Юк Хуэй

Вопрос о технике в Китае

Эссе о космотехнике

YUK HUI

THE QUESTION CONCERNING TECHNOLOGY IN CHINA

An Essay in Cosmotechnics

URBANOMIC 2016

Перевод: Денис Шалагинов

Редактор: Евгений Кучинов

Оформление: Кирилл Благодатских, Анна Наумова

Originally published in English

as The Question Concerning Technology in China

© Urbanomic Media Ltd, 2016

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2023

* * *

Когда я слышу, как современные люди жалуются на одиночество, я понимаю, что случилось. Они утратили космос.

Д. Г. Лоуренс. Апокалипсис

Если коммунизм в Китае придет к господству, можно предположить, что лишь так Китай станет «свободным» для техники. Что это за процесс?

М. Хайдеггер. GA97 Anmerkungen I–V

Посвящается Бернару

Предисловие к русскому изданию

С тех пор как я начал изучать инженерное дело, а затем философию техники, я был весьма озадачен тем, что концепт технологии определяется и обсуждается только с точки зрения западной традиции. С позиции западного мыслителя, верно, что другие цивилизации также развили свои технологии, но эти технологии отличаются от западных лишь в плане функциональной эстетики (например, особой длиной и декором рукояток ложек) и, несмотря на эти различия, в принципе могут быть поняты как тот же вид технологии. Неевропейская мысль рассматривалась исключительно в качестве этики или религии, регулирующих использование этих технологий, и поэтому сегодня мы повсюду встречаем дискуссии о даосской этике технологий, конфуцианской этике технологий, америндской этике технологий и так далее, как будто этим философиям больше нечего предложить. В такой рецепции технология, во-первых, трактуется как универсальное понятие и, во-вторых, используется как средство универсализации, особенно в связи с колонизацией и модернизацией.

Британский историк Арнольд Тойнби однажды поднял интересный вопрос – в своих Ритовских лекциях 1952 года для Би-би-си: почему китайцы и японцы отказали европейцам во въезде в свои страны в XVI веке, но открыли границы в XIX веке? Его ответ состоял в том, что в XVI веке европейцы хотели экспортировать в Азию и религию, и технологии, тогда как в XIX веке они поняли, что куда эффективнее просто экспортировать технологии без христианства. Азиатские страны легко приняли идею о том, что технология есть нечто несущественное и инструментальное, и раз они «пользователи», то вольны решать, как ее использовать. Продолжая, Тойнби сказал: «…технология оперирует вещами и понятиями, лежащими на поверхности жизни, так что кажется практически безопасным взять на вооружение зарубежную технологию, не подвергая себя риску духовного закабаления. Но разумеется, представление, что, овладевая чужой технологией, связываешь себя лишь до определенной степени, скорее всего, ошибочно»[1]. Тойнби говорит о том, что сама по себе технология ни в коем разе не является чем-то нейтральным, она несет в себе конкретные формы знания и практики, которым пользователи вынуждены уступать. Пока это не учитывается, по умолчанию принимается весьма дуалистический подход, в котором технология подразумевает нечто сугубо инструментальное. Эта ошибка – этот просчет – стала неизбежностью в XX веке.

В прошлом столетии модерная техника охватила поверхность Земли, учреждая конвергирующую ноосферу в смысле Пьера Тейяра де Шардена; технологическая конкуренция определила геополитику и историю. Поражение, которое Япония нанесла России в Русско-японской войне (1904–1905), привело к сетованиям немецкого реакционного мыслителя Освальда Шпенглера, что самой большой ошибкой, которую белые люди совершили на рубеже веков, был экспорт технологий на Восток; Япония, некогда ученица, отныне стала учителем. Это «технологическое сознание» сохранялось на протяжении всего XX века и было отмечено вехами атомной бомбы, освоения космоса, а теперь и искусственного интеллекта. Недавно некоторые комментаторы заявили, что мы вступили в новое осевое время, началом которому послужило более сбалансированное технологическое развитие, а именно то, что технологические достижения Востока, видимо, развернули одностороннее движение с Запада на Восток в противоположном направлении. Что также послужило источником неореакционных настроений, которые сегодня мы наблюдаем на Западе.

Чтобы двинуться дальше, нам может понадобиться переустановить дискурс нового осевого времени, приняв его за критический момент для размышления о будущем технологии и геополитики. Эта критическая оценка потребует от нас переоткрытия вопроса о технике. Переоткрыть – значит, во-первых, путем плюрализации расширить концепт техники; и, во-вторых, высветить тем самым новые формы мышления, новые методологии и новые возможности для будущего. Можно предположить, что в прошлые столетия имело место непонимание и незнание техники, ведь та воспринималась как сугубо инструментальная и несущественная, но, что более важно, – как имеющая общее происхождение и универсальная. Эта универсальность отдает приоритет той конкретной истории техники, которая по сути своей связана с модерном. В этом эссе я пытаюсь показать, что способ восприятия техники в философии, антропологии и истории технологии дискуссионен и сегодняшний императив заключается в том, чтобы выработать другое понимание техники и помыслить другие варианты технологического будущего. Этому и посвящен проект космотехники, работа над которым началась более десятилетия назад и воплотилась в 2016 году в настоящей книге.

Читатели Хайдеггера знают, что в своей бременской лекции 1949 года, озаглавленной Gestell и позднее опубликованной под названием «Die Frage nach der Technik», Хайдеггер проводит различие между тем, что греки называли технэ, и современной техникой. Если технэ, понятое как пойесис, есть произведение [Hervorbringen], несущее с собой способ несокрытости бытия [Sein], то в современной технике уже не найти пойесиса, сущность ее скорее коренится в Gestell, то есть поставе, или превращении всего сущего в состоящее-в-наличии, эксплуатируемый ресурс. Современная техника, по Хайдеггеру, пришла вслед за наукой эпохи модерна, а значение свое обрела уже во времена промышленной революции. Если технику, как и ее концепт, необходимо понимать исторически, не только фактически и хронологически, но и духовно – в смысле того, что Ханс Блюменберг называет Geistegeschchte der Technik, то сразу становится очевидно, что есть много историй техники в разных культурах и цивилизациях. В Индии, Китае, Японии, а также в Амазонии мы находим различные технологии, но имеют ли они хоть какое-то отношение к греческому бытию? Понимание греческой техники как истока всех техник равнозначно полной дез-ориентации, и тем не менее это ситуация, в которой мы, к несчастью, пребываем сегодня. В антропологии техники изобретение и использование орудий (часто покрываемое терминами «труд» или «практика») понимается как определяющий процесс, лежащий в основе гоминизации, что убедительно продемонстрировал, например, палеонтолог Андре Леруа-Гуран. Техника была истолкована последним как расширение органов и экстернализация памяти. В этой интерпретации технология антропологически универсальна. Этот взгляд не является ошибочным, коль скоро такая экстернализация и такое расширение рассматриваются как исходящие из того, что Леруа-Гуран назвал «технической тенденцией», но нам всё еще нужно объяснить то, что он обозначил как «технические факты», которые различаются от региона к региону и от культуры к культуре. Что заложено в этих технических фактах за вычетом беспечной редукции к культурным различиям, а порой и к контингентности? В истории технологии биохимик и синолог Джозеф Нидэм поднял неотступный вопрос, почему современная наука и техника не были развиты в Китае и Индии, в то же время указав на большое количество научно-технических достижений в Китае до XVI века. В ответ на запрос Нидэма были проведены выдающиеся сравнительные исследования технологического развития в разных регионах мира, показавшие, что, например, один конкретный регион больше продвинулся в производстве бумаги или металлургии, чем другой. Однако это – искажение вопроса Нидэма, который фактически предполагает, что нельзя напрямую сравнивать китайскую науку и технику с западной, поскольку они основаны на разных формах мышления. Как же можно переформулировать эти различия? Я полагаю, что, отправляясь от этого изыскания, можно прийти к еще более богатому концепту техники, связанному с тем, что я называю космотехникой. Префикс «космо-» подразумевает, что техника обусловлена космологией и выступает посредником между космосом и моралью человеческого мира. В этой книге Китай является примером такого изыскания.

Возможно, я смогу выразить свою цель по разработке концепта космотехники в двух положениях. Прежде всего, это попытка расширить концепт техники, которым мы сегодня располагаем, в особенности касаясь общепризнанного различия, которое Хайдеггер провел между technē и модерной технологией. Я предлагаю рассмотреть множество космотехник вместо техники, идущей от Прометея вплоть до современных цифровых технологий. Если наш концепт техники останется столь узким, мы ограничим воображение возможных технологических будущих предопределенным сценарием. Во-вторых, я хочу предложить особый способ философствования, то есть я надеюсь придать новое значение неевропейской мысли, в данном случае – китайской, рассмотрев ее с точки зрения технологии. Техника никогда не была предметом традиционной китайской мысли. Поэтому настоящая книга в действительности представляет собой не введение в уже разработанную китайскую мысль о технологии, а скорее пере-собирание такой мысли и исследование его возможности. Я не претендую на представление завершенной теории; напротив, то, что я предложил здесь, – это эпизоды, нацеленные на открывание окон для такой мысли. Я не верю, что мы сумеем сделать незападную философию релевантной в нынешних условиях, не осмыслив ее через технику, поскольку в противном случае такая мысль останется лишь разновидностью культурного туризма. Поэтому в своей книге я также показал, что евразийский проект Александра Дугина остается идеологическим и консервативным, так как игнорирует вопрос о технике, – и, к моему удивлению, он, похоже, согласен со мной в том, что касается отсутствия плюралистического мышления в России.

Можно также сказать, что попытка переоткрыть вопрос о технике по сути является проектом деколонизации, но не таким, который предназначен лишь для неевропейцев. На деле он столь же актуален и важен для европейцев. Модернизация выдвинула на передний план два временны́х измерения: с одной стороны, одновременность, которая характеризуется синхронизацией и гомогенизацией знания посредством технологий; и, как следствие, с другой – развитие знания в согласии с внутренней необходимостью, то есть прогрессом. Модернизация как глобализация есть процесс синхронизации, объединяющий различные исторические эпохи в единую глобальную ось времени и наделяющий первостепенным значением конкретные виды знания в качестве главной производительной силы. Именно в этом смысле мы понимаем, почему в статье «Конец философии и задача мышления» (1964) Хайдеггер утверждает, что «конец философии являет себя как триумф управляемой организации научно-технического мира и соразмерного этому миру общественного порядка. Конец философии означает: начало основывающейся в западноевропейском мышлении мировой цивилизации»[2]. Конец философии ознаменован кибернетикой – более того, он также предполагает, что в мировой цивилизации и геополитике доминирует западноевропейское мышление. Чтобы у философии снова было будущее, она должна стать «постъевропейской философией». Что таковая будет собой представлять?

Рассмотрение технологии как простой производительной силы и капиталистического механизма повышения прибавочной стоимости мешает нам разглядеть в ней потенциал к деколонизации и необходимость развития и поддержания техноразнообразия. Обращаясь к переоткрытию вопроса о технике, мы не можем избежать столкновения с тем концептом техники, который у нас есть сегодня, как, например, антропологи «онтологического поворота» не избегают столкновения с понятием природы. Проводя намеченную в этой книге линию дальше, я продолжаю развивать проект космотехники в двух последующих работах, посвященных понятию рекурсивности и опубликованных в 2019 и 2021 годах, хотя каждая из них также может быть рассмотрена в качестве самостоятельного проекта. Я выдвигаю требование фрагментации (в «Рекурсивности и контингентности» [2019]), освобождающей нас от линейного исторического времени, которое определяется последовательностью домодерн – модерн – постмодерн – апокалипсис, как предпосылку индивидуации мышления, его перестраивания (эта тема разработана в «Искусстве и космотехнике» [2021]).

Космотехника подразумевает не только разнообразие технологий в различных географических регионах человеческой истории, но и разные формы мышления и сложный набор отношений между человеком и окружающей средой. Отправляясь от этого антропологического и философского изыскания, следует задаться вопросом: что может означать для нас сегодня техноразнообразие? Смогут ли разнообразные технологии подтолкнуть нас к перепостановке современной техники[3], а не просто сохраниться в виде пережитков домодерна и немодерна? Для этого необходимо переоткрыть вопрос о технике и бросить вызов онтологическим и эпистемологическим допущениям, лежащим в основе современных технологий, будь то социальные сети или искусственный интеллект.

Без прямого столкновения с самим концептом техники мы едва ли сможем утвердить инаковость и различие. Вероятно, это к тому же и условие мышления о постъевропейской философии. Если Хайдеггер может утверждать, что конец философии означает «начало основывающейся в западноевропейском мышлении мировой цивилизации» и такой конец ознаменован кибернетикой, то незнание технологий и слепое ускорение лишь усугубляют симптомы, при этом притворяясь лекарством. Скептическое отношение к трагическому прометеанскому импульсу, претендующему на то, чтобы покончить с капитализмом при помощи полной автоматизации, вполне оправданно, ведь такой импульс основан на ложной персонификации капитализма как стареющего человека, который благодаря технологиям устареет окончательно. Однако мы не просто отвергаем идею ускорения – напротив, стоит задаться вопросом: что может быть быстрее радикального поворота, отклонения от глобальной оси времени и освобождения нашего воображения технологических будущих от трансгуманистических фантазий? Переоткрытия мировой истории можно достичь лишь путем истолкования гигантской технологической силы как контингентной и превращения ее в необходимый предмет вопрошания и преобразования с точки зрения множественных космотехник.

Для меня большая честь, что эта книга переведена на русский язык, и я искренне надеюсь, что она вызовет резонанс среди читателей. Когда я посетил Этнографический музей в Санкт-Петербурге в 2017 году, меня очень вдохновили технические изобретения в Сибири, и я убедился, что представленный ниже проект можно вывести далеко за пределы моей книги и моих ограниченных познаний. Я также хотел бы воспользоваться случаем, чтобы поблагодарить Дениса Шалагинова за перевод и Евгения Кучинова за редактуру и беседы, которые начались в 2016 году по случаю интервью и продолжились в Москве и Екатеринбурге в 2019 году до пандемии, которая лишний раз показала, что плюралистический концепт технологии необходим для выживания человечества в будущем.

Юк Хуэй

Гонконг,

осень 2021 года

От автора

Довольно много заметок, к которым я вернулся в ходе написании этой книги, относятся к моим подростковым годам, когда я был очарован одновременно космогонией неоконфуцианства и современной астрофизикой. Помню, как не одно лето подряд я регулярно, каждую неделю ходил в центральную библиотеку в Коулуне со своим братом Беном и приносил домой груды книг по физике и метафизике, проводя весь день за чтением вещей, которые были выше моего понимания, и как ими воспользоваться, я тогда не знал. К счастью, я извлек пользу из множества бесед со своим учителем литературы и каллиграфии доктором Лаем Квун Паном, познакомившим меня с мыслью нового конфуцианского философа Моу Цзунсаня (1909–1995) – в то время его научного руководителя в аспирантуре. Когда я начал изучать западную философию, и особенно современную мысль, я столкнулся с огромной трудностью: необходимо было интегрировать ее с тем, что я узнал ранее, не становясь жертвой поверхностного и экзотического сравнения. В 2009 году знакомство с работами Кэйдзи Ниситани и Бернара Стиглера о Хайдеггере подсказало мне способ подступиться к различным философским системам исходя из вопроса о времени; совсем недавно, читая работы антрополога Филиппа Дескола и китайского философа Ли Саньху, я начал формулировать конкретный вопрос: если допустить, что существует множество природ, нельзя ли помыслить множество техник, которые отличаются друг от друга не только функционально и эстетически, но также онтологически и космологически? Это главный вопрос данной работы. Я предлагаю то, что называю космотехникой, в качестве попытки раскрыть вопрос о технике и ее истории – вопрос, который по разным причинам был закрыт на протяжении последнего столетия.

Есть много людей, которым я хотел бы выразить свою благодарность: членам исследовательской группы Deutsch Forschungsgemeinschaft Mediale Teilhabe, профессору Беате Охснер, профессору Урсу Штэели, профессору Эльке Биппус, профессору Изабель Отто, Маркусу Шпёреру, Роберту Штоку, Себастьяну Дитриху, Милану Штюрмеру и особенно профессору Эриху Хёрлю за щедрое внимание к этому проекту и его обсуждение; Китайской академии искусств за поддержку в подготовке этой книги и за дискуссии с профессором Гао Шимином, профессором Гуань Хуайбинем, профессором Хуан Сунцюанем, Джонсоном Чаном, Лу Руяном, Вэй Шанем, Цзян Цзюнем, Яо Юйчэнем, Чжан Шунжэнем, Чжоу Цзином; членам философской школы Pharmakon: Анн Аломбер, Саре Баранцони, Анаис Нони, Паоле Виньоле, Полю-Эмилю Жоффруа, Михаэлю Кревуазье, Франсуа Корбизье, Акселю Андерссону, Каролин Стиглер, Эльзе Стиглер, Огюстену Стиглеру, Паулю Виллемарку (еще и за то, что познакомил меня с работой Рудольфа Бёма); коллегам и друзьям, с которыми у меня были вдохновляющие дискуссии, Говарду Кэйгиллу, Скотту Лэшу, Жану-Хьюзу Бартелеми, Венсану Бонтану, Луи Морелю, Луизе Пиже, Тристану Гарсиа, Венсану Норману, Адине Мей, Регуле Бюрер, Натали Скаттолон, Гео Скаттолону, Александру Моннину, Питеру Лемменсу, Армину Беверунгену, Марселю Марсу, Мартине Ликер, Андреасу Брокманну, Хольгеру Фату, Сесиль Дюпакье, Джеффри Шо, Гектору Родригесу, Линде Лай, профессору Чжан Ибиню, Эйко Хонде.

Я также хотел бы поблагодарить Робина Маккея и Дэмиана Вила за проделанную ими огромную редакторскую работу, критические замечания и бесценные предложения. Наконец, я хочу поблагодарить Бернара Стиглера за щедрые дискуссии и вдохновляющие идеи последних лет.

Юк Хуэй

Берлин, лето 2016 года

* Скончался 2 ноября 2021 года. – Примеч. ред.

** Скончался 5 августа 2020 года. – Примеч. пер.

Введение

В 1953 году Мартин Хайдеггер прочитал свою знаменитую лекцию «Die Frage nach der Technik»[4], в которой заявил, что сущность современной техники [modern technology] есть вовсе не техническое, а скорее постав (Ge-stell) – трансформация отношений между человеком и миром, исходя из которой всякое сущее сводится к статусу «состоящего-в-наличии» или «запаса» (Bestand), чего-то такого, что можно измерять, исчислять и эксплуатировать. Хайдеггеровская критика современной техники открыла новое понимание технической мощи, уже поставленной под вопрос такими немецкими авторами, как Эрнст Юнгер и Освальд Шпенглер. Труды Хайдеггера, следующие за «поворотом» (die Kehre) в его мысли (обычно датируемым примерно 1930 годом), и, в частности, этот текст описывают переход от technē как poiesis или произведения (Hervorbringen) к технике как Gestell, рассматриваемой как неизбежное следствие западной метафизики и судьба, требующая новой формы мышления: осмысления вопроса об истине бытия.

Хайдеггеровская критика нашла восприимчивую аудиторию среди восточных мыслителей[5] – особенно в учениях Киотской школы, а также в даосской критике технической рациональности, где хайдеггеровское Gelassenheit[6] отождествляется с классическим даосским понятием у вэй, или «недеяние». Эта восприимчивость понятна по ряду причин. Во-первых, заявления Хайдеггера о могуществе и опасности современной техники, казалось, подтверждаются военным разорением, индустриализацией и массовым потребительством, что привело к интерпретации его мысли в качестве своеобразного экзистенциалистского гуманизма, как в работах Жана-Поля Сартра середины века. Такие интерпретации глубоко резонировали с тревогой и чувством отчуждения, порожденными стремительными промышленными и технологическими преобразованиями в современном Китае. Во-вторых, размышления Хайдеггера перекликались с заявлением Шпенглера о закате западной цивилизации, хоть и в более глубоком ключе – в том смысле, что они могли быть восприняты как предлог для утверждения «восточных» ценностей.

Такое утверждение, однако, порождает двусмысленное и проблематичное понимание вопроса о технике и технологии и – за спорным исключением постколониальных теорий – воспрепятствовало возникновению какого-либо подлинно оригинального мышления по этой теме на Востоке. Ибо оно подразумевает негласное признание того, что есть лишь один вид техники и технологии[7], в том смысле, что последние видятся антропологически универсальными, то есть выполняют одни и те же функции в различных культурах и, следовательно, должны объясняться в одних и тех же терминах. Хайдеггер и сам не был исключением из тенденции трактовать и технику, и науку как «интернациональные» – в отличие от мышления, которое является не «интернациональным», а уникальным и «домашним». В недавно опубликованных «Черных тетрадях» Хайдеггер писал:

«Науки», под стать технике и техническим школам (Techniken), необходимо интернациональны. Не существует международного мышления, есть лишь универсальное мышление, исходящее из единого истока. Однако, для того чтобы сохранить близость к истоку, требуется судьбоносное [geschicklich] обитание на уникальной родине [Heimat] и в уникальном народе [Volk], так чтобы мышление не было народной целью и простым «выражением» людей [des Volkes]; только соответствующий судьбоносный [geschicklich] дом [Heimattum] приземленности есть укоренение, и лишь оно одно может обеспечить рост во всеобщее[8].

Это утверждение требует дальнейшего анализа: во-первых, нужно прояснить отношение между мышлением и техникой в самой мысли Хайдеггера (см. § 7 и § 8 ниже) и, во-вторых, изучить проблематику «возвращения домой» философии как обращения против техники. Однако здесь ясно, что Хайдеггер видит технику как нечто отделимое от ее культурного истока, уже «интернациональное», и соответственно как то, что должно быть преодолено посредством «мышления».

В той же «Черной тетради» Хайдеггер комментирует технологическое развитие в Китае, предвосхищая победу коммунистической партии[9], в ремарке, которая как будто намекает на неудачу в постановке вопроса о технике в Китае в десятилетия, которые последуют за приходом партии к власти:

Если коммунизм в Китае придет к господству, можно предположить, что лишь так Китай станет «свободным» для техники. Что это за процесс?[10]

Что значит здесь стать «свободным» для техники, как не пасть жертвой неспособности ее рефлексировать и трансформировать? И в самом деле, отсутствие рефлексии по вопросу о технике на Востоке помешало возникновению какой-либо подлинной критики, исходящей из его собственных культур: это настоящий симптом отделения мышления от технологии, подобного тому, что Хайдеггер описал в 1940-х годах в Европе. И всё же, если Китай, обращаясь к этому вопросу, будет опираться на хайдеггеровский, в основе своей западный, анализ истории техники, мы зайдем в тупик – и, к сожалению, именно в нем мы сегодня и пребываем. Так в чем же состоит вопрос о технике для неевропейских культур в период до модернизации? Является ли он тем же вопросом, что и для Запада до модернизации, вопросом о греческой technē? Более того, если Хайдеггер сумел извлечь вопрос о бытии из Seinsvergessenheit[11] в западной метафизике и если сегодня Бернар Стиглер может извлечь вопрос о времени из длительного oubli de la technique[12] в западной философии, то к чему могли бы стремиться неевропейцы? Если эти вопросы хотя бы не поставить, философия техники в Китае будет по-прежнему всецело зависеть от работ таких немецких философов, как Хайдеггер, Эрнст Капп, Фридрих Дессауэр, Герберт Маркузе и Юрген Хабермас, американских мыслителей вроде Карла Митчема, Дона Иде и Альберта Боргмана и французских мыслителей, таких как Жак Эллюль, Жильбер Симондон и Бернар Стиглер. Похоже, она не способна двигаться вперед – или даже назад.

Я считаю, что существует настоятельная необходимость представить и разработать философию техники в Китае по причинам одновременно историческим и политическим. На протяжении последнего столетия Китай модернизировался, с тем чтобы «опередить Великобританию и догнать США» (超英趕美 – лозунг, предложенный Мао Цзэдуном в 1957 году); теперь он, похоже, пребывает на переломном этапе, модернизация Китая достигла уровня, позволяющего ему разместиться среди великих держав. Но в то же время имеет место общее чувство, что Китай не может продолжать эту слепую модернизацию. Великое ускорение, которое произошло в последние десятилетия, также привело к разным формам разрушения – культурного, экологического, социального и политического. Ныне, по словам геологов, мы живем в новую эпоху – эпоху антропоцена, которая началась примерно в XVIII веке с промышленной революцией. Выживание в антропоцене потребует осмысления – и трансформации – практик, унаследованных от модерна, дабы преодолеть сам модерн. К этой задаче относится и намеченная здесь реконструкция вопроса о технике в Китае, направленная на то, чтобы раскрыть концепт техники во всей его множественности и выступить антидотом по отношению к программе модернизации, переоткрыв поистине глобальную историю мира. Эта книга представляет собой попытку отреагировать на хайдеггеровский концепт техники и в то же время наметить возможный путь построения собственно китайской философии техники.

§ 1 Становление Прометея

Есть ли в Китае технологическая мысль? На первый взгляд, от этого вопроса можно с легкостью отмахнуться – какая культура не имеет техники? Определенно, техника существует в Китае уже много веков, если понимать под этим концептом навыки изготовления искусственных изделий. Но более полный ответ на этот вопрос потребует углубленного изучения того, что поставлено на карту в вопросе о технике.

В эволюции человека как homo faber момент освобождения рук также знаменует начало систематических передаваемых практик изготовления. Поначалу они вырастают из потребностей выживания, добычи огня, охоты, строительства жилищ; позднее, по мере постепенного овладения определенными навыками для улучшения условий жизни, может быть развита более сложная техника [technics]. Как утверждал французский антрополог и палеонтолог Андре Леруа-Гуран, с момента освобождения рук начинается долгий процесс эволюции, идущей путем экстериоризации органов и памяти и интериоризации протезов[13]. Далее в этой универсальной технической тенденции наблюдается диверсификация артефактов в различных культурах. Эта диверсификация обусловлена культурными особенностями, но также усиливает их, образуя своего рода петлю обратной связи. Леруа-Гуран называет эти особенности «техническими фактами»[14]. Техническая тенденция необходима, тогда как технические факты контингентны: как пишет Леруа-Гуран, они являются результатом «встречи тенденции с тысячами случайностей среды»[15]. В то время как изобретение колеса есть техническая тенденция, вопрос о том, будут ли у колес спицы или нет, касается технического факта. В первые дни развития науки изготовления [science of making] в ней преобладает техническая тенденция, в том смысле, что в человеческой деятельности – например, в изобретении примитивных колес и использовании кремня – раскрываются оптимальные естественные полезные действия. Лишь позднее культурные особенности или технические факты начинают проявляться более отчетливо[16].

Таким образом, вводимая Леруа-Гураном дистинкция между технической тенденцией и техническим фактом нацелена на объяснение сходств и различий между техническими изобретениями в разных культурах. Она исходит из универсального понимания процесса гоминизации, который характеризуется технической тенденцией изобретения, а также расширением человеческих органов с помощью технических аппаратов. Но насколько эффективна эта модель для объяснения диверсификации технологий по всему миру и различного темпа, в котором изобретение происходит в разных культурах? Именно в свете этих вопросов я надеюсь внести в дискуссию измерения космологии и метафизики, которые сам Леруа-Гуран обсуждал редко.

Моя гипотеза, которая может показаться некоторым читателям весьма удивительной, такова: техники в том смысле, в каком мы ее понимаем сегодня – или, по крайней мере, как ее определяют некоторые европейские философы, – в Китае никогда не было. Существует общее заблуждение касательно того, что все техники равны, что все навыки и искусственные продукты во всех культурах могут быть сведены к единственной вещи, называемой «технологией». И в самом деле, почти невозможно отрицать, что техники можно понимать как расширения тела или экстериоризацию памяти. Однако в различных культурах они могут восприниматься и рефлексироваться по-разному.

Иными словами, техника как общечеловеческая деятельность существует на земле со времен австралоантропов, но философский концепт техники нельзя считать универсальным. Техника, о которой мы здесь говорим, является предметом философии, то есть она становится видимой благодаря рождению философии. Понятая как таковая, как философская категория, техника также подчинена истории философии и определяется особыми перспективами вопрошания. То, что имеется в виду под «философией техники» в этой книге, не вполне совпадает с тем, что в Германии известно как Technikphilosophie, которая связана с такими фигурами, как Эрнст Капп и Фридрих Дессауэр. Скорее, она возникает вместе с рождением эллинской философии и составляет одно из основных философских изысканий. И, как я буду утверждать, техника, понимаемая таким образом, то есть как онтологическая категория, должна быть исследована в связи с более обширной конфигурацией, «космологией», характерной для культуры, в которой она возникла.

Мы знаем, что зарождение философии в Древней Греции, философии как та выражена в мышлении Фалеса и Анаксимандра, было процессом рационализации, знаменующим постепенное разделение между философией и мифом. Мифология является источником и сущностным компонентом европейской философии, которая дистанцировалась от нее, натурализуя божественное и интегрируя его в качестве дополнения к рациональности. Рационалист вполне может возразить, что любое обращение к мифологии есть регресс и что философия сумела полностью освободиться от своих мифологических истоков. И всё же я сомневаюсь, что такая философия существует или когда-либо будет существовать. Мы знаем, что оппозиция между mythos и logos была явной в Афинской академии: Аристотель жестко критиковал «теологов» школы Гесиода, а до него Платон неустанно выступал против мифа. Устами Сократа в «Федоне» (61а) он говорит, что mythos – не его забота, а скорее уж дело поэтов (изображаемых лжецами в «Государстве»). И всё же, как ясно показал Жан-Пьер Вернан, Платон «отводит важное место в своих сочинениях мифу как средству выражения того, что одновременно лежит за пределами и не укладывается в строго философский язык»[17].

