которая вместе с отцом также присутствовала на церемонии, что он чрезвычайно горд оказанной ему честью нести мантию канцлера во время «дигри-церемони» – то есть церемонии возведения в ученую степень.

Во время торжественного шествия за канцлером попарно шли члены Сената Кембриджского университета в красных мантиях и в беретах. А за ними также попарно, но уже с непокрытыми головами, шли двадцать три ученых из разных стран, которых в тот день должны были возвести в степень доктора естественных наук Кембриджского университета. Среди них был и Климент Аркадьевич Тимирязев. О нем секретарь Сената, перечисляя заслуги русского ученого, в шутку сказал, что он «и в огурце открыл солнечный луч».

«Дигри-церемони» была необычайно торжественной. Церемониймейстер подвел русского соискателя Тимирязева к канцлеру. Секретарь университетского Сената, приподняв берет, стал перечислять по-латыни заслуги ученого, за которые он возводится в степень доктора.

Климент Аркадьевич слушал стоя. Затем канцлер встал, взял ученого за руку и сакраментальной фразой, начинающейся словами «Во им Отца, и Сына, и Святого Духа», возвел его в степень доктора. Только после этого новоиспеченный доктор сел на место, приготовленное сзади канцлера, – это был знак свершения действа. Та же процедура повторилась со всеми двадцатью тремя соискателями – иностранными учеными.

Было очевидно, что Тимирязев очень волновался. Ефремов отмечал, что когда они часа через два встретили Климента Аркадьевича во дворе Тринити-колледжа и поздравили его, а член делегации В. А. Маклаков приветствовал его как бывшего своего учителя, Тимирязев показался им еще не совсем оправившимся от перенесенного потрясения.

Русскую делегацию пригласили на завтрак в студенческую столовую колледжа. Потом состоялась прогулки по старинному парку и на лодке. Сопровождавшие членов делегации в Кембридж родственницы Звегинцева и Хомякова, Е. М. Звегинцева и М. А. Хомякова, осмотрели несколько женских колледжей. Члены Государственной Думы побывали на приеме в саду (Гарден Пати) у семейства Чарльза Дарвина. Три сына великого естествоиспытателя являлись профессорами Кембриджского университета, и один из них в тот день был также возведен в степень доктора наук. Затем члены русской делегации заторопились в Лондон – надо было еще успеть посетить Королевское общество, редакцию «Дейли телеграф», а самое главное – подготовиться к встрече с английским королем…

Тимирязев в 1911 году

11 июня К. А. Тимирязеву присуждается звание Почетного доктора естественных наук Кембриджского университета. 26 июня ему присуждают звание почетного доктора естественных наук Женевского университета. Это был очень напряженный для Климента Аркадьевича год. Подготовка к изданию своих трудов, участие в редактировании «Энциклопедии А. и И. Гранат, серьезные занятия фотографией, частые и длительные переезды – все это привело его к левостороннему параличу. Чуть оправившись от болезни, К. А. Тимирязев снова берется за работу, для чего был изготовлен специальный столик, чтобы работать стоя в домашних условиях.

В летнее же время с 1904 по 1917 годы он проводит свои опыты в лаборатории в Демьянове, продолжает публикацию своих трудов. С 10 декабря 1911 г. Климент Аркадьевич увольняется из университета по собственному желанию. «За все время службы при университете, – отмечается в Аттестате, данным руководством университета, – случаям, лишающим его права на получение знака отличии беспорочной службы, не подвергался».

Тимирязев в начале империалистической войны

Оказание материальной помощи нуждающимся на протяжении всей творческой деятельности К. А. Тимирязева можно считать гражданским подвигом. Обостренное сочувствие к различным категориям граждан, которые остро Оказание материальной помощи нуждающимся на протяжении всей творческой деятельности К. А. Тимирязева нуждались в дополнительном денежном довольствии, было, по всей видимости, состоянием души великого ученого. Это, безусловно, требовало от Климента Аркадьевича дополнительной физической нагрузки и дополнительного времени для зарабатывания денег. Профессор Тимирязев принимает активное участие в различных мероприятиях, сопровождающихся благотворительным сбором в пользу нуждающихся, выступает со своими платными лекциями, пишет и издает статьи. Полученная выручка от этих мероприятий распределяется Климентом Аркадьевичем по многочисленным адресам. Таким образом, студенты и слушатели учебных заведений, низкооплачиваемый медицинский персонал, голодающие евреи и пострадавшие от турецкого геноцида армяне имели в лице ученого благородного покровителя, или, как сейчас выражаются, спонсора. Пополнял он также училища и школьные библиотеки своими трудами. Пример, конечно, достоин подражания и в наше нелегкое время.

Тимирязев и театр

Отменное удовольствие от зрелища, которое совершалось в театре, влекло Климента Аркадьевича постоянно. Где бы он не находился в Москве, Петербурге, или за границей, всегда находил время для посещения театра. Среди театральных деятелей у него было немало близких знакомых, с которыми он поддерживал постоянную связь.

С 70-х годов XIX столетия, т. е. с начала своей научной и педагогической деятельности Петровской земледельческой и лесной академии он поддерживал хорошие отношения с Марией Николаевной Ермоловой, и когда Тимирязеву исполнилось 70 лет (1913 г.) знаменитая актриса тепло поздравила К. А. Тимирязева с юбилеем.

30 марта 1878 года вышла книга ученого «Жизнь растения», а 8 апреля Климент Аркадьевич очарован исполнением партии Татьяны в опере П. И. Чайковского «Евгений Онегин» и дарит молодой актрисе Климентовой Марии Николаевне свою книгу со стихотворным посвящением.

Искусства силою всевластной,

Кипучей жизни молодой,

То огненно, то нежно страстно,

Звучит Ваш голос золотой.

В мир звуков дивных погружен,

Когда, в восторге, Вам внимаю,

Я с жизнью будто примирён,

Её невзгоды забываю,

И кажется мне всё кругом,

Каким-то чудным, светлым сном.

За те чарующие звуки

Я 6 не хотел быть должником.

Сухой, безжизненной науки

Вам посвящаю этот том,

Перешагнуть, не волен в нём

Я строгой логики границы,

И тешусь мыслью лишь о том,

Что на снотворные страницы

Склонив головку, вечерком

Задремлете Вы сладким сном…

Петровское-Разумовское

8 апреля 1878

К. Тимирязев

Устраивал Климент Аркадьевич музыкальные вечера и у себя дома, часто с женой они играли на рояле в четыре руки. Театральные постановки совершались также с привлечением сына, близких знакомых, друзей.

Марии Николаевне Муромцевой-Климентовой ученый помогал в проведении «Армянских вечеров» в российском Благородном собрании.

В Мемориальном музее-квартире К. А. Тимирязева сохранились афиши армянских вечеров также за 1901–1902 годы.

Блестящий популяризатор

Безусловно, многие научные сотрудники (тогда их приято было называть просто учеными) желали бы собственный язык науки перевести на язык, доступный каждому, даже малоподготовленному читателю. Удачно популяризировали результаты своей деятельности астроном Камиль Фламмарион и энтомолог Жан-Анри Фабр. В советское же время были написаны замечательные книги А. Е. Ферсманом и В. А. Обручевым. Появились по разным наукам так называемые занимательные книги, но выход «Жизни растения» К. А. Тимирязева заставил говорить об этом произведении весь мир.

Многие ученые-физиологи не раз замечали: не будет преувеличением сказать, что многим из них привило вкус к естествознанию именно чтение «Жизни растений» Тимирязева. Но и больше того – значительно позднее, когда они уже приступили к преподавательской деятельности, то часто обращались к этой книге, чтобы попытаться уловить те приемы, которые позволяли ему с исключительной простотой, в общедоступной и в то же время интересной форме представлять наиболее характерные достижения излагаемой науки.

Эта книга не утеряла своей свежести, ее и сейчас можно рекомендовать приступающим к изучению естествознания для ознакомления с основами жизни растения. Во всяком случае, более совершенного сочинения по этому вопросу пока нет. Не удивительно поэтому, что заслуженная слава «Жизни растения» перекатилась через границу, и книга эта появилась также на английском языке.

В чем же состоит секрет такой оценки данного творчества? По нашему мнению, он состоит в том, что ученый всегда уделял выполнению второй части своего высказывания – «писать для народа – времени не меньше, чем первой – «работать для науки»…

Но, пожалуй, главное преимущество Тимирязева как популяризатора состояло в том, что он всегда придерживался принципа «знать все об одном и немного обо всем». Классиков европейской литературы он не только читал, но и занимался переводом их произведений на русский язык, ибо прекрасно владел основными европейскими языками. Помимо этого, как русский человек, воспитанный в высокообразованной дворянской семье, зачитывался произведениями таких русских гениев, как Пушкин и Лермонтов, Гоголь и Толстой, Тургенев и Салтыков-Щедрин и, конечно, баснями Крылова (в музее хранится книга Ивана Андреевича, преподнесенная отцу ученого Аркадию Семеновичу).

А увлечение фотографией, музыкой, театром, живописью! Все это вместе давало ему возможность не только доступно излагать свои мысли, но и значительно богаче наполнять свой материал яркими ассоциациями.

Кроме этого, Климент Аркадьевич активно занимался переводами. Перевел на русский язык книги К. Пирсона «Наука и обязанности гражданина», А. Уоллеса «Современное положение дарвинизма», А. Гарвуда «Обновленная земля», А. Вильмора «Биология растений», Льюиса Гаинда «Тернер» и все сочинения Ч. Дарвина.

Изучая архивный материал Климента Аркадьевича, нельзя не сказать еще и о том, с какой огромной ответственностью он подходил к любому делу, будь то написание письма или работа над созданием прибора, подбор объектов фотографирования или сам процесс доведения снимков до готовых фотографий.

А увлечение театром? «Фауста» он знал наизусть на русском и немецком языках.

Очень убедительный пример серьезного отношения к живописи можно извлечь из переведенной им в 1910 году книги Льюиса Гаинда «Тернер». Предоставляем слово Клименту Аркадьевичу Тимирязеву: «Прочтя заглавие этой книги, – читатель, конечно, с удивлением спросит себя: по какому праву я, ботаник, берусь за перевод, да еще с примечаниями, произведения, посвященного живописи? Отвечу на это – по праву о давности, так как думаю, что в России вряд ли найдется человек, который также давно любовался бы Тернером, сначала по воспроизведениям, позднее по оригиналам. С полной уверенностью могу сказать, этому знакомству не менее шестидесяти лет».

Талантливо используя шедевры мировой культуры, он красноречиво и просто истолковывал свой научный материал в лекциях и книгах, завораживая слушателей, студентов или читателей ясностью изложения. Нередко, при изложении научного материала, ученый использовал впечатления из своей личной жизни, приобретенные во время путешествий по европейским странам или по России.

Да разве можно быть равнодушным слушателем, если оратор, увлекая своим повествованием, мысленно переносился то на альпийские луга с их богатейшей растительностью, то в сверкающие, облитые солнцем заснеженные Альпы, то на лазурную гладь озер. Он уводил слушателей на берег моря наблюдать за игрой облаков или уходящим за горизонт солнцем или создавал атмосферу присутствия в чудесных подмосковных лесах с их цветущими полянами. И, конечно, увлекал в овраг с мощным кунцевским дубом, или заставлял любоваться таим же дубом на равнине – в окрестностях Меррикюля…

Чарующая красота природы, меткие строки поэтов, мудрые народные изречения – все это органично вписывалось в его труды. И как тут не вспомнить Н. В. Гоголя с его «чудным Днепром при тихой погоде»! Прекрасно владея таким «могучим и правдивым» русским, он навсегда причислил себя к выдающимся художникам слова. Это находит свое подтверждение в многочисленных откликах на его труды.

Рабочий кабинет Тимирязева

Тимирязев и космос

17 апреля 1903 году в Лондонском Королевском обществе К. А. Тимирязев сделал доклад на тему «Космическая роль растения». Эти ежегодные выступления в то время предлагались выдающимся ученым мира, по завещанию современника Галилея доктора Круна. Сообщение Тимирязева было принято учеными всего мира с большим интересом, выдающуюся роль этой работы отмечали как за рубежом («Эта лекция показала, что он (Тимирязев. – Авт. )вполне обладает задачей, с которой его имя будет навсегда связано» – Ф. Дарвин) так и в России («Это образец совершенства формы и глубины мысли научного произведения» – Д. А. Сабинин). Работа была напечатана и в Англии и в России.

Уже тогда ученые обратили свои взоры и на космос. Так, в 1908 году в Нью-Йорке выходит книга Персиваля Лоуэлля «Марс как обиталище жизни», а на следующий год в журнале «Вестник Европы» была помещена статья Тимирязева с тем же заголовком.

Климент Аркадьевич вступает в переписку с этим американским астрономом. Мысль Лоуэлла о возможности существования органического мира на планетах вызвала весьма резкую критику и жестокие нападки на ученого, так как его работы затронули религиозные воззрения. Тимирязев полностью был на стороне знаменитого астронома, который считал, что вопрос об обитаемости Красной планеты является разрешенным в полном смысле. 27 апреля 1909 года Тимирязев отправляет письмо профессору Лоуэллу.

«Дорогой профессор Лоуэлл!

С первого взгляда на Вашу превосходную спектрограмму (в “Nature”. Nov. 12, 1908 и особенно в “Astronomische Nachrichten”) у меня создалось впечатление, что абсорбционная полоса между В и С в спектрах Урана и Нептуна точно соответствует характерной абсорбционной полосе I хлорофилла, который был предметом моих исследований в течение почти 40 лет.

Но, прочитав Вашу блестящую [книгу] “Марс как обиталище жизни”, я был несколько разочарован по такому поводу: спектр на стр. 138 не обнаруживает никаких следов этой абсорбционной полосы. Я все же питаю надежду, что рано или поздно Вы с успехом сможете дать точное доказательство, что зеленые поверхности зависят от растительности, получив абсорбционную полосу I хлорофилла, как получили абсорбционную полосу водяного пара.

Я так мало знаком с технической стороной астрономических исследований, что не уверен, является ли этот спектр (стр. 138) интегральным или дифференциальным. В первом случае абсорбционная полоса хлорофилла зеленых площадей может быть замаскирована примесью света, отраженного другими поверхностями растения. В дифференциальном спектре абсорбционная полоса может появиться вполне отчетливо на местах, соответствующих зеленым поверхностям…»

Тимирязев все больше и больше проявляет интерес к планетам Солнечной системы – Марсу, Урану, Нептуну. Ученый вспоминает, что в 1909 году, когда всеобщее внимание было приковано к Марсу по случаю его противостояния, он лично наблюдал в Московской обсерватории за планетой Марс у известного астронома П. К. Штернберга, который отметил исключительно благоприятные условия горных обсерваторий (как Флагстаф Лоуэлла).

В это же время молодой Пулковской астроном Гавриил Тихов[59] упорно изучал планету Марс и пытался установить причину отсутствия полосы поглощения хлорофилла. В 1946 году он пришел к мысли, что этой причиной является суровый климат планеты. При суровом климате растения должны поглощать и другие теплые лучи, т. е. лучи, соседние с полосой хлорофилла, – оранжевые, желтые, зеленые, вследствие этого полоса хлорофилла становится малозаметной или вовсе незаметной. Это теоретическое заключение было проверено на растениях сурового климата и подтвердилось. Оказалось, что многие растения высоких гор и Субарктики не имеет зеленой полосы хлорофилла.

Еще в тяжелые послевоенные годы Тихов ставил вопрос о необходимости новой науки «астроботаники». 11 ноября 1947 года сектор астроботаники был создан при Президиуме наук Казахской СССР и Гавриил Адрианович был назначен заведующим этим сектором. Коллективом сектора астроботаники были изложены достижения за 1950 год:

1. Объяснено отсутствие у марсианской растительности заметного рассеяния инфракрасных лучей.

2. Объяснено теоретически и проверено наблюдениями на земных растениях отсутствие главной полосы поглощения хлорофилла у марсианской растительности.

3. Объяснен голубой и синий цвета марсианской растительности.

4. Подтверждено существование самоизлучения – флуоресценции у зелени растений в крайних красных и инфракрасных лучах.

5. Открыто существование самоизлучения у многих цветков в крайних красных и инфракрасных лучах.

6. Получены спектры самоизлучения растений в красных и инфракрасных лучах и найдена энергетическая отдача самоизлучения по отношению к энергии облучения.

7. Найдено, что самоизлучение увеличивается с повышением температуры. Это делает вероятным допущение, что самоизлучение является свойством, освобождающим растения от избытка тепла.

Это свойство позволяет уже думать о растительности на Венере, где температура высока, но где растения могли выработать у себя способность еще сильнее излучать избыток внутреннего тепла.

В отраженном растениями свете профиль главной полосы поглощения хлорофилла подвержен влиянию температуры и климата.

По предварительным данным, у исследованного вида папоротника профиль главной полосы поглощения хлорофилла почти не меняется в течение всего года. Это исследование является началом изучения оптических свойств реликтовых растений.

Зимой 1957 года Г. А. Тихова посетил выпускник Тимирязевской академии известный исследователь физиологии полярных исследований профессор В. П. Дадыкин[60].

Профессора заинтересовали работы Тихова по оптическим свойствам полярных растений, и он предложил ученому астроному провести комплексные исследования оптических и физиологических свойств растений в меридиональном направлении с крайнего севера (побережье моря Лаптевых) до южных границ России. В этих исследованиях также принимал участие физиолог – исследователь космоса, ученик Тихова, В. П. Беденко, которого тоже интересовали вопросы оптической адаптации растений в условиях среды. К. А. Тимирязев в своей работе «Космическая роль растения» писал: «…все, что нам известно о функции хлорофилла, может быть выведено из его оптических свойств, и этот вывод вполне понятен, т. к. процесс усвоения углерода – в то же время усвоение солнечного света».

Оптические свойства пигмента и растения Тимирязев рассматривал с позиции эволюционной теории и подчеркивал приспособительное значение окраски растений к условиям внешней среды и характеру солнечной радиации.

Кардинальный поворот в дальнейшем развитии идеи Тимирязева об оптической приспособляемости растений к условиям среды связан с именем Г. А. Тихова. Разработанный им метод относительной спектрофотометрии позволил проводить наблюдения непосредственно на живых растениях, в естественных условиях их обитания и при естественном (солнечном) освещении. Это был принципиально новый подход.

В 1960 году Г. А. Тиховым была высказана идея о создании сборника «Населенный космос», но сборник вышел в свет только в 1972 году. И принадлежит эта большая заслуга академикам Н. М. Сисакяну, П. Б. Константинову, В. В. Парину, а также Ф. Ю. Зигелю.

В 2004 году В. П. Беденко и В. Н. Ягодинским был подготовлен второй выпуск «Населенного космоса» – «Инфицированная Галактика». В этой книге освещен славный путь академика первопроходца Красной планеты Г. А. Тихова, а во второй главе – современный взгляд на зарождение жизни на Земле.

В Мемориальном музее-квартире К. А. Тимирязева сохранилась переписка знаменитых исследователей космоса К. Э. Циолковского (1931), Г. А. Тихова (1956) и В. П. Беденко (2005) с сотрудниками музея. Они интересовались работами Тимирязева, а профессор Беденко отмечал, что одним из менее освещенных вопросов творческого наследия великого ученого является выдвинутое им на основе фундаментальных исследований спектральных свойств хлорофилла положение об оптической приспособляемости растений с условиями среды и его космизм (солнечно-биосферные связи).

Отметим, что в библиотеке Циолковского имеется также книга ученика К. А. Тимирязева А. П. Модестова «Климент Аркадьевич Тимирязев» (Краткий биографический очерк) с автографом автора. На обложке рукой Циолковского написано: «Портрет Тим. и подпись М.».

Организатором и руководителям ассоциации натуралистов (Асснат) – общественной бескастовой организации – был А. П. Модестов. Активно сотрудничал с этой организацией (которая имела свой печатный орган) К. Э. Циолковский, Тимирязев же был ее почетным председателем.

22 мая 1913 года

Эта дата явилась праздником мировой науки. В тот день Клименту Аркадьевичу исполнилось 70 лет. Мировая общественность горячо приветствовала юбиляра. Шли адреса великому ученому со всей России. 20 мая 1913 года Московский сельскохозяйственный институт избирает Тимирязева своим почетным членом. Подписали адрес по этому случаю ученики и коллеги Тимирязева: М. И. Придорогин, Д. И. Прянишников, Н. М. Кулагин, В. Я. Железнов, Н. С. Нестеров, В. Р. Вильямс, В. А. Михельсон, С. И. Ростовцев, А. Ф. Фортунатов, священник А. Артоболевский, В. П. Горячкин, И. Л. Иверонов и др. Дипломы почетного члена прислали также Киевский политехнический институт, Николаевское общество любителей природы. В связи с юбилеем своему почетному члену отправили адреса Московский университет, а также Киевское общество естествоиспытателей, Московское общество испытателей природы. Получил поздравления Климент Аркадьевич и от своих многочисленных учеников по Петровской академии и Московскому университету. А выпускники медицинского факультета университета 1903 г. прислали не только теплый адрес своему учителю, но и обширный альбом с фотографиями. И, конечно, слова приветствия были высказаны Московским музеем прикладных знаний, где так часто выступал со своими докладами юбиляр.

Шли поздравительные телеграммы из Петербурга и Киева, Харькова и Казани, Ярославля и Рязани, Новой Александрии, Тифлиса, Парижа, Карлсбада, поздравляли своего почетного члена Лондонское Королевское общество, ученые из Глазго и Кембриджа, поступили поздравления из Швеции и Швейцарии. Писали ученому свои слова признания студенты, слушатели женских курсов и отдельные граждане. Прислал свои поздравления и бывший ученик писатель Короленко:

25 июня 1913 г.

Дорогой, глубокоуважаемый и любимый Климент Аркадьевич!

Из тех годов, о которых Вы вспоминаете в Вашей телеграмме, когда судьба свела нас – учителя и ученика в Петровской академии, я вынес воспоминания о Вас как один из самых дорогих и светлых образов моей юности. Не всегда умеешь сказать то, что порой так хочется сказать дорогому человеку. А мне в моей жизни так часто хотелось сказать Вам, как мы, Ваши питомцы, любили и уважали Вас в то время, когда вы с нами спорили, и тогда, когда учили нас ценить разум, как святыню. И тогда, наконец, когда Вы пришли к нам троим арестованным Вашим студентам, а после до нас доносился из комнаты, где заседал совет с Ливеном, Ваш звонкий, независимый и честный голос. Мы не знали, что Вы тогда говорили, но знали, что то лучшее, к чему нас влекло тогда неопределенно и смутно, звучит и в Вашей душе в иной, более зрелой форме.

Дорогой Климент Аркадьевич! Поверьте глубокой искренности этих строк. Ваш привет светит для меня – среди многих, частью шаблонных, по большей части искренних юбилейных обращений – особым светом. Он – из тех, которые особенно трогают и особенно внятно говорят об ответственности за этот почет и о его незаслуженности. Много лет прошло с Академии. Время делает менее заметной разницу возрастов. Но для меня Вы и теперь учитель в лучшем смысле слова.

И читая задушевные строки вашей телеграммы, я чувствовал то же, что чувствовал порой, студентом, уходя с удачного экзамена, когда совесть говорила о том, что было не готово. И теперь, получив Ваш привет за то немногое, что удалось сделать, я необыкновенно живо чувствую, как это мало и сколько не сделано. И теперь, как встарь. Ваш привет говорит мне, что в мои годы все еще надо учиться и становиться лучше.

Крепко от всей души обнимаю Вас, дорогой мой учитель, искренно дорогой любимый человек!

От всей души Вас любящий Вл. КОРОЛЕНКО.

Сорочинцы (Полт. губ.), дер. Хатки».

В дни юбилея в печати выступил известный английский ботаник Френсис Дарвин, сын Чарльза Дарвина, со следующими строками: «…Я знал Тимирязева в течение многих лет и питаю величайшее уважение к его научным работам и теплую симпатию к его личности. Тимирязев насчитывает много друзей и почитателей в Англии, где высоко ценят его блестящий талант, так же как и личное обаяние».

С 1909 по 1914 годы Климента Аркадьевича Тимирязева избирают почетным членом различных научных обществ, институтов, университетов.

Да и как было не чтить того, в ком так гармонично сочетались на протяжении всей его жизни прекрасные человеческие качества: добродетель, высокое чувство долга перед человечеством как ученого, чистые и светлые черты характера творца в поиске научной истины.

И как было не восхищаться тем, в ком была неиссякаемая энергия жизни, которую, к великому сожалению его многочисленных почитателей таланта, приходилось растрачивать на низвержение поступков, порочащих человеческое достоинство, в связи с надвигающейся на Россию катастрофой, будто «девятый вал», разрушающей и уродующей человеческие судьбы.

В контакте с философией

На столе кабинета К. А. Тимирязева, за которым работал ученый в последние дни, лежат книги, интересовавшие его во время написания предисловия к книге «Солнце жизнь и хлорофилл».

Тимирязев имел за правило располагать книги, необходимые для работы, по левую и правую стороны письменного стола в целях экономии времени при поиске необходимого материала в своей библиотеке.

И сегодня среди этих книг находятся работы по философии: IV том сочинений и переписки с Н. А. Захарьиной А. И. Герцена (издание Ф. Павленкова, СПб., 1905), содержащий, в частности, «Дилетантизм в науке» и «Письма об изучении природы»; две работы П. Л. Лаврова – «Задачи позитивизма и их решение» и «Теоретики сороковых годов в науке и верованиях» (опубликованные под одним переплетом, СПб., 1906); «История новейшей философии» датского философа Г. Геффдинга, переведенная с немецкого (СПб. 1900); произведение на английском: John Nichol. Francis Bacon. His life and philosophy. P. I–II. Edinburgh-London. 1888–1889. Все они имеют пометки Тимирязева. Немало книг по философии XVIII, XIX и XX вв. рядом – в шкафах, на этажерках.

Одни из этих имевшихся у Тимирязева изданий помогали ему ориентироваться в мире философских идей, другие являлись объектом его критики. Во всяком случае, философские тексты, которыми он располагал, – свидетели его непреходящего интереса к философской науке.

Таким образом, создавая и укрепляя собственные мировоззренческие позиции, Тимирязев находил предшественников и учителей не только в естествознании и социологии, но и в философии – А. И. Герцена, Н. Г. Чернышевского, В. Г. Белинского, Н. А. Добролюбова и Д. И. Писарева, которого он находил «талантливым» широкообразованным, а также В. Г. Вырубова, В. И. Танеева, М. М. Ковалевского, В. С. Соловьева и др.

К. А. Тимирязев использовал работы также иностранных философов: Аристотеля, Ф. Бэкона, О. Кольта, Д. С. Милля, Г. Спенсера, И. Г. Фихте, Л. Фейербаха и конечно К. Маркса и Ф. Энгельса. Тимирязев был лично знаком с П. Л. Лавровым, посещал его лекции еще в студенческие годы. Беседы проходили не только в аудитории, но и, как вспоминает Климент Аркадьевич, «на улице, даже посреди литейного моста».

Среди своих учителей Тимирязев не забывал называть Д. И. Менделеева, И. М. Сеченова, которые как философы-естественники были ему особенно близки.

Пейзажист и фотохудожник

Климент Аркадьевич был не только блестящим ученым и педагогом, но и серьезно увлекался фотографией, музыкой, живописью, литературой, театром. «Фотография при быстром своем развитии не только оказала различные услуги нашей повседневной жизни, но и открыла нам целый ряд интересных, скрытых до тех пор явлений. Подобно зрительной трубе и микроскопу, она дает в распоряжение человека еще новый орган, еще новое средство для его развития», – говорил Н. Н. Бекетов.

Тимирязев страстно любил природу, получая от общения с ней высшее эстетическое наслаждение. У него можно найти немало волнующих строк, посвященных изумительным уголкам нашей русской природы. Тимирязев иронизирует над людьми, которые видят красоту только в заграничном, нерусском. «Мы знаем по именам, – говорит Климент Аркадьевич о подобных поклонниках всего иностранного, – знаменитые дубы и буки Фонтенбло, но, я уверен, найдется немало москвичей, не видавших кунцевского дуба; мы интересуемся бледными описаниями роскошной тропической природы, а не обращаем внимания на красоту какого-нибудь глухого лесного уголка на расстоянии часа езды от Кремля».

Тимирязев отмечал огромную любовь к природе простых русских людей. Осматривая художественный отдел Нижегородской выставки, он замечал, что особое восхищение вызывали у зрителей-крестьян картины, воспроизводящие природу, в особенности картины Шишкина. Этой простой и здоровой любви к природе, характерной для народа и народного искусства, Тимирязев противопоставлял кривляющуюся, жеманную попытку «современных поэтиков-пигмеев» также выдать себя за любителей природы, «для придания себе росту, заверяющих, что действительность их не вмещает и преподносящих нам себя в придачу к ней…».