Философия – не язык слепой причинной необходимости, а скорее то, что позволяет говорить о последней и при этом выходит за ее пределы. Диалектическое движение между рациональностью и мифом составляет динамику философии, динамику, без которой были бы лишь позитивные науки. Романтики и немецкие идеалисты, писавшие в конце XVIII века, осознавали эту проблематическую связь между философией и мифом. Так, в «Первой программе системы немецкого идеализма», которая была опубликована в 1797 году анонимно, но авторами которой предположительно являются (или, по крайней мере, связаны с ними) трое друзей из тюбингенского Штифта – Гёльдерлин, Гегель и Шеллинг, можно прочитать: «…пора мифологии стать философской, народу разумным, философии мифологической, дабы философы проникли в сферу чувственности. Тогда воцарится вечное единство между нами»[18]. Не случайно это озарение пришло в момент возобновления философского интереса к греческой трагедии, главным образом благодаря трудам этих трех весьма влиятельных друзей. Отсюда следует, что в Европе попытка философии отделиться от мифологии обусловлена именно мифологией – иначе говоря, в мифологии раскрывается зародышевая форма европейского способа философствования. Всякая демифологизация сопровождается ремифологизацией, поскольку философия обусловлена истоком, от которого она никогда не может полностью оторваться. Соответственно, для того чтобы узнать, что поставлено на карту в вопросе о технике, надо обратиться к господствующим мифам о ее происхождении, которые до нас дошли и в то же время были отвергнуты и расширены западной философией. Заблуждение, исходя из которого в технике видят некую универсалию, остается огромным препятствием для понимания глобального технологического состояния в целом и, в частности, вызова, который оно бросает неевропейским культурам. Не разобравшись в этом вопросе, мы все останемся ни с чем, задавленные гомогенным становлением современной техники.

В некоторых недавних работах предпринята попытка восстановить так называемый прометеанизм, отделив социальную критику капитализма от очернения технологии и утвердив способность последней освободить нас от ограничений и противоречий эпохи модерна. Эта доктрина часто отождествляется или, по крайней мере, тесно связана с понятием «акселерационизм»[19]. Но если распространить такое утверждение на технологию и капитализм в глобальных масштабах, как если бы Прометей был универсальной культурной фигурой, оно рискует увековечить более тонкую форму колониализма.

Так кто же такой Прометей и что означает прометеанизм?[20] В платоновском «Протагоре» софист рассказывает историю титана Прометея, который также считается создателем людей; Зевс попросил его распределить умения среди всех живых существ. Брат титана Эпиметей взял эту работу на себя, но, раздав все навыки, обнаружил, что забыл про людей. Чтобы искупить вину своего брата Эпиметея, Прометей украл у бога Гефеста огонь и даровал его человеку[21]. Гесиод в своей «Теогонии» рассказал другую, несколько отличную версию этой истории, где титан бросил вызов всемогуществу Зевса, обманув его во время жертвоприношения. Зевс выразил свой гнев, утаив от людей огонь и средства к существованию, в отместку за это Прометей украл огонь. Прометей понес наказание от Зевса: он был прикован цепью к скале, а от Гефеста прилетал орел, чтобы съедать его печень днем, позволяя ей вырасти за ночь. История продолжается в «Трудах и днях», где Зевс, разгневанный Прометеевой ложью (apatē) или обманом (dolos), мстит, навлекая на людей зло. Это зло, или dolos, зовется Пандорой[22]. Фигура Пандоры, чье имя означает «вседаю́щая», двояка: во-первых, она символизирует плодородие, поскольку в другом античном повествовании, согласно Вернану, ее также зовут Анесидорой, богиней земли[23]; во-вторых, она символизирует праздность и распущенность, так как она – gastēr, «ненасытное чрево, пожирающее bios, или пищу, которую люди добывают себе своим трудом»[24].

Лишь у Эсхила Прометей становится отцом всей техники и учителем всех ремесел (didasklos technēs pasēs)[25], тогда как прежде он был тем, кто украл огонь, скрыв его в полом стебле тростника[26]. До изобретения Прометеем техники люди не были разумными существами, ибо смотрели, не видя, слушали, не слыша, и жили в беспорядке и смятении[27]. В эсхиловском «Прикованном Прометее» титан заявляет, что «от Прометея у людей искусства [technai] всё». Что же это за technai? Было бы трудно исчерпать все возможные значения этого слова, но стоит обратить внимание на то, что говорит Прометей:

Изобрел для них

Науку чисел [arithmon], из наук важнейшую.

Сложенью букв я научил их: вот она,

Всепамять, нянька разуменья, матерь муз![28]

Принимая универсальный прометеанизм, мы допускаем, что все культуры проистекают из technē, которая исходно является греческой. Но в Китае мы находим другую мифологию о сотворении людей и происхождении техники, ту, в которой нет Прометеевой фигуры. В этой мифологии говорится о трех древних императорах, которые были вождями древних племен (先民): Фу-си (伏羲), Нюйве (女娲) и Шэнь-нуне (神農)[29]. Женская богиня Нюйва, изображаемая в виде получеловека-полузмеи, сотворила людей из глины[30]. Фу-си – брат Нюйвы, а позднее и муж, наполовину дракон, наполовину человек, который изобрел багуа (八卦) – восемь триграмм, основанных на двоичной структуре. В ряде классических текстов описан процесс использования Нюйвой пятицветных камней для восстановления неба, дабы прекратить затопление огромных пространств и неконтролируемый огонь[31]. У Шэнь-нуна весьма неоднозначная идентичность, поскольку он часто ассоциируется с двумя другими именами – Янь-ди (炎帝) и Лешань Ши (烈山氏)[32]. В этой ассоциации Шэнь-нун, что буквально означает «божественный земледелец», также является богом огня, а после его смерти становится богом кухни (иероглиф ян [炎] состоит из двух повторяющихся случаев иероглифа огня [火]. Историки признают, что он, скорее всего, происходит от использования огня в домохозяйстве, а не от поклонения солнцу)[33]. Как явствует из имени, Шэнь-нун также изобрел сельское хозяйство, медицину и другие техники. Согласно «Хуайнаньцзы» – древнекитайскому тексту, возникшему в результате серии ученых дебатов, состоявшихся при дворе Лю Аня, царя Хуайнаня (179–122 гг. до н. э.), незадолго до 139 года до н. э., – он рисковал отравиться, пробуя сотни растений, дабы отличить съедобное от ядовитого. Поврежденное небо, которое Нюйве пришлось залатать, было результатом войны между потомком Янь-ди, богом огня Чжужуном (祝融) и богом воды Гунгуном (共工)[34]. Обратите внимание на то, что боги земледелия и огня пришли из разных мифологических систем и что они, пусть и называемые богами, признаются таковыми лишь после смерти – изначально они были вождями древних племен. Таким образом, в отличие от греческой мифологии, где титан восстал против богов, даровав людям огонь и средства к существованию, и тем самым поднял их над животными, в китайской мифологии не было подобного восстания и такого дара трансцендентности; напротив, этот дар рассматривается как результат благосклонности древних мудрецов.

В диалоге с Вернаном французский синолог Жак Герне заметил, что радикального разделения между миром богов и миром людей, которое было необходимо для развития греческой рациональности, в Китае не произошло[35]. Мысль греческого типа в конце концов достигла Китая, но пришла туда слишком поздно, чтобы оказать хоть какое-то формообразующее влияние – китайцы уже «натурализовали божественное»[36]. В ответ Вернан также указал, что полярные термины, характерные для греческой культуры, – человек/боги, невидимый/видимый, вечный/смертный, постоянный/изменчивый, могущественный/бессильный, чистый/смешанный, определенный/неопределенный – отсутствуют в Китае, и предположил, что это может частично объяснить, почему именно греки изобрели трагедию[37].

Я хочу не просто указать на очевидный факт, что в Китае, Японии, Индии или где-нибудь еще существуют различные мифологии о творении и технике. Дело, скорее, в том, что во всякой из этих мифологий у техники разный исток, соответствующий в каждом случае различным отношениям между богами, техникой, людьми и космосом. Не считая некоторых антропологических попыток обсудить вариацию практик в разных культурах, эти отношения игнорировались либо их влияние не принималось в расчет в дискурсе о технике и технологиях. Я предполагаю, что, лишь прослеживая разные описания генезиса техничности[38], можно понять, что имеется в виду, когда мы говорим о различных «формах жизни» и, следовательно, различных отношениях к технике.

Попытка релятивизировать концепт техники бросает вызов существующим антропологическим подходам, а также историческим исследованиям, основывающимся на сравнении развития индивидуальных технических объектов или технических систем (в смысле, предложенном Бертраном Жилем) в разные периоды среди различных культур[39]. Научная и техническая мысль возникает в космологических условиях, что выражаются в отношениях между людьми и их окружением, которое никогда не бывает статичным. По этой причине я хотел бы назвать эту концепцию техники космотехникой. Одним из наиболее характерных образцов китайской космотехники является, например, китайская медицина, где для описания тела используются те же принципы и термины, что и в космологии, такие как Инь – Ян, У-син [40], гармония и так далее.

§ 2 Космос, космология и космотехника

Здесь можно спросить, достаточно ли проведенного Леруа-Гураном анализа технических фактов для объяснения различных техничностей. Действительно, в своей работе Леруа-Гуран блестяще описал технические тенденции и диверсификацию технических фактов, документируя различные линии технической эволюции и влияния среды на изготовление орудий и продуктов. И всё же у исследования Леруа-Гурана есть предел (даже несмотря на то, что в этом также заключаются сила и уникальность его работы), который, похоже, проистекает из его сосредоточенности на индивидуализации технических объектов, так чтобы выстроить применимые к различным культурам технические генеалогию и иерархию. В этой перспективе понятно, почему он намеренно ограничился объяснением технического генезиса, основанным на изучении развития орудий: как он сетовал в постскриптуме к L’homme et la matière, написанном спустя тридцатилетие после изначальной публикации, большинство классических этнографий посвящают свои первые главы технике лишь для того, чтобы потом немедля обратиться к социальным и религиозным аспектам, которым эти этнографии в основном и посвящены[41]. В работе Леруа-Гурана техника становится автономной в том смысле, что она действует как «линза», через которую можно восстановить эволюцию человека, цивилизации и культуры. Однако сложно объяснить сингулярность технических фактов, отталкиваясь лишь от «среды», и я не верю, что можно избежать вопроса о космологии и, следовательно, о космотехнике.

Позвольте мне поставить свой вопрос в форме кантовской антиномии:

(1) техника антропологически универсальна, и поскольку она состоит в расширении соматических функций и экстернализации памяти, производимые в разных культурах различия можно объяснить согласно степени, в которой фактические обстоятельства отклоняют [inflect] техническую тенденцию[42];

(2) техника не является антропологически универсальной; технологии различных культур подвержены воздействию свойственных этим культурам космологических представлений и обладают автономией только в пределах некоторой космологической установки – техника всегда есть космотехника. Поиск разрешения этой антиномии будет ариадниной нитью нашего изыскания.

Здесь я дам предварительное определение космотехники: она обозначает слияние космического и морального порядка в технической деятельности (хотя сам термин космический порядок тавтологичен, поскольку греческое слово kosmos означает порядок). Понятие космотехники непосредственно обеспечивает нас концептуальным инструментом, с помощью которого можно преодолеть конвенциональное противопоставление техники и природы и понять задачу философии как поиск и утверждение их органического единства. В оставшейся части настоящего введения я разберу этот концепт, отталкиваясь от работ философа XX века Жильбера Симондона и некоторых современных антропологов, в частности Тима Ингольда.

В третьей части своей диссертации «О способе существования технических объектов» (1958) Симондон излагает спекулятивную историю техничности, утверждая, что недостаточно просто исследовать техническую родословную объектов; необходимо также понять, что она предполагает «органический характер мысли и способа бытия в мире»[43]. По Симондону, генезис техничности начинается с «магической» фазы, где мы находим исходное единство, предшествующее разделению субъекта/объекта. Эта фаза характеризуется отделением и сцеплением между фоном и фигурой. Симондон взял эти термины из гештальтпсихологии, где фигура не может быть отделена от фона, причем именно фон придает форму, тогда как форма также накладывает ограничения на фон. Мы могли бы помыслить техничность магической фазы как поле сил, ретикулированное[44] в соответствии с тем, что Симондон называет «ключевыми точками» (points cléfs), например высокими местами, такими как горы, гигантские скалы или старые деревья. Первобытный магический момент, исходный режим космотехники, разветвляется [bifurcated] на технику и религию, где последняя сохраняет равновесие с первой в непрерывном стремлении достичь единства. В технике и религии выделяются как теоретическая, так и практическая части: в религии таковые известны как этика (теоретическая) и догма (практическая); в технике – наука и технология. Магическая фаза – это режим, в котором едва ли есть какое-либо различие между космологией и космотехникой, поскольку космология имеет смысл лишь тогда, когда составляет часть повседневной практики. Разделение происходит только в период модерна, так как изучение технологии и исследование космологии (как астрономии) рассматриваются как две разные дисциплины – что указывает на полное отделение техники от космологии и исчезновение всякой открытой концепции космотехники. И всё же было бы неверно говорить, что в наше время нет никакой космотехники. Она определенно есть: это как раз то, что Филипп Дескола называет «натурализмом», имея в виду антитезу между культурой и природой, которая восторжествовала на Западе в XVII веке[45]. В этой космотехнике космос рассматривается в качестве эксплуатируемого состоящего-в-наличии, в соответствии с тем, что Хайдеггер называет картиной мира (Weltbild). Здесь мы должны констатировать, что, по Симондону, остается некоторая возможность переизобрести космотехнику (хотя он и не использует этот термин) в наше время. В интервью о механологии Симондон рассказывает о телевизионной антенне, превосходно описывая, как должна выглядеть эта конвергенция (современной технологии и естественной географии). Хотя, насколько мне известно, Симондон больше не касался этой темы, наша задача – развить то, что он хотел сказать:

Взгляните на эту телеантенну… Она жесткая, но ориентированная; мы видим, что она смотрит вдаль и может принимать [сигналы] от передатчика, расположенного вдалеке. С моей точки зрения, это больше, чем символ; кажется, этим представлен своего рода жест, почти магическая сила интенциональности, современная форма магии. В этой встрече между высочайшим местом и узловой точкой, представляющей собой точку передачи высокочастотных волн, возникает своего рода «соприродность» человеческой сети и естественной географии местности. У этого есть поэтическое измерение, а также измерение, имеющее отношение к смыслу и к встрече разных смыслов[46].

Ретроспективно можно обнаружить, что утверждение Симондона несовместимо с различением между магией и наукой, сделанным Леви-Строссом в книге «Первобытное мышление», опубликованной несколько лет спустя (1962). Магию или, скорее, «науку конкретного», по Леви-Строссу, нельзя свести к стадии или фазе технической и научной эволюции[47], тогда как по Симондону, как мы увидели, магическая фаза занимает первую стадию генезиса техничности. Наука конкретного, согласно Леви-Строссу, ведо́ма событиями и ориентирована на знаки, в то время как [собственно] наука направляема структурами и ориентирована на концепты. Таким образом, по Леви-Строссу, между ними имеет место прерывность, но похоже, что эта прерывность правомерна лишь тогда, когда неевропейскую мифическую мысль сравнивают с европейской научной мыслью. С другой стороны, у Симондона магическое сохраняет непрерывность с развитием науки и технологии. Я бы предположил, что то, на что намекает Симондон в третьей части своей диссертации «О способе существования технических объектов», является именно «космотехникой». Как только мы примем концепт космотехники, вместо того чтобы сохранять оппозицию между магией/мифологией и наукой, а также прогрессию между ними, мы увидим, что первая, определяемая через «умозрительную организацию, умозрительное использование чувственных данных о мире в ощутимых терминах»[48], не обязательно является регрессией в отношении второй.

В некоторых недавних работах было высказано предположение, что пристальное рассмотрение незападных культур – коль скоро последнее демонстрирует плюрализм онтологий и космологий – указывает на выход из затруднения модерна. Антропологи вроде Филиппа Дескола и Эдуарду Вивейруша де Кастру обращаются к амазонским культурам, дабы деконструировать разделение природы/культуры в Европе. Схожим образом такие философы, как Франсуа Жюльен и Огюстен Берк, пытаются сопоставить европейскую культуру с китайской и японской, чтобы описать глубинный плюрализм, который нельзя легко классифицировать исходя из простых схем, и переосмыслить западные попытки преодоления модерна. В своей основополагающей работе «По ту сторону природы и культуры» Дескола не просто предполагает, что развившееся на Западе разделение природы/культуры не является универсальным, но и утверждает, что этот случай маргинален. Дескола описывает четыре онтологии, а именно: натурализм (разделение природы/культуры), анимизм, тотемизм и аналогизм. Природа вписана в каждую из этих онтологий по-разному, и таким образом обнаруживается, что разделению природы/культуры, которое считалось само собой разумеющимся начиная с европейского модерна, нет места в немодерных практиках[49]. Дескола приводит наблюдение социального антрополога Тима Ингольда о том, что философы редко задавались вопросом «Что делает человека совершенно особенным животным?», предпочитая ему вопрос, типичный для натурализма: «Каково родовое отличие между человеком и животными?»[50]. Как отмечает Дескола, это касается не только философов, поскольку этнологи также впадают в догму натурализма, который отстаивает человеческую уникальность и допущение, что люди отличаются от других существ посредством культуры[51]. В натурализме обнаруживается прерывность внутренних миров [interiority] и непрерывность физических свойств [physicality]; в анимизме – непрерывность внутренних миров и прерывность физических свойств[52].

Ниже воспроизводятся предложенные Дескола определения четырех онтологий:

Эти различные онтологии предполагают разные концепции природы и формы участия; и в самом деле, как указывал Дескола, антитеза между природой и культурой в натурализме отвергается в других концепциях «природы». То, что Дескола говорит о природе, может быть сказано и о технике, которая в трудах Дескола абстрагируется в качестве «практики» – этот термин избегает разделения техники и культуры, однако такое обозначение может затемнить роль техники; именно поэтому мы говорим о космотехнике, а не о космологии.

Пусть и не используя термин, аналогичный «космотехнике», Ингольд ясно осознает этот момент. Опираясь на Грегори Бейтсона, он предполагает, что существует единство между практиками и средой, к которой они принадлежат. Это подводит его к тезису о чувствующей экологии [sentient ecology][53], опосредованной и управляемой в согласии с аффективными отношениями между человеческими существами и их средами. Пример, приводимый им касательно общества охотников-собирателей, помогает прояснить, что он подразумевает под «чувствующей экологией»: восприятие среды охотниками-собирателями, говорит он, вложено в их практики[54]. Ингольд указывает, что у народа кри с северо-востока Канады есть объяснение того, почему оленей легко убить: животные сами предлагают себя охотнику «в знак доброй воли или даже любви к нему»[55]. Встреча животного с охотником – это не просто вопрос о том, «пристрелить или не пристрелить», но скорее вопрос космологической и моральной необходимости:

В решающий момент зрительного контакта охотник чувствует, как им овладевает присутствие животного; он чувствует себя так, будто его бытие некоторым образом связано или переплетено с бытием животного, – это чувство, равносильное любви, чувство, которое в сфере человеческих отношений может быть испытано во время полового акта[56].

Переосмысляя такие чувства, как зрение, слух и осязание, через обращение к идеям Ханса Йонаса, Джеймса Гибсона и Мориса Мерло-Понти, Ингольд пытается показать, что если мы пересмотрим вопрос о чувствах, мы сумеем реапроприировать эту чувствующую экологию, которая всецело игнорируется в рамках технологического развития модерна. И всё же в этой концепции человека и среды связь между средой и космологией отнюдь не прозрачна, а в самом этом способе анализа живых существ и среды есть риск редукции к кибернетической модели обратной связи, как в случае Бейтсона, в которой тем самым подтачивается совершенно непреодолимая контингентная роль космоса.

Симондон придерживается аналогичного взгляда на отношение между человеком и внешним миром как связь между фигурой и фоном – это функционирующая модель космотехники, поскольку фон ограничен фигурой, а фигура получает силу от фона. Вследствие их разъединения в религии фон больше не ограничен фигурой, и поэтому неограниченный фон воспринимается в качестве богоподобной силы; тогда как в технике, наоборот, фигура захватывает фон, что ведет к подрыву их отношения. Исходя из этого, Симондон ставит перед философским мышлением задачу: произвести конвергенцию, переутверждающую единство фигуры и фона[57], – нечто такое, что можно было бы понять как поиск космотехники. Например, рассматривая полинезийскую навигацию – способность перемещаться между тысячами островов без какого-либо современного оборудования – в качестве космотехники, мы могли бы сосредоточиться не на самой этой способности как навыке, а скорее на соотношении фигуры-фона, предвосхищающем этот навык.

Сравнение работ Ингольда и других этнологов с работами Симондона указывает на два различных способа подступиться к вопросу о технике в Китае. В первом случае у нас есть путь к постижению космологии, которая обусловливает социальную и политическую жизнь; тогда как во втором философская мысль перенастраивается на поиск фона фигуры, связь которых кажется всё более ослабленной [distanced] из-за растущей специализации и профессионального разделения в обществах модерна. Космотехника Древнего Китая и философская мысль, развивавшаяся на протяжении его истории, на мой взгляд, отражают постоянное усилие добиться именно такого объединения фона и фигуры.

В китайской космологии обнаруживается чувство, которое отличается от зрения, слуха и осязания. Оно называется ганьин (感應), что буквально означает «чувство» и «ответ», и зачастую (как в работах синологов вроде Марселя Гране и Ангуса Грэма) понимается как «коррелятивное мышление»[58]; вслед за Джозефом Нидэмом я предпочитаю именовать его резонансом. Он порождает «моральное чувство» и далее – «моральное обязательство» (в общественном и политическом смысле), которое не является всего лишь продуктом субъективного созерцания, а скорее возникает из резонанса между Небом и человеком, так как Небо выступает основанием морали[59]. Существование такого резонанса покоится на предпосылке слияния человека и Неба (天人合一), и поэтому ганьин предполагает (1) однородность всех существ и (2) органичность отношения между частью и частью, а также между частью и целым[60]. Эту однородность можно найти уже в Чжоу и – Ши Цзи II[61], где древний Бао-ши (другое имя Фу-си) создал восемь триграмм, дабы отразить в этих однородностях связь всего сущего:

В древности, когда Бао-ши пришел к власти надо всей поднебесной, глядя вверх, созерцал он сверкающие формы, явленные в небе, глядя же вниз – обозревал узоры [patterns], явленные на земле. Он созерцал орнаментальные образы [appearances] птиц и зверей и (различные) качества [suitabilities] почвы. В подручной близи, в самом себе, находил он вещи для рассмотрения, и то же – в отдалении, в вещах вообще. Из этого он измыслил восемь триграмм, дабы всецело явить атрибуты духоподобных и разумных (операций, осуществляемых втайне) и классифицировать свойства мириад вещей[62].

Такие слова, как «формы», «узоры» и «образы», существенны для понимания резонансов между Небом и человеком. Они предполагают отношение к науке в Китае, которое (согласно организменным прочтениям, предложенным такими авторами, как Джозеф Нидэм) отличается от отношения к науке в Греции, поскольку именно резонанс придает авторитет правилам и законам, тогда как для греков законы (nо́moi) тесно связаны с геометрией, на что часто указывает Вернан. Но как ощутить этот резонанс? Конфуцианство и даосизм постулируют космологические «сердце» или «ум» (рассматриваемые в § 18 ниже), способные резонировать с внешней средой (например, в «Вёснах и осенях»)[63], а также с другими существами (например, у Мэн-цзы). Позже мы увидим, как именно это чувство ведет к развитию моральной космологии или моральной метафизики в Китае, которая выражается в единении Неба и человека. Для нас важно отметить, что в контексте техники такое единение также выражается как единение Ци (器, буквально переводится как «орудия») и Дао (道, часто транслитерируется как «tao»). К примеру, в конфуцианстве Ци предполагает космологическое сознание отношений между людьми и природой, которое проявляется в ритуалах и религиозных церемониях. Как мы показываем в Части 1, конфуцианская классика «Ли Цзи» («Книга ритуалов») содержит длинный раздел под заглавием «Ли Ци» (禮 器, «сосуды ритуалов»), в котором документируется важность технических объектов в ходе выполнения Ли (禮, «ритуалов») и в соответствии с которым мораль может поддерживаться только при правильном использовании Ли Ци.

В Части 1 мы подробно рассмотрим это «коррелятивное мышление» в Китае, а также динамическое отношение между Ци и Дао. Я полагаю, что концепт космотехники позволяет проследить различные техничности и способствует раскрытию плюральности связей между техникой, мифологией и космологией – и тем самым охвату различных отношений между человеком и техникой, унаследованных от разнообразных мифологий и космологий. Безусловно, прометеанизм – одно из таких отношений, но весьма проблематично считать его универсальным. Однако я, разумеется, не собираюсь отстаивать здесь никакую культурную чистоту или защищать ее, как некий исток, от загрязнения. Техника служила средством коммуникации между различными этническими группами, что автоматически ставит под вопрос любой концепт абсолютного истока. В нашу технологическую эпоху она является движущей силой глобализации – в том смысле, что она одновременно конвергирует пространство и синхронизирует время. И всё же необходимо утвердить радикальную инаковость, чтобы оставить место для гетерогенности и тем самым развить различные эпистемы, основанные на традиционных метафизических категориях, – вот задача, которая откроет путь к истинному вопросу о локальности. Я использую термин «эпистема» с отсылкой к Мишелю Фуко, для которого он обозначает социальную и научную структуру, функционирующую как набор критериев отбора и определяющую дискурс истины[64]. В «Словах и вещах» Фуко вводит периодизацию трех западных эпистем: ренессансной, классической и модерной. Позднее Фуко обнаружил, что термин «эпистема» завел его в тупик, и разработал более общий концепт, а именно концепт диспозитива[65]. Переход от эпистемы к диспозитиву – это стратегический шаг к более имманентной критике, которую Фуко смог применить в более современном анализе; оглядываясь назад в интервью 1977 года, приблизительно во время публикации «Истории сексуальности», Фуко предложил определить эпистему в качестве формы диспозитива: как тот «стратегический диспозитив, позволяющий отобрать среди всех возможных высказываний те, которые смогут оказаться принятыми внутрь <…> некоторого поля научности и о которых можно было бы сказать: вот это высказывание истинно, а это – ложно»[66]. Я беру на себя смелость переформулировать здесь концепт эпистемы: для меня это диспозитив, который в контексте современной техники можно переизобрести на основе традиционных метафизических категорий, дабы повторно ввести форму жизни и реактивировать локальность. Такие переизобретения можно наблюдать, например, прослеживая социальные, политические и экономические кризисы, которые в каждую эпоху наступали в Китае (несомненно, мы можем найти примеры и в других культурах): упадок династии Чжоу (1122–256 гг. до н. э.), введение буддизма в Китае, поражение страны в Опиумных войнах и так далее. В этих точках мы наблюдаем переизобретение эпистемы, которая, в свою очередь, обусловливает эстетическую, социальную и политическую жизнь. Технические системы, которые сегодня формируются, подпитываясь цифровыми технологиями (например, «умные города», «интернет вещей», социальные сети и крупномасштабные системы автоматизации), как правило, ведут к гомогенным отношениям между человечеством и техникой – к интенсивной квантификации и контролю. Но это лишь увеличивает важность и актуальность для разных культур размышления о своих собственных онтологиях и истории, с тем чтобы принять цифровые технологии, не будучи попросту синхронизированными в гомогенную «глобальную» и «обобщенную» эпистему.

Решающий момент модерной китайской истории наступил в середине XIX века, когда в ходе двух Опиумных войн династия Цин (1644–1912) была полностью разгромлена британской армией, что привело к открытию Китая в качестве квазиколонии для западных сил и спровоцировало его модернизацию. Китайцы считали одной из главных причин этого поражения нехватку технологической компетентности. Поэтому они остро ощущали необходимость быстрой модернизации посредством технологического развития, надеясь положить конец неравенству между Китаем и западными силами. Однако Китай не сумел абсорбировать западные технологии так, как того желали доминировавшие в то время китайские реформисты, во многом из-за невежества и непонимания технологии. Ведь они [реформисты] придерживались убеждения, – которое ретроспективно кажется скорее «картезианским», – будто можно отделить китайскую мысль – разум – от технологий, понимаемых просто как инструменты; что первая, фон, может остаться невредимой, не затронутой импортом и внедрением технологической фигуры.

Технология, напротив, в конечном счете подорвала всякий дуализм такого рода и конституировала себя в качестве фона, а не фигуры. Со времени Опиумных войн прошло более полутора столетий. Китай пережил новые катастрофы и кризисы, вызванные сменой режимов и всевозможными экспериментальными реформами. За это время было немало размышлений по вопросу о технологиях и модернизации, а попытка сохранить дуализм мыслящего разума и технологического инструмента провалилась. Более того, в последние десятилетия любые рефлексии такого толка оказались бессильными перед лицом продолжающегося экономического и технологического бума. На смену приходят своего рода экстаз и ажиотаж, толкающие страну в неизвестность: внезапно она оказывается как бы посреди океана, неспособная увидеть ни предела, ни цели, – затруднение, описанное Ницше в «Веселой науке» и остающееся пронзительным образом, который схватывает тревожное положение человека модерна[67]. Дабы обозначить некий воображаемый исход из этой ситуации, в Европе изобрели различные концепты, такие как «постмодерн» или «постчеловек»; но нельзя найти выход, не обратившись непосредственно к вопросу о технике и не столкнувшись с ним лицом к лицу.

Удерживая в уме все вышеперечисленные вопросы, эта работа направлена на открытие нового исследования современной техники, которое не принимает прометеанизм за свою фундаментальную предпосылку. Работа разделена на две части. Часть 1 нацелена на систематический и исторический обзор китайской «технологической мысли» в сравнении с европейским аналогом. Она служит новой отправной точкой для понимания того, что здесь поставлено на карту, а также для размышления об актуальности данного изыскания. Часть 2 представляет собой изучение историко-метафизических вопросов о современной технике и нацелена на то, чтобы пролить новый свет на ту неясность, в которой вопрос о технике пребывает в Китае, особенно в эпоху антропоцена.