Изображение природы, по мнению Тимирязева, представляет собой такую область, где искусство смыкается с наукой. Их различают лишь цели и средства, а отсюда и возможности изображения. Наука имеет в этом отношении огромные преимущества перед искусством: «Ни поэт кисти, ни поэт пера, – пишет Тимирязев, – не говорят нашему воображению, не создают перед нашим умственным взором такой величественной, безграничной, всеобъемлющей картины солнца, как та, которую развертывает современная наука». Однако искусство художника, говорит Тимирязев в другом месте, оказывает незаменимую услугу науке. Он отмечает, что между логикой исследователя природы и эстетическим чувством ценителя ее красот имеется внутренняя органическая связь. Этим он объясняет расцвет ландшафтной живописи именно в XIX веке, который он обычно называет «веком естествознания».

Тимирязев был рад узнать, что подобные же взгляды о связи естествознания и ландшафтной живописи высказывал и Менделеев. В качестве эпиграфа к своей статье «Естествознание и ландшафт» он помещает следующие слова своего учителя: «И быть может, придет время, когда наш век будет считаться эпохой естествознания в философии и ландшафта – в живописи».

Дмитрий Иванович высказал интересную мысль, что появление пейзажа в живописи связано с отказом от субъективного идеализма в познании, с появлением интереса к объективному изучению реального мира. Как бы развивая мысль Менделеева, Тимирязев указывает, что искусство и наука имеют один и тот же объект изображения: «Изображение природы – ландшафт, это по преимуществу создание искусства XIX века, “века естествознания”, – невольно наводит на мысль о сходстве объектов науки и естественного, здорового искусства».

Так же, как в области философии и науки, Тимирязев и в области искусства придерживается материалистической теории отражения. Он выступает с критикой идеализма и формализма в искусстве, стремящихся оторвать искусство от материальной действительности. «Напрасно жрецы новой красоты, – пишет Климент Аркадьевич, – рвутся из пределов действительности, пытаясь дополнить ее болезненной фантазией мистика или бредом морфиномана, – одна действительность была и будет предметом истинного, здорового искусства». Продолжая эту мысль, Тимирязев утверждает, что задача искусства состоит в том, чтобы «изображение было равносильно изображаемому, т. е. истинно». Выполнение этой задачи он считает основным требованием эстетической правды.

Одним из чудес прошлого времени считается появление фотографии. Датой рождения великого изобретения принято считать 1839 год. Безусловно, наука не только способствовала появлению светозаписи, но и успешно использовала фотографические изображения в качестве нового точного метода наблюдения и исследования.

60-е годы XIX столетия были освещены яркими талантами блестящей плеядой ученых России, особенно в области естествознания: это Н. Н. Зимин, Л. С. Ценковский, А. М. Бутлеров, Н. И. Пирогов, С. П. Боткин, А. Г. Столетов, А. О. Ковалевский, В. О. Ковалевский, И. И. Мечников. По достоинству оценивая широкие возможности фотографии, эти и другие ученые активно включились в пропаганду данного технического изобретения своим участием в журналах «Фотограф», «Фотографическое обозрение» (А. И. Шпаковский, И. Н. Бекетов, В. К. Цераский, П. В. Преображенский, Н. С. Жуковский, И. А. Каблуков, К. А. Тимирязев и др.). Они собирали широкие аудитории любителей на своих лекциях о фотографии, выпускали популярные учебные пособия. Особое место среди них занимает К. А. Тимирязев.

Климент Аркадьевич активно внедряет светозапись в естествознание, усовершенствует приемы фотографирования, делает свои лекции и научные доклады более понятными, сопровождая их показом диапозитивов.

В конце 90-х годов столетия, наряду с блистательными фотографами М. П. Дмитриевым и И. Ф. Борщевским Климент Аркадьевич становится признанным фотопейзажистом-художником. Прекрасно владея фотографическими процессами, он много внимания уделяет светопередаче, работая как с растительными объектами, так и выполняя ландшафтные съемки гор, неба или моря.

В своей книге «Русская художественная фотография» С. А. Морозов отмечает, что «К. А. Тимирязев «как следопыт солнца» с увлечением фотографировал морские виды, иногда одни и те же, но в различных условиях освещения. В его этюдах, продолжает автор, находили решение сложные задачи, стоящие перед фотографами-пейзажистами: съемка против света, съемка при солнце, скрытом тучей, когда лучи становятся видимыми на снимке, съемка в пасмурную погоду, когда не заметны тени.

К. А. Тимирязев любил печатать снимки не на бумаге, а на стекле, покрытом светочувствительным слоем (диапозитивы). Печатанье на стекле привлекало К. А. Тимирязева дополнительными возможностями усилить художественные достоинства снимка, «выявляемые при рассмотрении проходящим сквозь стекло свете».

Высокую оценку тимирязевским пейзажным снимкам давал выдающийся художник И. Левитан. 1 февраля 1900 года Исаак Иванович писал: «Мне очень досадно, многоуважаемый Климент Аркадьевич, что Вы не застали меня дома. Я очень мечтал о том, чтобы показать Вам мои работы.

Приношу Вам также мою глубокую благодарность за брошюру Вашу, которую прочел с большим интересом. Есть положения удивительно глубокие в ней. Ваша мысль, что фотография увеличивает сумму эстетических наслаждений, абсолютно верна, и будущность фотографии в этом смысле громадна.

Еще раз благодарю Вас. Пользуясь, случаем заверить Вас в моем глубоком уважении. И. Левитан».

Как вспоминал сын ученого профессор А. К. Тимирязев, «особо ему (И. И. Левитану. – Авт. )понравился снимок, сделанный на берегу Балтийского моря, под вечер, против солнца, в момент, когда солнце было закрыто маленьким полупрозрачным облачком. Исаак Ильич просил показать ему этот снимок раза 3–4, и каждый раз любовался картиной волн у самого берега». Этот снимок «Море – штиль» с тех пор в семье Тимирязевых стал называться «Левитановское море».

Осваивая технику съемки на стеклянных пластинках, Климент Аркадьевич приобщал к этому процессу и сына Аркадия. На Московской фотографической и Всероссийской художественно-промышленной выставке в Нижнем Новгороде Тимирязевы выставляли диапозитивы изготовленные на изохромных пластинах.

Тимирязев страстно пропагандировал фотографию. Его лекции: «Фотография природы и фотография в природе», «Фотография и чувство природы» и «Фотография растения, и фотография в растении» – постоянно собирали большие аудитории слушателей. К. А. Тимирязев всегда охотно делился своим опытом съемки растительности на пластинках с фотослоями, разъяснял назначение светофильтров и их изготовление и всегда популярно излагал технику светопередачи пейзажных снимков.

Конечно, чтобы получить хороший диапозитив, К. А. Тимирязев, безусловно, снова и снова возвращался к интересующим его фотообъектам, чтобы добиться реальной картины. «В каждом ландшафте чуется человек не только наводивший камеру и щелкавший затвором, но как истинный художник, быть может, десятки раз любовавшийся этим теплым лучом солнца, этим всплеском волны прежде чем успел подкараулить их и закрепить на стекле своей камеры».

Уникальный по своей тематике фотоархив и сегодня не утратил своей значимости и всегда вызывает восхищение у посетителей музея, среди которых бывали фотографы-профессионалы. Все они подолгу задерживаются у фотографий, любуясь изумительной картиной облаков, пиками и хребтами заснеженных гор, морскими пейзажами, игрой света и тени на освещенных солнечными лучами поля, леса или цветущей поляны. Удивляет посетителей и качество фотографий, хотя им уже более ста лет.

Последний год жизни

Болезнь и вместе с ней неотвратимое приближение старости отнимает силы у семидесятипятилетнего ученого в борьбе со злом. Порою казалось, что оно отступило. Но нет! Вновь и вновь обманутые надежды напоминали ему слова Н. А. Некрасова: «Были времена и хуже, не было подлее». Тимирязев готовит в печать работу «Наука и демократия», на столе лежит неоконченное предисловие к книге «Солнце, жизнь и хлорофилл», а ученый думает, как помочь голодающему народу, выступает на заседании сельскохозяйственного отдела Моссовета, в который он был недавно избран, и предлагает населению заниматься выращиванием картофеля и овощей в московских дворах (кстати, это во многих городах спасало население от верной голодной смерти и в последующие годы лихолетия).

Климент Аркадьевич пишет М. Горькому: «Голова идет кругом, дело валится из рук. Если теперь мы не дошли «до конца», то не знаю, какого еще ждать другого!»

Хотя 12 марта 1919 года Климента Аркадьевича Тимирязева избирают профессором ботаники Московского университета, но уже в апреле он отказывается от преподавательской работы по состоянию здоровья. Однако усиленно продолжает работать над подготовкой сборника «Наука и демократия». Этот свой труд он посвящает родителям.

«Дорогой памяти отца моего Аркадия Семеновича Тимирязева и моей матери Аделаиды Клементьевны Тимирязевой.

С первых проблесков моего сознания, в ту темную пору, когда, по словам поэта, «под кровлею отеческой не западало ни одно жизни чистой, человеческой плодотворное зерно», Вы внушали мне, словом и примером, безграничную любовь к истине и кипучую ненависть ко всякой, особенно общественной, неправде. Вам посвящаю я эти страницы, связанные общим стремлением к НАУЧНОЙ ИСТИНЕ и к этической, общественно-этической, СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ ПРАВДЕ.

К. Тимирязев».

В своих воспоминаниях ученик и коллега Климента Аркадьевича Н. С. Понятский писал: «Имея выдающиеся заслуги перед наукой… Тимирязев никогда ни у кого не просил помощи и разделял лишения первых лет революции наравне со всеми пролетариями Москвы. Как и все, он жил, не снимая пальто, в холодной нетопленной квартире и не раз ел свой ломоть хлеба без соли, за ее отсутствием. «Вот только теперь узнаешь, что действительно нужно человеку: хлеб и соль, – сказал он мне (Понятскому. – Авт.), приглашая съесть с ним несоленую похлебку. На мою просьбу дать соли жена его конфузливо ответила: «Извините, a у нас ее давно уже нет, вся вышла. Это было всего за три месяца до его смерти». 1920 год в жизни Климента Аркадьевича Тимирязева отмечен избранием его в члены Московского совета рабочих и красноармейских депутатов от рабочих вагоноремонтных мастерских Московско-Курской железной дороги.

В это же время он готовит к печати свою итоговую работу по физиологии растений, которой он отдал пятьдесят лет – сборник «Солнце, жизнь и хлорофилл».

20 апреля, возвращаясь с заседания Коллегии сельскохозяйственного отдела Московского Совета на открытой машине, профессор простудился. На следующий день его лечащий врач А. М. Касаткин обследовал больного и определил у него воспаление легких и назначил курс, и предписание по уходу за больным. Но мерам, принятым лечащим врачом, не суждено было возыметь действия, поскольку он был отстранен от больного 26 апреля.

Для того чтобы показать весь трагизм этого дня, воспользуемся архивными документами, находящимися в музее-квартире К. А. Тимирязева. Больной профессор пишет письмо заместителю М. Н. Покровского Вартану Тиграновичу Тер-Аганесову:

«Глубокоуважаемый Вартан Тигранович!

В виду болезни М. Н. Покровского позвольте обратиться к Вам, как к его заместителю со следующей просьбой (…)

В клиниках 1-го (…) в настоящее время происходит сокращение штатов. Позвольте обратить Ваше внимание на особые права на сохранение занимаемого им места моего друга и ученика Александра Михайловича Касаткина (…) Эти права ему дает не только его 16-ти летняя служба на занимаемом посту, но и совершенно исключительные его знания, сверх своих основательных практических знаний по медицине (о чем я в свое время имел отзыв покойного профессора Остроумова и его главного ассистента известного всей Москве доктора Агедова) Александр Михайлович обладает еще редкими между медиками знаниями химии, так как перед медицинским факультетом (…) физико-математические и занимался у профессора Морковникова и в Гейдельбергском университете. Сверх этого A. M. в течение ряда лет преподавал в одном училище (…) как химик и (…) конечно имел случай изучить лучше, чем только окончивший медицинский факультет.

Наконец, Александр Михайлович имеет столь законное основание желать быть оставленным в Москве, так как у него двое малолетних детей, дочь и сын, и последний еще недавно оправился от психической болезни.

Оставить детей без призора было бы (…) и конечно (…) не заслуженным ударом.

Я уверяю, что декан медицинского факультета профессор Морковников подтвердит всю справедливость моих слов».[61]

В тот же день К. А. Тимирязев вдогонку пишет еще одно письмо:

«Глубокоуважаемый Вартан Тигранович!

Письмо это передаст мой друг и бывший ученик Александр Михайлович Касаткин. Пожалуйста, уделите ему несколько минут по неотложному делу, которое я вам изложил в письме, переданном Вам сегодня моим сыном.

Ко всем объективным доводам позвольте прибавить и свою личную горечь. Александр Михайлович лечит меня более двадцати лет, и без него я окажусь прямо беспомощным.

Искренне Вам преданный К. Тимирязев»

Реакция Вартана Тиграновича на эти письма нам неизвестна. Но является фактом, что 27 апреля Тимирязев получает от В. И. Ленина письмо, в котором он благодарит ученого за сборник «Наука и демократия» и в заключение своего письма желает Клименту Аркадьевичу: «Здоровья, здоровья, здоровья».

В этот же день у больного побывал новый врач – Борис Соломонович Вейсброд.

Вот как описывает этот визит писатель Вадим Сафонов в рассказе «Звонок в дверь» (В. Сафонов. Светом ленинских идей. М.: Политиздат, 1965). «Звякнул звонок… Пришедшего Тимирязев знал. О нем говорила вся Москва. Вейсброд – хирург виртуоз. Вейсброд – большевик чуть не со студенческой скамьи, земский врач, ссыльный, потом эмигрант, потом ординатор, который делал чудеса в Первой Градской, доктор-комиссар, председатель ЧК – только ЧК по борьбе с эпидемиями. Борис Соломонович? Да, да не ошибся, память еще служит. Но к чему же это вы?». Затем писатель передает разговор между больным и врачом. Тимирязев поинтересовался результатами поездки врача на юг, говоря, что знает, что Ленин следил за его поездкой, «как пробирались? Дороги? Мосты? С разрухой справляемся? – вы же командарм, мне крайне интересно». «Больной – ответил Б. С. Весброд, – способный задавать столько вопросов, поверьте мне, не внушает врачу никаких опасений. После прослушивания больного врач нахмурился, и, нахмурясь, писал рецепты. (В архивах музея Вейсбродовских рецептов не обнаружено. – Авт. ). Врач, уходя, ответил на вопрос жены больного – Александры Алексеевны: «Да, да мне, именно мне, лично – в любую минуту дня и ночи». Неизвестно, позвонила ли врачу жена Тимирязева в эту роковую ночь. К ночи здоровье К. А. Тимирязева резко ухудшилось. И в 2 часа 35 минут 28 апреля Климент Аркадьевич скончался. Опасения Тимирязева, что он окажется без А. М. Касаткина «прямо беспомощным», подтвердились. Сейчас на столике возле кровати ученого лежит книга «Наука и демократия», письмо Ленина Тимирязеву и приглашение следующего содержания:

Без права передачи.

«Шереметьевский пер., дом 2, кв. 29.

ДОМ ПЕЧАТИ

Никитский бульвар, д. 8 (особняк)

Пригласительный билет № 65

Тов. Тимирязеву Кл. Арк.

УВАЖАЕМЫЙ ТОВАРИЩ,

Правление Дома Печати просит Вас пожаловать на закрытый вечер, посвященный В. И. Ленину, который состоится 28 апреля с. г.

НАЧАЛО Вч.

ПРАВЛЕНИЕ Д. П.

Но на следующий день в печати появилась статья Б. С. Вейсброда «Предсмертный завет Тимирязева»:

27-го апреля К. А. Тимирязев призвал меня к себе и в присутствии сына, Аркадия Климентьевича, сказал следующее:

«Я всегда старался служить человечеству и рад, что в эти серьезные для меня минуты вижу вас, представителя той партии, которая действительно служит человечеству. Большевики, проводящие ленинизм, – я верю и убежден – работают для счастья народа и приведут его к счастью…»

Борис Вейсброд

В это время Короленко находился в Сорочинцах Полтавской губернии и, прочитав в газете «Предсмертный завет Тимирязева», сказал: «Я хорошо знаю своего учителя, но в каком состоянии мог находиться Климент Аркадьевич, чтобы сказать такие слова… Но я верю, что Климент Аркадьевич до конца остался честным человеком».

Среди многих вопросов, которые возникают в связи с создавшейся ситуацией вокруг больного Тимирязева, невольно появляется и такой: почему на приглашении не проставлен час начала закрытого ленинского вечера? Неужели это было так принято? Или исключение было сделано только для К. А. Тимирязева?

В этой книге не место политике, и тем более политическим интригам, которые всегда и везде сопровождали жизнь выдающихся личностей, пусть даже явно не занимавшихся государственной деятельностью. Но в истории с последними днями жизни Тимирязева явно что-то не чисто. Наверняка мы еще многого не знаем о взаимоотношениях Климента Аркадьевича с тогдашней властью. Но, зная характер Тимирязева, можем допустить, что не все было там тихо и гладко. Наоборот, острый язык профессора, резкость отдельных суждений да и обширные знакомства с европейскими знаменитостями не могли нравиться большевистской верхушке, в том числе и Ленину. (Дружелюбное письмо от вождя, пришедшее в последний день жизни Тимирязева, еще ни о чем не говорит. Вернее говорит, что власть всячески скрывала свою причастность к скоропалительному уходу из жизни неугомонного профессора.)

Письмо В. И. Ленина К. А. Тимирязеву от 27.04.1920

Смена старого и надежного лечащего врача на служаку-большевика с четко означенными функциями… Не было ли это началом дьявольской игры, затеянной властью со всеми более-менее опасными, вернее даже могущими быть опасными людьми в стране? Не пройдет и пары лет, как из страны будут разными путями удалены (в лучшем случае) сотни выдающихся ученых. Таинственным образом погибнут «верные ленинцы» Камо и Фрунзе, Железняков и Урицкий. Побывает в подвалах Лубянки Циолковский… Остается только гадать, по чьему сценарию закончилась раньше времени жизнь Климента Аркадьевича. Но то, что она закончилась раньше, чем ей следовало, очевидно. С его болезнями можно было еще жить и жить…

В небольшой по объему книге о жизни и деятельности великого русского ученого-естествоиспытателя Климента Аркадьевича Тимирязева невозможно осветить его многогранную жизнь. Это и наука, без которой он не мыслил своего существования, и влюбленность в свою профессию педагога, и увлечение музыкой, фотографией, литературой, живописью, которые сопровождали его всю жизнь и помогали ему в его многотрудной работе.

Великая, неутомимая жажда познания всегда влекла Климента Аркадьевича на Запад, в европейские страны, где в то время творили науку выдающиеся ученые в различных областях знания. Знакомство с их трудами, интересные личные беседы с ними еще станут достоянием наших читателей.

Безусловно, был прав академик В. Л. Комаров, говоря: «Когда читаешь Тимирязева, почти физически чувствуешь яркий свет, который заливает широкие просторы». Это ли не доказательство верного пути, избранного ученым?

Сегодня имя К. А. Тимирязева носят район и станция метро в Москве, улицы, институты, сельскохозяйственные предприятия, населенные пункты в различных регионах бывшего Советского Союза и теплоход ООО «Стрелец» (г. Астрахань). В Петербурге на станции метро «Технологический институт» в вестибюле находится барельеф К. А. Тимирязева. Его имя носит также одна из библиотек этого города. В 1937 году режиссеры И. Хейфиц и А. Зархи по сценарию ленинградского писателя Леонида Рахманова сняли кинофильм «Депутат Балтики», где главную роль сыграл Николай Черкасов. В Москве (во МХАТе) и за рубежом был поставлен спектакль «Беспокойная старость». Выдающиеся ученые-естественники ежегодно на «Тимирязевских чтениях» знакомят общественность со своими достижениями в области науки. Один раз в три года лучший ученый в области физиологий растения становится лауреатом премии имени К. А. Тимирязева.

Бережно хранит память о великом ученом и музей-квартира К. А. Тимирязева в Москве, которую с интересом посещают ученики и студенты, москвичи и гости нашей столицы, не только из различных мест России, но и зарубежья.

Памятник К. А. Тимирязеву на территории Тимирязевской сельскохозяйственной академии

В завершение хочется привести слова С. Я. Маршака (у него, кстати, с детства всегда под рукой была книга «Жизнь растения»), который, заканчивая свою очередную книгу, напутствовал: «Иди, книжка, работай! Я свое дело сделал, теперь ты делай свое».

Вторя Маршаку, мы также говорим: «Иди, книга, дари людям радостные часы общения е великим русским ученым Климентом Аркадьевичем Тимирязевым и с удивительным миром растений».

Прочитанные автором работы К. А. Тимирязева и других ученых, его современников

К. А. Тимирязев. Сочинения. Т. 1–6, 1937.

К. А. Тимирязев. Значение науки (Луи Пастер). М., 1922.

К. А. Тимирязев. Насущные задачи современного естествознания. М., 1908.

К. А. Тимирязев. Избранные сочинения. Т. 1–2. М., 1957.

К. А. Тимирязев. Чарлз Дарвин и его учение. Ч. 1. М., Л., 1925.

К. Тимирязев. Растение и солнечная энергия. М., 1897.

К. А. Тимирязев. Солнце, жизнь и хлорофилл. М., 1956.

К. А. Тимирязев. Дарвинизм и селекция. М., Л., 1937.

К. А. Тимирязев. Избранные работы по хлорофиллу и усвоению света растением. М., 1948.

Памяти Дарвина. М., 1910.

К. А. Тимирязев. Наука и демократия. М., 1963.

К. А. Тимирязев. Развитие естествознания в России в эпоху 60-х годов. М., 1920.

К. А. Тимирязев. Насущные задачи современного естествознания. М., 1904.

К. А. Тимирязев. Главнейшие успехи ботаники в начале XX в. М., 1920.

К. А. Тимирязев. Некоторые основные задачи современного естествознания. М., 1904.

К. А. Тимирязев. Публичные лекции и речи. М., 1888.

К. А. Тимирязев. Земледелие и физиология растений. М., Л., 1941.

Тимирязев К. А. Диффузия // Книга для чтения по химии. – М., 1960.

Тимирязев К. А. Жизнь растения: Десять общедоступ. лекций. – М., Изд-во АН СССР, 1962.

Бекетов А. Ботанические очерки. М., 1858.

Бекетов А. Курс ботаники. СПб., 1862.

Менделеев Д. Аналитическая химия. СПб., 1866.

Менделеев Д. И. Периодический закон. М., Л., 1926.

Куторга С. Описание нескольких новых видов окаменелостей из Долины Салгира при Симферополе. СПб., 1834.

Куторга С. Естественная история земной коры. СПб., 1858.

Иллюстрирование собрание сочинений Ч. Дарвина. Т. 1. М., 1907.

Иллюстрирование собрание сочинений Ч. Дарвина. Т. 8. М., 1909.

Использованная литература

Великий ученый борец и мыслитель. К 100-летию со дня рождения К. А. Тимирязева. М., Л., 1943.

Голованов Я. К. Климент Тимирязев // Голованов Я. К. Этюды об ученых. – М., 198З. – С. 303–З06.

Иванов Л. А., Платонов Е. В. Климент Аркадьевич Тимирязев // Люди русской науки. – М., 1963. – С. 173–191.

Ландау-Тылкина С. П. К . А. Тимирязев. М., 1985.

Лишевский В. П. «Вечный спутник»: Климент Аркадьевич.

Лишевекий В. П. Ученые – популяризаторы науки. – М., 1987.

Могилевский Б. Л. Жизнь Тимирязева. – М.: Дет. лит., 1959.

Платонов Г. В. Мировоззрение К. А. Тимирязева. М., 1952.

Разгон Л. Э. Зеленое чудо жизни // Разгон Л. Э. Зримое знание. – М., 1983. – С. 11–135.

Разгон Л. Э. «Работать для науки, писать для народа» // Разгон лэ. Живой голос науки. – М., 1986. – С. 11–34.

С.-Петербургский университет в первое столетие его деятельности. 1819–1919. Петроград.

Сафонов В. Климент Аркадьевич Тимирязев // Великие русские люди. – М., 1985. – С. 242–269.

Сборник, посвященный К. А. Тимирязеву его учениками. М., 1916.

Сенченкова Е. М. К. А. Тимирязев и учение о фотосинтезе. – М.: Изд-во АН СССР, 1961.

Танеев П. В. Воспоминания о Клименте Аркадьевиче Тимирязеве // Московский университет в воспоминаниях современников. – М., 1989. – С. 517–533.

Тимирязев и биологическая наука: Сб. науч. трудов: К 150-летию со дня рождения К. А. Тимирязева. – М.: Изд-во МСХА, 1994.

Тимирязевская академия. М., 1957.

Тимирязевские чтения. М., Л., 1941.

Тимирязевские чтения. М., Л., 1944.

Тимирязевские чтения. М., 1960.

Тимирязевские чтения. Н. Новгород, 1998.

Черненко Г. Т. Тимирязев в Петербурге-Петрограде. – Л.: Лениздат, 1991.

Лауреаты премии им. К. А. Тимирязева

1941 – чл. – корр. АН СССР Н. А. МАКСИМОВ. «Краткий курс физиологии растений», проф. Д. А. САБИНИН. «Минеральное питание растений».

1945 – акад. Д. Н. ПРЯНИШНИКОВ. «Азот в жизни растений и в земледелии СССР».

1947 – проф. П. А. ГЕНКЕЛЬ. «Устойчивость растений к засухе и пути ее повышения», проф. П. С. ЕРЫГИН. «Физиологические основы орошения риса».

1950 – проф. А. В. ВЛАДИМИРОВ. «Физиологические основы применения азотистых и калийных удобрений».

1951 – проф. Е. И. РАТНЕР. «Минеральное питание растений и поглотительная способность почв».

1953 – проф. В. П. ДАДЫКИН. «Особенности поведения растений на холодных почвах».

1961 – проф. Б. А. РУБИН и Е. В. АРЦИХОВСКАЯ. «Биохимия и физиология иммунитета растений».

1964 – д. б. н. Б. П. СТРОГОНОВ. «Физиологические основы солеустойчивости растений».

1967 – академик АН БССР Т. Н. ГОДНЕВ. «Хлорофилл, его строение и образование в растении».

1970 – д. б. н. В. Н. ЖОЛКЕВИЧ. «Энергетика дыхания высших растений в условиях водного дефицита».

1973 – д. б. н. Г. М. КОЗУБОВ, к. б. н. М. Ф. ДАНИЛОВА, к. б. н. А. К. ВАСИЛЬЕВ. «Атлас ультраструктуры растительных клеток».

1976 – д. б. н. О. Н. КУЛАЕВА. «Цитокинины, их структура и функции».

1979 – чл. – корр. АН СССР И. И. ТУМАНОВ. «Физиология закаливания и морозостойкости растений».

1982 – д. б. н. Л. Н. БЕЛЛ. «Энергетика фотосинтезирующей растительной клетки».

1985 – акад. М. Х. ЧАЙЛАХЯН. Цикл работ по проблеме «Гормональная теория цветения растений».

1988 – к. б. н. Т. А. ГЛАГОЛЕВА, к. б. н. М. В. ЧУЛАНОВСКАЯ, д. б. н. О. В. ЗАЛЕНСКИЙ. «Фотосинтетический метаболизм и энергетика хлореллы».

1991 – д. б. н. В. В. ПОЛЕВОЙ. Учебник «Физиология растений».

1995 – д. б. н. М. Н. ЗАПРОМЕТОВ. «Фенольные соединения. Распространение, метаболизм и функции».

1998 – д. б. н. В. Е. СЕМЕНЕНКО и д. б. н. Н. А. ПРОНИНА. Серия работ «Молекулярная и клеточная организация СО2-концентрирующих механизмов при фотоосинтезе микроводорослей».

2001 – д. б. н. Н. В. ОБРУЧЕВА. «Прорастание семян: начальные стадии» издана на английском языке в Голландии «Seed germination: a guide to the early stages».

2004 – д. б. н. Б. Б. ВАРТАПЕТЯН. Серия научных работ на тему: «Кислородный обмен и анаэробиоз растений».

2007 – д. б. н. Вл. В. КУЗНЕЦОВ и к. б. н. Г. А. ДМИТРИЕВА. Учебник «Физиология растений».

2010 – чл. – корр. РАН Ю. В. ГАМАЛЕЙ. «Транспортная система сосудистых растений».

2013 – д. б. н. Д. А. ЛОСЬ. Монография «Сенсорные системы цианобактерий» и цикл работ по одноименной тематике.

Тимирязевские чтения

I. 1940 г. – академик ЛЫСЕНКО Т. Д. «О путях управления растительными организмами».

II. 1941 г. – академик ПРЯНИШНИКОВ Д. Н. «Азот в жизни растений и земледелие Советского Союза».

III. 1942 г. – академик БАХ А. Н. «О химизме дыхательных процессов».

IV. 1943 г. – академик МАКСИМОВ Н. А. «Развитие учения о водном режиме и засухоустойчивости растений от К. А. Тимирязева до наших дней».

V. 1944 г. – чл. – корр. АН СССР ИВАНОВ Л. А. «Свет и влага в жизни наших древесных пород».

VI. 1945 г. – академик АН Бел. ССР ГОДНЕВ Т. Н. «Химическая природа хлорофилла и возможные пути его образования в растении».