§ 3 Технологический разрыв и метафизическое единство

Исходя из очерченного выше концепта космотехники, предлагаемый здесь подход к технологии не ограничивается историческим, социальным и экономическим уровнями; мы должны выйти за пределы этих уровней, дабы восстановить метафизическое единство. Под «единством» я подразумеваю не политическую или культурную идентичность, а единство между практикой и теорией или, точнее, форму жизни, которая поддерживает согласованность (но не обязательно гармонию) сообщества. Фрагментация форм жизни как в европейских, так и в неевропейских странах в значительной степени является результатом несоответствия [inconsistency] между теорией и практикой. Но на Востоке этот зазор обнаруживается не как простое нарушение [disturbance], а как «утрата корней» (Entwurzelung), описанная Хайдеггером, – как тотальный разрыв. Трансформация практик, вызванная современной техникой, превосходит античные категории, применявшиеся прежде. Например, как я говорю в Части 1, у китайцев нет эквивалентов греческих категорий technē и physis, а значит, в Китае сила технологии разрушает метафизическое единство практики и теории и производит разрыв, который всё еще предстоит устранить. Конечно, это происходит не только на Востоке. На Западе, как писал Хайдеггер, возникшая категория «техники» уже не разделяет с technē одну и ту же сущность. Вопрос о технике должен в конечном счете послужить мотивацией к тому, чтобы поднять вопрос о бытии – и, если можно так выразиться, создать новую метафизику; или, еще лучше, новую космотехнику[68]. В наше время это объединение или неразличимость не преподносит себя как поиск основания, но, скорее, проявляется как первооснова (Urgrund) и одновременно безосновность (Ungrund): Ungrund – в силу открытости иному; Urgrund – как основа, которая сопротивляется ассимиляции. Поэтому Urgrund и Ungrund следует рассматривать как единство, во многом схожее с бытием и небытием. Поиск единства есть, собственно говоря, telos философии, как утверждал Гегель в своем трактате о Шеллинге и Фихте[69].

Как мы увидим, ответить на вопрос о технике в Китае – не значит предоставить подробную историю экономического и социального развития технологий (историки и синологи вроде Джозефа Нидэма уже блестяще выполнили эту задачу всеми возможными способами), а, скорее, описать трансформацию категории Ци (器) в ее отношении к Дао (道). Позвольте мне уточнить этот пункт. Обычно техника и технология переводятся на китайский язык как цзишу (技術) и кэцзи (科技). Первый термин означает «техника» или «мастерство»; второй состоит из двух символов – «кэ» означает «наука» (кэ сюэ), а «цзи» означает «техника» или «прикладная наука». Вопрос не в том, адекватно ли эти переводы передают значения западных слов (следует отметить, что переводы – это новые термины), а, скорее, в том, не создают ли они иллюзию, что западная техника имеет эквивалент в китайской традиции. В конечном счете выражаемое этими китайскими неологизмами старание показать, что «у нас тоже есть эти термины», затемняет истинный вопрос о технике. Поэтому, вместо того чтобы полагаться на эти потенциально сбивающие с толку неологизмы, я предлагаю реконструировать вопрос о технике отправляясь от древних философских категорий Ци и Дао, прослеживая различные поворотные точки, в которых они были разделены, воссоединены или даже полностью проигнорированы. Собственно говоря, отношение между Ци и Дао характеризует мышление о технике в Китае, которое также является слиянием морального и космологического мышления в космотехнике. Именно в связывании Ци и Дао вопрос о технике достигает своей метафизической основы. Кроме того, именно вступая в это отношение, Ци участвует в моральной космологии и вмешивается в метафизическую систему согласно собственной эволюции. Таким образом, мы покажем, как отношение между Ци и Дао варьировалось на протяжении всей истории китайской мысли, следуя непрерывным попыткам воссоединить Дао и Ци (道器合一), каждая с различными нюансами и последствиями: Ци просвещает Дао (器以明道), Ци несет Дао (器以載道) или Ци на службе у Дао (器為道 用), Дао на службе у Ци (道為器用) и так далее. Ниже мы проследим эти отношения начиная с эпохи Конфуция и Лао-цзы вплоть до современного Китая. В конце концов, мы покажем, как навязывание поверхностного и редуктивного материализма привело к полному разделению Ци и Дао, событию, которое можно считать распадом традиционной системы и даже назвать собственно китайским «концом метафизики», – хотя опять же здесь надо подчеркнуть: то, что называется «метафизикой» на европейских языках, не равнозначно обычному переводу [этого термина] на китайский, Син эр Шан Сюэ (形而上學), что в действительности означает «[учение] о том, что над формами», [о том,] что является синонимом Дао в «И цзин». Стало быть, то, что Хайдеггер называет «концом метафизики», ни в коем разе не является концом Син эр Шан Сюэ – ведь, по Хайдеггеру, именно завершение метафизики дает нам современную технонауку; в то время как Син эр Шан Сюэ не может положить начало современной технике, поскольку, во-первых, оно не имеет того же истока, что metāphysikā, и во-вторых, как мы подробно объясним ниже, если следовать новому конфуцианскому философу Моу Цзунсаню, китайская мысль всегда отдавала приоритет ноумену над феноменом, и как раз из-за этого философского подхода в Китае развилась иная космотехника.

Однако я не ставлю себе цели утверждать, что достаточно традиционной китайской метафизики и что мы можем попросту вернуться к ней. Напротив, я хотел бы показать, что мало всего лишь возродить традиционную метафизику, но крайне важно с нее начать, отправившись на поиски путей, которые расходятся с утвердительным прометеанизмом или неоколониальной критикой, для того чтобы осмыслить глобальную технологическую гегемонию и бросить ей вызов. Конечная задача состоит в том, чтобы переизобрести связь Дао – Ци, разместив ее исторически и задавшись вопросом о том, в каком смысле эта линия мышления может быть плодотворной не только в построении новой китайской философии техники, но и в ответе на текущее состояние технологической глобализации.

В эту задачу необходимо входит и ответ на навязчивую дилемму – так называемый вопрос Нидэма: почему современные наука и техника не возникли в Китае? В XVI веке Китай привлекал европейцев – не только своей эстетикой и культурой, но и передовыми технологиями. Лейбниц, например, был одержим китайской письменностью, особенно в свете своего открытия, что «И цзин» организована именно в соответствии с двоичной системой, которую он сам предложил. Таким образом, он полагал, что открыл в китайских письменах продвинутый модус комбинаторики. Однако после XVI века Запад опередил китайскую науку и технику. Согласно господствующему взгляду, это изменение объясняется именно модернизацией науки и техники в Европе XVI–XVII веков. Такое объяснение «акцидентально» в том смысле, что оно опирается на разрыв или событие; но, как мы попробуем показать, возможно и другое объяснение: с точки зрения метафизики.

Задаваясь вопросом о том, почему современные наука и техника не появились в Китае, мы обсудим предварительные ответы, данные как самим Нидэмом, так и китайскими философами Фэн Юланем (1895–1990) и Моу Цзунсанем (1909–1995). Ответ Моу является наиболее сложным и спекулятивным, а предлагаемое им решение требует воссоединения двух метафизических систем: той, что созерцает ноуменальный мир и делает его основной составляющей моральной метафизики, и другой, которая стремится ограничиться уровнем феноменов и, таким образом, создает почву для высоко аналитической деятельности. Это прочтение находится под явным влиянием Канта, и действительно, Моу часто использует кантовский словарь. Моу вспоминает, что, впервые прочитав Канта, он был поражен тем фактом, что называемое Кантом ноуменом лежит в основе китайской философии и что различие между китайской и европейской метафизикой маркировано именно фокусом на ноумене и феномене соответственно[70]. Предаваясь размышлениям о ноумене, китайская философия стремится развивать активность интеллектуального созерцания, но воздерживается от рассмотрения феноменального мира: она обращается к последнему лишь затем, чтобы использовать его в качестве ступеньки к достижению «[того, что] над формой». Поэтому Моу утверждает, что для возрождения традиционной китайской мысли нужно реконструировать интерфейс между ноуменальной и феноменальной онтологией. Эта связь не может исходить ниоткуда, кроме самой китайской традиции, ибо в конечном счете, как предполагает Моу, это доказывает, что традиционная китайская мысль тоже может развить современную науку и технику, и для этого ей просто нужен новый метод. Такова вкратце задача «нового конфуцианства»[71], которое развивалось на Тайване и в Гонконге после Второй мировой войны и которое мы обсудим в Части 1 (§ 18). Но предложение Моу остается идеалистическим, ведь он рассматривает Синь (心, «сердце»), или ноуменального субъекта, как предельную возможность: с его точки зрения, впрочем, через самоотрицание он может снизойти, тем самым став субъектом (феноменального) познания[72].

Вторая часть книги представляет собой критику подхода Моу и предлагает в качестве альтернативы (или, лучше сказать, дополнения к) этому идеалистическому ви́дению вернуться «назад к самим техническим объектам».

§ 4 Модерн, модернизация и техничность

Пытаясь осмыслить предложение Моу о стыке китайской и западной мысли, так чтобы в то же время избежать его идеализма, в Части 2 я раскрываю, что центральную роль здесь играет связь между техникой и временем. Здесь я обращаюсь к истории западной философии, переформулированной Бернаром Стиглером исходя из вопроса о техничности в «Технике и времени». Но время никогда не было реальным вопросом для китайской философии; как недвусмысленно констатировали синологи Марсель Гране и Франсуа Жюльен, китайцы никогда по-настоящему не прорабатывали вопрос о времени[73]. Стало быть, открывается возможность – в свете работы Стиглера – изучить отношение между техникой и временем в Китае.

Опираясь на работы Леруа-Гурана, Гуссерля и Хайдеггера, Стиглер стремится положить конец модерну, который характеризуется технологическим бессознательным. Технологическое сознание есть сознание времени, своей конечности, но еще и отношения между этой конечностью и техничностью. Стиглер убедительно показывает, что начиная с Платона отношение между техникой и анамнезом уже хорошо обосновано и пребывает в центре экономии души. После перевоплощения душа забывает знание истины, которое приобрела в прошлой жизни, и поиск истины по своей сути является актом припоминания или воспоминания. Сократ превосходно демонстрирует это в «Меноне», где юный раб с помощью технических средств (рисование на песке) способен решать геометрические задачи, о которых у него нет никаких предварительных знаний.

Однако у экономии души на Востоке мало общего с такой анамнестической концепцией времени. Надо сказать, что хотя календарные устройства культур похожи друг на друга, в этих технических объектах мы находим не только различные технические линии, но и разные интерпретации времени, конфигурирующие функцию и восприятие этих технических объектов в повседневности. В значительной степени это результат влияния даосизма и буддизма, которые в сочетании с конфуцианством создали то, что Моу Цзунсань называет «синтетическим подходом к пониманию разума [綜合的盡理之 精神]» в отличие от характерного для западной культуры «аналитического подхода к пониманию разума [分解的盡理之精神]»[74]. В ноуменальном опыте, предполагаемом первым, попросту нет времени; или, точнее, время и историчность не бытуют в качестве вопросов. У Хайдеггера историчность – это герменевтика, обусловленная конечностью Dasein и техникой, которая инфинитизирует ретенциональную конечность Dasein, передавая экстериоризованную память из поколения в поколение. Моу высоко оценил хайдеггеровскую критику Канта в «Канте и проблеме метафизики», где Хайдеггер радикализировал трансцендентальное воображение, сделав его вопросом времени. Однако Моу также видит в хайдеггеровском анализе конечности ограничение, ведь для Моу синь как ноуменальный субъект есть то, что и правда может «инфинитизироваться». Моу никак не описывал материальные отношения между техникой и синь, поскольку он по большей части игнорировал вопрос о технике, которая для него является всего лишь одной из возможностей самоотрицания Лянчжи (сердца/ума) (良知的自我坎陷). Я полагаю, что как раз на эту нехватку рефлексии по вопросу о технике можно списать неспособность нового конфуцианства ответить на проблему модернизации и вопрос об историчности; однако эту нехватку можно и нужно превратить в позитивный концепт, что, как мы увидим ниже, сродни задаче Жана-Франсуа Лиотара.

Это пренебрежение временем и отсутствие какого-либо дискурса об историчности в китайской метафизике было отмечено Кэйдзи Ниситани (1900–1990), японским философом Киотской школы, который учился у Хайдеггера во Фрайбурге в 1930-х годах. По Ниситани, восточная философия не принимала всерьез понятие времени и, как следствие, не могла объяснить такие концепты, как историчность, то есть способность мыслить как «историческое сущее». Этот вопрос в действительности является наиболее хайдеггерианским: во втором разделе «Бытия и времени» философ обсуждал отношение между индивидуальным временем и отношением к Geschichtlichkeit (историчности). Но в попытке Ниситани мыслить совместно Восток и Запад возникают две проблемы, ставящие нас перед дилеммой. Во-первых, для японского философа технология открывает путь к «ничтойности», как и в работах Ницше и Хайдеггера; но в буддизме, поддерживаемом Ниситани, шуньята (пустота) стремится трансцендировать ничтойность; а в такой трансценденции время теряет всякий смысл[75]. Во-вторых, Geschichtlichkeit и, далее, Weltgeschichtlichkeit (мировая историчность) невозможны без ретенциональной системы, которая, как показывает Стиглер в третьем томе «Техники и времени», также является техникой[76]. Это означает, что невозможно осознать связь между Dasein и историчностью, не осознавая связи между Dasein и техничностью, – иначе говоря, историческое сознание требует технологического сознания.

Как я утверждаю в Части 2, модерн функционирует в соответствии с технологическим бессознательным, которое состоит в забвении собственных границ, как это описано у Ницше в «Веселой науке»: «О, бедная птица, жившая прежде на воле, а нынче бьющаяся о стены этой клетки! Горе тебе, если тебя охватит тоска по суше и дому, словно там было больше свободы, – а никакой „суши-то“ уже и нет!»[77] Это затруднение возникает как раз из-за отсутствия понимания подручных инструментов, их пределов и опасностей. Модерн заканчивается подъемом технологического сознания, то есть как сознания могущества техники, так и сознания технологического удела человека. Чтобы ответить на вопросы, поставленные Ниситани и Моу Цзунсанем, необходимо сформулировать вопрос о времени и истории в свете вопроса о технике, открыв новую область и исследовав мышление, которое соединяет ноуменальную и феноменальную онтологию.

Но, требуя, чтобы китайская философия техники приняла эту постхайдеггерианскую (стиглерианскую) перспективу, не рискуем ли мы всего лишь в очередной раз навязать западную точку зрения? Не обязательно, ведь сегодня более фундаментальным является поиск новой концепции мировой истории и космотехнического мышления, которое предоставит нам новый способ бытия с техническими объектами и системами. Таким образом, отнюдь не отказываясь от анализа Моу и Ниситани, просто заменяя его анализом Стиглера, мы ставим следующий вопрос: вместо того чтобы абсорбировать технику в одну из их онтологий, нельзя ли понять ее как медиум для двух онтологий? Для Ниситани вопрос заключался в следующем: может ли абсолютное ничто апроприировать модерн и, следовательно, выстроить новую мировую историю, которая не ограничена западным модерном? Для Моу – может ли китайское мышление абсорбировать современную науку и технику путем реконфигурации собственного мышления, что уже пребывает в пределах возможностей последнего? Ответ Ниситани ведет к предложению о тотальной войне как стратегии преодоления модерна, что было воспринято как лозунг философов Киотской школы до Второй мировой войны. Это я называю метафизическим фашизмом, который возникает из-за ошибочной диагностики вопроса о модерне и является тем, чего мы должны избегать любой ценой. Ответ Моу был утвердительным и позитивным, даже несмотря на то, что, как мы увидим в Части 1, он был в значительной степени поставлен под сомнение китайскими интеллектуалами. Мне кажется, что и Моу, и Ниситани (а также их школы и эпохи, в которых они жили) не сумели преодолеть модерн во многом потому, что недостаточно серьезно отнеслись к вопросу о технике. Однако нам еще предстоит пройти через их работы, дабы прояснить эти проблемы. Пункт, который можно четко сформулировать здесь, состоит в том, что для устранения разрыва метафизической системы, введенного современной техникой, нельзя полагаться на спекулятивное идеалистическое мышление. Вместо этого необходимо учесть материальность техники (как ergon’а). Это не материализм в классическом смысле; это материализм, сдвигающий возможности материи к ее пределам.

Этот вопрос является одновременно спекулятивным и политическим. В 1986 году Жан-Франсуа Лиотар по приглашению Бернара Стиглера провел семинар в IRCAM, в Центре Помпиду в Париже, позже опубликованный под названием «Логос и технэ, или телеграфия»[78]. На семинаре Лиотар задался вопросом о том, могут ли новые технологии, вместо того чтобы быть ретенциональными устройствами, раскрыть новую возможность помыслить то, что японский дзен-буддист XIII века Догэн называет «чистым зеркалом [明 鏡]». Вопрос Лиотара резонирует с анализом Моу и Ниситани, так как «чистое зеркало» по сути своей составляет сердце метафизических систем Востока. К концу беседы Лиотар заключает:

Вопрос заключается в следующем: возможен ли переход, станет ли он возможен благодаря новому режиму записи и запоминания, характерному для новых технологий? Не внедряют ли они синтезы, которые проникают в душу еще глубже, чем любая прежняя технология? Но разве тем самым они также не помогают нам усилить наше анамнестическое сопротивление? Я остановлюсь на этой смутной надежде, слишком диалектичной, чтобы принимать ее всерьез. Всё это еще предстоит обдумать, опробовать[79].

Почему Лиотар, выдвинув это предложение, отступил от него, предположив, что оно слишком туманно и диалектично, чтобы принимать его всерьез? Лиотар подошел к вопросу с противоположной стороны, нежели Моу Цзунсань и Кэйдзи Ниситани: он искал проход с Запада на Восток. Но ограниченные познания Лиотара о Востоке не позволили ему зайти дальше, подступившись к вопросу о мировой историчности.

Наряду со многими другими своими современниками, в частности Бруно Латуром, Лиотар представляет вторую попытку европейских интеллектуалов преодолеть модерн. Первая попытка была предпринята во время Первой мировой войны, когда интеллектуалы осознали закат Запада и кризис, проявляющийся в областях культуры (Освальд Шпенглер), науки (Эдмунд Гуссерль), математики (Герман Вейль), физики (Альберт Эйнштейн) и механики (Рихард фон Мизес). Параллельно в Восточной Азии появилось первое поколение новых конфуцианцев (Сюн Шили, учитель Моу Цзунсаня, и Лян Шумин) и интеллектуалов, таких как Лян Цичао и Чжан Цзюньмай; чрезвычайно германизированная Киотская школа; а позднее второе поколение новых конфуцианцев в 1970-х годах – все они пытались поднять те же самые вопросы. Однако, подобно первому поколению новых конфуцианцев, они оставались бесцеремонными в своем идеалистическом подходе к модернизации и не придавали вопросу о технике собственно философского статуса, которого тот заслуживает. Сейчас в Европе наблюдается третья попытка, представленная антропологами вроде Дескола и Латура, которые хотят использовать событие антропоцена как возможность для преодоления модерна и раскрытия онтологического плюрализма. Параллельно в Азии мы также видим усилия исследователей, ищущих способ осмыслить модерн, не полагаясь на европейский дискурс, – в частности, в рамках школы Inter-Asia, инициированной Джонсоном Чаном и другими[80].

§ 5 К чему «онтологический поворот»?

Поставленный Лиотаром вопрос является еще и вопросом о возможности сопротивления господствующей технологической гегемонии – продукту западной метафизики. Именно в этом состоит задача постмодерна, выходящая за рамки его эстетических выражений. Некоторые другие мыслители вроде Латура и Дескола, которые сторонятся постмодерна, вместо этого обращаются к «немодерну», дабы решить ту же задачу. Но как бы мы это ни называли, вопрос Лиотара заслуживает того, чтобы его снова приняли всерьез. И как мы увидим, этот вопрос сходится с вопросами Ниситани, Моу, Стиглера и Хайдеггера. Если антропология природы возможна и необходима для того, чтобы развить немодерные модусы мышления, то такая же операция возможна и для техники. Именно в этом пункте мы можем и должны взаимодействовать с современной европейской мыслью в том, что касается программы преодоления модерна, как это ясно и симптоматично иллюстрирует, например, недавняя работа французского философа Пьера Монтебелло «Космоморфные метафизики: конец человеческого мира»[81].

Монтебелло пытается показать, как поиски посткантианской метафизики, идущие рука об руку с «онтологическим поворотом» в современной антропологии, могут вывести нас – по крайней мере, европейцев – из западни, устроенной модерном. Метафизика Канта, по выражению Монтебелло, основывается на пределах. Кант уже предупреждал читателей «Критики чистого разума» о Schwärmerei или «фанатизме» спекулятивного разума и пытался провести границы чистого разума. Для Канта термин «критика» наделен не отрицательным, а скорее положительным значением, состоящим в раскрытии условий возможности рассматриваемого предмета – пределов, в которых субъект может обладать опытом.

Это установление пределов вновь заявляет о себе, когда мы рассматриваем кантовское разделение между феноменом и ноуменом и его отказ от наделения людей способностью к интеллектуальному созерцанию или созерцанию вещи-в-себе[82]. По Канту, у людей есть лишь чувственные созерцания, соответствующие феноменам. Предложенное Монтебелло описание становления посткантианской метафизики, представленной мыслью Уайтхеда, Делёза, Тарда и Латура, вращается вокруг попытки преодолеть метафизику пределов и, соответственно, провозглашает необходимость инфинитизации. Политическая опасность кантовского наследия состоит в том, что люди становятся всё более и более оторванными от мира; Бруно Латур описал этот процесс так: «Вещи-в-себе становятся недоступными, в то время как трансцендентальный субъект симметричным образом бесконечно отдаляется от мира»[83]. В этом отношении критика Канта Моу Цзунсанем согласуется с критикой Монтебелло, хотя Моу предлагает иной способ мышления об инфинитизации, а именно через переизобретение кантианского интеллектуального созерцания в терминах, взятых из китайской философии.

Монтебелло предполагает, что работа Квентина Мейясу выступает вызовом пределу модерна (здесь синонимичного кантовскому наследию метафизики пределов). Одной из центральных черт последнего, которую Мейясу ставит под вопрос, является то, что он называет «корреляционизмом» – положением о том, что любой объект познания может мыслиться лишь относительно условий, в соответствии с которыми он явлен субъекту. Эта парадигма, согласно Мейясу, господствовала в западной философии более двух столетий, например в немецком идеализме и феноменологии. Вопрос Мейясу вкратце таков: как далеко может зайти разум? Может ли он примкнуть к тому времени, где сам он перестает существовать – например, мысля объекты, которые принадлежат к доисторической эпохе, предшествовавшей появлению человечества?[84] Несмотря на то что Монтебелло признает работу Мейясу, он в то же время стратегически изображает Мейясу и Алена Бадью как представителей неудачной попытки избежать конечности – попытки, которая зиждется на «математической бесконечности». Когда Монтебелло говорит здесь «математика», он подразумевает редукцию к числу; и осуждает сразу как математику (в этом смысле), так и корреляционизм:

Двуглавое чудовище утверждает одновременно и мир без человека – математический, оледеневший, пустынный, необитаемый, – и человека без мира – призрачного, спектрального, чистый дух. Математика и корреляция, далекие от противостояния друг другу, вступают в брак на похоронной свадьбе[85].

В наши задачи здесь не входит рассмотрение вердикта Монтебелло, вынесенного Бадью и Мейясу. Что нас интересует, так это предложенное им решение, которое заключается в утверждении «множественности отношений, которые размещают нас в мире»[86]. Можно истолковать это в качестве сопротивления мышлению, основанному на математической рациональности; сопротивления, принимающего в расчет историю космологии, которую можно проанализировать с точки зрения прогресса геометрии в ее отступлении от мифа и окончательном завершении в астрономии. Мне кажется, что подобный тип реляционной мысли приходит в Европе на смену субстанциалистскому мышлению, сохранявшемуся со времен античности. Это очевидно в так называемом онтологическом повороте в антропологии – например, в осуществленном Дескола анализе экологии отношений, – а также в философии, в которой антисубстанциалистское реляционное мышление Уайтхеда и Симондона привлекает к себе всё больше внимания. Здесь концепт отношения растворяет понятие субстанции, которая становится единством отношений. Эти отношения постоянно переплетаются друг с другом, создавая паутину мира, а также наши отношения с другими существами. Подобная множественность отношений может быть обнаружена во многих неевропейских культурах, как демонстрируют работы таких антропологов, как Дескола, Вивейруш де Кастру, Ингольд, и прочие. В этой множественности отношений обнаруживаются новые формы участия в соответствии с различными космологиями, и в этом смысле Монтебелло предлагает думать о космоморфозе, а не об антропоморфозе – мыслить за пределами anthropos и реконфигурировать наши практики в соответствии с kosmos. Натурализм, как мы видели выше, есть лишь одна из таких космологий наряду с другими, такими как анимизм, аналогизм, тотемизм и то, что Вивейруш де Кастру называет «перспективизмом», подразумевая обмен перспективами между человеком и животными (где, например, пекари видит себя охотником – и наоборот). Вивейруш де Кастру использует делёзо-гваттарианский концепт интенсивности для описания новой формы участия – «становления-другим», – которая проливает свет на возможности постструктуралистской антропологии. Важность вклада Вивейруша де Кастру состоит в том, что он вводит новый подход к антропологии, который не ограничивается наследием левистроссовского структурализма. С его точки зрения, если западный релятивизм (например, признание множества онтологий) предполагает мультикультурализм как свою публичную политику, то америндский перспективизм может дать нам мультинатурализм в качестве политики космической[87]. В отличие от натурализма, эти иные космологические формы действуют согласно непрерывностям (например, интенсивностям, становлению), а не разрывам между культурой и природой. По тем же причинам я предлагаю изучать технологическое мышление в Китае, избегая структуралистского антропологического подхода, разработанного такими синологами, как А. Ч. Грэм и Б. И. Шварц.

Монтебелло утверждает, что возврат к более глубокой философии природы способен преодолеть антропоцен – символ модерна – путем восстановления нового способа быть вместе и быть с. Такая концепция природы сопротивлялась бы разделению между культурой и природой, характерному для натурализма. К слову, примеры, заимствуемые Монтебелло у Дескола и Вивейруша де Кастру, во многом перекликаются с концептом Дао как космологического и морального принципа, который, как я демонстрирую ниже, зиждется на резонансе между человеком и Небом (а также на их слиянии). Китайская космология, основанная на этом резонансе, в конечном счете является космологией моральной – именно этот космологический взгляд определяет взаимодействие между людьми и миром как с точки зрения природных ресурсов, так и с точки зрения культурных практик (семейной иерархии, общественного и политического порядка, публичной политики и человеческих/нечеловеческих отношений). Действительно, в работе Дескола можно найти эпизодические отсылки к китайской культуре, которые, по видимости, исходят из трудов Жюльена и Гране. К примеру, читая Гране, Дескола обнаруживает, что в эпоху европейского Возрождения доминирующей онтологией был скорее аналогизм, нежели натурализм[88]. В этом смысле натурализм есть всего лишь продукт модерна; он «хрупок» и «лишен древних корней»[89].

И всё же я скептически отношусь к идее о том, что такого рода возвращения либо переизобретения понятия «природа», или обращения к какой-то архаической космологии, достаточно для преодоления модерна. Этот скептицизм носит как эпистемологический, так и политический характер. Монтебелло мобилизует [идеи] Симондона, чтобы показать, что природа есть «доиндивидуальное» и что она, следовательно, является основой всех форм индивидуации. Симондон и правда говорит об…

…этой доиндивидуальной реальности, которую индивид носит в себе [и которую] можно было бы назвать природой, тем самым переоткрыв в слове «природа» тот смысл, который вкладывали в него досократические философы. <…> Природа – это не противоположность человека, а первая фаза бытия, тогда как второй является оппозиция индивида и среды[90].

Но что есть «природа» для Симондона? Как я показал в другом месте[91], существование двух отдельных потоков рецепции Симондона – как философа природы и как философа техники, основанных на двух его диссертациях, «L’individuation à la lumière des notions de forme et d’information» и «Du mode d’existence des objets techniques»[92] соответственно, – остается проблематичным, ведь фактически Симондон стремился преодолеть разрывы между природой, культурой и техникой. Речь здесь идет не только об интерпретации Симондона, но и о само́й этой «природе»: напряжение между «природой» и глобальным технологическим состоянием не исчезнет лишь благодаря нарративу об «онтологическом повороте».

Это наблюдение подводит нас к глобальному технополитическому измерению, которое я хотел бы добавить к этому дискурсу. Понятно, что европейский философ может думать, что как только Европе удастся дистанцироваться от модерна, другие культуры сумеют восстановить свои прерванные космологии; и, стало быть, открывая европейскую мысль другим онтологиям, он спасает Иное от подчинения западному технологическому мышлению. Но здесь есть слепое пятно: когда Монтебелло и прочие признают, что европейский натурализм является редким и, вероятно, исключительным случаем, они, похоже, не принимают во внимание степень, в которой этот взгляд проник в другие культуры посредством современной техники и колонизации. Те культуры, которым на протяжении последнего столетия пришлось бороться с европейской колонизацией, уже претерпели огромные изменения и трансформации, вплоть до того, что глобальное технологическое состояние стало их собственной судьбой. Учитывая эту «инверсию» перспектив, любое «возвращение к природе» является по меньшей мере сомнительным.

В этой книге я хотел бы предложить иную точку зрения, использовав Китай в качестве примера для описания «другой стороны» модерна и, надеюсь, предоставив некоторые соображения о текущей программе «преодоления модерна» или «переустановки модерна» в эпоху цифровизации и антропоцена. Возвращение к древним категориям и обращение к концепту космотехники ни в коем случае не означают возвращения к ним как к «истине» или «объяснению». Сегодняшнее научное знание подтверждает, что многие из древних модусов мышления изобилуют ошибочными представлениями, и на этом основании ревностный сциентизм даже может отказаться от всякого рассмотрения вопроса о бытии, как и вопроса о Дао. Однако следует повториться, что посредством траектории, которую очерчивает эта книга, я стремлюсь переизобрести космотехнику, а не просто восстановить веру в космологию. Я также не намерен возвращаться к природе в том смысле, в каком многие читают ионийскую или даосскую философию как философию природы, а, скорее, хочу примирить технику и природу, как предложил Симондон в своей диссертации о генезисе техничности.

§ 6 Некоторые замечания о методе

Прежде чем приступить к нашему исследованию, следует добавить несколько слов о его методе. Хотя я и пытаюсь очертить исторические трансформации отношений Ци – Дао, я осознаю, что их сложность выходит далеко за рамки простого наброска, который я могу здесь предложить, поскольку невозможно исчерпать эту динамику в столь скромном эссе. Необходимо распознать пределы и предубеждения за обобщениями и нетрадиционными трактовками, которые эта книга обязана выполнить, но нельзя осуществить такой проект без их проработки. И всё же я надеюсь, что нижеизложенное вдохновит исследователей, которые, быть может, захотят рассмотреть вопрос о технике как с европейской, так и с неевропейской точки зрения – что, полагаю, становится всё более насущным.