VII. 1946 г. – академик АН Укр. ССР ХОЛОДНЫЙ Н. Г. «К. А. Тимирязев и современные представления о фитогормонах».

VIII. 1947 г. – чл. – корр. АН СССР ЛЬВОВ С. Д. «Основные направления в историческом развитии учения о дыхании растений».

IX. 1948 г. – профессор САБИНИН Д. А. «О значении корневой системы в жизнедеятельности растений».

X. 1949 г. – профессор ГЛУЩЕНКО И. Е. «Вегетативная гибридизация и ее значение для познания явлений наследственности».

XI. 1950 г. – чл. – корр. АН СССР ТУМАНОВ И. И. «Основные достижения советской науки в изучении морозостойкости растений».

XII. 1951 г. – профессор ГЕНКЕЛЬ П. А. «Солеустойчивость растений и пути ее повышения»

XIII. 1952 г. – чл. – корр. АН СССР АВАКЯН А. А. «Индивидуальное развитие растений».

XIV. 1953 г. – профессор ПЕТИНОВ Н. С. «Физиология орошаемых растений».

XV. 1954 г. – профессор НИЧИПОРОВИЧ А. А. «Фотосинтез и урожай».

XVI. 1955 г. – профессор РАТНЕР Е. И. «Корневое питание растений в процессе их взаимодействия с окружающей средой».

XVII. 1956 г. – профессор РАКИТИН Ю. В. «Стимуляция и торможение физиологических процессов у растений».

XVIII. 1957 г. – чл. – корр. АН СССР КУПРЕВИЧ В. Ф. «Физиология больного растения».

XIX. 1958 г. – профессор РУБИН Б. А. «Дыхание и его роль в иммунитете растений».

XX. 1959 г. – академик КУРСАНОВ А. Л. «Взаимосвязь физиологических процессов растений».

XXI. 1960 г. – профессор СКАЗКИН Ф. Д. «Критический период у растений к недостатку водоснабжения».

XXII. 1961 г. – академик ВИНОГРАДОВ А. П. «Изотопы кислорода и фотосинтез».

XXIII. 1962 г. – профессор ШКОЛЬНИК М. Я. «Роль микроэлементов в жизни растений и в земледелии Советского Союза».

XXIV. 1963 г. – профессор ОКАНЕНКО А. С. «Физиология сахарной свеклы и вопросы селекции».

XXV. 1964 г. – профессор ЧАЙЛАХЯН М. Х. «Факторы генеративного развития растений».

XXVI. 1965 г. – профессор ГУНАР И. И. «Раздражимость и ее роль в жизни растений».

XXVII. 1966 г. – профессор ПРОКОФЬЕВ А. А. «Формирование семян как органов запаса»

XXVIII. 1967 г. – профессор АЛЕКСЕЕВ А. М. «Водный режим клеток растения в связи с обменом веществ и структурированностью цитоплазмы».

XXIX. 1968 г. – академик ОПАРИН А. И. «Эволюционные взгляды К. А. Тимирязева и проблема происхождения жизни».

XXX. 1969 г. – профессор СОЛДАТЕНКОВ С. В. «Обмен органических кислот у растений».

XXXI. 1970 г. – академик ПЕЙВЕ Я. В. «Микроэлементы и биологическая фиксация молекулярного азота».

XXXII. 1971 г. – чл. – корр. ВАСХНИЛ МОШКОВ Б. С. «Роль лучистой энергии в выявлении потенциальной продуктивности растений».

XXXIII. 1972 г. – профессор СТРОГОНОВ Б. П. «Метаболизм растений в условиях засоления».

XXXIV. 1973 г. – чл. – корр. АН СССР РЕЙМЕРС Ф. Э. «Рост и обмен веществ у растений в период гетеротрофного питания».

XXXV. 1974 г. – профессор БУТЕНКО Р. Г. «Экспериментальный морфогенез и дифференциация в культуре клеток растений».

XXXVI. 1975 г. – профессор СКРИПЧИНСКИЙ В. В. «Эволюция онтогенеза растений».

XXXVII. 1976 г. – профессор ЗАЛЕНСКИЙ О. В. «Эколого-физиологические аспекты изучения фотосинтеза».

XXXVIII. 1977 г. – д. б. н. ВОСКРЕСЕНСКАЯ Н. П. «Фоторегуляторные аспекты метаболизма растений».

XXXIX. 1978 г. – чл. – корр. АН СССР КРЕТОВИЧ В. Л. «Молекулярные механизмы усвоения азота растениями».

XL. 1979 г. – профессор АЛЬТЕРГОТ В. Ф. «Действие повышенной температуры на растение в эксперименте и природе».

XLI. 1980 г. – профессор КУЛАЕВА О. Н. «Гормональная регуляция физиологических процессов у растений на уровне синтеза РНК и белка».

XLII. 1981 г. – профессор МОКРОНОСОВ А. Т. «Фотосинтетическая функция и целостность растительного организма».

XLIII. 1982 г. – профессор ВАРТАПЕТЯН Б. Б. «Кислород и структурно-функциональная организация растительной клетки».

XLIV. 1983 г. – профессор ПОЛЕВОЙ В. В. «Роль ауксина в системах регуляции у растений».

XLV. 1984 г. – профессор МЕТЛИЦКИЙ Л. В. «Иммунологический контроль в жизни растений».

XLVI. 1985 г. – профессор СЕМЕНЕНКО В. Е. «Эндогенная регуляция физиологических процессов и управление биосинтезом фотосинтезирующих клеток».

XLVII. 1986 г. – чл. – корр. АН Укр. ССР ГРОДЗИНСКИЙ Д. М. «Адаптивная стратегия физиологических процессов растений».

XLVIII. 1987 г. – профессор СЕМИХАТОВА О. А. «Энергетика дыхания в норме и при экологическом стрессе».

XLIX. 1988 г. – профессор ВАХМИСТРОВ Д. Б. «Пространственная организация ионного транспорта в корне».

L. 1989 г. – д. б. н. ЛАЙСК А. Х. «Кинетика фотосинтеза С3-растений».

LI. 1990 г. – академик КРАСНОВСКИЙ А. А. «Возбужденный хлорофилл».

LII. 1991 г. – академик ТАРЧЕВСКИЙ И. И. «Катаболизм и стресс у растений».

LIII. 1992 г. – профессор ГАМАЛЕЙ Ю. В. «Проводящая система растений».

LIV. 1993 г. – чл. – корр. АНБ ЧАЙКА М. Т. «Биогенез пигментного аппарата растений».

LV. 1994 г. – чл. – корр. РАН РУБИН А. Б. «Принципы организации и регуляции первичных процессов фотосинтеза».

LVI. 1995 г. – профессор ЗАПРОМЕТОВ М. Н. «Фенольные соединения и их роль в жизни растения».

LVII. 1996 г. – профессор ТИТЛЯНОВ Э. А. «Зооксантеллы в герматипных кораллах: жизненная стратегия».

LVIII. 1997 г. – профессор ЕРМАКОВ И. П. «Гаметофит семенного растения как проблема биологии развития».

LIX. 1998 г. – профессор ОПРИТОВ В. А. «Функциональные аспекты биоэлектрогенеза у растений».

LX. 1999 г. – академик ШУВАЛОВ В. А. «Преобразование световой энергии при фотосинтезе».

LXI. 2000 г. – профессор ЖОЛКЕВИЧ В. Н. «Транспорт воды в растении и его регуляция».

LXII. 2001 г. – профессор КУЗНЕЦОВ Вл. В. «Стресс у растений и молекулярно-физиологические механизмы адаптации и выживания».

LXIII. 2002 г. – чл. – корр. РАН САЛЯЕВ Р. К. «О проблеме аттракции у растений».

LXIV. 2003 г. – профессор ТРУНОВА Т. И. «Растение и низкотемпературный стресс».

LXV. 2004 г. – академик РАСХН ТИХОНОВИЧ И. А. «Функциональная интеграция генетических систем про- и эукариот в процессе симбиотической азотфиксации».

LXVI. 2005 г. – профессор ВЕРЕЩАГИН А. Г. «Липиды в жизни растений».

LXVII. 2006 г. – академик ЖУРАВЛЕВ Ю. Н. «Биотехнология лекарственных растений».

LXVIII. 2007 г. – профессор ИВАНОВ В. Б. «Клеточные механизмы роста растений».

LXIX. 2008 г. – чл. – корр. РАН ВАНЮШИН Б. Ф. «Метилирование ДНК у растений: механизмы и биологическая роль».

LXX. 2009 г. – профессор БАЛНОКИН Ю. В. «Ионный гомеостаз и солеустойчивость растений».

LXXI. 2010 г. – чл. – корр. НАНБ ХРИПАЧ В. А. «Стероидные гормоны растений: химия, биология, практика».

LXXII. 2011 г. – профессор КУЗНЕЦОВ В. В. «Гормональная регуляция биогенеза хлоропластов».

LXXIII. 2012 г. – д. б. н., профессор МЕДВЕДЕВ С. С. «Механизмы формирования и физиологическая роль полярности в растениях».

LXXIV. 2013 г. – профессор ИЗМАЙЛОВ С. Ф. «Симбиосомная мембрана».

LXXV. 2014 г. – д. б. н., профессор РОМАНОВ Г. А. «Цитокинины – универсальные биорегуляторы».

Примечания

1

Букет монстров (фр.)

2

Прежде всего, мой сын, будь честен. (фр.)

3

Родился в 1792 г. Поэт и критик, профессор российской словесности, впоследствии – ректор Петербургского университета, друг Пушкина и первый помощник его в литературных делах. Познакомились они еще до окончания Пушкиным лицея. В годы михайловской ссылки поэт постепенно передал ему посредничество в издании своих произведений. Трудно более точно определить свойства личности Петра Александровича, чем это сделал Пушкин в «Посвящении», назвав его человеком «души прекрасной, святой исполненной мечты, поэзии живой и ясной, высоких дум и простоты».

4

Родился в 1849 г. Российский физиолог, создатель материалистического учения о высшей нервной деятельности, крупнейшей физиологической школы современности, новых подходов и методов физиологических исследований, академик АН СССР. Создал классические труды по физиологии кровообращения и пищеварения. Ввел в практику хронический эксперимент, позволяющий изучать деятельность практически здорового организма. С помощью разработанного им метода условных рефлексов установил, что в основе психической деятельности лежат физиологические процессы, происходящие в коре головного мозга. Исследования Павловым физиологии высшей нервной деятельности (2-й сигнальной системы, типов нервной системы, локализации функций, системности работы больших полушарий и др.) оказали большое влияние на развитие физиологии, медицины, психологии и педагогики. В 1920–30-х гг. неоднократно выступал в письмах к руководству страны, рискуя жизнью, против произвола, насилия и подавления свободы мысли. Умер в 1936 г.

5

Родился в 1840 г. в селе Знаменском (ныне в Липецкой области). Происходил из семьи небогатых помещиков. Окончил гимназию и историко-филологический факультет Петербургского университета (1861 г.). С 1858 г. писал для журнала «Рассвет», затем перешёл в «Русское слово». Рассматривая произведения русской и мировой литературы, Писарев требовал от искусства служения обществу путём пропаганды научных идей на доступном всем языке. В увлекательных и остроумных статьях Писарев призывал к освобождению личности от особенно тяжких для молодёжи общественных и семейных ограничений и утверждал принцип «разумного эгоизма».

В 1862 г. критик издал в нелегальной студенческой типографии брошюру в защиту А. И. Герцена, где выступал за свержение династии Романовых. Суд приговорил автора к четырём с половиной годам заключения в Петропавловской крепости (1862–1865 гг.). Одновременно правительство разрешило ему печататься в журналах. Это принесло критику огромную популярность, которая по выходе его на свободу стала падать.

После земской реформы и Польского восстания 1863 г. Писарев, как и многие представители образованных кругов, разочаровался в революционных идеях.

Литературу и искусство Писарев счёл излишеством, отвлекающим людей и средства от прогресса науки и техники. Находя «вредоносным» даже творчество А. С. Пушкина, Писарев призывал к «разрушению эстетики». Он ушёл из «Русского слова» (1866 г.), затем из «Дела» (1867 г.) и обрёл пристанище в «Отечественных записках» (1868 г.), которые возглавлял Н. А. Некрасов. Однако ему не удалось проработать там долго. 16 июля 1868 г. Писарев утонул, купаясь в Рижском заливе. Для студентов, в том числе для Тимирязева, Писарев несомненно был кумиром.

6

Родился в 1836 г. Писатель, театровед, почетный академик Петербургской АН. В 60-е годы XIX в. Боборыкин был заметной фигурой в литературной и театральной жизни России. Чрезвычайно общительный Боборыкин поддерживает тесную связь почти со всеми известными русскими литераторами, со Стасовым, будущими деятелями «Могучей кучки», ведущими актерами императорских театров. Драматические произведения Боборыкина ставились в Малом и Александринском театрах. С конца 60-х годов Боборыкин выступает преимущественно как прозаик. Роман «Жертва вечерняя» (1868) посвящен широко обсуждавшейся в то время проблеме женской эмансипации.

С середины 70-х годов начинается увлечение Боборыкина натурализмом. Он знакомится с Золя, Э. Гонкуром, А. Доде. Интерес к натурализму был вызван желанием Боборыкина доказать, что многое из того, что сделано на Западе, уже было сказано русскими писателями. Ушел из жизни почти одновременно с К. А. Тимиряевым.

7

Родился в 1843 г. По окончании своего воспитания в 1-й Спб. гимназии поступил в Спб. университет. Профессор физики в Спб. лесном институте. Вследствие временного закрытия университета в 1862 г. отправился в Гейдельберг, где в течение двух с лишним лет занимался под руководством профессоров Гельмгольца, Бунзена и Кирхгофа. По возвращении в Петербург сдал экзамен на степень кандидата физико-математических наук и в 1866 г. поступил на службу в Лесной институт. Лачинов напечатал много научных статей и заметок в «Журнале Русского физ. – хим. общества», в журнале «Электричество» и мн. др. Исследования и изобретения Лачинова относятся главным образом к области электричества и электротехники. Автор «Курса метеорологии и климатологии» (1889) и «Основ метеорологии и климатологии» (1895).

8

Родился в 1842 г., русский химик-органик, член-корреспондент Петербургской АН (1894). Окончил Петербургский университет (1865), ученик Д. И. Менделеева и А. М. Бутлерова. С 1875 г. – профессор органической и агрономической химии в Петровской земледельческой и лесной академии в Москве. Преподавал на Высших женских курсах в Петербурге (1892–1900). Густавсон исследовал действие галогенидов алюминия на органические соединения (1883) и показал, что ароматические углеводороды способны образовывать с галогенидами алюминия непрочные комплексные соединения. Совместно с Н. Я. Демьяновым Густавсон синтезировал углеводород аллен. Предложил новый способ синтеза циклопропана действием цинковой пыли на водно-спиртовой раствор 1,3-дибромпропана; получил 1,1-диметил-пропан, синтезировал хлористые производные циклопропана. Умер в 1908 г.

9

Александр Воейков родился в 1842 г. в Москве. В 1860 г. поступил на физико-математический факультет Санкт-Петербургского университета, затем продолжил образование в Германии в Геттингенском университете, где получил степень доктора философии (1865 г. В 1880 г. получил степень почетного доктора физической географии в Московском университете. С 1885 г. профессор Санкт-Петербургского университета.

В составе научных экспедиций путешествовал по Европейской части России, Западной Европе, Южной и Передней Азии, Северной, Центральной и Южной Америке. Побывал на Кавказе, в Крыму, в Средней Азии, в южном Китае, Японии.

Особое значение имеет его капитальный труд «Климаты земного шара, в особенности России» (1884 г.), в котором впервые в мировой практике в полной мере рассмотрена физическая сущность и структура сложных климатических процессов, а также определены роли отдельных климатообразующих факторов и взаимодействие климата с другими компонентами природы.

Будучи членом Русского географического общества, Воейков ввел в его структуру Метеорологическую комиссию.

Стал одним из инициаторов и организаторов специального высшего географического образования в России, первый директор Высших географических курсов (1915 г.). В 1949 имя А. И. Воейкова было присвоено Главной геофизической обсерватории. Умер в 1916 г.

10

Родился в Петербурге в 1842 г. Получив среднее образование в одном из лучших пансионатов Петербурга и в немецком училище св. Петра, в 1858 г. поступил в Петербургский университет на естественное отделение физико-математического факультета. После окончания университета работал в Тюбингенском университете у А. Штреккера, в парижской Высшей медицинской школе у Ш. А. Вюрца, в Магбургском университете у А. В. Г. Кольбе. В 1865–1902 гг. Меншуткин преподавал в Петербургском университете (с 1869 г. – профессор), в 1902–1907 гг. – в Петербургском политехническом институте.

Научные работы Меншуткина относятся преимущественно к органической и физической химии. Основное их направление – исследование скорости химических превращений органических соединений; особый интерес представляют его работы в области этерификации спиртов и омыления эфиров. В 1886–1889 гг. Меншуткин установил влияние природы растворителя и температуры на процессы образования и разложения аминов и амидов кислот.

Меншуткин вместе с А. А. Воскресенским, Н. Н. Зининым и Д. И. Менделеевым был инициатором основания в 1868 г. Русского химического общества, был его делопроизводителем (1868–1891) и первым редактором «Журнала РХО». За свои работы по химической кинетике в 1904 г. был удостоен Ломоносовской премии. Умер в 1907 г.

11

Родился 16 мая 1817 г. в слободе Юрасовке Воронежской губернии. Внебрачный сын помещика и крепостной крестьянки-украинки. Высшее образование получил на историко-филологическом факультете Харьковского университета.

С юности писал стихи на украинском языке, собрал более 500 украинских песен. В 1844 г. защитил магистерскую диссертацию «Об историческом значении русской народной поэзии», после чего преподавал в учебных заведениях Ровно и Киева. В марте 1847 г. Костомаров был арестован по делу оппозиционного к власти Кирилло-Мефодиевского общества, год провёл в Петропавловской крепости, затем отбывал ссылку в Саратове с запрещением «служить по учёной части».

Являясь чиновником различных учреждений, продолжал заниматься историей, собирать фольклор и издавать свои труды.

С 1859 г., после снятия запрета на преподавательскую деятельность, стал профессором русской истории в Петербургском университете, где его лекции пользовались большой популярностью.

В марте 1862 г. Николай Иванович вышел в отставку и посвятил жизнь научной работе и литературному творчеству.

В 1864 г. Костомаров был без защиты диссертации удостоен докторской степени. Основной его труд – «Русская история в жизнеописаниях её главнейших деятелей» (в трёх томах, вышли в 1873–1888 гг.). Скончался 19 апреля 1885 г. в Петербурге.

12

Родился в 1824 г. Русский публицист, литературный критик, мыслитель. Учился в Александровском кадетском корпусе, окончил Лесной институт, работал в Лесном департаменте, в 1862 г. вышел в отставку. Во 2-й пол. 50-х гг. становится на позиции политического радикализма, сближается с Н. Г. Чернышевским, Н. А. Добролюбовым, Д. И. Писаревым. За границей познакомился с А. И. Герценом. В 1862 и 1863 гг. подвергался аресту, был заключен в Петропавловскую крепость, затем сослан в Вологодскую губернию. Похороны Шелгунова в Петербурге превратились в политическую демонстрацию. Шелгунов, по свидетельству его друга Н. К. Михайловского, был типичной фигурой 60-х гг., человеком, который «впитал в себя весь дух того времени». В своих исходных философских позициях разделял идеи материализма (или реализма), популяризировал труды И. М. Сеченова, Н. Г. Чернышевского, К. Фохта, Л. Бюхнера. Полагал, что человек, будучи частью природы или «последствием ее сил», есть лишь звено в цепи общих природных закономерностей, которые он изменить не в силах. Шелгунов приветствовал в лице П. Л. Лаврова новое поколение радикальных социальных мыслителей народнической ориентации. Умер в 1891 г.

13

Родился в 1843 г. Публицист, литературный критик. Писал на русском, грузинском и французском языках. Сотрудничал в журналах «Современник», «Колокол», «Отечественные записки». Умер в 1928 г.

14

Родился в г. Шуше (ныне Азербайджан) в 1812 г. Русский химик-органик. В 1830 г. поступил на физико-математический факультет Казанского университета. После окончания университета работал там же доцентом аналитической механики, гидростатики и гидродинамики. В 1837 г. был направлен для совершенствования образования за границу; стажировался в лабораториях и на заводах в Германии, Франции и Англии. Работал в лабораториях Берлинской академии и университета у Г. Розе и Э. Мичерлиха, долгое время занимался у Ю. Либиха в Гиссене. В начале 1841 г. в Петербурге защитил диссертацию на степень доктора естественных наук.

Научные исследования посвящены органической химии. Вместе с А. А. Воскресенским Зинин является основателей большой школы русских химиков; среди его учеников были А. М. Бутлеров, Н. Н. Бекетов, А. П. Бородин и многие другие.

15

Родился в 1828 г. в Чистополе Казанской губернии в дворянской семье. В 1844 г. поступил в Казанский университет. Всего через восемь лет выпускник университета стал ординарным профессором и в 1857–1858 гг. был командирован за границу (Германия, Швейцария, Италия, Франция, Англия, Чехия). Там Бутлеров непосредственно познакомился с новыми идеями в химии. Но главным для него стало посещение лабораторий и знакомство с крупнейшими химиками Запада.

Вернувшись в Россию, учёный занялся переоборудованием химической лаборатории. Затем он выполнил цикл экспериментальных работ, в процессе которых был осуществлён первый в мире полный синтез сахаристого вещества. Бутлеров назвал это соединение метиленитаном.

Вторая заграничная командировка Бутлерова стала переломным моментом в развитии всей органической химии. Выступая на 36-м съезде немецких естествоиспытателей и врачей в Шпейере (1861 г.), учёный в докладе «Нечто о химическом строении тел» впервые изложил основные положения своей теории химического строения. В 1869 г. учёный переехал в Петербург, где продолжил свою экспериментальную, теоретическую и педагогическую деятельность.

В 1870 г. Бутлеров принял участие в организации Петербургских и Владимирских женских курсов, где стал читать лекции по химии. В 1880 г. Бутлеров начал чтение лекций на Бестужевских женских курсах и устроил здесь химическую лабораторию. Умер в 1886 г. в деревне Бутлеровке Казанской губернии.

16

Родился в 1835 г. близ Москвы. По окончании курса в 3-й санкт-петербургской гимназии поступил на естественное отделение физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета. Занимался ботаникой под руководством профессора Л. С. Ценковского. Еще студентом получил золотую медаль за работу: «Естественная история хвойных санкт-петербургской флоры». По окончании курса отправился на собственный счет за границу, где провел два года, работая в Гейдельберге, Фрейбурге и на берегу Средиземного моря. По возвращении в Петербург защитил в 1861 г. магистерскую диссертацию и начал читать лекции по анатомии и физиологии растений в Петербургском университете. После защиты диссертации на степень доктора ботаники в 1867 г. избран адъюнктом Императорской Академии наук, а впоследствии экстраординарным (1883) и ординарным академиком (1891). При Академии Наук Фаминцын устроил ботаническую лабораторию. Он являлся не только первым в России ботаником-физиологом, но и был наставником целого поколения физиологов. Профессора Баранецкий, Бородин, Баталин, Тимирязев, Ивановский и многие другие – его ученики. Умер в 1918 г. в Петрограде.

17

Родился в 1827 г. Окончил курс в Дерптском университете по медицинскому факультету. В 1856 г. был командирован Министерством внутренних дел в Саратов и Астрахань для исследования рыболовства на Волге и на Каспийском море, а также состоял профессором физиологии и общей патологии в Казанском университете, затем профессором физиологии и анатомии в Санкт-Петербургском университете; позднее читал анатомию, гистологию и эмбриологию. Был ординарным академиком Академии наук. Работы Овсянникова посвящены гистологии, эмбриологии и физиологии. Ряд статей его посвящены искусственному разведению рыб и рыболовству. Основал в своем имении Лужского уезда, Петроградской губернии школу садоводства. Умер в 1906 г.

18

Родился в 1826 г. Первоначальное образование получил в Вифанской духовной семинарии, высшее – в Горыгорецком земледельческом институте, откуда, по окончании курса в 1850 г., был сначала командирован для изучения сельского хозяйства в некоторые внутренние и прибалтийские губернии, а позднее за границу, где занимался в Гогенгеймской земледельческой академии и затем изучал выдающиеся хозяйства в Бельгии, Германии и др. По возвращении А. В. Советов получил сначала кафедру сельскохозяйственной технологии в Горыгорецком земледельческом институте. В 1859 г. защитил в Московском университете магистерскую диссертацию «О разведении кормовых трав». В ней впервые обстоятельно доказана настоятельная необходимость и возможность разведения кормовых трав не только в нечерноземной, но и в черноземной полосе России. В 1859 г. Санкт-Петербургский университет избрал А. В. Советова на кафедру сельского хозяйства. Здесь в 1867 г. он защитил докторскую диссертацию. Главной задачей автор поставил исследовать связь между первобытными и современными формами земледелия, что и удалось ему после тщательного изучения многих исторических памятников древнерусского земледелия – летописей и законодательных актов.

Из его учеников многие занимали самостоятельные кафедры в высших учебных заведениях России. С 1888 по 1900 г. Советов состоял деканом физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета. Умер в 1901 г.

19

Родился в 1846 г. в небольшом селе, затерянном в глубинке Смоленской губернии, где его отец служил священником. После окончания приходской школы мальчика отдали в Смоленскую духовную семинарию. Василий закончил семинарию с похвальным листом и в числе лучших выпускников был принят в Петербургскую духовную академию. Однако после окончания первого курса Докучаев понял, что никогда не будет священником. Он уходит из академии и поступает на естественный факультет Петербургского университета.

Поскольку отец отказался ему помогать, Докучаеву пришлось давать уроки, отнимавшие много времени. Правда, он учился так хорошо, что уже на втором курсе начал получать стипендию.

В университете Докучаев слушал лекции крупнейших ученых своего времени – А. Бутлерова, Д. Менделеева, П. Чебышёва. В то время он отдавал предпочтение минералогии. Дипломная работа Докучаева была посвящена проблеме происхождения речных наносов. После ее защиты ему было присуждено звание кандидата естественных наук первой степени. Стипендию он истратил на длительную экспедицию по различным районам России.

После окончания университета Докучаев начал преподавать в строительном училище, которое вскоре было преобразовано в институт гражданских инженеров. Одновременно ученый становится главным научным консультантом в Департаменте земледелия министерства государственных имуществ. По заданию этого учреждения он предпринял комплексное обследование речных долин европейской части страны. Результаты научных исследований Докучаев обобщил в докторской диссертации.

Собранные ученым материалы позволили проследить формирование рельефа и установить особенности оледенения, покрывавшего Евразийский субконтинент много тысячелетий назад.

Защитив докторскую диссертацию, Докучаев становится профессором кафедры минералогии и кристаллографии Петербургского университета. В 1883 г. он опубликовал свою главную работу – книгу «Русский чернозем».

В 1888 г. Докучаев и его ученики экспонировали на Всемирной выставке в Париже коллекцию русских почв. Это была настоящая научная сенсация. В дальнейшем вся научная деятельность Докучаева была направлена на развитие почвоведения как науки.

Волею обстоятельств многие его разработки были реализованы через много десятилетий после его смерти. Как писал в некрологе один из учеников Докучаева, «он принадлежит к тем великим людям, которые не подчиняются законам исторической перспективы – удаляясь от нас, они вырастают». Умер В. В. Докучаев в 1903 г.

20

Родился в 1804 г. в Дерпте (Тарту). В 1823–1826 гг. принимал участие в качестве физика в кругосветном путешествии Коцебу. Результаты научных исследований этой экспедиции напечатаны им в «Мемуарах Петербургской Академии наук». Был членом Императорской Академии наук и профессором Петербургского университета. Его руководства по физике (для гимназий) и физической географии выдержали несколько изданий. Многие его научные исследования относятся к физической географии (о температуре и солености моря, об изменчивости уровня Каспийского моря, о барометрическом измерении высот, об измерении магнитного наклонения и напряженности земного магнетизма и др.), но главным образом он работал в области электромагнетизма. Главнейшие результаты его исследований излагаются во всех учебниках физики: закон индукции («Закон Ленца», (1883), «закон Джоуля и Ленца» (1844) и др.

В 1845 г. Ленц вошел в совет Русского географического общества, вместе с ним работали такие замечательные русские адмиралы и географы, как И. Ф. Крузенштерн, Ф. П. Врангель, К. М. Бэр. В этой организации Ленц проработал до конца жизни. Умер в Риме в 1865 г.

21

Родился в 1821 г. в селе Окатове Калужской губернии в дворянской семье. В 1837 г. поступил в Московский университет. В 1846 г. защитил магистерскую диссертацию на тему «Опыт элементарного анализа теории вероятностей». В 1847 г. был приглашён в Петербургский университет на кафедру математики, где читал лекции по алгебре и теории чисел. В 1849 г. вышла книга Чебышёва «Теория сравнений», по которой автор в том же году защитил докторскую диссертацию в Петербургском университете.