Вместо представления формального метода я хотел бы прояснить три вещи, которых я стараюсь избегать: во-первых, симметрии концептов, когда мы исходим из соответствия понятий европейской и китайской философии – к примеру, выявляем эквиваленты technē и physis в китайской культуре. Действительно, после десятилетий прогресса в области перевода и культурной коммуникации в китайском языке можно найти более или менее подходящие аналоги терминов западной философии. Но опасно принимать эти отношения за симметричные. Ибо поиск симметрии в конечном счете вынудит нас использовать одни и те же концепты или, точнее, подводить две формы знания и практики под заранее определенные концепты. Начнем с того, что асимметрия также означает утверждение различия – но не различия без отношения (например, зеркальных образов, отражений, миражей) – и поиск конвергенции исходя из этого различия. Следовательно, несмотря на то, что я использую слово «техника» в исследовании вопроса о технике в Китае, читатели должны осознавать лингвистические ограничения и быть готовыми открыться другой космологической и метафизической системе. Поэтому я не использую обычный перевод technē как Гун (工, «работа») или Цзи (技, «умение»), что свело бы наши изыскания к простым эмпирическим примерам; но скорее исхожу из систематического рассмотрения Ци (器) и Дао (道), терминов, которые, в свою очередь, не могут быть редуцированы к продукту (ergon) и душе (psychē). Эта асимметрия предполагается и методологически мобилизуется в данной книге. Читатели могут заметить, что порой я пытаюсь выявить сходства, но лишь затем, чтобы сделать видимой лежащую в их основе асимметрию.

То же касается и перевода таких доктрин, как дуализм и материализм. Например, было бы неверно понимать Инь – Ян как дуализм в том же самом значении, в каком этот термин употребляется в Европе. Последнее обычно отсылает к двум противоположным и оторванным друг от друга сущностям: разум-тело, культура-природа, бытие-ничто. В Китае эта форма дуализма не является доминирующей: Инь – Ян не воспринимаются как две оторванные друг от друга сущности. Следовательно, в китайской метафизике практически нет проблемы, связанной с признанием того, что бытие происходит из небытия, как то утверждалось уже в даосской классике. В Европе творение ex nihilo является резервом божественной силы, поскольку оно невозможно с научной точки зрения: ex nihilo nihil fit[93]. Лишь после того, как Лейбниц поставил вопрос «Почему есть нечто, а не ничто?», который позднее был подхвачен Хайдеггером для экспликации смысла бытия, вопрос о бытии получил дальнейшее прояснение в западной философии. В более общих чертах китайское мышление склонно больше интересоваться непрерывностью и меньше – прерывностью. Эта непрерывность конструируется отношениями, как, например, в резонансах между Небом и человеком, музыкальными инструментами или луной и цветами. Как упоминалось выше, это часто называют «коррелятивным мышлением»[94]. Однако этот дискурс развит Гране, а позднее А. Ч. Грэмом, которые используют структуралистскую антропологию для формулирования двух корреспондирующих сущностей в терминах противоположностей, например Инь – Ян. Я предпочитаю называть это «реляционным», а не «коррелятивным» мышлением, потому что коррелятивное мышление, как оно описано вышеупомянутыми синологами, которые вдохновлены структуралистской антропологией, всегда мобилизуется для систематизации, чтобы в конечном счете представить статичные структуры[95]. В сущности, реляционное мышление более открыто, чем можно было бы предположить, ведь оно является более динамичным. Оно действительно включает в себя коррелятивный модус ассоциации, исходя из которого одно природное явление может быть связано с другим в соответствии с общими простыми категориями в космологии – например, У-син («пять фраз» или «пять движений»). Но оно может быть еще и политическим, в том смысле, что существует корреляция между сезонными переменами (как выражением воли Неба) и государственной политикой – например, следует избегать казни преступников весной. Наконец, оно также может быть тонким и поэтичным, в том смысле, что сердце способно обнаружить этот тонкий резонанс между природными явлениями, чтобы достичь Дао, – это особенно верно в случае неоконфуцианской школы Синь.

Во-вторых, я стараюсь не исходить из изолированных понятий, как если бы те были статичными категориями – [тем самым я избегаю] метода, который практикуют многие синологи, но который кажется мне весьма проблематичным, ведь он также бессознательно навязывает своего рода культурный эссенциализм. Концепты никогда не существуют сами по себе: концепт существует в отношении с другими концептами; более того, со временем понятия трансформируются или сами по себе, или в отношении к более широкой системе концептов. Это особенно характерно для китайского мышления, которое, как уже говорилось, по сути является мышлением реляционным. Поэтому вместо сравнения двух концептов я пытаюсь воспринять систематический взгляд и раскрыть возможность нахождения генеалогии концептов внутри системы. Как я покажу ниже, когда мы фокусируемся на отношении между Дао и Ци, необходимо рассматривать их историческое разделение и воссоединение в качестве линии, с помощью которой можно наметить философию техники в Китае. Я надеюсь, что случай Китая может послужить примером, иллюстрирующим это различие, и, следовательно, внести вклад в плюрализм техничности.

В-третьих, в этой работе я хотел бы дистанцироваться от постколониальной критики. Это вовсе не означает, что постколониальная теория не принимается здесь во внимание; я, скорее, хочу предложить дополнение, которое компенсирует то, что постколониальная теория склонна игнорировать. Сила постколониальной теории, на мой взгляд, заключается в том, что она эффективно переформулирует вопрос о динамике власти в терминах нарративов и, следовательно, утверждает другие, или отличающиеся, нарративы. Однако в этом можно усмотреть и одну из ее слабостей, ведь она склонна игнорировать вопрос о технике – вопрос, который, как я утверждаю, нельзя сводить к одному из нарративов. Действительно, опасно пытаться осуществить такую редукцию, ведь это предполагает признание материальных условий без понимания материального значения этих условий – точно так же как Ци считалась несущественной для Дао во время общественных и политических реформ в Китае после династии Цин (см. § 14). Таким образом, принятый здесь подход отступает от постколониальной критики, чтобы перейти к критике материалистической. Впрочем, этот материализм не противопоставляет дух материи; он, скорее, стремится выдвинуть на передний план материальную практику и материальное конструирование, чтобы достичь космологического и исторического понимания отношений между традиционным и современным, локальным и глобальным, Востоком и Западом.

Часть 1

В поисках технологической мысли в Китае

§ 7 Дао и космос: принцип морали

Китайцы посвятили классический текст вопросу о технике уже в ионийский период (770–211 гг. до н. э.). В этом тексте мы находим не только подробные сведения о различных техниках – изготовлении колес, строительстве домов и тому подобном, – но и первые теоретические рассуждения о технике. В классическом тексте по этому вопросу, «Као гун цзи» (考工記, «Записки об исследовании ремесел», 770–476 до н. э.), читаем:

При наличии времени, определенного небесами, энергии [氣, чи[96]], предоставленной землей, и материалов хорошего качества, а также искусной техники что-то хорошее может быть произведено посредством синтеза четырех.

[天有時, 地有氣, 材有美, 工有巧。合此四者, 然後可以為良]

Таким образом, согласно этому тексту, есть четыре элемента, которые вместе определяют производство. Первые три даны природой и, соответственно, не поддаются контролю. Четвертый, техника, контролируем, но он также обусловлен тремя другими элементами: временем, энергией и материалом. Человек – это последний элемент, и его способ бытия ситуативен. Более того, техника не дана; ее необходимо усваивать и совершенствовать.

У аристотеликов, конечно, тоже имеются свои четыре причины: формальная причина, материальная причина, действующая причина и целевая причина. Для них производство начинается с формы (morphē) и заканчивается реализацией этой формы в материи (hylē). Но китайская мысль, по сути, уже перескочила через вопрос о форме, придя к вопросу об «энергии» (чи, что буквально означает «газ»); и техника не является определяющим фактором, а скорее служит для содействия чи. В этом энергетическом мировоззрении существа объединены в космическом порядке, который коммуницирует через общее для них всех сознание; а техника относится к способности «искусно» собирать воедино то, что резонирует с этим космическим порядком – который, как мы увидим, в конечном счете является порядком моральным.

В «Вопросе о технике» Хайдеггер повторил четыре аристотелевские причины и связал действующую причину с возможностью раскрытия. В хайдеггерианской концепции четырех причин техника сама по себе есть poiesis (одновременно производство и поэзия). Этот концепт техники может показаться похожим на китайский, но между ними есть фундаментальное различие: в отличие от китайского концепта техники как реализации «морального блага» космоса, хайдеггеровская интерпретация аристотелевской техники раскрывает «истину» (alētheia), непотаенность бытия. Разумеется, Хайдеггер понимает под истиной не логическую истину, а скорее раскрытие отношения между Dasein и его миром – отношения, обычно игнорируемого в восприятии мира как наличного. Тем не менее стремление к морали и стремление к истине определяют расходящиеся тенденции китайской и греко-немецкой философии. И у Греции, и у Китая были свои космологии, которые, в свою очередь, наложили отпечаток на соответствующие космотехнические диспозиции. Как утверждал философ Моу Цзунсань (1909–1995), китайская космология – это моральная онтология и моральная космология, то есть она возникла не как философия природы, а как моральная метафизика, как говорится в Цянь (乾文言) из «И цзин»:

Мораль великого человека тождественна морали Неба и Земли; его сияние тождественно сиянию солнца и луны; его порядок тождественен порядку четырех времен года, а его добрая и злая судьба тождественны судьбам духовных существ[97].

То, что подразумевается под «моралью» в конфуцианской космологии, не имеет ничего общего с гетерономными моральными законами, а относится к творчеству (в котором как раз и заключается смысл Цянь) и совершенству личности. По этой причине Моу отличает китайскую моральную метафизику от метафизики нравственности, ибо последняя есть лишь метафизическое изложение морали, тогда как для Моу метафизика возможна только на основе морали.

В сравнении с досократической и классической греческой философией в Китае того же исторического периода ни вопрос о бытии, ни вопрос о technē не были основными для философии. Общим для конфуцианского и даосского учений являлся не вопрос о «бытии», а вопрос о «жизни» в смысле ведения нравственной или благой жизни. Как попытался показать Франсуа Жюльен в своей книге «Philosophie du vivre», эта тенденция привела к появлению в Китае совершенно иной философской ментальности [[98]]. Нельзя отрицать, что в Древнем Китае существовали определенные философии природы, особенно в даосизме и его дальнейшем «техническом» продолжении в алхимии. Но такая философия природы не предавалась размышлениям об основных материальных элементах мира, как в случае Фалеса, Анаксимандра, Эмпедокла и других, а скорее рассматривала органическую или синтетическую форму жизни – органическую в том смысле, что она подчинена взаимной причинности, где Вселенная видится как совокупность отношений[99]. В конфуцианстве под Дао понимается согласованность между космологическим и моральным порядком; эта согласованность называется цзы жань (自然), что часто переводят как «природа». В современном китайском языке этот термин отсылает к окружающей среде, к диким животным, растениям, рекам и т. д., которые уже даны; но он также означает действие и поведение в согласии с собой без притязаний, или позволение вещам быть такими, каковы они есть. Эта самость, однако, не является tabula rasa, а возникает из определенного космического порядка, а именно Дао, коим она вскармливается и сдерживается. С другой стороны, в даосизме лозунг «Цзы жань – закон Дао (道法自然)» был одновременно и лозунгом, и принципом философии природы[100]. Эти два концепта Дао в конфуцианстве и даосизме имеют интересное отношение друг к другу, так как, с одной стороны, согласно общепринятым прочтениям, они, похоже, пребывают в напряжении: даосизм (в текстах Лао-цзы [–531 до н. э.] и Чжуан-цзы [370–287 до н. э.]) крайне критичен в отношении всякого навязанного порядка, тогда как конфуцианство стремится утвердить различные виды порядка; с другой стороны, кажется, будто они дополняют друг друга, как если бы один вопрошал о «что», а другой – о «как». Впрочем, как я покажу ниже, оба они воплощают то, что я называю «моральной космотехникой»: реляционное мышление космоса и человека, отношение между которыми опосредовано техническими сущими. Поэтому я намереваюсь не трактовать отношения между Дао и сущими как философию природы, а, скорее, понять их как возможную философию техники – и в конфуцианстве, и в даосизме. Таким образом, согласно этому параллельному прочтению, в китайской философии Дао означает высший порядок вещей; а техника должна быть совместима с Дао, чтобы достичь его высочайшего уровня. Этот высочайший уровень, соответственно, выражается в слиянии Дао и Ци (道器合一). Как мы уже отмечали во введении, в современном понимании Ци означает «орудие», «утварь» или, в более общем смысле, «технический объект». Ранние даосы, такие как Лао-цзы и Чжуан-цзы, верили, что «десять тысяч вещей» (вань у, 萬物) возникают через Дао; как пишет Лао-цзы,

Дао порождает Одно, Одно порождает Два, Два порождают Три, Три порождают десять тысяч вещей [道生一, 一生二, 二生三, 三生萬物][101].

Следовательно, Дао присутствует в тысячах вещей в виде дэ (德, «добродетель») и в таких формах не отделено от вещей; оно [им] имманентно. Однако обычный перевод дэ как «добродетели» является спорным, поскольку в «Дао дэ цзин» (или у Лао-цзы) дэ не имеет значения добродетели или морального совершенства, а скорее означает первоначальную гармонию производительной силы космоса[102]. Дао присутствует везде и в каждом сущем, как сказал Чжуан-цзы, поскольку то, что творит вещи, неотделимо от этих вещей (物物者與物無際). Для Чжуан-цзы присутствие Дао в бытии принимает форму чи (氣: как упоминалось выше, это слово буквально означает «газ», но часто переводится как «энергия»)[103]. Это отношение между Дао и бытием, или Дао и чи, ясно выразил Ван Би (王弼, 226–249), ученый династий Вэй [и] Цзинь, чей комментарий к Лао-цзы служил основой для изучения даосизма на протяжении веков, до открытия самой ранней версии[104]. Ван Би вывел четыре аналогические пары, каждая из которых, как считается, состоит в схожем отношении: (1) Дао – Ци (道器); (2) Ничто-Бытие (無 有); (3) Центр-Периферия (本末); и (4) Тело-Инструмент (體用)[105]. В единстве каждой пары воплощается холистический взгляд китайской философии. По этому вопросу существует консенсус: несмотря на различие, к примеру, между Дао и Ци, их нельзя разделить, как если бы они были двумя сущностями.

В главе «Как знание гуляло на севере» Чжуан-цзы, подобно Спинозе, заявляет, что Дао вездесуще:

Дунго-цзы спросил у Чжуан-цзы: «Где находится то, что мы называем Путем [Дао]?»

– Нет такого места, где бы его не было, – ответил Чжуан-цзы.

– А вы всё-таки скажите, и тогда я смогу понять.

– Ну, скажем, в муравьях.

– А есть ли он в чем-нибудь еще ниже этого?

– В сорняках и мякине.

– А еще ниже?

– В черепице и кирпиче.

– Ну а в чем-нибудь настолько низком, что дальше некуда?

– В кале и моче!

Дунго-цзы обиженно промолчал…[106]

Исходя из этого, легко сделать вывод, что такая концепция Дао предполагает философию природы. Более того, хоть это и может показаться удивительным анахронизмом, но такая философия природы будет иметь меньше сходств с тем, что нам известно об ионийской философии, чем с тем, что появилось гораздо позже, у Канта, [а также у] Шеллинга и других ранних романтиков, а именно с их мышлением об органической форме. В § 64 «Критики способности суждения» Кант инициировал новое исследование вопроса об органической форме, которая расходится с механическим подчинением априорным категориям; в отличие от последнего, здесь утверждаются бытийная связь части и целого и взаимные отношения между частью и целым. Канта привели к этому вопросу изыскания в области естественных наук своего времени, а дальнейшее развитие концепт органической формы получил у ранних романтиков. Но подобная концепция жизни, природы и космоса как органического существа с самого начала присутствовала в даосском мышлении, где она выступает принципом всего сущего.

Более того, Дао не является ни конкретным объектом, ни принципом особого класса объектов; оно присутствует в каждом сущем, но избегает всякой объективации. Дао – это Unbedingte, «безусловное», объединяющее идеалистические проекты XIX века, которые стремились найти абсолютное основание системы, то есть первый принцип (Grundsatz), являющийся всецело автономным. Для Фихте им было «Я», которое представляет собой возможность такого безусловного; в ранней Naturphilosophie Шеллинга оно перешло от «Я» (когда он еще был последователем Фихте, с 1794 по 1797 год) к Природе (1799 год, во «Введении к наброску системы натурфилософии»). Во «Введении к наброску» Шеллинг принимает спинозовское различие между natura naturans и natura naturata, трактуя первую как бесконечную продуктивную силу природы, а вторую – как ее продукт. Natura naturata возникает, когда продуктивная сила затормаживается препоной, подобно тому как водоворот производится столкновением потока с препятствием[107]. Таким образом, бесконечное включено в конечное сущее, подобно описанной Платоном в «Тимее» мировой душе, которая характеризуется круговым движением[108]. Дальнейшее развитие философии организма мы находим в трудах Уайтхеда, которые имели огромный резонанс в Китае начала XX века[109]. Понятое таким образом Дао есть безусловное, лежащее в основе обусловленного совершенства всех сущих, включая технические объекты. Конечно, как воображал Дунго-цзы, Дао должно существовать в высших формах или объектах в мире; но, как мы увидели, Чжуан-цзы разрушил его возвышенные иллюзии, поместив Дао также и в низшие и даже нежелательные объекты человеческой жизни: муравьев, сорную траву, черепицу и кирпич и, наконец, экскременты. Стремление к Дао резонирует с тем, что Конфуций называет «Принципом Неба» (天理), эта фраза также используется Чжуан-цзы. В этом конкретном случае природное и моральное встречаются, и два учения сходятся в одном пункте: жить – значит поддерживать тонкое отношение соучастия с Дао, пусть и не зная его полностью.

§ 8 Technē как насилие

Как демонстрирует эта удивительная аналогия с немецким идеализмом, несмотря на некоторое сходство двух культур, понятия природы и техники, а также отношения между ними в раннегреческом и китайском мышлении существенно отличаются. Греческое слово physis отсылает к «росту», «порождению»[110], «процессу естественного развития»[111], римский перевод также несет в себе коннотацию «рождения»[112], тогда как цзы жань не обязательно коннотирует продуктивность – оно также касается распада или стазиса. Для древних греков техника подражает природе и в то же время совершенствует ее[113]. Technē выступает посредником между physis и tychē (случайностью или совпадением). Идея о том, что техника может дополнять и «совершенствовать» природу, никак не могла возникнуть в китайской мысли, поскольку в последней техника всегда подчинена космологическому порядку: быть частью природы – значит быть морально благим, ведь она предполагает космологический порядок, также являющийся порядком моральным. Более того, для китайцев, разумеется, существует случайность, но она не противоположна технике и не может быть преодолена с помощью техники: ведь случай – часть цзы жань, а значит, нельзя ни сопротивляться ему, ни его преодолевать. Как нет нужды и в насилии для того, чтобы раскрыть истину, как утверждал Хайдеггер о древнегреческой концепции; можно лишь воплотить истину через гармонию, а не раскрыть ее внешними средствами, как в случае technē[114].

Хайдеггер характеризует такое необходимое насилие как метафизический смысл technē и греческой концепции человека как технического существа. Еще в 1935 году в лекции «Введение в метафизику» Хайдеггер развивает интерпретацию «Антигоны» Софокла, также являющуюся попыткой разрешить противоречие между философиями Парменида и Гераклита, мыслителя бытия и мыслителя становления[115].

Как ясно сформулировал Рудольф Бём[116], поразительно в хайдеггеровской трактовке из «Введения в метафизику» то, что technē составляет исток мышления. Это противоречит общепринятой интерпретации Хайдеггера, согласно которой вопрос о бытии есть выход из истории метафизики, отождествляемой с историей техники, которая началась с Платона и Аристотеля. Во «Введении в метафизику» Хайдеггер отмечает, что в первой цитируемой строфе человек есть to deinotaton, бесприютнейшее из бесприютного (das Unheimlichste des Unheimlichen): «Бесприютно-зловещее многообразно. Но всех бесприютней, зловещей всего человек» (Гёльдерлин переводит το δεινον как Ungeheuer [ «чудовищный»]; в своей трактовке Хайдеггер сводит воедино три слова: Unheimlich, Unheimisch [ «бездомный»] и Ungeheuer)[117]. По Хайдеггеру, у древних греков deinon пересекает противоположные раз-межевания [con-frontations] бытия (Auseinander-setzungen des Seins). Напряжение между бытием и становлением выступает здесь фундаментальным элементом. По Хайдеггеру, бесприютное сказывается в двух смыслах: во-первых, оно говорит о насилии (Gewalttätigkeit), акте насилия (Gewalt-tätigkeit), в котором заключается сущность человека как technē: люди суть Daseins, переступающие границы; при этом человеческое Dasein оказывается уже не дома, становится unheimlich[118]. Это насилие, связанное с technē, не есть ни искусство, ни техника в современном смысле, но знание – форма знания, которая может заставить бытие работать в сущем[119]. Во-вторых, оно говорит о сверхвластительных (Überwaltigend) силах, таких как стихии моря и земли. Это сверхвластительное проявляется в слове dikē[120], которое принято переводить как «справедливость» (Gerechtigkeit). Хайдеггер переводит его как «лад» (Fug), поскольку iustitia, латинское слово, обозначающее справедливость, «обладает в своей основе совершенно иной сущностью, нежели dikē, которое возникает из [западной] aletheia»[121]:

Мы его [dikē] переводим как лад [Fug]. Этот лад мы понимаем прежде всего в смысле слаженности [Fuge] и ладности [Gefüge]; затем как склад, стечение событий [Fügung], как указание, которое отдает сверхвластительное [Überwältigende] своему властвованию; наконец, как улаживающую ладность [das fügende Gefüge], которая вынуждает к прилаживанию [Einfügung] и подлаживанию [sich fügen][122].

Игра со словом Fuge и его производными – Gefüge, Fügung, fügende Gefüge, Verfügung, Einfügung, sich fügen – полностью теряется в английском переводе. Эти родственные связи дают понять, что dikē, обычно переводимое как «справедливость» в юридическом и моральном смысле, является для Хайдеггера прежде всего сочленением, структурой; а затем и устройством, которое направлено на что-то, – но кто его направляет? Glückliche Fügung часто переводится как «счастливое совпадение», но это не всецело контингентное событие, а скорее то, что порождено внешними силами. И наконец, это принуждающая сила, которой вынуждено подчиниться принужденное, дабы стать частью структуры. Именно здесь можно наблюдать оппозицию между technē и dikē, «властидеятельностью [violent act]» греческого Dasein и «сверхвластием [excessive violence] бытия [Übergewalt des Seins]»[123]. «Властидеятельность», такая как язык, строительство дома, мореплавание и т. д., подчеркивает Хайдеггер, следует понимать не антропологически, а скорее в терминах мифологии:

Власти-деятельное поэтического сказывания, мыслительного наброска, созидающего строительства, деятельности на благо государства не есть приведение в действие способностей, которыми обладает человек, но есть укрощение и связывание властных сил, благодаря которым сущее раскрывается как таковое, если человек вступает в него[124].

Это противостояние является для Хайдеггера попыткой раскрыть замкнутое [withdrawn] бытие в согласии с досократиками. Это необходимое противостояние, поскольку «сию-бытность исторического человека значит: быть определенным как брешь, в которую, являя себя, врывается сверхвластие бытия, дабы самая эта брешь о бытие разбилась»[125]. В этом театре насилия человеческое нападение на бытие исходит из безотлагательности, обусловленной бытием, господством physis. Это Auseinandersetzung между technē и dikē можно понять, по Хайдеггеру, как Парменидово «бытие в целом», к которому принадлежат и «мышление», и «бытие»; но это также прекрасно согласуется с учением Гераклита, в соответствии с которым «иметь в виду необходимо раз-межевание [Aus-einander-setzung], бытующее как сопряжение, и лад как супротивное…»[126]. Это размежевание есть раскрытие бытия как physis, logos и dikē, заставляющих бытие действовать в сущем; следовательно, заключает Хайдеггер, «сверхвластительное, бытие действенно утверждает себя как история»[127].

Ни dikē, ни nōmos, как отмечает Вернан, не имели для древних греков абсолютной систематической коннотации. Например, в «Антигоне» то, что Антигона зовет nōmos’ом, не совпадает с тем, что под этим термином понимает Креон[128]. Перевод dikē как Fug («лад»), осуществленный во «Введении в метафизику», подхвачен в 1946 году в эссе «Der Spruch des Anaximander». Здесь Хайдеггер выступает против перевода dikē как Buße или Strafe («пени»), который предложили Ницше и филолог-классик Герман Дильс, и снова переводит dikē как Fug, «улаживающе-слаживающий лад» (fugend-fügende Fug)[129], а Adikia – как Un-Fug, «разъединение», «разлад». Перевод Ницше выглядит следующим образом: «Откуда вещи берут свое происхождение, туда же должны они сойти по необходимости; ибо должны они платить пени и быть осуждены за свою несправедливость сообразно порядку времени»[130]. Хайдеггеровская реинтерпретация фрагмента Анаксимандра представляет собой попытку восстановить историю бытия, которая приближается к пропасти. Как известно читателям Хайдеггера, онтологическое различие между бытием (Sein) и сущим (Seiendes) и их динамика составляют историю западной метафизики, где забвение бытия и присутствие сущего как тотальности приводят к тому, что он называет «эсхатологией бытия»[131]. Сущие как простые присутствия пребывают в разладе, расстройстве [out of joint]; поэтому Хайдеггер переводит вторую часть фрагмента Ницше так: «…они придают лад [didōnai… dikēn] и тем самым также угоду одно другому (в преодоление) разлада»[132]. Хайдеггер намеренно связывает слово «угода» (Ruch, первоначальный смысл которого уже не может быть восстановлен) с ладом, dikē. Он также упоминает средневерхненемецкое слово ruoche, означающее озабоченность (Sorgfalt) и заботу (Sorge), без дальнейших комментариев[133]. Разлад преодолевается, дабы ввести порядок в бытие – присутствование присутствия. Это попытка восстановить опыт бытия как раскрытие такого сверхвластительного лада, а не установить его в сущем как простом присутствии. Пункт, который мы хотим здесь подчеркнуть, заключается в необходимости раскрытия dikē бытия через насилие technē. В 1946 году Хайдеггер уже не говорил о насилии техники, как в 1936 году, а использовал гораздо более мягкое слово, verwinden («преодолевать»), обратившись к «поэтизации» загадки бытия. Однако эта поэтизация не была отказом от техники – она, скорее, состояла в возвращении к технике как poeisis.

Таким образом, анализ Хайдеггера начинает предполагать, что греческое отношение к технике вытекает из космологии и что знание техники есть ответ космосу, попытка «подладиться», стремление к «ладу» или, возможно, к «гармонии»[134]. Чем характеризуется этот лад? Параллельное прочтение хайдеггеровского истолкования Анаксимандра как философа бытия и интерпретации Вернаном Анаксимандра как социально-политического мыслителя, в частности, раскрывает нечто любопытное касательно роли, которую здесь играет греческое «космотехническое» отношение к геометрии. Ибо если мы обратимся к древнегреческой моральной теории, то увидим, что закон (nōmos) тесно связан с dikē в геометрическом смысле. Dikē означает, что нечто может подладиться под божественный порядок, что предполагает геометрическую проекцию:

Nomoi, свод правил, введенных законодателями, преподносятся как человеческие решения, направленные на достижение конкретных результатов: социальной гармонии и равенства граждан. Однако эти nomoi считаются действительными лишь в том случае, если они подтверждают модель равновесия и геометрической гармонии более чем человеческого значения, которая представляет собой аспект божественного dikē[135].

Вернан раскрывает здесь корреляцию между космологией и социальной философией в мысли Анаксимандра. Для Анаксимандра земля неподвижна (в отличие от космологии, намеченной Гесиодом в «Теогонии», где земля плавает), потому что она находится в середине (meson) и уравновешена другими силами. Понятие apeiron, беспредельного, по Анаксимандру, не есть элемент, каковым была вода для Фалеса; в противном случае он преодолел бы или уничтожил все прочие элементы[136]. Вернан предлагает здесь свою интерпретацию kratos: хотя kratein главным образом означает господство, в космологии Анаксимандра оно также отсылает к поддержке и уравновешиванию. Бытие в целом, как единое, является самым могущественным; и единственный возможный способ обеспечить равноправные отношения между разными сущими – это введение dikē:

Итак, правление apeiron несопоставимо с монархией, вроде той, которую, по Гесиоду, воплощает Зевс, или воздухом и водой согласно тем философам, что наделяют эти элементы властью править [kratein] над всей вселенной. Apeiron главенствует как общий закон, налагающий одну и ту же dikē на каждого индивида, удерживающий всякую власть в пределах ее собственной области <…>[137].

Это отношение выражается, например, в древнегреческом градостроительстве, где агора размещается в сердце города и наделяется круговым контуром – учитывая, что круг есть наиболее совершенная геометрическая форма. Агора, как и земля, лежащая посередине (meson), порождает геометрическое воображаемое власти: власти, которая принадлежит не одному сущему, такому как Зевс, а всем. Гипподам, архитектор, живший спустя столетие после Анаксимандра, реконструировал разрушенный Милет в соответствии с планом, направленным на рационализацию городского пространства, под стать шахматной доске, «сосредоточенной вокруг открытого пространства агоры»[138].

Этот синтез хайдеггеровского понимания изначального смысла техники относительно dikē бытия и предложенного Вернаном анализа отношения между социальной структурой и геометрией указывает на то, что геометрия была основополагающей как для техники, так и для справедливости, – и не стоит забывать, что в школе Фалеса обучение геометрии считалось обязательным. Кан напоминает нам, что для Анаксимандра, как и для Пифагора, «идеи геометрии встроены в гораздо более широкое видение человека и космоса»[139]. Этот лад не дан как таковой; он раскрывается лишь в размежевании между сверхвластительным бытием и насилием technē. Так следует ли рассматривать хайдеггеровское возвращение к изначальной technē как поиск духа древнегреческой космотехники?[140]

§ 9 Гармония и небо

В отсутствие концепции человека как «бесприютнейшего из бесприютных», насилия technē и сверхвластия бытия, в китайской мысли мы, напротив, находим гармонию – но можно было бы также сказать, что для китайцев этот лад располагается в другом типе отношений между людьми и прочими космологическими сущими – основанном на резонансе, а не на войне (polemos) и раздоре (eris). Какова природа такого резонанса? Уже в «Книге песен и гимнов» (созданной между XI и VII веком до н. э.) можно найти краткое описание связи между солнечным затмением и проступком царя Ю Чжоу (周幽王, 781–771 гг. до н. э.)[141]. В «Цзо чжуань» (400 г. до н. э.), комментарии к древнекитайской летописи «Вёсны и осени», в главе о князе Инь также есть описание связи между солнечным затмением и смертью царя[142]. В «Хуайнаньцзы» (125 г. до н. э.), книге, которая, как сообщается, написана Лю Анем, царем Хуайнани, и в которой предпринята попытка определить социально-политический порядок, мы находим много примеров, которые зависят от отношения между Дао природы (выраженным в Небе) и человеком. Согласно объяснениям различных авторов, в Древнем Китае небо понималось как антропоморфное и в то же время природное. В конфуцианском и даосском учении Небо – это не божество, а моральное существо. Звезды, ветры и прочие природные феномены суть указания на причины Неба, которое воплощает объективность и универсальность; и человеческая деятельность должна соответствовать этим принципам.

Как мы увидим, эта концепция природы также видоизменяет мышление о времени. Гране и Жюльен полагают, что выражение времени в Китае следует понимать не как линейное или механическое, а как сезонное, в том смысле, на который указывают изменения Неба. В нижеследующем примере из главы «Хуайнаньцзы», озаглавленной «Небесный узор», различные ветры в течение года выступают индикаторами различной политической, социальной и интеллектуальной деятельности, включая принесение жертв и казнь преступников:

Что называется восемью ветрами?

На 45-й день после зимнего солнцестояния приходят

ласковые ветры тяо.

На 45-й день после прихода ласковых ветров приходят

ясные ветры миншу.

На 45-й день после прихода ветров миншу приходят

очистительные ветры.

На 45-й день после прихода очистительных ветров приходят

теневые ветры.

На 45-й день после прихода теневых ветров приходят

прохладные ветры.

На 45-й день после прихода прохладных ветров приходят

ветры от Ворот Чанхэ.

На 45-й день после прихода ветров от Ворот Чанхэ

приходят ветры от горы Щербатой.

Через 45 дней после прихода ветров от горы Щербатой

приходят пустынные ветры.

Когда приходят ласковые ветры, то выпускают на волю совершивших легкие преступления и убыстряют суд; с приходом ветров миншу выравнивают границы на полях, приводят в порядок межи; с приходом очистительных ветров достают шелк и отправляют послов к чжухоу. Когда приходят теневые ветры, то раздают титулы и награждают; с приходом прохладных ветров благодарят землю за дары, отправляют жертвы в четырех предместьях; когда приходят ветры от Ворот Чанхэ, то убирают музыкальные инструменты с подвесами, больше не играют на струнных – цине и сэ; когда приходят ветры от горы Щербатой, то приводят в порядок дворцовые покои, готовят к зиме городские стены. С приходом пустынных ветров закрывают заставы и мосты, вершат суды и казни[143].

Действительно, то, что кроется за всем дискурсом «Хуайнаньцзы», как становится более явным в таких главах, как «Сезонные распоряжения» и «Обозрение сокровенного», есть концепт резонанса между человеком и Небом – резонанса, который реален, а не идеален или чисто субъективен и который к тому же является чем-то большим, нежели вопрос о знаках или предзнаменованиях. Этот резонанс лучше всего демонстрируют Цинь и Сэ, два музыкальных инструмента, гармонирующих друг с другом. Для конфуцианцев резонанс между человеком и Небом не чисто субъективен, а столь же объективен и конкретен, как резонанс этих музыкальных инструментов.

Концепт резонанса между Небом и людьми получил дальнейшее развитие в ханьском конфуцианстве, где он будет использоваться для легитимации власти и конфуцианского учения. В период возникновения «Хуайнаньцзы», по словам историков, как даосизм, так и конфуцианство пришли в упадок и были заражены некоторыми суеверными модусами мышления[144] – суеверными в том смысле, что эти школы опирались на сверхчувственные таинственные силы, подчас несовместимые с конфуцианским учением, например в Хуан-лао (黃老) – комбинации даосизма и школы Инь-ян, которая была на грани превращения в культ. Именно в этом контексте Дун Чжуншу (董仲舒, 179–104 до н. э.), самый важный конфуцианец династии Хань, использовал концепт «резонанса между Небом и человеком [天人感應]»[145]. Вклад Дуна является источником разногласий, поскольку, с одной стороны, он сделал конфуцианство главной доктриной политической мысли и даже китайской культуры в целом, что должно было возыметь глубочайший эффект; с другой стороны, многие историки критиковали его за то, что он ввел в конфуцианство суеверную мысль Инь – Ян и У-син и тем самым трансформировал конфуцианство из дискурса о человеческой природе или Синьсин (心性) в дискурс о гласе Неба, фактически давший императору власть осуществлять свою политическую волю[146]. Тем не менее подход Дуна к пониманию связи между Небом и моральным порядком схож с тем, который мы находим в «Хуайнаньцзы». Инь и Ян трактуются соответственно как моральное благо и наказание, аналогичные лету и зиме. Несмотря на то что большинство историков согласились, что интерпретация Дуна не является подлинно конфуцианской, и признали, что его теория служила феодализму, крайне важно осознавать, что представленное им отношение между человеком и Небом не возникает из ниоткуда; на него намекают уже ранние классические источники, вроде Чжуан-цзы и Лао-цзы, где оно авторизовано морально-космологическим ви́дением природы, а именно слиянием человека и Неба (天人合一). Можно лучше уяснить этот момент, читая предложения Дуна императору:

Если император хочет чего-то добиться, лучше обратиться к Небу. Путь Неба основан на Инь – Ян. Ян – это добродетель [дэ], Инь – наказание. Наказание соответствует убийству, добродетель соответствует праведности [и]. Поэтому Ян живет летом и занимается ростом; Инь живет зимой и накапливается в пустоте <…>.

В отличие от ранних греческих мыслителей, которые стремились осмыслить вопрос о dikē через противостояние человека и природы, описанное Хайдеггером, и в отличие от греческих правителей, которые стремились навязать dikē, дабы преодолеть непомерность человека, дух которой мы находим в древнегреческих трагедиях, древние китайцы, по видимости, наделили космос глубокой моралью, выраженной в гармонии, которой должна следовать политическая и общественная жизнь, где император – посредник между Небом и народом: он должен культивировать свою добродетель, изучая классические тексты и постоянно размышляя о себе (посредством резонанса с другими), чтобы привести вещи в надлежащий порядок, приемлемый как для Неба, так и для своего народа[147]:

Я слышал, что Небо есть источник всех существ <…> поэтому мудрецы следуют за Небом, дабы установить путь [Дао], поэтому они обладают любовью ко всему и не принимают никакой точки зрения исходя из своего собственного интереса <…> Весна – многоцветный момент Неба, когда император распространяет свою благодать; лето – растущий момент Неба, когда император взращивает свою добродетель [дэ]; зима – разрушительный момент Неба, когда император исполняет свои наказания. Поэтому резонанс между Небом и человеком есть путь [Дао], от древних времен до наших дней[148].

По различным причинам, наиболее значимой из которых была природная катастрофа, к концу династии Хань (206 г. до н. э. – 220 г. н. э.) космологическое конфуцианство пришло в упадок. Эквивалентность между космологическим и моральным порядком означает, что космологический беспорядок непосредственно подразумевает моральный беспорядок, а в этот период произошло множество стихийных бедствий. Хуже того, в те времена солнечные пятна были крайне частым явлением. Всё это привело к тому, что космологическое конфуцианство подверглось сомнению, его авторитет рухнул. Как отметили историки Цзинь Гуаньтао и Лю Цзинфэн, крах космологического конфуцианства привел к принятию вместо него мышления Лао-цзы и Чжуан-цзы о природе и свободе, где ударение делается на «недеянии», «невмешательстве»[149]. Это то, что известно как Вэй Цзинь Сюань Сюэ (魏晋玄學), где Сюань Сюэ, что буквально означает «тайное учение», есть термин, используемый для описания формы мышления, которая пребывает где-то между метафизикой в западном смысле и суеверием. По этой причине некоторые историки философии считали возникшее в этот период мышление поверхностным; позднее (§ 16.1) мы увидим, как термин Сюань Сюэ использовался для дискредитации китайских интеллектуалов, принявших мысль Анри Бергсона и Рудольфа Эйкена. Здесь, однако, мы хотим подчеркнуть: несмотря на то что космологическое конфуцианство, быть может, и пришло в упадок, важность связи между Небом и моралью сохранилась. Как заметил французский физиократ Франсуа Кенэ в эссе 1767 года «Китайский деспотизм», после стихийного бедствия 1725 году китайский император взмолился к небесам, что виноват он, а не народ; ведь именно его добродетель оказалась «недостаточной», именно он должен быть наказан[150]. Действительно, эта форма правления присутствует и сегодня, о чем свидетельствуют слезы и речи председателя или премьер-министра при посещении мест природных или промышленных катастроф – например, во время землетрясения 2008 года в Сычуани, когда премьер-министр Вэнь Цзябао посетил это место и его слезы оказались в центре внимания средств массовой информации.

Несмотря на яростную критику осуществленного Дуном слияния даосизма и Инь – Ян с конфуцианством, в чем усматривали искажение «чистого» конфуцианского учения, единство космоса и морали непрерывно утверждалось на протяжении всей истории китайской философии. Эта корреляция природных явлений и поступков императора или подъема и падения империи может показаться нам суеверной, однако стоит подчеркнуть, что глубинный дух подобных жестов, сохраняющийся после Дуна, выходит далеко за пределы простой корреляции, которую можно было бы себе представить, например, при составлении карт числа солнечных затмений и катастроф в империи. Отождествление морали с космическим порядком черпает свою легитимность не только из достоверности такой корреляции, но скорее из веры в то, что существует единство Неба и человека, которое можно помыслить как некую автоаффекцию[151]. Она подразумевает неразрывность космоса и морали в китайской философии. В этом отношении полезно обратиться к критике Дуна, предложенной Моу Цзунсанем. В «Девятнадцати лекциях по китайской философии» Моу обвинил мысль Дуна в космоцентризме, поскольку для Дуна космос предшествует морали, а значит, становится ее объяснением[152]. Критика Моу, несомненно, оправданна; но разве хоть сколько-нибудь логичнее ставить мораль выше космоса? Мораль может быть установлена лишь тогда, когда человек уже пребывает в-мире [in-the-world], и бытие в-мире обретает свой глубинный смысл только в присутствии космологии или принципов неба – иначе оно было бы лишь чем-то вроде отношения животное-Umwelt, описанного Якобом фон Икскюлем. Спустя несколько страниц Моу также подтвердил, что в «Учении о середине» (中庸), а также в «И Чжуань» (易傳) «космический порядок есть моральный порядок»[153]. Таким образом, в предложенной Моу интерпретации всей традиции неоконфуцианства это единство космического и морального порядка всегда играет центральную роль, хотя, как мы увидим (§ 18), вследствие его родства с работами Канта Моу утверждает синь («сердце») в качестве абсолютного начала. Здесь же мы хотим подчеркнуть, что единство космоса и морали является характеристикой древнекитайской философии и что это единство получило дальнейшее развитие в неоконфуцианстве, которое возникло во времена династии Поздняя Тан.

§ 10 Дао и Ци: добродетель против свободы

В китайской мысли Дао превосходит всякое техническое и инструментальное мышление, и цель Дао также состоит в том, чтобы преодолеть ограничения технических объектов – то есть позволить им быть направляемыми Дао. Кажется, у древних греков, напротив, был весьма инструментальный концепт technē как средства достижения цели, по крайней мере, так было у аристотеликов. Случай Платона более сложен. Вопрос о том, играет ли technē какую-то роль в моральной и этической жизни в платоновских диалогах, всё еще является предметом споров среди классических филологов. Считается, что technē происходит от индоевропейского корня tek, который означает «прилаживать друг к другу деревянные части <…> дома»[154]. Для досократиков значение technē ближе всего к этому корню, и, как говорит Хайдеггер, «всякое technē соотносимо с вполне определенной [bestimmte] задачей и типом свершения»[155]. Йорг Кубе отмечает, что у Гомера слово technē используется только по отношению к богу Гефесту или к плотницкому делу, но не к какой-либо другой работе, вероятно, потому, что прочие практики, такие как медицина, гадание и музыка, еще не стали самостоятельными профессиями[156]. У Платона мы видим значительную модификацию смысла этого слова, и оно приобретает тесную связь с другим словом, aretē, которое означает «совершенство [excellence]» вообще и «добродетель» в частности[157]. Вернан замечает, что слово aretē начало претерпевать сдвиг уже во времена Солона (640–558 до н. э.), когда его отношение к воину в аристократической среде было перенесено на другую концепцию самоконтроля, которая принадлежит среде религиозной: правильное поведение, являющееся результатом длительного и болезненного askesis’а и нацеленное на сопротивление koros (жадности), hybris (спеси) и pleonexia (скупости), трем видам безумия. «Человеческий космос» (polis) мыслится как гармоничное единство, в котором индивидуальное aretē есть sōphrosynē (благоразумие), а dikē – закон, общий для всех[158]. Как говорит Вернан, «при Солоне справедливость (dikē) и благоразумие (sōphrosynē), спустившись на землю, обосновались на площади, агоре»[159]. Добродетель-technē составляет основной вопрос в платоновских поисках technē всех technai, которые можно изучить и которым можно обучить, и dikē как добродетели всех добродетелей[160]. Всякое technē есть средство для преодоления случайных происшествий (tychē) и ошибок, которые возникают в процессе делания, как говорит Антифон: «…мы одолеваем с помощью technē то, что одолевает нас с помощью physis»[161]. Этот мотив многократно повторяется в диалогах Платона. Примечательно, что в «Протагоре» Сократ восхищается фигурой Прометея и соглашается с Протагором в утверждении необходимости измерения (metrētikē technē) как способа пресечь гедонизм, а также устранить tychē[162]. В «Горгии» Сократ утверждает, что «опыт ведет наш век путем искусства [technē], а неопытность – путем случая [tychē]»[163]. Связь между космосом (благоустройством) и геометрией проясняется в дальнейших пассажах из «Горгия», когда Сократ говорит Калликлу, что, по словам мудрецов, изучавших геометрию,

небо и землю, богов и людей объединяют общение, дружба, порядочность, воздержность и высшая справедливость; по этой причине они и зовут нашу Вселенную «космосом» <…> ты не замечаешь, как много значит и меж богов, и меж людей равенство – я имею в виду геометрическое равенство, – и думаешь, будто надо стремиться к превосходству над остальными. Это оттого, что ты пренебрегаешь геометрией[164].

Также и в «Тимее» Вселенная есть «произведение искусства (dedēmiourgētai), постижимое с помощью разума (logōi), то есть мудрости (phronēsis)»[165]. Как раз потому, что Платон постоянно ищет technē справедливости (dikē, dikaiosynē), причину, верную для личности и для общества; technē, которая в этом отношении была бы не просто одной техникой среди прочих, но техникой всех technai.

Для древних греков, таким образом, technē предполагает poiētikē, которая осуществляет надлежащую, благую цель. В платоновском «Федре» мы находим различие между technai и technēmata, где последнее означает просто «техники»: врач, который может вылечить, например, путем понижения или повышения температуры тела, овладел technē, но тот, кто знает лишь о том, как вызвать у пациента незначительные либо отрицательные изменения, «ничего в этом деле не смыслит»[166]. Technē, стремящаяся к добру, не дана непосредственно, не будучи ни врожденным даром, ни тем, что даровано силой богов (подобно поэзии), но скорее представляет собой нечто требующее освоения. Примечательно, что во второй книге «Государства» (374d – e) Сократ говорит нам:

Никакое орудие только оттого, что оно очутилось у кого-либо в руках, не сделает его сразу мастером или атлетом и будет бесполезно, если человек не умеет с ним обращаться и недостаточно упражнялся. <…> Значит, чем более важно дело [ergon] стражей, тем более <…> оно требует мастерства и величайшего старания [technē][167].

Необходимо сказать еще несколько слов об отношении между technē и aretē, так как это важно для интерпретации Платона и Аристотеля, а значит, также обеспечивает полное понимание технического вопроса, унаследованного от классической греческой философии. Отношение между ними остается важным дискуссионным моментом среди классических филологов. Здесь я не собираюсь вступать в эту дискуссию, а лишь представлю ее краткий обзор. В самом деле, может быть, интереснее начать с вопроса: что не есть technē? Вернан проводит между technē и praxis различие, которое, вероятно, следует из логики Крития, бросившего вызов Сократу в «Хармиде», где утверждается, что technē как poeisis всегда обладает продуктом (ergon), в то время как praxis имеет свою цель в себе[168]. Это, однако, весьма спорный пункт; на самом деле он еще и указывает на сложность платоновского концепта technē. Например, у софистов тоже есть technē, но это не technē производства (poiētikē), а technē приобретения (ktētikē)[169]. Другая вещь, противопоставляемая technē, есть empeiria, что зачастую переводят как «опыт», ведь она, как говорят, подвержена иллюзии и заблуждению. Поэзия тоже не technē, но по-другому, так как хороший поэт – это не настоящий автор, а канал для божественной силы (thēia moira)[170]. Отсюда мы видим, что, как показала Нуссбаум, общий пункт в отличии technai от не-техники состоит в том, что цель technē – преодолеть tychē, стать гарантом порядка, пропорции, подобно демиургу из «Тимея». Тогда как это соотносится с добродетелью? Для простоты я бы резюмировал отношение между technē и aretē следующим образом:

Technē как аналог aretē. В различных диалогах Сократ пытается провести аналогию между technē и aretē: мужество в «Лахете», рассудительность в «Хармиде», благочестие в «Евтифроне», справедливость в «Государстве», мудрость в «Евтидеме»[171]. Но в «Хармиде» Критий бросает вызов Сократу из-за сравнения рассудительности (sōphrosynē) с другими technai, такими как врачевание или строительство, потому что, подобно счету и геометрии, рассудительность не имеет продукта (ergon), в то время как медицина устремлена к здоровью, а строительство – к дому[172].

Aretē как цель technē: этот момент не сразу очевиден, поскольку, хотя во многих случаях Сократ использует врачевание в качестве примера technē, в иных случаях technē считается нейтральным (не обязательно хорошим или плохим). Однако отрывок из «Горгия», по-видимому, раскрывает этот пункт поразительным образом: Сократ отвечает Полу, что поваренное искусство не есть technē, но всего лишь знание того, как доставить радость и удовольствие[173]. Приведенная причина состоит в том, что поваренное искусство является «подделкой медицины», потому что «оно преследует удовольствие, а не здоровье тела»[174].

Aretē как technē: Дэвид Ручник утверждает, что эта связь становится очевидной в средний период творчества Платона, например, во второй-десятой книгах «Государства»[175], где справедливость полагается как философская technē, суждение о пропорции, упомянутое в начале «Тимея» – как в мифе, где, ввиду незавершенности technai, принесенных человеку Прометеем, Зевс послал человеку уважение (aidôs) и справедливость (dikē) как politikē technē[176].

Эта связь между technē и aretē разрушается в аристотелевской классификации знания из восьмой книги «Никомаховой этики». Во времена Платона, как утверждают некоторые филологи, не существовало систематического или всеобщего различия между epistēmē и technē: коль скоро technē не обязательно имеет ergon, в некоторых случаях epistēmē может считаться technē[177]. Напротив, в аристотелевской «Никомаховой этике» technē строго отличается от epistēmē, которая касается познания неизменного; она также отличается от phronesis, практической мудрости, по уже знакомой нам причине: technē имеет продукт, а praxis – нет. Аристотель утверждает это различие: «…творчество (poiēsis) и поступки (praxis) – это разные вещи <…> Поэтому они друг в друге не содержатся <…>»[178]. Technē, часто переводимое в этом контексте как «искусство», есть форма производства, в которой нечто совершается вопреки всем прочим возможностям, то есть вопреки случаю. Аристотель цитирует замечание Агафона о том, что «искусству случай мил, искусство – случаю»[179]. Здесь следует отметить, что независимо от того, рассматривается ли technē как процесс творчества или форма praxis’а, оно считается гарантией, средством достижения совершенства и добродетели, которые и обозначаются словом aretē. Но двести страниц комментария, которые Хайдеггер посвящает шестой книге «Никомаховой этики» в лекционном курсе 1924–1925 годов, опубликованном под названием «Софист Платона», нарушают эту четкую классификацию. Technē, утверждает он вслед за Платоном, не «производит» или «творит», а скорее «видит», «ухватывает суть» рассматриваемых либо грядущих вещей. Как говорит Хайдеггер,

тем, кто владеет technē, восхищаются, даже если ему не хватает практического умения тех, кто занимается ручным трудом, как раз потому, что он видит суть. Таким образом, он может потерпеть неудачу на практике, ибо практика касается частного, тогда как technē касается всеобщего. Несмотря на несовершенство в практическом отношении, владеющего technē продолжают уважать больше и считать мудрее: в силу его привилегированного способа смотреть раскрывающе[180].

Далее, Хайдеггер отмечает, что в тех самых отрывках из шестой книги мудрость (sophia) обозначается как совершенство (aretē) искусства (technē)[181] и что философия есть не что иное, как стремление к этому совершенству. Здесь аристотелевская классификация не соблюдается строго – вместо этого Хайдеггер возвращается к technē Платона. Хайдеггер смешивает здесь Платона и Аристотеля, но лишь для того, чтобы указать, что, независимо от того, рассматривается ли technē как процесс творчества или форма praxis’а, оно считается гарантией, средством достижения совершенства и добродетели, обозначаемых словом aretē.

Теперь, вслед за этим кратким наброском концепта technē у Платона и Аристотеля, мы должны перейти к хайдеггеровскому прочтению их метафизики в качестве упадка (Abfall) и падения (Absturz)[182]. Если ранние греческие мыслители, такие как Парменид, Гераклит и Анаксимандр, суть те, кого Хайдеггер называет изначальными (anfänglicher), в том смысле, что они мыслят начало, а не присутствие, и если для них не существует четкого различия бытия и сущего, то у Платона и Аристотеля Хайдеггер обнаруживает переход от дометафизики к собственно метафизике, переход, сформировавший историю метафизики как историю онтотеологии. Именно эта метафизика, начатая Платоном и Аристотелем и завершенная Гегелем и Ницше[183], в конце концов приводит к Gestell как сущности современной техники. Американский исследователь Хайдеггера Майкл Циммерман называет эту метафизику «продукционистской»[184], потому что она с самого начала связана с производством или техническим, заканчиваясь «махинацией» (Machenschaft) и поставом. Онтотеология несет в себе два вопроса. Во-первых, что есть сущее как таковое (онтология)? Во-вторых, что есть высшее сущее (теология)? Такое онтотеологическое начало положено платоновской идеей блага (hē tou agathou idea), поскольку она «делает умопостигаемое умопостигаемым» и дает «истину/раскрытие тому, что известно, наделяя познающего способностью познавать»[185]. Она означает определение сущности (ousia) через подчинение многого единому, идее; и в этом смысле «идея» также есть «благо», ведь она является причиной всего, что Аристотель называет theion, божественным[186]:

После истолкования бытия как идеи мышление вокруг бытия сущего метафизично, а метафизика теологична. Теология означает здесь истолкование «причины» сущего как Бога и перенесение бытия на эту причину, которая содержит бытие в себе и испускает его из себя, будучи самым сущим из сущего[187].

Развитие онтотеологии продолжилось в неоплатонической метафизике и христианской философии, в конце концов приведя к забвению бытия и отказу от него – эпохе Bestand[188]. Эта история онтотеологии и продукционистской метафизики, по-видимому, отсутствовала в Китае, и действительно, в китайской космотехнике мы находим совершенно иное отношение между техникой и добродетелью, иную модель «сопринадлежности» или «собирания», чем та, к которой стремился Хайдеггер, – модель, основанную на органической форме, направляемой моральным и космологическим сознанием. Но прежде чем описать эту концепцию подробнее, я хотел бы вернуться к соотношению двух фундаментальных категорий Ци и Дао в китайской философии. Мы уже говорили, что Ци (器) означает «орудие», но фактически есть три разных слова, которые не очень четко различаются в повседневном (особенно современном) китайском языке:

Цзи (機) —

то, что управляет пусковым механизмом

(主發謂之機。从木 幾聲。);

Ци (器) —

сосуды, охраняемые собаками

(皿也。象器之口, 犬所以守之。);

Се (械) —

оковы, также называемые Ци, что означает «удержание»; говорят, что то, что содержит, есть Се, а то, что не содержит, есть Ци

(桎梏也。从木戒聲。一曰器之緫名。一曰持也。一曰有盛爲 械, 無盛爲器。).

Два разных составных слова, 機器 (Цзи Ци) и 機械 (Цзи Се), отсылают к машинам, и эти слова взаимозаменяемы. Даже в словаре древней этимологии (說文解字) отсутствует однозначность по этому вопросу: например, в записи о Ци сказано, что это сосуд; однако в записи о Се говорится, что Ци является синонимом Се. Из пиктограммы Ци – четырех ртов или отверстий с собакой посередине – видно, что Ци подразумевает виртуальную пространственную форму, в то время как Се, с пиктограммой дерева слева, отсылает к актуальным материальным орудиям, а также тесно связана с орудиями пыток. У Ци пиктограмма из четырех квадратов, окружающих собаку, как будто собака следит за пространством и охраняет сосуды. Четыре квадрата также могут символизировать «рот» и, следовательно, связаны с жизнью (питьем, едой). Цзи проще понять, поскольку оно имеет самое ясное значение механического оборудования: запуска чего-то другого и приведения его в движение.

Пространственная форма Ци является технической, хотя и в том смысле, что она навязывает формы. В «Си цы», комментарии к «И цзин», читаем: «…то, что бесформенно (или выше формы), называется Дао; то, что имеет форму (или ниже формы), есть Ци (形而上者謂之道, 形 而下者謂之器)». В том же тексте читаем, что «если есть видимость, то мы называем ее явлением; если есть форма, мы называем ее Ци (如見乃謂之象, 如形乃謂之器)». Важно отметить, что син эр шан (形而上, «выше формы») используется для перевода английского слова «метафизический»; а син эр шан сюэ (形而上學) – это изучение метафизики. Дао есть то, что дает форму и явление; оно пребывает над ними как высшее сущее. Однако Дао не означает «законы природы», как этот термин понимался в Европе XVII века; это скорее непостижимое, которое, однако, может быть познано. Комментатор Чжэн Сюань (鄭玄, 127–200), сочетая свое толкование Лао-цзы с «И цзин», говорит, что «в своем истоке Вселенная не имеет формы. Ныне мы находим формы, потому что формы приходят из бесформенного. Вот почему в „Си цы“ говорится: „то, что выше формы, называется Дао“»[189]. Ци также является сосудом, носителем, но не только физическим; еще оно означает специфичность и щедрость. В «Суждениях и беседах» Конфуция можно найти фразу «цзюнь-цзы бу ци (君子不器)», где цзюнь-цзы – идеальная личность для конфуцианцев. Эта фраза часто переводится как «благородный муж не инструмент»[190], то есть он не ограничивает себя какой-либо конкретной целью; ее также можно понять как выражение его безграничной щедрости. В этом смысле Ци – это ограниченное, конечное сущее, возникающее в соответствии с бесконечным Дао.

Прослеживая отношение между Дао и Ци, мы можем переформулировать философию техники в Китае. Сейчас это отношение обладает неявным сходством с рассмотренным выше отношением technē – aretē, но также существенно отличается от него в том смысле, что демонстрирует иную, весьма отличную космотехнику, которая стремится к гармонии, основанной на органическом обмене между космосом и моралью. В превосходной работе «Повторяя традицию: сравнительное исследование холистической философии техники»[191], которую без преувеличения можно назвать первой попыткой отыскать подлинную связь между технологической мыслью Китая и Запада, китайский философ техники Ли Саньху призывает вернуться к дискурсу о Ци и Дао. Ли пытается показать, что Ци в исходном (топологическом и пространственном) смысле является проходом к Дао. Следовательно, китайская техническая мысль включает в себя холистический взгляд, в котором Ци и Дао воссоединяются, чтобы стать Единым (道器合一). Таким образом, две базовые философские категории, Дао и Ци, неразделимы: Дао нуждается в несущем его Ци, дабы проявляться в чувственных формах; Ци нуждается в Дао, чтобы стать совершенным (в даосизме) или святым (в конфуцианстве), так как Дао производит привацию определений Ци.

§ 10.1 Ци и Дао в даосизме: нож Пао Дина

В то время как для Платона добродетель-техника в основе своей является вопросом меры, упражнением разума в поиске формы, позволяющей управлять собой и полисом, у Чжуан-цзы Дао как техника представляет собой предельное знание, лишенное меры, поскольку оно есть цзы жань. Даосы стремятся к цзы жань и видят в нем высшее знание, а именно у вэй (無為, «недеяние»). Соответственно, даосский принцип управления – у вэй чжи чжи (無為之治), то есть правление без вмешательства. Это не пессимизм или пассивность, а скорее способ позволить вещам существовать, оставить место для того, чтобы они росли сами по себе, в надежде, что сущее полностью реализует себя и свой потенциал, – вот пункт, выделяемый Го Сяном (郭象, 252–312) в комментарии к Чжуан-цзы[192]. В отличие от Ван Би, комментатора «И цзин» и «Дао дэ цзин» того же периода Вэй и Цзинь, который считал, что у (無, «ничто») есть основа Дао, и тех последователей Ван Би, которые полагали, что основанием должно быть ю (有, «бытие», «наличие»), Го Сян критиковал такую оппозицию как бесплодную, поскольку бытие не может возникнуть из ничто, а одно бытие не дает всего сущего; вместо этого он предлагает понимать основание Дао в терминах цзы жань – следовать принципу космоса без ненужного вмешательства[193].