В 1850 г. П. Л. Чебышёв стал профессором университета. В 1882 г. ушёл в отставку, чтобы посвятить себя научной работе. Чебышёв сумел создать новые направления в разных научных областях: теории вероятностей, теории приближения функций многочленами, интегральном исчислении, теории чисел и т. д. Учёный состоял членом Петербургской, Берлинской и Парижской академий наук и Болонской академии, членом-корреспондентом Лондонского королевского общества и Шведской королевской академии наук. Скончался в 1894 г. в Петербурге.

22

Родился в 1810 г., в 1829 г. окончил курс по физико-математическому факультету Харьковского университета, в 1833 г. получил степень магистра астрономии за работу «О разных способах определять долготу и широту мест», после чего был отправлен в профессорский институт при Дерптском университете. В 1836–1838 гг. был командирован на Кавказ для нивелировки пространства между Каспийским и Черным морями, окончательно установившей тот факт, что Каспийское море более лежит ниже Черного. Эта же работа дала ему материал для докторской диссертации. В конце 1839 года приглашен в Санкт-Петербургский университет профессором по кафедре астрономии и высшей геодезии. Труды А. Н. Савича доставили ему почетное место в ряду современных астрономов. Умер в 1883 г.

23

Родился в 1834 г. в семье директора гимназии из Тобольска. Свое обучение начал в гимназии родного города. После ее окончания Дмитрий Менделеев поступает в Петербургский университет на физико-математический факультет и оканчивает его с золотой медалью.

Некоторое время молодой человек пытается проявить себя в литературном деле. Параллельно он занимался частным преподаванием. Но вскоре из-за проблем со здоровьем Дмитрию Ивановичу пришлось переехать в Одессу. В этом южном городе он устраивается преподавателем в гимназию, содержащуюся при Ришельевском лицее. Однако скоро Менделеев возвращается в столицу, где защищает диссертацию магистра, которая дала ему право читать курс органической химии. В 1859 г. молодой ученый был отправлен на двухлетнюю стажировку в немецкий город Гейдельберг. Уже по возвращении в Россию Дмитрий Иванович пишет первый в истории отечественный учебник по органической химии, защищает докторскую диссертацию. В этой работе были уже тогда заложены основы нового подхода к изучению органических растворов. После защиты он занимает должность профессора Петербургского университета.

В 1869 г. Дмитрий Иванович совершает то самое научное открытие, благодаря которому он сегодня известен в России и в остальном мире – он впервые сумел сформулировать и упорядочить периодическую таблицу химических элементов. Спустя два года, в 1871-м, из-под пера ученого выходит впоследствии ставшая классической монография «Основы химии».

На закате жизни всеми признанный ученый работал некоторое время на должности консультанта в Морском министерстве. Позднее он даже стал организатором первой в истории России палаты мер и весов, а также ее первым директором. Именно здесь он трудился до самой своей смерти в 1907 г.

24

Родился в 1829 г. в селе Теплый Стан Симбирской губернии (ныне село Сеченово в Нижегородской области). Сын помещика и его бывшей крепостной. Окончил в 1848 г. Главное инженерное училище в Петербурге. Проходил военную службу в Киеве, вышел в отставку в 1850 г. и через год поступил в Московский университет на медицинский факультет, который окончил с отличием в 1856 г. Во время стажировки в Германии сблизился с С. П. Боткиным, Д. И. Менделеевым, композитором А. П. Бородиным, художником А. А. Ивановым. Личность Сеченова оказала такое влияние на российскую художественную интеллигенцию того времени, что Н. Г. Чернышевский списывал с него своего Кирсанова в романе «Что делать?», а И. С. Тургенев – Базарова («Отцы и дети»). В 1860 г. возвратился в Петербург, защитил диссертацию на степень доктора медицинских наук и возглавил кафедру в Медико-хирургической академии, а также лабораторию, где выполнялись исследования в области физиологии, токсикологии, фармакологии, клинической медицины. С 1876 по 1901 г. преподавал в Московском университете. Более 20 лет жизни Сеченов посвятил изучению газов и дыхательной функции крови, однако наиболее фундаментальными его работами являются исследования рефлексов головного мозга. Умер в 1905 г. в Москве.

25

Вообще-то большая часть тогдашнего общества отнеслась к Базарову отрицательно, видя в нем злую карикатуру на передовую молодежь. М. А. Антонович, руководитель «Современника» после Н. Г. Чернышевского, считал, роман Тургенева гнусной клеветой на молодежь. Такое отношение очень огорчало Тургенева. Когда много лет спустя Тимирязев при личной встрече с великим писателем поделился с ним впечатлениями о «далекой уже буре», Тургенев сказал ему: «Спасибо вам, вы пролили бальзам на мои старческие раны».

26

Родился в 1825 г. По окончании курса в гимназии поступил на факультет восточных языков, но с 2-го курса вышел из университета и определился в военную службу юнкером в лейб-гвардии егерский полк. Вскоре вышел в отставку, переехал в Казань и записался вольнослушателем на естественный разряд Казанского университета, который славился тогда своими учеными силами. По окончании университетского курса Бекетов уехал в Тифлис, где занял место преподавателя естествознания в тамошней гимназии. В 1853 г. Бекетов в Петербурге получил степень магистра ботаники за сочинение о тифлисской флоре. Вскоре Бекетов переехал в Москву, где защитил диссертацию "О морфологических отношениях листовых частей между собою и со стеблем". В следующем году Бекетов занял кафедру ботаники в Харьковском университете, а в 1861 г. переехал в Петербург, где был избран экстраординарным профессором по кафедре ботаники. По инициативе Бекетова устроен при университете ботанический сад. Умер в 1902 г.

27

Родился в 1845 г. возле Харькова, став пятым ребенком в семье. Еще в детстве проявился интерес мальчика к природе. Со второго класса, забросив неинтересные предметы, он увлекся естественными науками. Еще в школе Илья Мечников был частым гостем на лекциях в Харьковском университете. Это позволило ему сделать вывод, что продолжение учебы будет более выгодным в Европе. И после окончания гимназии с отличием, он отправляется в Германию, в Вюрцбургский университет. Но через некоторое время возвращается, будучи удивленным холодным приемом и равнодушием, и поступает все-таки в Харькове. В 1863 г. он сдал экстерном все экзамены и следующий год посвятил экспедиции на остров в Северном море. Там он изучал разные формы морских животных и налаживал контакты с ученым миром. Благодаря Н. И. Пирогову он получил стипендию и вместе с тем возможность полностью посвятить себя науке, оставив заботы о пропитании. Получив докторскую степень, Мечников начал преподавательскую деятельность в Петербургском университете. В 1870 г. Мечников перебирается в Одессу, где читает студентам зоологию. В 1881 г. он подает в отставку. Это был своеобразный протест против политических репрессий. Переехав в Италию и поселившись в Мессине, он продолжает заниматься наукой и вскоре делает открытие, изменившее многие его взгляды. Изучая личинки морских звезд, он обнаружил блуждающие клетки, названные им фагоцитами, которые поглощали чужеродные тела. Осуществив несколько исследований и проведя параллель с человеческим организмом, он открыл явление фагоцитоза. Это было первым шагом к построению им позже стройной теории об иммунитете. В 1886 г. ученый снова возвращается в Одессу, где возглавляет первую в России бактериологическую станцию, которая занимается разработкой вакцин против бешенства, холеры, сибирской язвы. Некоторое время Илья Ильич жил в Германии, но в 1888 г. Луи Пастер помог ему создать лабораторию в Париже. Именно Мечников является изобретателем современного йогурта. Он считал, что кисломолочные продукты способны ощутимо продлить жизнь. В 1908 году Мечников и Эрлих получили Нобелевскую премию за труды по иммунитету. А в следующем году Илья Ильич вернулся на родину, где продолжал научную деятельность практически до самой смерти, которая наступила в 1916 г.

28

Родился в 1805 г. Поступив на физико-математический факультет Санкт-Петербургского университета, он обратил на себя внимание выдающимися способностями и был отправлен в Дерпт, затем за границу для приготовления к профессуре. В 1833 г. он занял кафедру зоологии в Санкт-Петербургском университете. Помимо того, Куторга преподавал минералогию и геогнозию в главном педагогическом институте. Он был талантливым популяризатором и блестящим лектором. Из популярных сочинений Куторги: «О системе Лафатера и Галя», «Нога и рука человека», «Общий закон появления, существования и исчезания организмов». Умер в 1861 г.

29

Странствующий голубь, истребленный в результате спортивной охоты, перестал существовать как вид с начала XX века.

30

Родился в 1840 г. Окончил курс в горыгорецком земледельческом институте. Получил степень магистра за диссертацию «Подсолнечник. Принятие, распределение и движение минеральных питательных веществ в связи с образованием органического вещества». Был профессором петровской академии. Написал «Основы сельскохозяйственной экономии и сельскохозяйственного счетоводства» (СПб., 1875); «Сборник материалов для изучения Москвы и Московской губернии» (М., 1864). Участвовал, вместе с профессором Чернопятовым, Стебутом и Фаддеевым в составлении «Настольной книги для русских сельских хозяев» (СПб., 1875). Умер в 1882 г.

31

Родился в 1801 г. в Потсдаме. Учился в Геттингенском университете. В 1834 г. переехал в Кенигсберг, в 1835 г. – профессор Дерптского университета, с 1837 г. жил в Петербурге. Известен работами в области электромагнетизма и его практического применения. Изобрел в 1834 г. электродвигатель с вращающимся рабочим валом, построил лодку с электродвигателем, имевшим мощность 1 л. с. В 1838 г. изобрел гальванопластику и много сделал для внедрения ее в печатное и монетное дело, для изготовления художественных изделий. Сконструировал ряд телеграфных аппаратов, один из первых построил подземные (кабельные) телеграфные линии, в частности линию Петербург – Царское Село длиной около 25 км. Много сделал для создания отечественного электротехнического оборудования, построил ряд электротехнических приборов – вольтметр, проволочный эталон сопротивления, несколько конструкций гальванометров, регулятор сопротивления и т. п. Работы Якоби сыграли важную роль в организации электротехнического образования в России. Умер в 1883 г.

32

Родился в 1843 г. Окончил курс в училище правоведения. Несколько лет изучал за границей лучшие палеонтологические коллекции, получил степень доктора философии в Йенском университете. В 1863–1865 гг. В. О. Ковалевский жил в Петербурге и издал ряд переводов с иностранных языков: «Жизнь животных» А. Брема, «Древность человека» Ляйеля, «Гистология» Келлинера и др. В 1875 г. защитил диссертацию на степень магистра минералогии и геогнозии. В 1881 г. Московский университет избрал Ковалевского доцентом по кафедре геологии. Его работы по остеологии и геологической истории копытных животных оставили глубокий след в палеонтологической науке. Был убежденным дарвинистом. Покончил с собой в 1883 г.

33

Родился в 1832 г. в городе Вышний Волочёк (Тверская область) в семье священника. Окончил физико-математический факультет Главного педагогического института в Петербурге и в 1851 г. начал преподавать математику и прикладную механику. В 1860 г. И. А. Вышнеградский написал учебник «Элементарная механика», в течение многих лет считавшийся лучшим в России. Ему принадлежит заслуга в создании научных основ конструирования машин и разработке теории автоматического регулирования. Вышнеградский был профессором Петербургского технологического института, а в 1875–1878 гг. – его директором. Со второй половины 70-х гг. XIX в. возглавлял Петербургское водопроводное общество, общества Юго-Западных, Рыбинско-Бологовской и Киево-Брестской железных дорог. В 1888 г. его назначили министром финансов. В этом же году он был избран почётным членом Петербургской академии наук. Умер в 1895 г. в Петербурге.

34

Родился в 1815 г. в Кенигсбергском округе. Среднее образование получил в 3-й петербургской гимназии, в 1834 г. поступил на философский факультет Санкт-Петербургского университета, где под влиянием С. Куторги стал заниматься зоологией, хотя первая ученая работа его, за которую он получил золотую медаль, была по чистой математике. По окончании курса в 1838 г. поступил учителем математики и физики в 1-ю петербургскую гимназию; в 1840 г. он защитил диссертацию на степень магистра: «О ногах птиц в отношении к систематическому делению этого класса», в 1842 г. на степень доктора: «О скелете дятлов в отношении к месту, занимаемому этим родом в классе птиц». В 1842 г. Киевский университет избрал Кесслера адъюнктом по кафедре зоологии.

В 1844 г. утвержден экстраординарным профессором зоологии, в 1845 г. ординарным профессором и совершил поездку за границу. Начиная с 1849 г. Кесслер совершил ряд поездок по южным губерниям и собрал богатый материал по их фауне, совершил экспедицию по северным берегам Черного моря. С 1856 г. по 1862 г. Кесслер был деканом физико-математического факультета. По смерти Куторги Кесслер занял его место в Петербургском университете, совершил в 1866 г. путешествие на Онежское озеро и его прибрежья.

В Петербургском университете Кесслер был деканом физико-математического факультета, в 1867–73 гг. ректором. Множество исследований по различным отраслям зоологии совершено им в течение 40-летней научной деятельности. Другая важная заслуга Кесслера – устройство съездов естествоиспытателей.

Он написал 65 научных работ и прочитал 57 сообщений и речей в ученых обществах. Умер в Петербурге в 1881 г.

35

Родился в 1803 г. Окончив в 1826 г. курс на медицинском факультете Московского университета, Г. Е. Щуровский в 1829 г. защитил диссертацию на степень доктора медицины, а в 1830 г. назначен адъюнктом по кафедре естественной истории на медицинском факультете Московского университета и оставался в этой должности до 1835 г., занимаясь зоологией и сравнительной анатомией и успев написать по этим наукам несколько специальных статей и издать первую часть учебника сравнительной анатомии под заглавием «Органология животных». Совершил два больших путешествия на Урал и Алтай. Собранные Щуровским коллекции послужили основанием геологических и минералогических коллекций геологического кабинета Московского университета, устройству которого, популяризаторской и профессорской деятельности были посвящены последующие годы службы Щуровского.

В последние 20 лет жизни Щуровский состоял президентом общества любителей естествознания, антропологии, этнографии, отдавая обществу значительную часть своего времени. Умер в 1884 г.

36

Родился в 1843 г. в дворянской семье в Гродненской губернии. В 1866 г. окончил курс наук в Петербургском университете по физико-математическому факультету (учился у А. С. Фаминцына) и оставлен при университете для приготовления к профессорскому званию. В 1870 г. за диссертацию «Исследования над диосмосом по отношению его к растениям» получил степень магистра ботаники и был командирован министерством за границу с учёною целью на два года.

В 1870–1872 годах работал в Галле у А. де Бари и в Вюрцбурге у Ю. Сакса.

В 1873 г. защитил докторскую диссертацию, после чего определён был экстраординарным профессором по кафедре ботаники в университете Святого Владимира в Киеве, а в 1877 г. утверждён ординарным профессором по занимаемой им кафедре и читал студентам анатомию и физиологию растений.