Чтобы лучше понять суть даосской космотехники, можно обратиться к истории мясника Пао Дина, поведанной в «Чжуан-цзы». Пао Дин превосходно разделывает коров, но, по его словам, ключ к тому, чтобы быть хорошим мясником, состоит не в мастерстве, а в понимании Дао. Отвечая на вопрос царя Вэнь-хоя о Дао разделки коровы, Пао Дин отмечает, что хорошего ножа вряд ли будет достаточно; куда важнее понять Дао в корове, дабы использовать лезвие не для противостояния костям и сухожилиям, а скорее, проходя рядом, проникать в промежутки между ними. Здесь буквальное значение Дао – «путь» или «тропа» – сливается с его метафизическим смыслом:

Ваш слуга любит Путь, а он выше обыкновенного мастерства. Поначалу, когда я занялся разделкой туш, я видел перед собой только туши быков, но минуло три года – и я уже не видел их перед собой! Теперь я не смотрю глазами, а полагаюсь на осязание духа, я перестал воспринимать органами чувств и даю претвориться во мне духовному желанию. Вверяясь Небесному порядку, я веду нож через главные сочленения, непроизвольно проникаю во внутренние пустоты, следуя лишь непреложному, и потому никогда не наталкиваюсь на мышцы или сухожилия, не говоря уже о костях[194].

Следовательно, заключает Пао Дин, хороший мясник полагается не на доступные ему технические объекты, а скорее на Дао, ведь Дао фундаментальнее, чем Ци (орудие). Пао Дин добавляет, что хорошему мяснику приходится менять свой нож раз в год, потому что он прорезает сухожилия; плохой мясник меняет нож ежемесячно, ведь он впрямую рубит кости ножом; тогда как Пао Дин не менял свой нож в течение девятнадцати лет, и всё же он выглядит так, будто только что обработан точильным камнем. Всякий раз, когда Пао Дин сталкивается с трудностью, он замедляет движение ножа и нащупывает подходящее место, чтобы двинуться дальше.

Царь Вэнь-хой, задавший этот вопрос, отвечает: «Послушав Пао Дина, я понял, как нужно вскармливать жизнь»; и действительно, эта история входит в главу под названием «Главное во вскармливании жизни». Более того, именно вопрос жизни, а не техники находится в центре повествования. Если здесь и есть концепт «техники», то он отделен от технического объекта: хотя технический объект не обделен ценностью, нельзя стремиться к совершенству техники посредством совершенства инструмента или мастерства, поскольку совершенство может быть достигнуто только благодаря Дао. Когда нож используется в соответствии с инструментальным разумом – с такими функциями, как «рубить» и «резать», – он выполняет действия, которые ограничены низшим уровнем его бытия. С другой стороны, нож, направляемый Дао, достигает совершенства посредством «привации» функциональных определений, навязанных ему кузнецом. Всякий инструмент подчинен технической и социальной детерминации, которая наделяет его специальными функциями, – например, кухонный нож технически определяется острым лезвием и социально детерминирован использованием в кулинарии. «Привация» здесь означает, что Пао Дин не эксплуатирует специально встроенные особенности ножа – его бытие острым для резки и рубки, – а наделяет его новым использованием, полностью реализуя его потенциал (как бытия острым). Нож Пао Дина никогда не режет сухожилия, не говоря уже о том, чтобы наталкиваться на кости: вместо этого он ищет пустоту и легко входит в нее; при этом нож выполняет задачу разделки коровы, не подвергаясь риску затупиться и, следовательно, быть замененным, и полностью реализуется в качестве ножа.

Таким образом, познание жизни состоит из двух частей: понимания общего принципа жизни и освобождения от функциональной детерминации. Это можно считать одним из высших принципов китайского мышления о технике. Однако следует также отметить, что Дао – не только принцип бытия, но и свобода быть. Следовательно, в этой конкретной концепции Дао может и не привести технику к совершенству; действительно, Дао может быть подорвано или даже извращено техникой. Мы находим это опасение в рассказе из главы «Чжуан-цзы» под названием «Небо и земля», где персонаж Цзы-Гун (который разделяет это имя с одним из самых знаменитых учеников Конфуция, известным как деловой человек) встречает старика, который занят тем, что вручную переносит воду из колодца в огород. Увидев, что старик «сил тратил много, а работа у него шла медленно», Цзы-Гун вмешался:

– Теперь есть машина, которая за один день поливает сотню грядок! – крикнул ему Цзы-Гун. – Много сил с ней тратить не нужно, а работа подвигается быстро. Не желаете ли вы, уважаемый, воспользоваться ею?

Человек, работавший в огороде, поднял голову и спросил: «Что это за машина?»

– Ее делают из дерева, задняя часть у нее тяжелая, а передняя легкая. Вода из нее течет потоком, словно кипящая струя из ключа. Ее называют водяным колесом.

Огородник нахмурился и сказал с усмешкой: «Я слышал от своего учителя, что тот, кто работает с машиной, сам всё делает, как машина, у того, кто всё делает, как машина, сердце тоже становится машиной [цзи синь, 機心]. А когда сердце становится как машина, исчезает целомудрие и чистота. Если же нет целомудрия и чистоты, не будет и твердости духа. А тот, кто духом не тверд, не сбережет в себе Путь [Дао]. [Дело не в том, что я не знаю о твоей машине – мне было бы стыдно ею пользоваться!]».

Устыдившись своих слов, Цзы-Гун опустил голову и ничего не ответил. Тогда огородник спросил его: «Ты кто такой?»

– Я – ученик Конфуция[195].

Учитывая, что это драматическая встреча ученика Конфуция с учеником Чжуан-цзы, можно расценить ее как насмешку над Конфуцием, который был занят политической деятельностью, то есть его самого можно считать утратившим «целомудрие и чистоту». Здесь машины воспринимаются как махинации; устройства, которые отклоняют простое и чистое в сторону осложнений, которые неизбежно портят форму жизни. Машины требуют такой формы рассуждения, которая заставляет Дао отклоняться от своей чистой формы, что, в свою очередь, порождает тревогу. Лучшим переводом цзи синь (機心), впрочем, является не «машинное сердце», как предложено выше, а скорее «расчетливый ум». Старик утверждает, что ему известно о существовании этой машины, и его учитель тоже знал о ней, но они стыдились ею пользоваться и поэтому отказались от этой техники. В этой истории Чжуан-цзы хочет сказать, что следует избегать развития такого рассуждения о жизни, иначе мы потеряем путь, а вместе с ним и свободу; если всегда мыслить в терминах машин, разовьется машинная форма рассуждения.

Завершая этот раздел, мы должны признать, что в «Федре» есть два отрывка, которые весьма напоминают две этих истории из «Чжуан-цзы», но при этом также демонстрируют значительные различия. Платон выявляет искусство, которое может показаться схожим с мясницким мастерством Пао Дина: произнеся две речи против аргумента Лисия о том, что «надо больше угождать тому, кто не влюблен, чем тому, кто влюблен»[196], Сократ говорит об искусстве риторики. Он объясняет Федру, что существует два вида «систематического искусства»:

Первый – это способность, охватывая всё общим взглядом, возводить к единой идее то, что повсюду разрозненно <…> Второй вид – это, наоборот, способность разделять всё на виды, на естественные составные части, стараясь при этом не раздробить ни одной из них, как это бывает у дурных поваров…[197]

Сократ здесь делает акцент на необходимости знать природу вещей, как врач знает природу тела, а оратор – природу души. Оратор, зная душу, способен направлять души согласно различным их типам, подбирая разные слова. Для Платона такие искусства, как красноречие и врачевание, должны знать природу вещей, иначе они рискуют оказаться простым «опытом, а [не] искусством»[198]. Истории Чжуан-цзы, с другой стороны, больше связаны с образом жизни; жить хорошо – не противостоять «трудному» и «предельному» (например, взяв на себя невыполнимую задачу, достичь бесконечного знания за свою конечную жизнь), а научиться жить, следуя Дао, что, как он ясно утверждает, для мясника не сводится к простому знанию анатомии.

Второй эпизод у Платона – известная история, рассказанная Сократом о египетском боге Тевте, изобретателе чисел, счета, геометрии, астрономии и письма. Бог приходит к царю египта Тамусу и показывает свое искусство. Когда дело доходит до письма, царь не соглашается с Тевтом, заявляя, что письмо фактически производит эффект, противоположный тому, что приписывает ему Тевт: вместо того чтобы способствовать памяти, письмо на деле облегчает забвение. Как говорит Тевту Тамус:

Ты даешь ученикам мнимую, а не истинную мудрость. Они у тебя будут многое знать понаслышке, без обучения, и будут казаться многознающими, оставаясь в большинстве невеждами[199].

Разумеется, это вдохновило Деррида на знаменитый аргумент о фармакологии[200], согласно которому техника есть одновременно яд и лекарство; впоследствии Бернар Стиглер взял этот аргумент за основу для политической программы[201]. Подчеркнем здесь тонкое различие между критикой техники Тамусом и предостережением Чжуан-цзы. Платон хочет сказать, что в ходе чтения мы можем узнать множество вещей, но не обязательно постигнем их истину. Например, можно почитать книгу или посмотреть видео о плавании, но это не означает, что мы научимся плавать. Это аргумент о «припоминании» или «анамнезе» как условии истины: письмо попросту замыкает этот процесс припоминания. Аргумент Чжуан-цзы, напротив, состоит скорее в прямом отказе от любой калькуляции, которая отклоняется от Дао; посредством этого отказа Чжуан-цзы стремится не утвердить реальность или истину, а скорее переутвердить свободу.

§ 10.2 Ци и Дао В конфуцианстве: восстанавливая Ли

Таким образом, иллюстрацией единства Дао и Ци в даосизме является Пао Дин и его нож. Совершенство технического орудия есть также совершенство жизни и бытия, ибо оно управляется Дао. В конфуцианстве, однако, мы находим иное понимание Ци, которое кажется отличным от даосского, хотя им и свойственна общая забота о космосе и форме жизни. В конфуцианстве Ци часто относится к инструментам, используемым в ритуалах, или Ли (禮). Действительно, согласно этимологу Дуань Юцаю (段玉裁, 1735–1815), правая сторона иероглифа Ли, то есть 豊, – это Ци; более того, согласно другому этимологу, Ван Го-вэю (王國維, 1877–1927), верхняя часть 豊 происходит от пиктограммы, обозначающей инструменты из нефрита[202]. В период разложения и разрушения морали задачей Конфуция было восстановление Ли. Согласно наивному материалистическому прочтению начала XX века – наивному в том смысле, что оно основано на простом противопоставлении духовного и материального, – это должно было приравниваться к восстановлению феодализма. Именно по этой причине во времена Культурной революции китайские марксисты атаковали конфуцианство как регресс и препятствие на пути к коммунизму.

Ли (наряду с жэнь, «человеколюбием») – один из ключевых концептов в учении Конфуция. Понятие Ли двояко: во-первых, существует формальный смысл, в котором Ли определяет как иерархию власти, обозначаемую искусственными объектами, Ли Ци (禮器), так и число жертвоприношений, совершаемых во время обрядов. Во времена династии Чжоу Ли Ци отсылали к разным Ци с различными функциями: кухонная утварь, предметы из нефрита, музыкальные инструменты, посуда для вина, воды и т. д. Ци, сделанные из нефрита и бронзы, указывали на идентичность и ранг в общественной иерархии, включая правителя и благородный класс[203]. Но Ли Ци также отсылают к духу или «содержанию», которое нельзя отделить от этого формального аспекта. Это содержание, по Конфуцию, есть своего рода культивирование и практика, питающая моральную чувствительность. В главе «Цюй ли (曲禮)» «Ли цзи (禮記, „Книга ритуалов“)» Конфуций говорит, что «путь (долга), добродетели, человеколюбия и праведности нельзя полностью пройти без правил приличия; как нельзя завершить обучение и устные уроки по исправлению нравов»[204]. Из этого понятно, что мораль – отношение человека к небу – может сохраниться только через практику Ли.

В «Ли цзи» есть глава о Ци («Ли Ци [禮器]»), где говорится: «что есть Ли, то угодно небу, земле, богам и духам, а также человеку; оно правит тьмой вещей (禮也者, 合於天時, 設於地財, 順 於鬼神, 合於人心, 理萬物者也。)». Можно сказать, что в конфуцианстве Ци выполняет функцию стабилизации и восстановления моральной космологии через ритуал, – что видно в следующем примере из главы «Ли Юн» («Действенность ритуала»):

Чтобы призвать высших духов и своих предков, небесное вино ставили в жилой комнате, сладкое вино выставляли во дворе, вино из проса – в зале, прозрачное вино – у входа в зал, раскладывали жертвоприношения, приготавливали треножники и жертвенные столы, расставляли цитры, гусли, свирели, литофоны, колокола и барабаны, произносили молитвы и [ответные] благопожелания. Тем самым упорядочивались [отношения] государя и подданных, отцы и дети проникались родственными чувствами, а братья – дружелюбием, высшие и низшие сплачивались, а супруги обретали каждый свое место. Это и называлось приятием небесной благодати[205].

Как утверждал философ Ли Цзэхоу (род. 1930)[206] среди прочих, этот ритуал также можно проследить во времена династий Ся – Шан – Чжоу (2070–771 до н. э.) и в связанных с ними шаманских обрядах. В эпоху династии Чжоу император формализовал шаманские обряды в Ли, поэтому они известны как Чжоу Ли. Конфуций стремился восстановить эти Чжоу Ли для противостояния политическому и общественному разложению[207]. Таким образом, Ли Цзэхоу предположил, что Чжоу Ли были «одухотворены» Конфуцием, а затем «философизированы» неоконфуцианством Сун и Мин, но в этом длительном процессе дух обрядов – а именно объединение между Небом и людьми – сохранился:

Когда молитва была произнесена, совершали возлияние небесным вином и приносили в жертву кровь и волосы. Ошпаренные туши [клали на] жертвенные столы, жарили убоину, расстилали камышовые циновки, накрывая сверху грубым холстом, одевались в крашеные шелка, совершали жертвенные возлияния сладким вином, предлагали [духам] жаренное в масле и на вертеле. Государь с супругой совершали подношения сообща, дабы возрадовать души [предков] хунь и по. Это и называлось слиянием с небытием. После же, отступив назад, сообща готовили [жертвенную пищу], разделывая [туши] собак, свиней, быков и баранов и опуская их в наполненные бульоном сосуды фу, гуй, бянь и доу, в жертвенные котлы. Молитва произносилась с сыновней почтительностью, [ответное] благопожелание – с отеческим благоволением. Это называлось великой благостью. Таково великое завершение обряда[208].

Хотя Ли Цзэхоу прав, отмечая связь Ли с шаманизмом, нужно иметь в виду, что наряду с конфуцианством даосизм и моизм, возникшие в Китае того же периода, также указывают на рационализацию, которая ознаменовала разрыв с шаманизмом[209]. Формальный аспект Ли может доминировать над его содержанием, и Конфуций знал об этой проблеме. Дабы предотвратить эту узурпацию содержания формой, он подчеркивает, что в своей основе Ли – это моральная практика, которая начинается с индивидуальной рефлексии и, руководствуясь Дао, распространяется на внешние сферы, такие как семья и государство. Это знаменитая доктрина нэйшэн вайван (內聖外王, «внутренняя мудрость – внешняя царственность»). Она следует линейной траектории, обозначенной в конфуцианской классике Да-сюэ (大學, «Великое учение» или «Высшая образованность»): «выверение вещей (格物)», «расширение знания (致知)», «искренность помыслов (誠意)», «исправление сердца (正心)», «усовершенствование личности (修身)», «регулирование семей (齊家)», «хорошее управление государством (治國)» и «мир во всем мире (平天下)». В книге XII «Суждений и бесед» Конфуция читаем:

Янь Юань спросил о человеколюбии [жэнь]. Учитель ответил:

– Преодолеть себя и вернуться [в словах и поступках] к Правилам [Ли] – в этом заключается человеколюбие. Если однажды преодолеешь себя и возвратишься [в словах и поступках] к Правилам, то в Поднебесной назовут тебя обладающим человеколюбием. Человеколюбие зависит от самого человека.

Как оно может зависеть от других людей?

Янь Юань вновь обратился:

– Прошу рассказать, как этого добиться.

Учитель ответил:

– Нельзя смотреть на то, что не соответствует Правилам; нельзя слушать то, что не соответствует Правилам; нельзя говорить то, что не соответствует Правилам; нельзя делать то, что не соответствует Правилам[210].

Таким образом, Ли – это набор ограничений и одновременно практика, упрочивающая порядок вещей, так что совершенство индивида ведет к совершенству государства. Дао имманентно, но познать его можно только через саморефлексию и практику Ли. (В «Суждениях и беседах» во время диалога Конфуция с принцем Вэй Лином последний спрашивает об искусстве войны. Конфуций отвечает, что знает только о Ли и ничего не знает о войне, а на следующий день уходит.) Но что за порядок Ли стремится упрочить? Упрощающее прочтение могло бы состоять в том, что речь идет об общественном порядке, устроенном в пользу правящего класса. Нельзя сказать, что это совсем неверно, поскольку Конфуций подчеркивает, что Ци и Мин (名, «имя») должны находиться на своих местах, чтобы поддерживать порядок. В «Цзо чжуане» (400 г. до н. э.) говорится, что во время войны комендант И Сюй спас от ареста правителя страны Вэй Суня Хуаньцзы. Сунь хотел одарить И Сюя городами в знак своей благодарности. И Сюй отказался, но попросил, чтобы его «приняли как государя при дворе, с музыкальными инструментами, украсив царской сбруей и уздечкой»[211]. Конфуций сокрушался по поводу удовлетворения этой просьбы, говоря: «Увы! Лучше бы ему дали много городов. Есть особые предметы и имена, которые не могут быть даны никому [кроме тех, кому они принадлежат]; к ним правитель должен относиться с особым вниманием»[212]. Как объяснил Конфуций, это не простая формальность: исходя из его логики, Ци и Мин гарантируют, что те, кто их носит, будут вести себя надлежащим образом:

Именно благодаря [правильному использованию] имен он укрепляет доверие [народа]; именно благодаря этому доверию он сохраняет вещи [Ци]; именно в этих вещах скрыты церемониальные различия ранга; эти церемониальные различия существенны для практики праведности; именно праведность способствует преимуществу [государства]; и как раз это преимущество обеспечивает спокойствие народа. Внимание к этим вещам – условие [хорошего] правления[213].

Подводя итог, скажем, что в конфуцианстве Ци используется в формальном контексте, но такое использование служит только для сохранения морального, небесного порядка и для культивирования великой личности; в даосизме, с другой стороны, Ци не играет такой инструментальной роли, поскольку можно достичь Дао, будучи естественным или цзы жань. Дао метафизично, так как оно бесформенно; и в этом смысле метафизическое есть нетехническое, негеометрическое. Несмотря на то что в конфуцианстве существуют формализованные порядки, их цель – поддерживать это высшее, бесформенное (или [пребывающее] «над формой») Дао. Бесформенное – это тянь (Небо) и цзы жань, и как раз бесформенное обладает высшей степенью свободы. Можно было бы сказать, что у конфуцианцев и даосов разные способы достижения Дао, и поэтому они не противоречат друг другу, а скорее друг друга дополняют. Моу Цзунсань предлагает характеризовать даосизм как «практическую онтологию», а конфуцианство – как «моральную метафизику»[214] в том смысле, что конфуцианство задается вопросами о «что» (что есть мудрец [聖], мудрость [智], человеколюбие [仁] и праведность [義]?), в то время как даосизм спрашивает, как всего этого достичь[215]. Для даосов отказ от механического рассуждения есть отказ от расчетливой [calculative] формы мышления, направленный на сохранение свободы внутреннего духа. Мы могли бы сказать, что они отвергают всякую эффективность, чтобы подготовиться к открытию, – вот прочтение Чжуан-цзы, которое поверхностно резонирует с тем, что поздний Хайдеггер называет Gelassenheit; этим может объясняться, почему хайдеггеровская критика техники возымела столь большой резонанс среди китайских исследователей с тех пор, как Хайдеггер утвердил Gelassenheit в качестве возможного исхода из современной техники.

В этом и состоит амбивалентность Дао: с одной стороны, оно выступает за завершение техники во имя природы; с другой – оно также понимается как сопротивление духа технике, которая всегда может его осквернить. Здесь хайдеггеровская концепция истины как a-letheia или Unverborgenheit как доступа к открытому может показаться очень близкой к Дао; тем не менее, как мы увидим ниже, они принципиально различны. И на самом деле это фундаментальное различие есть одна из причин, по которым необходимо осмыслить разные истории техники.

§ 10.3 Заметки о стоицистской и даосской космотехнике

До сих пор мы пытались наметить космотехнику в китайском мышлении; мы сравнивали ее с греческим концептом technē, отчасти через труды Хайдеггера. Было бы слишком провокационно утверждать, что Хайдеггер искал не что иное, как космотехнику, но нельзя отрицать, что вопрос о physis и бытии касается глубинной связи человека и космоса. Космотехника, намеченная мной выше в традициях конфуцианства и даосизма, может напомнить некоторым читателям эллинистическую философию после Аристотеля; в частности, учение греко-римских стоиков о жизни в согласии с природой обладает явным родством с даосским стремлением к природе (как отмечалось выше, Хайдеггер не высказывался о стоиках, хотя стоическая космология кажется ближе к ионийской, нежели к аристотелевской)[216]. Безусловно, между ними есть различия, которые мы попытаемся здесь кратко осветить. Но вместо того, чтобы просто перечислять эти различия, я хотел бы переформулировать разработанный во введении концепт космотехники, который зиждется на опосредованном техникой отношении между космосом и моралью, и показать, как мы можем идентифицировать такую [переопределенную] космотехнику в стоицизме.

Более внимательное чтение стоиков позволяет нам увидеть роль, которую играла в их мысли рациональность, весьма заметно приниженная в даосизме. Как стоическая, так и даосская космотехники предлагают жить в согласии с «природой» – соответственно physis и цзы жань, – и настаивают на том, что технические объекты суть лишь средство для достижения более высокой цели: для стоиков эвдемонии [ευδαιμονία, «счастье»], для даосов сяо яо (逍遙, «беззаботность»), а для конфуцианцев тань дан (坦蕩, «спокойствие»). В первой главе «Чжуан-цзы», озаглавленной «Беззаботное скитание», Чжуан-цзы описывает, что он понимает под свободой, с помощью иллюстрации, взятой у даосского философа Ле-цзы:

А вот если бы он мог оседлать истину Неба и Земли, править всеми переменами мироздания и странствовать в беспредельном, то не нуждался бы ни в какой опоре. Поэтому говорится: «Мудрый человек не имеет ничего своего. Божественный человек не имеет заслуг. Духовный человек не имеет имени»[217].

Человек может быть свободным, лишь следуя природе, а не привязываясь к чему-то, от чего будет становиться всё более зависимым. В «Суждениях и беседах» (книга VII, 37) Конфуций говорит нам:

Благородный муж [цзюнь цзы] безмятежен и спокоен [тань дан, без волнения, не беспокоясь о конфликтах и противоречиях], маленький человек постоянно встревожен и обеспокоен[218].

Быть цзюнь цзы – значит познать волю Неба, как говорит Учитель (книга II, 4):

В пятнадцать лет я обратил свои помыслы к учебе. В тридцать лет встал на ноги. В сорок освободился от сомнений. В пятьдесят познал волю Неба. В шестьдесят научился отличать правду от неправды. В семьдесят стал следовать желаниям сердца и не переступал меры[219].

Прежде чем человек сможет познать волю Неба, он должен учиться, и лишь после того, как он позаботился о своем обучении, он становится открытым и свободным.

В «Искусстве жить» Джон Селларс обнажает контраст между аристотелевским и стоицистским восприятием Сократа. Согласно Селларсу, в своей интерпретации Платона Аристотель пытается подчеркнуть связь между философией и logos. В первой книге «Метафизики» Аристотель представляет Сократа как того, кто отворачивается от природы к этике, которая касается универсалий и дефиниций[220]. Селларс утверждает, что при этом Аристотель недооценивает роль философии как askēsis в жизни и сократовском учении – того, что стало вдохновением для стоика Зенона. Как отмечает Селларс, причина в том, что самого Аристотеля больше интересовал логос[221]. Однако фактически, когда Сократ отвечает на вопрос Калликла о значении «власти над собой» в «Горгии»[222], он говорит, что это значит «sōphrona onta kaì enkratē autòn heautou», «быть хозяином своих наслаждений и желаний»[223]. В «Алкивиаде I» Сократ говорит, что первым шагом в заботе о себе является следование знаменитой дельфийской надписи, а именно «познай себя» (gnôthi seauton)[224]: заботиться о себе – значит заботиться о своей душе так же, как гимнастика позволяет заботиться о теле. В «Апологии», защищаясь от выдвинутого против него обвинения, Сократ заявляет:

О лучший из мужей, гражданин города Афин, величайшего из городов и больше всех прославленного за мудрость и силу, не стыдно ли тебе, что ты заботишься о деньгах, чтобы их у тебя было как можно больше, о славе и о почестях, а о разумности, об истине и о душе своей, чтобы она была как можно лучше, не заботишься и не помышляешь?[225]

Если псевдоискусства нацелены на удовольствие, то подлинные искусства стремятся к тому, что является наилучшим для души[226], – к тому, что нельзя продемонстрировать ярче, чем в сцене, описанной в «Пире», когда Сократ спит, обняв молодого и прекрасного Алкивиада, не проявляя никаких признаков сексуального возбуждения[227].

Аристотелевский интерес к логосу и созерцанию дает нам иное, чем у стоиков, определение эвдемонии. В своей «Риторике» Аристотель определяет счастье как «благосостояние, соединенное с добродетелью», и состоит оно из внутреннего блага (блага духовные и телесные) и внешнего блага (благородство происхождения, друзья, богатство и почет)[228]. В «Никомаховой этике» (Книга 1, глава IV) Аристотель описывает эвдемонию как telos политической науки; в том же отрывке eudaimonia, обычно переводимая как «счастье», отождествляется с «благоденствием и благополучием»[229]. Для Аристотеля счастье связано с добродетелью, но не может быть ею гарантировано. В главе VII книги 1 он объясняет, что подразумевает под благом: благо определяется конечной целью, внутренней для самого действия; например, для врачевания это здоровье, для военачалия – победа, для строительства – дом. Аристотель заключает, что «если для всего, что делается (ta prakta), есть некая цель, она-то и будет благом, осуществляемым в поступке (to prakton agathon), а если таких целей несколько, то соответственно и благ несколько»[230]. Добродетель не является гарантией счастья, поскольку человек, в отличие от растений и животных, наделен рациональными принципами. Рациональность есть то, что превосходит простую функциональность и стремится к самому желанному благу. Человеческое благо, говорит Аристотель, «представляет собою деятельность души сообразно добродетели, а если добродетелей несколько – то сообразно наилучшей и наиболее полной»[231]. Томас Нагель предполагает, что этот шаг является утверждением разума над другими функциями, такими как восприятие, движение и желание, которые поддерживают разум, в то время как разум им не подчиняется[232].

Связь между Аристотелем и стоиками до сих пор остается предметом спора. Э. А. Лонг показал, что аристотелевская концепция эвдемонии оказала непосредственное воздействие на стоиков, а Давид Э. Хам продемонстрировал, что стоическая космология испытала бо́льшее влияние Аристотеля, нежели платоновского «Тимея». Однако ключевое различие, по поводу которого классические филологи согласны, заключается в том, что, в отличие от Аристотеля, для которого внешнее благо играет некоторую роль в реализации эвдемонии, для стоиков эвдемония всецело состоит в этической добродетели: добро или зло, удовольствие или его отсутствие – всё это [им] безразлично[233]. И здесь заключается важнейшая аксиома стоиков: по определению Зенона, она состоит в том, чтобы «жить в согласии», Клеанф исправляет ее на «жить согласно с природой», а Хрисипп – на «жить по опыту всего происходящего в природе»[234]. Джулия Аннас называет эту природу «космической природой»[235]: опять же, добродетель обретает свою совершенную модель в организации Вселенной, а человек есть часть космической природы – стало быть, космос представляет собой совершенную модель для добродетели, что схоже с китайским мышлением о Дао. Но как стоики переходят от physis к морали? Стоический космос есть одно ограниченное сферическое тело, окруженное бесконечной пустотой. Принято считать, что они следуют Гераклитовой модели, где космос видится как порожденный смешением материи с огнем, который представляет собой дыхание и жизненное тепло. Космос повторяет себя в тождественном цикле, где огонь превращается в другие элементы, а затем возвращается к себе. В порожденном разумом космосе можно найти логику, а разум «не может породить лучший или худший мир»[236]. В «О природе богов» Цицерона мы находим точное описание перехода от физического к моральному, где разум становится божественным:

Созерцая всё это [небесные тела], дух (animus) наш приходит к познанию богов, от чего родится благочестие. А к благочестию присоединяется справедливость и другие добродетели, из которых складывается блаженная жизнь, похожая на ту, которую ведут боги, и уступающая ей только в одном – ей не хватает бессмертия небожителей, что, впрочем, никакого отношения к блаженной жизни не имеет[237].

Медиация между двумя сферами лежит в основе того, что стоики называют oikeiōsis. Стоическая мораль не является категорическим моральным обязательством, хотя и включает в себя саморефлексию и самоограничение; жизнь в согласии с природой требует одновременно созерцания и толкования. Толковать – значит, во-первых, поместить себя в отношение с сущими через созерцание, а во-вторых, наделить их ценностью. Эти ценности не произвольны, как отметил Эмиль Брейе: «…ценность – не то, что наделяет мерой, а то, что должно быть измерено; дающее меру есть само бытие <…> иными словами, аксиология предполагает онтологию, а не заменяет ее»[238].

Габор Бетег предположил, что стоики, в особенности Хрисипп, убедительно включили космическую природу в основу своей этической теории. Позиция Бетега противоречит выдвинутому Джулией Аннас в «Моральности счастья» аргументу о том, что этическая теория стоиков была разработана «до» и «независимо от» их физических и теологических доктрин. Если это так, то, коль скоро физика была бы просто дополнением, углубляющим наше понимание этики, мы ошиблись бы, исходя из космической природы для уяснения природы стоической этики[239]. Мы уже сталкивались с подобным аргументом в ходе обсуждения критики космоцентризма Дун Чжуншу Моу Цзунсанем; однако, как мы отметили, мораль невозможна без учета внешней среды, поскольку именно бытие-в-мире является условием этической мысли.

Бетег показал, что платоновский «Тимей» оказал важное влияние на разработанную Хрисиппом теорию telos. Развивая свой тезис, Бетег опирается на следующий длинный отрывок из «Тимея»:

Правда, у того, кто погряз в вожделениях или тщеславии и самозабвенно им служит, все мысли могут быть только смертными, и он не упустит случая, чтобы стать, насколько это возможно, еще более смертным и приумножить в себе смертное начало. Но если человек отдается любви к учению, стремится к истинно разумному и упражняет соответствующую способность души преимущественно перед всеми прочими, он, прикоснувшись к истине, обретает бессмертные и божественные мысли, а значит, обладает бессмертием в такой полноте, в какой его может вместить человеческая природа; поскольку же он неизменно в себе самом пестует божественное начало и должным образом ублажает сопутствующего ему демона (δαίμονα), сам он не может не быть в высшей степени блаженным (εύδαίμονα). Вообще говоря, есть только один способ пестовать что бы то ни было – нужно доставлять этому именно то питание и то движение, которые ему подобают. Между тем если есть движения, обнаруживающие сродство с божественным началом внутри нас, то это мыслительные круговращения Вселенной; им и должен следовать каждый из нас, дабы через усмотрение гармоний и круговоротов мира исправить круговороты в собственной голове, нарушенные уже при рождении, иначе говоря, добиться, чтобы созерцающее, как и требует изначальная его природа, стало подобно созерцаемому, и таким образом стяжать ту совершеннейшую жизнь, которую боги предложили нам как цель на эти и будущие времена[240].

Здесь, в очевидном резонансе с отношением между человеком и Небом в китайской мысли, обнаруживается параллель между структурой и организацией индивидуальной и мировой души[241] – своего рода «аналогия». И всё же у Платона это отношение не является подлинно аналогическим, ведь человек также находится в природе, будучи частью целого. Разумная часть души может быть приведена в порядок и гармонизирована, когда душа интернализует космическую гармонию. Этот процесс начинается с oikeiōsis, что обычно переводят как «присвоение»[242]. Реконструкция, основанная на «De Finibus Bonorum et Malorum»[243] Цицерона, «Epistulae morales ad Lucilium»[244] Сенеки и описаниях Диогена Лаэртского, дает нам общую картину[245]: стоики считают, что и человек, и животное наделены способностью отличать то, что свойственно (oikeion) их конституции (sustasis) и необходимо для сохранения, от несоответствующего или чуждого (allotrion): согласно Диогену Лаэртскому, Хрисипп замечает, что было бы неразумно, если бы природа, сотворив животное, не дала ему средств для самосохранения. Однако необходима вторая стадия, когда такой oikeiōsis потребует прозрения, благодаря которому человек в своих действиях сможет руководствоваться разумом. Совершенство разума отождествляется с природой, поскольку природа предписывает добродетельные поступки.

Стоическое «искусство жить» есть, как и подразумевается словом «искусство», technē. Аннас предположила, что «стоики рассматривают добродетель как своеобразный навык (technē) и что навык – это интеллектуальная хватка, которая выстраивается, становясь всё более твердой, путем проб и ошибок. Как они выражаются, добродетель есть навык, связанный с жизнью, приносящей счастье»[246]. Здесь можно обратиться к данной Зеноном формальной дефиниции счастья как «благого течения жизни»[247]; а technē как «системы понятий, практически объединенных для достижения некоей полезной в жизни цели»[248]. Эти определения, конечно, неоднозначны; однако они предполагают, что устремленное к добродетели technē обеспечивает правильное течение жизни[249], включая работу с гневом, милосердием, местью и т. д. Марк Аврелий, например, советует нам созерцать объект, воображать, будто он распадается и трансформируется, гниет и угасает. Адо отмечает, что это упражнение воображения всеобщей метаморфозы связано с размышлением о смерти, так что оно «в конце концов примиряет философа с тем, что совершается по воле имманентного космического Разума»[250].

Принимая всё это во внимание, мы могли бы перечислить следующие различия между даосизмом и стоицизмом с точки зрения «жизни в согласии с природой».

Космология: стоики моделируют космос как организм (и здесь можно было бы говорить о космобиологии или космофизиологии)[251], что не очевидно в даосизме, где мы встречаемся с органической организацией Вселенной, но такая Вселенная не представляется в виде животного, а управляется Дао, которое моделируется исходя из цзы жань[252];

Обожествление: для стоиков космос связан с божественным как законодателем, в то время как эта роль законодателя или творца не встречается в древнекитайском мышлении;

Эвдемония: стоики высоко ценят рациональность, поскольку именно она приводит к эвдемонии, и человек в силу своей рациональности играет во Вселенной особую роль; даосы могут признать первое, но отвергнут второе, ведь Дао пребывает во всем бытии, а свобода может быть достигнута лишь благодаря у вэй (недеянию);

Рациональность: для стоиков жить в согласии с природой – значит развивать рациональность; для даосов такая жизнь является скорее вопросом восстановления изначальной спонтанной способности[253].

Цель вышеприведенных замечаний – показать, что отношение между космосом и моралью в стоицизме и даосизме опосредовано различными техниками, которые, в свою очередь, относятся к тому, что я назвал космотехникой. Эти отношения устанавливаются по-разному и фактически определяют различные способы жизни. В «Технологиях себя» Фуко приводит разные примеры стоических практик: письма друзьям и самораскрытие (Марк Аврелий, Сенека и другие); испытание себя и совести; askēsis вспоминания истины (а не открытия истины)[254]. Греки относили техники к двум основным формам: meletē и gymnasia. Meletē означает размышление, в котором человек использует воображение, чтобы помочь себе справиться с ситуацией, например представляя себе худшие сценарии, воспринимая нежелательное как то, что уже происходит, отказываясь от общепринятого восприятия страдания (например, болезни). Gymnasia, напротив, включает физические упражнения, такие как изнурительные спортивные занятия[255]. Можно спросить: как эти упражнения находят обоснование в понимании добродетели, раскрываемой космической природой? Этот момент не интересует Фуко, занимающегося историей самораскрытия, но именно этот вопрос нужно рассмотреть в нашем исследовании космотехники.

Как отметил Фуко, интеграция стоической практики в раннехристианскую доктрину привела к ее глубокой трансформации. Если в стоицизме «познание себя» проистекало из «заботы о себе», то в христианской доктрине оно стало напрямую связано с признанием себя в качестве грешника и кающегося[256]. Фуко привел две главные техники: exomologēsis, который действует через демонстрацию стыда и смирения, проявление скромности – не в приватной практике, как у Сенеки, а через publicatio sui; и exagoreusis, который основан на двух принципах, послушании и созерцании, так что самоисследование ведет к признанию Бога. В даосских практиках также имела место трансформация, когда даосское учение (дао цзя) было присвоено религией (дао цзяо): медитация, боевые искусства, сексуальные практики, алхимия и т. д.; но в отличие от того, что происходило в случае отбора и трансформации эллинистического учения в христианскую доктрину, в даосизме сущность мысли Лао-цзы и Чжуан-цзы осталась нетронутой; к тому же даосизм эффективно впитал в свое учение конфуцианское понимание «резонанса между небом и человеком».

Это должно поспособствовать всестороннему осмыслению концепта космотехники и необходимости разомкнуть понятие техники и ее историю. В последующих параграфах я кратко опишу трансформацию отношений Дао – Ци в Китае, прежде чем перейти к Части II, обратившись к значению этой трансформации для понимания модерна и модернизации.

§ 11 Ци – Дао как сопротивление: движение Гувэнь в эпоху Тан

Выше я высказал предположение о том, что можно систематически осмыслить китайскую философию благодаря анализу динамики Ци и Дао. А попытка переутвердить единство Ци и Дао была вездесущей во всякую эпоху, особенно в моменты кризиса. По словам историков Цзинь Гуаньтао и Лю Цзинфэна, эпоха династий Вэй и Цзинь (220–420 гг. н. э.) является одним из двух наиболее интересных периодов для исследования в истории китайской мысли, так как это было время, когда в Китай пришел буддизм, спровоцировав внутреннюю трансформацию, которая в конце концов привела к слиянию конфуцианства, даосизма и буддизма, и поэтому можно сказать, что она сформировала то, что оставалось доминирующей философской традицией в Китае вплоть до середины XIX века. Другая эпоха – та, что наступила после 1840-х годов, то есть период китайской модернизации, который мы подробно обсудим ниже. Мы увидим, что в течение обоих периодов слияние Ци и Дао было переутверждено как сопротивление внешним угрозам (а именно буддизму и западной культуре), но различные исторические контексты привели к разной динамике Ци и Дао. Стоит также добавить к двум указанным эпохам еще один период, им предшествовавший: упадок династии Чжоу (1046–256 гг. до н. э.). Как предполагает Моу Цзунсань, возникновение конфуцианства и даосизма было ответом на искажение системы Ли (обрядов) и Юэ (музыки), установленной царем Вэнь Чжоу (1152–1056 гг. до н. э.), что привело к разложению морали[257]. Эта трансформация отношения Ци – Дао имеет решающее значение для понимания вопроса о технике в Китае.

Во времена династии Тан (618–907 гг. н. э.) буддизм стал доминирующей религией в Китае и официальной религией или вероучением власти. В середине периода Тан конфуцианское движение было возобновлено в качестве сопротивления буддизму, который, в глазах интеллектуалов, таких как Хань Юй (韓 愈, 768–824) и Лю Цзун-юань (柳宗元, 773–819), был простым суеверием. В истории Китая Тан была эпохой наибольшего процветания и, вероятно, также одним из самых открытых периодов, когда были разрешены обмены между Китаем и соседними странами, включая династические браки. Антибуддийское движение состояло из двух частей: сопротивление суевериям, привнесенным буддизмом и даосизмом как религиями; и стремление восстановить конфуцианские ценности – объединение Ци и Дао – путем переутверждения функции и задачи письма. Оно было известно как движение Гувэнь (古文運動), где Гу означает «древнее», а вэнь – «письмо». Идея состояла в том, что письмо должно освещать Дао, а не фокусироваться на стиле и форме. В период Вэй и Цзинь доминирующим стилем письма было пяньвэнь (駢文, буквально «параллельное письмо»), которое характеризовалось цветистостью словаря и параллельной формой предложений. Согласно Хань и Лю, лидерам движения Гувэнь, пяньвэнь отклонилось от Дао – в том смысле, что стало поверхностным эстетическим начинанием. Движение Гувэнь было попыткой восстановить древний стиль письма, а также древнее конфуцианское учение. В качестве лозунга оно взяло [формулу] «письмо освещает Дао [文以明道]» – то есть письмо берет на себя роль особой формы Ци, способной восстановить единство Ци и Дао.

Ретроспективно можно усмотреть основную идею этого движения в попытке заново поместить конфуцианство в центр китайской культуры. Но что здесь означает центр, или Чжун (中)? Чжун имеет двойное значение, которое помогает провести различие между Хань Юем и Лю Цзун-юанем; что еще более важно, это двойное значение показывает, что «чистое», «исходное» конфуцианское учение нельзя восстановить, поскольку Дао не есть статичное, вечное бытие и тоже испытало влияние буддизма. С одной стороны, имеется конфуцианская классика Чжун юн (中庸, «Учение о середине»), в которой подчеркивается ценность Чжун, то есть [необходимость] не впадать в крайности, действовать правильно; с другой – есть также Чжун гуань (中觀), разработанная Нагарджуной концепция, где Кун (空, «пустота») видится постоянной и подлинной формой существования, а прочие явления – лишь иллюзиями, простыми феноменами[258]. Хань Юй склоняется к первому значению Чжун, Лю Цзун-юань – ко второму, поскольку он больше симпатизировал буддизму. В своей статье «Юань Дао» (原 道, «Основы Дао» или, буквальнее, «Исток Дао»), Хань Юй проясняет свою концепцию Дао:

Каковы были учения наших древних правителей? Любить всеобще, что зовется человечностью; применять это должным образом, что зовется праведностью; согласно этому действовать, что зовется Путем [Дао]; (следовать Пути и) становиться самодостаточным, не ища ничего внешнего, что зовется добродетелью. «Книга поэзии», «Книга истории», «Книга перемен» и «Вёсны и осени» – вот их произведения; обряды и музыка, наказания и правление – их методы. Их народ состоял из четырех сословий – ученых-чиновников, земледельцев, ремесленников и торговцев; их отношения были отношениями государя и подданного, отца и сына, учителя и друга, гостя и хозяина, старшего и младшего брата, мужа и жены. Их одежда была из пеньки и шелка; их жилищами были залы и дома; их пищей – зерно и рис, фрукты и овощи, рыба и мясо. Их пути были легки для понимания, их учения просты для следования[259].

Реформаторы поздней династии Цин (1644–1912) сочли интерпретацию Дао Хань Юем консервативной и регрессивной, поскольку он хотел восстановить феодализм[260] – позже по той же причине Конфуций навлек на себя критику коммунистов в ходе Культурной революции. По контрасту буддизм Чжун Гуаня остается для Лю Цзун-юаня руководящим принципом в развитии единого космологического мышления, что, вопреки концепции единства Неба и человека, разработанной во времена династии Хань, разделит их на сверхъестественное и естественное, суеверное и духовное[261]. Формирование мира должно быть осмыслено исходя из самого мира, и нет никакой нужды в поиске трансцендентности или первопричины. Здесь мы находим мышление, весьма близкое к неоконфуцианству династии Сун – если не являющееся его фактическим предшественником[262]. Первичный составляющий мир элемент, который Лю называет Юань чи (元氣), есть одновременно материальное и духовное сущее – а это не так уж далеко от теории чи (氣論) в концепции сунского неоконфуцианства.

Однако, несмотря на различия между Хань Юем и Лю Цзун-юанем, общее значение их движения состояло в восстановлении единства Ци и Дао. Это единство, явно выраженное в движении Гувэнь в виде связи между письмом и Дао, переутверждает космологический и моральный порядок, а также даосское стремление к цзы жань, что очевидно в большей части прозы Лю. Параллельное развитие во времена династии Тан может добавить кое-что важное к этому переутверждению единства Ци – Дао в повседневности – а именно то, что историки Цзинь Гуаньтао и Лю Цзинфэн называют «разумом здравого смысла» (常識理性). По словам Цзинь и Лю, со времен Вэй и Цзинь наблюдается тенденция абсорбировать сложные философские концепции в повседневную практику, как если бы они были здравым смыслом. Этим объясняется быстрое распространение буддизма в китайской культуре (хотя на полную интеграцию, из-за несовместимости систем, уйдет тысячелетие) и развитие квазирелигиозных форм конфуцианства и даосизма. Одним из ярких примеров, которые приводят историки, является дзен-буддизм, ведь в дзен-буддизме не обязательно читать и толковать древние письмена (действительно, многие великие мастера даже не умеют читать). Но этим также определяется отличие китайского буддизма от индийского, поскольку для первого Дао пребывает в повседневности, и поэтому каждый способен стать буддой, тогда как для второго это не обязательно так. Другими словами, существует определенная линия мышления, подразумевающая, что Дао не стоит искать где-либо, кроме повседневности. Этот «разум здравого смысла» получает дальнейшее развитие в неоконфуцианстве эпох Сун и Мин.

§ 12 Материалистическая теория Чи в раннем неоконфуцианстве

До этого момента мы обсуждали только использование Ци, а не его производство. Какова роль Ци в моральной космологии, или моральной космогонии? Моральная космология достигла новых высот в конфуцианстве эпох Сун и Мин[263], но в этом же контексте возникло «материалистическое мышление», в которое был повторно введен еще один элемент для разработки космогонии, а именно чи (氣). Материалистическую теорию чи развил один из первых неоконфуцианцев, Чжан Цзай (張載, 1020–1077), и интегрировал в работу Сун Инсин (宋應星, 1587–1666), автор энциклопедии технологий, опубликованной в 1637 году во времена династии Мин.

Что же собой представляет это чи, которое может быть знакомо читателям, имеющим некоторые знания о Тайцзи и китайской медицине? Оно не просто материально или энергетично, но в основе своей морально. Мы должны признать, что неоконфуцианство Сун и Мин было продолжением сопротивления буддизму и суеверному даосизму. Оно концентрировалось на метафизическом исследовании, которое стремилось разработать космогонию, совместимую с моралью, и возникло из чтения двух классических текстов, а именно «Учения и середине» и «И Чжуаня» (семи комментариев к «Чжоу И» – «Книге перемен»), которые, в свою очередь, появились из интерпретации «Суждений и бесед» Конфуция и «Мэн-цзы»[264]. Моу Цзунсань полагает, что вклад неоконфуцианства эпох Сун и Мин можно понять как «проникновение моральной необходимости до такой степени, что она достигает наивысшей ясности и совершенства»[265]. Это выражается в объединении «онтологической космологии» и морали через практику жэнь (仁, «человеколюбие») и полное развитие син (性, «внутренняя возможность» или «человеческая природа»)[266].

Однако в наши задачи не входит полностью документировать мысли конфуцианцев Сун – Мин, мы скорее хотим понять связь между Ци и Дао в этот конкретный период китайской философии. Действительно, три тома книги Моу Цзунсаня «Моральная творческая реальность: разум и природа» (心體與性體, 1968–1969) представляют собой весьма систематическое историческое изложение предмета, которое нелегко будет превзойти каким-либо будущим работам. Здесь мы всего лишь хотим подготовить читателей к пониманию некоторых основных идей, которые имеют принципиальное значение для нашей собственной интерпретации. Первым мыслителем моральной космогонии в неоконфуцианстве считается Чжоу Дуньи (周敦颐, 1017–1073), который разработал модель, основанную на диаграмме Тай-цзи, где У-цзи (無極, «без полюсов» или «хаос») порождает Тай-цзи, Тай-цзи дает движение, которое есть Ян, в пределе Ян становится покоем, а покой производит Инь. Когда Инь достигает края, вновь появляется движение. Инь и Ян дают У-син (五行, «пять фаз» или «пять движений»), а движение У-син порождает десять тысяч вещей. Чжоу Дуньи полагает, что мудрец развил человеколюбие и праведность в соответствии с Инь и Ян, мягким и твердым, а значит, моральная позиция мудреца тождественна небу и земле[267].

Чжан Цзай двинулся дальше в этом стремлении исследовать связь между космогонией и моралью, развив концепт чи. Как мы видели, чи есть элементарный компонент космоса, и все вещи являются актуализациями чи согласно его внутреннему движению, которое называется шэнь (神, «дух»). Динамический процесс, который охватывает эту великую гармонию, есть Дао[268]. Чжан Цзай называет этот процесс индивидуации чи хуа (氣化, «трансформация чи»). Здесь мы должны обратить внимание на слово хуа (化), которое обозначает не внезапное движение, вроде квантового скачка, которое было бы названо бянь (變), а скорее медленное движение, которое можно сопоставить с изменением формы облака в небе[269]. Проще говоря, в основе теории чи лежит монизм, который кладет начало согласованности между космологией и моралью. Благодаря этому монизму чи Чжан Цзай смог заявить, что небо и земля, солнце и луна, иные человеческие существа и десять тысяч вещей связаны с «Я»[270]. Поэтому у нас есть моральные обязательства по отношению к десяти тысячам вещей (ван у, 萬物), и, в свою очередь, десять тысяч вещей являются частью «Я» (民吾同胞, 物吾與 也)[271]. Мы возвращаемся к ядру конфуцианского проекта, а именно к моральной космологии.

Параллельно с чи в сунском неоконфуцианстве существовали две другие школы: Ли (理, «разум») и синь (心, «сердце» или «ум»)[272]. Однако мне кажется, что эти школы не принимали во внимание технику, и понимание техники в связи с метафизикой становится более заметным лишь в мысли Сун Инсина (1587–1666)[273]. Действительно, нетрудно заметить, как акцент на Ли и Дао привел к тенденции разделять Ци и Дао: например, Чжоу Дуньи трансформировал кредо «письмо освещает Дао» в «письмо передает Дао». «Передача», разумеется, предполагает, что эти два понятия можно разделить, поскольку Ци письма в данном случае есть лишь средство – то есть оно сугубо функционально. Школа Синь склонялась к тому, что все изменения во Вселенной постигаются в бесконечном Синь, а значит, она видит в синь абсолютную и высшую возможность и, следовательно, редко отводит надлежащую роль технике.

§ 13 Ци – Дао в энциклопедии Сун Инсина во времена династии Мин

Достижение Сун Инсина очень значимо, поскольку его теория, вероятно, впервые вывела Ци в процессе индивидуации технического и физического сущего на метафизический уровень, где Ци получает надлежащую роль. В дополнение к моральным космогониям, разработанным неоконфуцианцами, Сун ясно показал роль космотехники, разместившись в неоконфуцианской мысли. Дабы оценить важность работы Суна, давайте вкратце опишем, что произошло после династии Тан.

Династия Сун (960–1279) была периодом интенсивного технологического развития, которое воплотилось, например, в разработке навигационного компаса, пороха и способов его применения в военных целях, а также в изобретении подвижного шрифта для печати – Фрэнсис Бэкон назвал это «тремя великими изобретениями» в своем сочинении 1620 года «Instauratio magna»[274]. Династия Юань (1271–1368) или последовавшая за ней Монгольская империя достигли Европы со своими лошадьми и воинами, ускорили обмен между Востоком и Западом – сегодня нам рассказывают, что в этот период в Китай прибыл Марко Поло. Эпоха Сун Инсина, а именно династия Мин (1368–1644), была периодом, когда развитие науки и техники, а также эстетики достигло новых высот: был построен первый телескоп, Чжэн Хэ и его команда отправились в Африку, а геометрия Евклида была переведена на китайский язык.

Таким образом, творчество Суна не возникло из ниоткуда, а воплотило дух его времени. Его энциклопедия «Тянь гун кай у» (天工開物, «Использование творений природы»), опубликованная в 1636 году, состоит из восемнадцати разделов, детально описывающих разные техники, включая сельское хозяйство, металлургию и производство оружия. Подробные записи вкупе с комментариями почерпнуты из наблюдений автора, сделанных во время путешествий и других исследований. Тянь (天, «Небо») выступает синонимом космологических принципов, управляющих всеми изменениями и появлением вещей. «Тянь гун кай у» представляет собой попытку осмыслить эти принципы и описать, как человеческое вмешательство в повседневное производство совместимо с принципом Неба.

Энциклопедия Сун Инсина появилась почти за столетие до Encyclopédie Жана Д’Аламбера и Дени Дидро во Франции и энциклопедии У. и Р. Чемберсов в Англии. Конечно, исторический контекст сильно отличается. Просвещенческий энциклопедизм в Европе представляет нам исторически новую форму систематизации и распространения знаний, которая, в отличие от «Тянь гун кай у», отделилась от «природы». Марти́н Грульт отметила, что именно в этот момент история отделяется от жизни короля, а философия – от теологии[275]. Философия освобождается и начинает доминировать, участвуя в различных дисциплинах и создавая философию отношений (rapports)[276]. В этом контексте свобода философии становится основополагающей для ценностей Просвещения, как то отстаивал, например, Кант в «Споре факультетов», где он показывает, что философия, как низший факультет в немецкой академической системе по сравнению с тремя «высшими факультетами», теологии, права и медицины, должна обладать высшей свободой. Китайский контекст был совершенно иным: автор «Тянь гун кай у» не был известен как философ – он едва лишь сдал государственный экзамен, чтобы стать государственным служащим после нескольких неудачных попыток, когда был уже довольно стар. Позднее он занял очень скромную должность в правительстве и написал энциклопедию, живя в бедности. И всё же в обоих случаях мы встречаемся с решающей ролью философии в систематизации технологии. И в обоих случаях именно философская мысль, будучи своего рода «мета»-мышлением, выходящим за рамки дисциплин, служит конвергенции различных видов знания.

Лишь в 1970-х годах были переоткрыты другие произведения Сун Инсина, в том числе несколько важных текстов, таких как «Тань тянь» (談天, «О небе») и «Лунь чи» (論氣, «О чи»). В этих текстах становится очевидной связь между техникой и (к тому времени) доминирующей метафизикой (то есть неоконфуцианством). Метафизика Суна сосредоточилась на работе Чжан Цзая, кратко упомянутой выше. Чжан предлагает монизм чи для объяснения как космогенеза, так и моральной космологии. В своей посмертной работе «Чжэн мэн» (正蒙) Чжан пишет, что «тай хэ (великая гармония) называется Дао [太和之謂道]». Чжан предполагает, что Дао – это процесс движения чи, и поэтому утверждает, что «трансформация чи известна как Дао (由氣化, 有道之名)». Он заявляет: «всё, что имеет форму, существует, всё, что существует, феноменально, все феномены – это чи»[277]; и далее: «… зная, что пустота есть чи, бытие или ничто, скрытое или явное, превращение шэнь (神, «дух»)[278] или живущее – всё [это] можно познать»[279]. Тем самым Чжан Цзай стремится показать, что даже пустота состоит из чи – что последнее не обязательно связано исключительно с феноменами, но также может быть невидимым[280]. Предложенная Чжан Цзаем теория чи стала предметом споров относительно автономии чи: включает ли уже чи в себя принципы своего движения или требует внешних принципов и мотиваций для регуляции этого движения?

Современники Чжан Цзая утверждали, что следует разделить чи и Дао, поскольку Дао пребывает за пределами формы и явления. Поэтому нужно отождествлять Дао с ли (理, «разумом» или «принципом»), а не с чи. Братья Чэн[281] сделали встречное предложение, согласно которому «имеющее форму есть чи, бесформенное есть Дао (有形總是氣, 無形只是 道)». Как чи Чжан Цзая, так и ли братьев Чэн были переняты теорией Чжу Си (朱熹, 1130–1200), но здесь чи приравнивается к Ци (器), а ли (理) есть то, что находится за пределами формы, – как он говорит, «между небом и землей можно найти ли и чи. Ли есть то, что выше формы, основа живых существ. Но чи (氣) – ниже формы, то есть [это] Ци, коим обладают живые существа»[282]. Здесь очень хорошо видно, что чи и Ци попросту отождествляются друг с другом. Но как чи может быть эквивалентом Ци за исключением случаев, когда Ци воспринимается как всего лишь «естественный объект»?[283]

Спор о положении чи не был разрешен даже ко времени Моу Цзунсаня (1909–1995). Моу полагает, что для Чжан Цзая тай хэ означает две вещи: чи и тай сюй (太虛, «великая пустота»), которая есть шэнь (神, «дух»). Моу настаивает на том, что ли (理) недостаточно для приведения чи в движение, так как они – лишь принципы и потому требуют «перводвигателя». Эта первичная сила пребывает в синь, шэнь и цин (情, «эмоция»)[284]. Чи (氣), ли (理) и синь (心) продолжали конкурировать за статус самого фундаментального метафизического принципа неоконфуцианства, при этом философы пытались либо их интегрировать, либо поставить один над другими. Для Моу самым сильным претендентом выступает синь. Но как эти субъективные силы приводят бытие в движение? У Моу нет другого способа это объяснить, кроме как занять кантианскую позицию, где троица (чи, ли, синь) является условием возможности опыта феноменов, а существование и опыт соотнесены. Другой ключевой философ, Чжан Дайнянь (張岱年, 1909–2004), придерживался иной точки зрения и радикально интерпретировал Чжан Цзая как материалиста XI века – не безосновательное утверждение, учитывая, что сам Чжан Цзай говорит, что «тай сюй – это чи» (太虛即 氣), – что сила присутствует в чи, а не является внешней по отношению к нему[285]. Этот спор заслуживает более подробного изучения, чем то, что мы можем предложить здесь. Однако трудно принять либо материалистический аргумент Чжан Дайняня, либо аргумент «перводвигателя» Моу Цзунсаня, поскольку оба кажутся недостаточными для полного прояснения роли Ци. Они ищут «перводвигатель» или в материи, или в духе[286]. Даже если мы хотим описать мысль Суна как своего рода материализм, следует сказать, что его концепт чи – это не субстанциалистский, а скорее реляционный материализм. У Суна монизм чи развивается в пять элементов: металл, дерево, воду, огонь и землю, каждый из которых предполагает уникальную композицию чи. Это резонирует с досократическим мышлением и всё же принципиально отличается. Эти пять элементов называются У-син (五行) – буквально «движения»; это не субстанциальные элементы, а реляционные движения. Сун берет у Чжана чи и в своей работе «О чи» предполагает: «…то, что заполняет небо и землю, есть чи (盈天地皆氣也)»[287]. Он продолжает:

Между небом и землей есть либо син [форма], либо чи <…> чи превращается в син, син возвращается к чи, однако мы не осознаем этого <…> когда чи впервые входит в син, мы видим его; когда оно возвращается в чи из син, мы его не видим[288].

Здесь индивидуация сущего есть переход чи из бесформенности в конкретную форму, которая также может быть Ци. Сун Инсин переоформляет У-син в новую композицию, где лишь земля, металл и дерево связаны с формами. Огонь и вода являются двумя самыми элементарными силами, расположенными между формой и чи[289]. Все индивидуированные вещи в универсуме суть феномены перехода чи в формы У-син. Эти переходы также следуют циклу движения: сгорая, дерево возвращается в почву. В своем анализе Сун, как и Чжан Цзай[290], рассматривает У-син не в терминах противостоящих сил, как в древней философии (например, вода противопоставлена огню, металл – дереву), а с точки зрения интенсивностей, которые могут сочетаться, создавая разные композиции. Можно сказать, что здесь нет никакой оппозиции – лишь различные пропорции или отношения. Но для того, чтобы эти сочетания были возможны, требуется вмешательство человека, и как раз здесь появляется Ци (器). Ци, или техника, есть то, что приводит чи в формы, которые не могут возникать сами по себе, спонтанно. Вот измерение чи, игнорируемое новыми конфуцианцами и неоконфуцианцами, когда те усматривают в сердце единственный «перводвигатель» причинности феноменов. В работе «О чи» Сун очень точен на этот счет. Его аргументы можно резюмировать в двух пунктах: во-первых, чи может принимать такие формы, как вода и огонь, и хотя эти элементы противостоят друг другу, на самом деле они обладают взаимной притягательностью. Согласно используемой им метафоре, когда они не видятся, они скучают друг по другу, подобно жене и мужу, матери и сыну. Но они могут «видеться» благодаря человеческому вмешательству – точнее, технической деятельности. Во-вторых, возьмем стакан с водой и колесницу, сделанную из дерева: если поджечь дерево, вода из стакана не произведет никакого эффекта, испарившись в огне; однако при наличии огромного сосуда с водой огонь легко потушить. Следовательно, для технологического мышления сущностно важен вопрос интенсивности, а не субстанции [291]. Ретроспективно можно обнаружить эти мысли в технических описаниях из энциклопедии Суна «Тянь гун кай у». Например, в разделе об изготовлении глины Сун пишет: «…когда вода и огонь находятся в правильной пропорции, земля сочетается хорошо, становясь глиной или фарфором»[292], а в разделе о металлургии огонь и вода объявляются необходимым условием железа: «…когда железо нагревают и куют, оно еще не приобретает качества, поскольку правильная пропорция воды и огня пока не достигнута: когда железо вынимают и окропляют водой, оно твердеет»[293].