Вместе с А. С. Фаминцыным О. В. Баранецкий в 1867 г. показал сложную природу лишайников и впервые выделил из лишайников зелёные клетки (гонидии), установив тождество их со свободноживущими водорослями. Фаминцын и Баранецкий обнаружили, что зелёные клетки в лишайнике – одноклеточные водоросли. Учёные идентифицировали их со свободноживущей водорослью требуксией. Это открытие было воспринято современниками как «удивительнейшее».

Баранецкий обнаружил энзимы, способные растворять крахмал, в листьях и других частях растений, впервые показал, что для разрушения диастазы (in vitro) цельных (неизменённых) крахмальных зёрен необходимо присутствие небольших количеств кислоты. Умер в 1905 г.

37

Родился в 1847 г. Из дворян Екатеринославской губернии. Окончил курс в Петербургском университете на физико-математическом факультете, по отделу естественных наук. В 1869 г. поступил преподавателем ботаники в земледельческий институт. В 1878 г. назначен профессором медико-хирурги-ческой академии, где читал лекции ботаники до 1880 г., когда был утвержден профессором Лесного института. Автор множества трудов по ботанике. С 1902 г. состоял академиком Императорской Академии наук. Умер в 1930 г.

38

Бунзен Роберт Вильгельм (1811–1899), немецкий химик, иностранный член-корреспондент Петербургской АН (1862), основатель физико-химического направления научных исследований. Изобрел газовую горелку (1855), ледяной калориметр (1870). Разработал основы газового анализа (1857).

39

Кирхгоф Густав Роберт (1824–1887), немецкий физик, иностранный член-корреспондент Петербургской АН (1862). Совместно с Р. В. Бунзеном заложил основы спектрального анализа (1859). Ввел понятие абсолютно черного тела и открыл закон излучения, названный его именем.

40

Гельмгольц Герман Людвиг Фердинанд (1821–1894), немецкий ученый, иностранный член-корреспондент Петербургской АН (1868). Автор фундаментальных трудов по физике, биофизике, физиологии, психологии. Впервые (1847) математически обосновал закон сохранения энергии, показав его всеобщий характер. Разработал термодинамическую теорию химических процессов, ввел понятия свободной и связанной энергий. Заложил основы теорий вихревого движения жидкости и аномальной дисперсии. Автор основополагающих трудов по физиологии слуха и зрения. Обнаружил и измерил теплообразование в мышцах, изучил процесс сокращения мышц, измерил скорость распространения нервного импульса. Сторонник физиологического идеализма.

41

Гофмейстер Вильгельм (1824–1877), немецкий ботаник, один из создателей эмбриологии растений. Доказал единство цикла развития споровых и семенных растений (1851), открыв чередование поколений у мхов, плаунов, хвощей, папоротников и голосеменных.

42

Флуоресценция – явление свечения некоторых веществ при освещении их светом.

43

Девиль Сен-Клер (1818–1881), французский химик, иностранный член-корреспондент Петербургской АН (1869). Получил азотный ангидрид действием хлора на сухой нитрат серебра. Широкую известность ему принёс созданный им в 1854 г. промышленный способ получения алюминия. Наибольшую научную заслугу Сент-Клер Девиля составляет введение в теоретическую химию нового понятия о диссоциации.

44

Бертло Пьер-Эжен-Марселен (1827–1907), французский химик и государственный деятель, иностранный член-корреспондент Петербургской АН (1876). Труды по органической химии, химической кинетике, термо- и агрохимии, взрывчатым веществам, истории химии. Синтезировал органические соединения различных классов, чем нанес окончательное поражение представлениям о «жизненной силе». Изобрел (1881) калориметрическую бомбу. Ввел понятия об экзо- и эндотермических реакциях. Министр просвещения (1886–1887), министр иностранных дел (1895–1896).

45

Буссенго Жан-Батист (1802–1887), французский химик, один из основоположников агрохимии. Исследования по круговороту веществ в природе. Доказал, что все растения (кроме бобовых) нуждаются в азоте почвы. Установил, что источник углерода для зеленых растений – СО2 воздуха.

46

В. Лугинин родился в Москве в 1834 г. Окончив артиллерийское училище в Петербурге, Лугинин, по словам К. А. Тимирязева, «устремился в Севастополь. Здесь… судьба свела его с молодым артиллеристом, будущим Л. Н. Толстым…». Он жил с ним в одной палатке. После окончания войны Лугинин жил за границей. Здесь он познакомился с А. И. Герценом и Н. П. Огаревым. Научную подготовку Лугинин прошел у известного химика Бертло, ставшего его другом. «В конце 70-х гг. ему показалось, что можно было вернуться в Россию, – вспоминает К. А. Тимирязев; – он поселился в Петербурге, устроил лабораторию и собрал вокруг себя кружок молодых химиков, но после 1 марта 1881 г., когда Петербург стал ареной деятельности добровольной охраны, в рядах которой находились люди просвещенные, слыхавшие, что Лугинин работает с «бомбой» Бертло, и он сделался предметом их особых забот: его выслеживали на улице, врывались в переднюю, когда у него собирались знакомые и т. д. – пришлось снова бежать в Париж. В 1889 г. Лугинин вернулся вторично, но уже в Москву, где, по предложению профессоров Столетова и Марковникова, «отставной поручик лейб-гвардии конной артиллерии» был избран почетным доктором химии. Этим открылась перед ним возможность официальной научной деятельности…».

В Московском университете В. Ф. Лугинин организовал на собственные средства первую в России термохимическую лабораторию, ныне носящую его имя. По совершенству своего оборудования она занимала первое место среди лабораторий Европы. Здесь работали такие видные ученые, как В. И. Вернадский и И. А. Каблуков.

С конца 1890-х гг. Лугинин жил доме № 3 по Шереметьевскому переулку (сейчас Романов пер., где в соседнем доме в последние десятилетия жизни обитал и сам Тимирязев). Скончался в 1911 г.

47

Джузеппе Мадзини (Маццини) (1805–1872) – знаменитый итальянский революционер, политический оратор, публицист и критик. Один из главных деятелей итальянского национально-освободительного движения «Рисорджименто», бывшего по преимуществу движением буржуазным. Мадзини был руководителем наиболее левого республиканского крыла «Рисорджименто».

Великий революционер был и крупным писателем, который сражался за республику пером, как Гарибальди сражался за нее оружием. Своей богатой образностью и пламенной риторикой Мадзини напоминает манеру Виктора Гюго.

48

Кавур – министр итальянского буржуазного правительства, современник Гарибальди. Кавур уступил Ниццу, родину Гарибальди, французскому императору Наполеону III.

49

Ильенков был ученым-химиком. С Тимирязевым его связывала давняя дружба, несмотря на большую разницу в возрасте. П. А. Ильенков закончил Петербургский университет и много лет затем читал с его кафедры курс химической технологии. Талантливый исследователь и педагог, он особенно интересовался прикладными науками. Много сил отдал организации в Москве Петровской академии, где и получил в 1865 году кафедру органической химии.

50

Лебедев Петр Николаевич – знаменитый физик (1866–1912). Родился 24 февраля 1866 г. в Москве, в купеческой семье. Первоначальное образование получил в петропавловской немецкой школе и в частном реальном училище; три года был студентом Императорского технического училища. Чувствуя призвание к чистой науке, Лебедев в 1887 г. вышел из училища, где он в совершенстве изучил токарное и слесарное ремесла и приобрел навык в проектировании сложных приборов.

Высшее образование Лебедев получил у Кундта в Страсбургском физическом институте, затем у него же в Берлине, где слушал также лекции теоретической физики Гельмгольца. Вернувшись в Страсбург, Лебедев подготовил там, под руководством Ф. Кольрауша, свою докторскую работу: «Об измерении диэлектрических постоянных паров и о теории диэлектриков Моссотти-Клаузиуса». Одновременно Лебедев предпринял изучение теорий кометных хвостов и тогда уже пришел к идее о давлении лучистой энергии и о возможности экспериментального ее доказательства.

В 1891 г. Лебедев получил место ассистента при А. Г. Столетове в Москве и занялся экспериментальным исследованием пондеромоторного действия разных волн на резонаторы. За эту работу Лебедев получил от Московского университета степень доктора без магистрантского экзамена и без представления диссертации на степень магистра, годом позже – профессуру в Московском университете.

Последние годы Лебедев много работал над вопросом о движении земли в эфире, пытался выяснить причины земного магнетизма и высказывал чрезвычайно смелые оригинальные идеи по этому вопросу.

Очень большая заслуга Лебедева – создание целой школы молодых русских физиков, работавших в лаборатории под его талантливым и умелым руководством. Его именем назван Физический институт АН СССР. Преждевременно ушел из жизни в 1912 г.

51

Мензбир Михаил Александрович – родился в 1855 г. в небогатой дворянской семье в Туле. Экстерном закончил Тульскую гимназию, поступил на естественное отделение физико-математического факультета Московского университета, закончил с золотой медалью за сочинение о морфологии двукрылых и был оставлен при университете для подготовки к профессорскому званию.

В 1882 г. защитил диссертацию на степень магистра зоологии на тему «Орнитологическая география Европейской России», которая стала классическим произведением в зоогеографии. После этого был отправлен Министерством просвещения в двухгодичную заграничную командировку, во время которой работал в зоологических музеях Граца, Вены, Лейдена, Брюсселя, Парижа и Лондона.

Много лет работал в МГУ. Ректор Московского университета (1917–1919). Умер в 1935 г. в Москве.

52

Марковников Владимир Васильевич (1837–1904) – русский химик-органик. Родился в Княгинине (ныне Горьковской обл.). Окончил Казанский университет и по представлению Л. М. Бутлерова оставлен при университете лаборантом. В 1865–1867 гг. с целью подготовки к профессорской деятельности находился в командировке в Берлине, Мюнхене, Лейпциге, где работал в лабораториях А. Байера, Р. Эрленмейера и А. Кольбе. В 1867–1871 гг. преподавал в Казанском университете, в 1871–1873 гг. – в Новороссийском университете в Одессе, в 1873–1904 гг. – в Московском университете.

Научные исследования посвящены теоретической органической химии, органическому синтезу и нефтехимии. Совместно с сотрудником Г. А. Крестов-никовым впервые синтезировал циклобутандикарбоновую кислоту. Исследовал состав нефти, заложив основы нефтехимии как самостоятельной науки. Открыл новый класс органических веществ – нафтены. Один из основателей Русского физико-химического общества (1868 г.). Умер в 1904 г.

53

Диссоциация в физической химии и биохимии – распад сложных химических соединений на составляющие компоненты и/или элементы.

54

Абсорбционная трубка – в ней происходит поглощение (абсорбция) углекислоты зеленым листом, освещенным солнечным счетом.

55

Сохраняются стиль и орфография автора.

56

Сохранены стиль и орфография автора.

57

Заставить вас паниковать (фр.).

58

Вотчал Евгений Филиппович (1864–1937), основатель украинский научной школы физиологов растений, академик АН УССР. Основные труды – по проблемам передвижения воды и распределения электрических потенциалов в стволах деревьев. Один из основоположников частной физиологии сельскохозяйственных растений, в основном сахарной свёклы.

59

Родился в Смолевичах, близ Минска, в семье железнодорожного служащего. В 1897 г. окончил Московский университет (физико-математический факультет), в 1898–1900 гг. продолжал образование в Сорбонне и работал практикантом в Медонской обсерватории. Вернувшись в Москву, получил степень магистра, затем два года преподавал в Москве и Екатеринославе. По образованию астрономической секции Русского общества любителей мироведения (РОЛМ) в 1912 г. стал ее председателем. Основатель новой науки астроботаники (которая считается предшественницей экзобиологии). В 1906–1941 гг. работал в Пулковской обсерватории.

В 1919–1931 гг. преподавал в Петроградском (Ленинградском) университете.

В 1919 г. организовал и в течение 30 лет возглавлял Астрофизическое отделение в институте им. П. Ф. Лесгафта в Ленинграде. В 1930 гг. создал аэрофотометрическую лабораторию – Ленинградское отделение в Государственном институте геодезии и картографии.

Арестован в сентябре 1930 года в связи с «Делом Академии наук», несколько месяцев провёл в тюрьме.

Уехав в Алма-Ату в начале Великой Отечественной войны для наблюдения полного солнечного затмения 21 сентября 1941 г., продолжил жить и работать в этом городе до конца жизни. Совместно с рядом учёных стал основателем Академии наук Казахстана, НИИ астрономии и физики, а также обсерватории Каменское плато.

В 1947 году организовал и до конца жизни возглавлял сектор астроботаники при АН Казахской ССР.

Основные научные работы посвящены фотометрии и колориметрии звёзд и планет, атмосферной оптике. Был убеждённым противником геоцентризма в научных изысканиях, считая, что жизнь – гораздо более распространённое явление во Вселенной, чем это иногда утверждаться. Выдвинул гипотезу, что растения могут приспосабливаться к суровым климатическим условиям, меняя свои оптические свойства и увеличивая (или уменьшая) поглощение солнечной радиации. На основании наблюдений Марса в различных областях спектра участках искал доказательства существования растительности на Марсе. Для этой цели выполнил большие серии опытов по определению отражательной способности земных растений, произрастающих в разных климатических условиях, почв и других естественных образований. Считал, что эти исследования в пограничной между астрономией и ботаникой области относятся к новой науке, которую назвал «астроботаникой».

60

Всеволод Петрович Дадыкын (1910–1976) – известный ученый, организатор научной работы, доктор биологических наук, профессор, участник Великой Отечественной войны. Работал председателем двух филиалов Академии наук СССР в Карелии и Якутии, затем в академических институтах мерзлотоведения, лесоведения и медико-биологических проблем; возглавлял кафедру ботаники и физиологии растений в Московском лесотехническом институте, где воспитал много студентов и аспирантов. Награжден премией имени К. А. Тимирязева президиумом Академии наук.

61

В скобках – неразборчивые слова архивных документов.

Content

Алексей Дручек, Николай Непомнящий
Тимирязев: путь биолога

Два слова перед началом биографии

Пролог, повествующий о событии, достоверность которого пока не доказана

Его родословная

Начало пути

Учеба в Петербургском университете

Научные наставники

Первая лекция

Первые эксперименты и проба пера

На стажировку

Профессор Петровской академии

Семья

Защищая Дарвина

Тимирязев и студенты

В Московском университете

В начале века

Тимирязев и театр

Блестящий популяризатор

Тимирязев и космос

22 мая 1913 года

В контакте с философией

Пейзажист и фотохудожник

Последний год жизни

Прочитанные автором работы К. А. Тимирязева и других ученых, его современников

Использованная литература

Лауреаты премии им. К. А. Тимирязева

Тимирязевские чтения

Примечания