Таким образом, чи, согласно принципам Дао, актуализуется в разных элементарных движениях; и благодаря человеческому вмешательству они реактуализуются, порождая индивидуированные вещи – например, в ковке и (в более общем плане) производстве и воспроизводстве Ци (器). Тем самым Ци входит в круговорот и расширяет возможности сочетаний элементарных форм. Можно сказать, что господствующая философия природы направляла технологическое мышление таким образом, что искусственное всегда должно было быть подведено не только под принципы движения, которые мы сегодня назвали бы физикой, но и под органическую модель сочетания, медиации отношений между разными индивидуированными сущими. Здесь следует добавить, что, подобно Лю Цзун-юаню, Сун скептически относился к теории корреляции между Небом и человеком, считая ее суеверием. В своем труде «О Небе» он высмеивал древних – включая описания из «Книги песен и гимнов» и «Цзо-чжуаня», рассмотренные выше (§ 9), и неоконфуцианца, комментатора «Книги песен и гимнов» Чжу Си (1130–1200) – за непонимание Неба[294], поскольку, если солнечное затмение коррелирует с моральным поступками императора, то любые исключения из этого коррелятивного правила останутся необъяснимыми. По Суну, добродетель императора определяется не подобными природными феноменами, а его способностью понимать Небо исходя из «научных принципов», дабы действовать своевременно[295]. Значит, хотя Сун и поставил под вопрос теорию резонанса[296], он тем не менее подтвердил единство космоса и морали[297].

Подведем итог: в терминах того, что ранее было обозначено как космотехника, мы рассмотрели, как Ли Ци используется в конфуцианстве для укрепления космологического и морального порядка; в случае Чжуан-цзы «использование» или «неиспользование» (но не эксплуатация в соответствии с технической и социальной детерминацией) орудия есть посредничество с Дао для постижения искусства жизни; между тем в работе Суна мы видим его роль как в созидании, так и в использовании, где моральное отношение Ци – Дао распространяется на повседневное производство. Эта органическая форма является не тем, что сегодня понимается как рефлексивный, рекурсивный процесс, а находит свой высший принцип в Дао – это космотехника, которая связывает человека с космосом.

§ 14 Чжан Сюэчэн и историзация Дао

В эпоху династии Цин (1644–1912) отношение между Дао и Ци было переформулировано еще одним способом, предвосхитившим разрыв, который последовал за Опиумными войнами. Но не следует думать, что мыслители этой эпохи намеренно хотели подорвать единство Ци и Дао; напротив, они пытались его переутвердить. Однако, переживая критический исторический период, они были вынуждены интегрировать западную мысль и технологию в особую философскую систему, которая не могла быть полностью совместима с ними. Чтобы интегрировать их «когерентно», можно было лишь исказить значения обоих, дабы свести к минимуму эту несовместимость.

Стоит отметить, что в период с середины до конца династии Цин цель изучения шести канонических текстов, а именно «Книги песен и гимнов» (詩經), «Книги истории» (尚 書), «Книги ритуалов» (禮記), «Книги перемен» (周易), «Вёсен и осеней» (春秋) и потерянной «Книги музыки» (樂 經), также была поставлена под вопрос. Если прежде изучение классики было сосредоточено на философском анализе, текстологическом анализе и филологическом исследовании (訓詁學) этих древних текстов для того, чтобы понять Дао[298], которому придавалось моральное значение, дэ (遵 德性), то во времена династии Цин мы видим попытку историзации такого понимания Дао (道問學).

Это значительная перемена в истории китайской мысли, поскольку она поставила под вопрос концепцию Дао как того, что уже было определено и с тех пор скрыто в древних текстах, и взамен предположила: то, что понимается под Дао, исторично – с течением времени Дао меняется. Чжан Сюэчэн (章學誠, 1738–1801) – некто вроде Мишеля Фуко из Китая XVIII века – систематически продемонстрировал, что Дао следует изучать в терминах значений, контекстуализированных во времени и пространстве. Чжан открыл свой выдающийся труд «О литературе и истории (文史通义)» следующим заявлением:

Шесть классических книг суть всего лишь истории. Древние не писали без определенной цели; они никогда не теоретизировали, не основываясь в своей работе на фактах, и шесть классических книг являются политическими руководствами для древних императоров[299].

Заявление Чжана отличает его от его современника, знаменитого конфуцианца Дай Чжэня (戴震, 1724–1777), хорошо известного своими филологическими исследованиями. Дай очень критически относился к неоконфуцианству, особенно к его интерпретации Ли (理, «разума»). Он прославился тем, что осудил Чжу Си и других более поздних конфуцианцев за «использование Ли для убийства», точно так же как жестокие чиновники используют закон в смертоносных целях[300]. По Чжану, Дай всё еще был заперт внутри традиции, которая ищет Дао в древних текстах, не понимая, что шесть канонических книг не могут преодолеть время – и что, если бы они могли выйти за его пределы, это означало бы, что Дао станет вечным, что само по себе было бы противоречием. По Чжану, шесть классических книг не говорят нам ни о чем, кроме Дао своего времени. Для исследования Дао нашего времени необходима историзация, исходящая из развития общества и тех сложностей, которые это развитие с собой несет. Эта историзация также является философствованием, которое совершает прыжок в философию истории, вместо того чтобы тратить время на бесконечную расшифровку «изначальных значений». Отходя от детального анализа этимологии, Чжан, следовательно, предлагает философствовать об истории в более общем плане, используя подход, который его биограф Дэвид Нивисон считает сопоставимым с гегелевским анализом истории[301]. Таким образом, шесть классических текстов становятся Ци для Дао древности. В главе «Юань Дао Цзун» («原道 中», «Изначальное Дао») Чжан утверждает:

«И цзин» говорит: «то, что выше формы, называется Дао, то, что ниже формы, называется Ци». Дао и Ци неразделимы, так же как тень нельзя отделить от формы. Более поздние исследователи считали, что учение Конфуция исходит из шести классических книг, и думали, будто в шести этих книгах обитает Дао, не сознавая, что шесть книг на самом деле суть лишь Ци <…> Конфуций передал шесть классических книг следующему поколению, поскольку Дао древних императоров и мудрецов нельзя увидеть без шести классических книг, действующих как Ци <…> Конфуцианцы продолжали верить, что шесть классических книг содержат Дао; но как можно говорить о Дао без Ци? – как тень может существовать без формы?[302]

В определенном смысле то, что предлагает здесь Чжан Сюэчэн, близко к тому, что мы сегодня называем деконструкцией: здесь существование Дао также зависит от его дополнения – его subjectile[303], как сказал бы Деррида, – иначе оно стало бы невидимым. Письмо – в частности, написание истории – значимо потому, что оно делает видимым Дао, которое непрерывно меняется и проходит над видимыми формами. Очевидно, что Чжан подтверждает единство Дао и Ци; но парадоксально, что при этом он также релятивизирует отношение между Ци и Дао, превращая его в исторический феномен. Предложенной Чжаном концепции Дао и Ци суждено было оказать огромное влияние на таких ученых, как Гун Цзичжэнь (龔自珍, 1792–1841) и Вэй Юань (魏源, 1795–1856) – важные фигуры в ранней модернизации Китая, обсуждаемые ниже[304]. Критика Чжаном неоконфуцианства также сместила фокус с корреляции между познанием и моралью на познание и объективное знание – этот момент, пусть и неявный, будет важен для программы нового конфуцианства[305].

§ 15 Разрыв Ци и Дао после опиумных войн

Яростно раскритикованное за метафизичность своих рассуждений, объявленных пустыми и оторванных от истории и реальности, неоконфуцианство пришло в упадок и в итоге, к концу династии Цин, уступило место новым дисциплинам западной науки. Объяснить это развитие куда труднее, чем распространение буддизма в период династий Вэй и Цзинь. Буддизм породил новую форму мышления и новые ценности, но существующие ценности и мощная материальная поддержка, встроенная в западную науку, сделают невозможным непосредственное принятие последней. Напротив, она навязала адаптацию к технологическим условиям. Эта адаптация представляет собой один из величайших вызовов и кризисов, когда-либо пережитых китайской цивилизацией; и действительно, всякое возвращение к «правильному», «подлинному» истоку окажется потом невозможным.

Западная технология вызвала ажиотаж в Китае; но, что более важно, породила страх. Взять, к примеру, первую в Китае железную дорогу из Шанхая в Усун, построенную британской компанией Jardine, Matheson & Co. в 1876–1877 годах. Железная дорога вызвала такую тревогу (с точки зрения безопасности и потенциальных аварий), что династия Цин заплатила 285 000 серебряных монет за покупку железной дороги и впоследствии разрушила ее[306]. Рассматриваемая здесь культурная трансформация, которую некоторые азиатские исследователи склонны двусмысленно называть «другим модерном», на самом деле весьма модерна в том смысле, что она является в высшей степени «картезианской»: ведь попытка навязать научное и технологическое развитие при сохранении «фундаментальных принципов» китайской мысли означает, что разум (cogito – или, в данном случае, философская мысль) посредством техники может созерцать физический мир и управлять им, сам по себе не испытывая воздействия и не преобразовываясь.

В середине XIX века две Опиумные войны разрушили уверенность цивилизации в себе и бросили ее в водоворот смятения и сомнений. После Опиумных войн (1839–1842, 1856–1860) Китай признал, что невозможно выиграть ни одну войну без развития «западных» технологий. Серьезные поражения, которые потерпела страна, привели к Движению самоусиления (自強運動, 1861–1895), значительно модернизировавшему вооруженные силы, индустриализировавшему производство и реформировавшему систему образования. Два лозунга этого движения отражают дух времени. Первый – «учиться у Запада, чтобы преодолеть Запад [師夷長技以制夷]»; второй свидетельствует в большей степени о культурном и националистическом духе: «китайское обучение для фундаментальных принципов и западное обучение для практического применения [中學為體, 西學為用]». Ли Саньху указал, что в противостоянии между китайской и западной культурами произошла серия «переводов», в которых Дао и Ци постепенно отождествлялись соответственно с западной (социальной, политической и научной) теорией и технологией[307]. Ли заявил, что если со времен династии Хань Дао понималось как то, что предшествует Ци, то начиная с более поздних династий Мин и Цин этот порядок был перевернут, и Ци рассматривалось как то, что предшествует Дао[308].

Первый перевод состоит в замене Ци западной технологией и использовании ее для реализации китайского Дао. В ходе движения за реформы, последовавшего за Опиумными войнами, Вэй Юань, интеллектуал, который предложил лозунг «учиться у Запада, чтобы преодолеть Запад», отождествил западную технологию с Ци, надеясь интегрировать ее в традиционное изучение классики. Вэй яростно критиковал неоконфуцианцев за то, что те занимаются метафизическими спекуляциями, а не используют Дао должным образом для решения социальных и политических проблем. Он стремился извлечь из китайской философии некоторые принципы, которые, по его мнению, могли бы поспособствовать реформированию китайской культуры изнутри, и, соответственно, толковал шесть классических текстов как книги по управлению[309]. Таким образом, он, сам того не сознавая, обратил холистическое видение Дао и Ци в своего рода картезианский дуализм. В сравнении с Чжан Сюэчэном, оказавшим на него влияние, Вэй Юань расширяет концепт Ци от исторических сочинений до артефактов и занимает гораздо более радикальную материалистическую позицию. Если движение Гувэнь было попыткой переутвердить Дао посредством письма, оно тем не менее всё еще исходило из того, что можно отыскать единство Дао и Ци. Распространяя концепт Ци на западные технологии, Вэй Юань окончательно порывает с моральной космологией: Ци становится всего лишь вещью, контролируемой и управляемой Дао. Дао – это разум, а Ци – его инструмент. В этой концепции Ци становится чистым орудием. Янь Фу (嚴復, 1894–1921), переводчик Томаса Хаксли и Чарльза Дарвина, высмеял это «совмещение» китайского Дао с западным Ци:

Тело и его использование пребывают в единстве. Тело коровы используется для перевозки грузов, тело лошади – для путешествий. Я никогда не слышал, чтобы тело коровы можно было использовать как тело лошади. Разница между Востоком и Западом подобна той, что есть между двумя разными лицами [faces]; нельзя игнорировать это, утверждая, что они похожи. Поэтому китайская мысль используется одним образом, а западная – другим; их нельзя совмещать, и, объединив их, мы погубим обе. Тот, кто хочет совместить их в нечто единое, при этом разделив на части – тело и орудие, – уже совершает логическую ошибку; как можно ожидать, что это сработает?[310]

Второй перевод, согласно Ли Саньху, состоит в замене Дао и Ци западными теорией и технологией. За Движением самоусиления (洋務運動, 1861–1895) последовали Сто дней реформ (戊戌維新, 11 июня – 21 сентября 1898), реакция интеллектуалов на шок от поражения, нанесенного Китаю Японией в Первой Японо-китайской войне (1894–1895). Ретроспективно вполне понятно, почему это событие было воспринято как травма: поражение, нанесенное западными странами, было объяснимо относительной развитостью их цивилизации, тогда как поражение от японцев, должно быть, казалось необъяснимым, учитывая, что Япония была для Китая небольшим «подчиненным государством». Последовавшее за Опиумными войнами Движение самоусиления было направлено, во-первых, на развитие китайских вооруженных сил, разработку более качественных военных кораблей и оружия; и, во-вторых, на интеграцию Китаем западных наук и технологий через индустриализацию, образование и перевод. Однако все эти планы были приостановлены из-за поражения в Японо-китайской войне.

Надо заметить, что в этот момент материалистическая мысль была довольно популярна в Европе, и китайские интеллектуалы, ближе познакомившиеся с европейской мыслью, начали ее апроприировать. Возьмем в качестве примера одного из самых известных интеллектуалов-реформаторов, Тань Сытуна (譚嗣同, 1865–1898). Подобно почти всем конфуцианцам, Тань также подчеркивал единство Дао и Ци. Однако, как отметил Ли Саньху, он приравнивал Ци к науке и технике, а Дао отождествлял с западным научным познанием, пусть и сформулированным в китайских философских категориях. Исходя из его материалистического мышления, Ци есть опора Дао; без Ци Дао перестало бы существовать. Поэтому Дао следует изменить, чтобы совместить с западным Ци. Следовательно, Тань фактически превратил «Ци на службе у Дао» (器 為道用) Вэй Юаня в «Дао на службе у Ци» (道為器用).

«Материалисты» этого периода сочетают китайскую философию с западной наукой очень творческими способами, которые порой кажутся абсурдными. В Шанхае в 1896 году Тань познакомился с английским иезуитом Джоном Фрейером (傅蘭雅, 1839–1928), который привнес в Китай понятие эфира[311]. Тань истолковал эфир материалистически и перенес его в свою более раннюю трактовку китайской классики, включая «И цзин» и неоконфуцианские тексты. Он предложил понимать конфуцианское жэнь (仁, «человеколюбие») как «использование» или «выражение» эфира:

В мире Дхармы, духовном мире, мире живых существ, есть возвышенное сущее, которое входит во всё, объединяет всё, направляет всё, наполняет всё. Его нельзя увидеть, нельзя услышать, нельзя учуять, нельзя назвать, и мы именуем его эфиром. Он порождает материальный мир, дух и живых существ.

Жэнь (человеколюбие) есть использование эфира, все сущие во вселенной приходят из него и через него общаются[312].

Заметьте, что если жэнь есть духовная часть эфира, то эфир есть как чи, так и Ци, а жэнь есть его Дао. Ретроспективно можно предположить, что Тань и вправду нашел замену неоконфуцианскому чи в эфире и, следовательно, хотел реализовать Дао через изучение эфира. В то время Тань также читал сделанный Джоном Фрейером перевод работы Генри Вуда «Идеальное внушение через ментальную фотографию» (переведенной Фрейером на китайский язык как 治心免病法, что можно перевести обратно на английский так: «Способы избавиться от психологических заболеваний»), где автор предлагает аналогию между движением волн и психической силой[313]. Этот образ полностью соответствует рассуждениям Таня об отношении между эфиром и жэнь, которые он развил в то, что назвал «теорией силы сердца», или «психической энергии (心力說)».

Товарищ Таня, другой известный интеллектуал-реформист, Кан Ювэй (康有為, 1858–1927), выдвинул аналогичную интерпретацию, заявив, что «жэнь – это тепловая сила; и (справедливость, праведность) – это гравитационная сила; нет третьего, составляющего вселенную»[314]. С самого начала можно понять их (наряду с другими подобными теориями, возникшими в тот же период) как попытки вновь объединить Ци и Дао; однако несоответствие категорий и их значений привело к несовместимым смесям, что не могло не закончиться неудачей.

Это усвоение китайскими интеллектуалами физики XIX века в качестве новой основы для китайской моральной философии с целью поддержания надежд народа на достижение политического и социального равенства является лишь ярчайшим примером того типа апроприации, посредством которого интеллектуалы стремились придать новый импульс китайской мысли с помощью западной науки и техники. В 1905 году, после восьми лет изгнания в Соединенных Штатах и Европе, Кан написал книгу под названием «Спасение страны посредством материалов» (物質救國論), в которой утверждает, что слабость Китая – это вопрос не морали и философии, а скорее материала; единственный способ спасти Китай – разработать «науку о материалах» (物質學)[315]. Тем, что Кан подразумевает под «материалом», на самом деле является технология[316]. Эта трактовка полностью совместима с движением модернизации, понимаемой как использование Ци для реализации Дао. Этот инструменталистский акцент на «использовании» или «пользе» переворачивает Дао и Ци космотехники – и, согласно Ли Саньху, заменяет китайский холизм западным механицизмом[317].

§ 16 Коллапс Ци – Дао

Второй значимый период рефлексии о науке и технике, а также о демократии наступил после китайской революции 1911 года, когда некоторые из тех, кто был отправлен за границу в детстве, впоследствии вернулись в качестве публичных интеллектуалов. Одно из самых важных интеллектуальных движений, ныне известное как Движение Четвертого мая, вспыхнуло в 1919 году, инициированное протестом против Версальского договора, который позволил Японии захватить некоторые территории в провинции Шаньдун, ранее оккупированной немцами. Что еще более важно, это также привело к движению среди молодого поколения, интересовавшегося не только наукой и техникой, но и культурой и ценностными ориентирами. С одной стороны, это культурное движение сопротивлялось традиционным авторитетам; с другой – придавало большое значение демократии и науке (которые в народе были известны как «г-н Де и г-н Сай»). В 1920-е и 1930-е годы в Китае начала процветать западная философия.

С современной интеллектуальной историей Китая тесно связаны три имени: Уильям Джеймс, Анри Бергсон и Бертран Рассел[318]. Интеллектуальные дебаты того периода были сосредоточены вокруг вопроса о том, должен ли Китай быть всецело вестернизирован и полностью принять западную науку, технологии и демократию – как то отстаивали такие интеллектуалы, как Ху Ши (ученик Джона Дьюи), и, с другой стороны, критиковали Карсун Чжан Цзюньмай (ученик Рудольфа Эйкена), Чжан Дунсунь (китайский переводчик Бергсона в 1920-х годах) и другие. Однако эти дебаты привели к нерешенным вопросам и бескомпромиссным заявлениям. Тогда был поднят вопрос, предвосхитивший появление нового конфуцианства, – вопрос о том, как разработать способ модернизации, который был бы подлинно китайским. Ниже я расскажу о некоторых исторических эпизодах, которые показывают, как интеллектуалы того времени понимали этот вопрос и как они мыслили развитие Китая в отношении науки и техники.

§ 16.1 Карсун Чжан: наука и проблема жизни

Первый эпизод имел место в 1923 году, когда философ Карсун Чжан (張君勱, 1887–1968), эксперт в области неоконфуцианства, ученик и сотрудник Рудольфа Эйкена, выступил с докладом в Университете Чингхуа в Пекине, а позже опубликовал его в виде статьи под названием «Жэньшэн Гуань (人生觀)». Название переводится с трудом: оно буквально означает интуицию жизни, или жития, и можно предположить, что предназначалось оно для того, чтобы пробуждать в памяти немецкое слово Lebensanschauung, используемое Эйкеном. Чжан познакомился с последним в 1921 году в Йене и решил учиться у него, а позже сотрудничал с ним при работе над книгой под названием «Das Lebensproblem in China und in Europa» («Проблема жизни в Китае и Европе», 1922), которая так и не была переведена на китайский (как и на английский) язык[319]. Книга разделена на две части: первая посвящена Европе и написана Эйкеном, вторая – Китаю и написана Чжаном, а завершает ее эпилог Эйкена. Сама по себе она не является особо глубоким исследованием предмета и состоит из кратких набросков различных Lebensanschauungen («жизненных-взглядов» или «взглядов на жизнь») с древних времен и до наших дней. В эпилоге Эйкен делает следующие замечания о китайском образе жизни и его связи с конфуцианской моральной философией:

Своеобразие, которое мы обнаружили, состоит в сильной озабоченности человеком и его самопознанием; величие этого образа жизни заключается в его простоте и правдивости; здесь с рациональным просвещением странным образом сочеталась высокая оценка такого общественного и исторического бытия-вместе[320].

Очевидно, сотрудничество с Эйкеном позволило Чжану объединить свою моральную философию с вопросом о жизни. В этом отношении Чжан называет себя «реалистическим идеалистом», имея в виду, что он начинает с «я», но «я» не полагается как абсолютное, так как открыто опыту реального мира. Идеалистическая отправная точка характеризует его Lebensanschauung, который отличает объективную науку от философии. В «Жэньшэн Гуань» Чжан предполагает, что «я» должно обеспечивать перспективу, с которой можно понять то, что выходит за его рамки, включая индивидуальное, социальное, собственность – от внутренней духовной самости до внешнего материального мира, мировых надежд и даже творца. Согласно Чжану, наука – дисциплина, которая начинается и заканчивается объективностью, – должна иметь свою основу в интуитивном и субъективном «я». Чжан определил различия между наукой и «видением жизни» в пяти пунктах:

Это схематичное различие было незамедлительно атаковано геологом Дин Вэньцзяном (丁文江, 1887–1936), который раскритиковал Чжана за регресс от науки к метафизике и назвал его философию Сюань Сюэ (玄學) – термин, используемый для описания философии, которая возникла во времена династий Вэй и Цзинь под сильным влиянием даосизма и буддизма (см. § 9 выше) и, как правило, рассматривалась как гибрид научной дисциплины и суеверия.

Что важнее всего в этом эпизоде, так это обеспокоенность Чжана тем, что в китайском обществе наука ценится выше, чем традиционная теория познания, что подразумевает реконфигурацию всех форм ценностей и убеждений, включая Lebensanschauung. Как он предупреждает – и это, похоже, подтверждается критикой Дина, – в Китае того времени наука находилась в опасности стать конечной мерой всех форм знания и, таким образом, отфильтровывать всё, что полагается недостаточно научным, за исключением тех элементов, которые она считает безвредными и попросту декоративными.

§ 16.2 Манифест культурного развития, ориентированного на Китай, и его критики

Другой эпизод 1935 года характеризует второй момент и дебаты вокруг него, позволяя понять основные идеи, поставленные на карту. 10 января 1935 года десять известных китайских профессоров опубликовали статью под названием «Манифест культурного развития, ориентированного на Китай (中國本位的文化建設宣言)»[321], в которой раскритиковали идею «китайской мысли как тела и западной мысли как инструмента» за поверхностность и потребовали более глубоких реформ. Они также раскритиковали предложение о полной вестернизации, будь то подражание Великобритании и США, Советскому Союзу или Италии и Германии. Этот манифест выражал страх перед хаотической междоусобной интеллектуальной войной, которая ведет к забвению как китайских истоков, так и современности, и представили новый Китай, способный эффективно интегрировать технологии и науку без потери своих корней. 31 марта Ху Ши насмешливо ответил на манифест, заявив, что нет необходимости беспокоиться об «ориентированной на Китай культуре», поскольку Китай всегда будет Китаем. По словам Ху, в культуре вообще существует своего рода инерция, так что когда китайская культура пытается полностью вестернизироваться, она всегда будет создавать что-то еще в силу этой инерции: «Даже если китаец примет христианство, со временем он будет отличаться от европейского христианина, он будет китайским христианином». Далее он издевается над тогдашним лидером Коммунистической партии Китая Чэнь Дусю (陳獨秀, 1879–1942), который станет троцкистом после того, как его исключат из партии: «Чэнь Дусю принял коммунизм, но я считаю, что он китайский коммунист, не такой, как коммунисты из Москвы»[322].

Этому прагматическому подходу суждено было стать доминирующей точкой зрения в Китае, вероятно, потому, что именно это мышление лучше всего подходило для такого периода экспериментирования и вопрошания. Тем не менее это также своеобразный вид прагматизма, поскольку он утверждает вестернизацию, в то же время предвосхищая дифференциацию, исходящую от препятствующих сил собственной культуры и традиции. С этой точки зрения китайская культура становится чисто «функциональной эстетикой» в смысле Леруа-Гурана, то есть она служит лишь для того, чтобы добавить эстетическое измерение к основным движущим силам развития, которые отныне будут западными, – науке и технике, демократии и конституционализму. В ходе этих дебатов 1935 года Чжан Дунсунь (張東蓀, 1886–1973, переводчик Анри Бергсона) поставил вопрос, который не был подхвачен другими интеллектуалами, но остается актуальным и решающим: он настаивает, что вопрос не в том, хороша или плоха вестернизация, а скорее в том, способен ли Китай вообще усвоить западную цивилизацию, – вопрос, который всё еще звучит сегодня посреди общественных, экономических и технологических катастроф, обрушившихся на страну. Прагматизм в лице Ху наивно верит, будто дифференциация является естественным продуктом и очищена от политической борьбы. С наступлением коммунистического режима прагматический взгляд был заменен марксистской доктриной, но к концу XX века, после экономической реформы в Китае во главе с Дэн Сяопином, наблюдалось его возрождение[323]. Однако общим для всех этапов этого процесса является угасание духа древней космотехники, а то, что оказывается несовместимым с модерном, попадает в безвредную категорию «традиции», отделенной от сил развития.

Как видно из двух приведенных выше сцен 1921 и 1935 годов, как таковой вопрос о технике упоминался редко. Центральное место в обеих дискуссиях занимали скорее наука и демократия (или, точнее, идеология). Казалось самоочевидным включать технологию в науку или, по крайней мере, рассматривать ее как прикладную науку. Это пренебрежение вопросом о технике означало, что интеллектуальные споры, как правило, оставались на уровне идеологии. Неудивительно, что в книге ученого Ван Хуэя «Расцвет современной китайской мысли», опубликованной в 2008 году, на тысячах страниц хорошо документированных материалов вопросу о технике почти не уделяется внимания[324]. Техника сливается с вопросом о науке и становится невидимой. Ученые поколения Вана всё еще ограничиваются дискурсом о науке и демократии; они не способны к более глубокому философскому анализу, который учел бы технику; вместо этого они возятся с вопросами о «мысли», будь та идеалистической или материалистической.

§ 17 Вопрос Нидэма

На протяжении всего XX века вопрос о том, почему современная наука не была развита в Китае, постоянно интересовал историков и философов. Опять же, принимая во внимание, что науку необходимо фундаментально отличать от техники, этот вопрос по-прежнему уместен для того, чтобы мы продолжили рассмотрение вопроса о технике, поскольку причина, по которой современная наука не была развита в Китае, также проливает свет на коллапс Ци – Дао в их противостоянии модернизации. Фэн Юлань, китайский философ, защитивший докторскую диссертацию в Колумбийском университете в 1923 году, опубликовал в Международном журнале этики (International Journal of Ethics) статью под названием «Почему в Китае нет науки – интерпретация истории и последствий китайской философии». Фэну было всего двадцать семь лет, когда он опубликовал эту статью, но этот молодой философ уверенно утверждал, что причина, по которой в Китае нет науки, заключается в том, что ему не нужна наука. Фэн понимает науку как то, что тесно связано с философией; или, точнее, детерминируемо определенными философскими модусами мышления. Следовательно, для Фэна отсутствие науки в Китае связано с тем, что китайская философия препятствует возникновению научного духа. Анализ Фэна интригует, хотя, вместо того чтобы на самом деле объяснить отсутствие науки, он ставит некоторые важные вопросы относительно связи между наукой и техникой и роли техники в Китае.

Я кратко изложу здесь аргумент Фэна в довольно упрощенной форме. Фэн показал, что в Древнем Китае (в период ионийской и афинской философии в Греции) было девять школ, а именно конфуцианство (儒家), даосизм (道家), моизм (墨家), школа инь – ян (陰陽家), школа легистов (法家), школа логистов (名家), школа дипломатии (縱橫家), школа сельского хозяйства (農家) и смешанная школа (雜家). Однако лишь первые три школы, а именно конфуцианство, даосизм и моизм, были влиятельными и конкурировали за статус доминирующей школы мысли. Фэн считает, что школа моистов была ближе всего к науке, так как продвигала искусства (искусство строительства и искусство войны) и утилитаризм. Конфуцианство, особенно в трудах Мэн-цзы (372–289 до н. э.), решительно пренебрегало моизмом и даосизмом; оно было против моизма, ведь тот пропагандировал всеобщую любовь и, следовательно, игнорировал семейную иерархию, которая считается центральной ценностью в конфуцианстве; и против даосизма из-за пропаганды порядка природы, который в даосизме считается принципиально непостижимым.

Фэн также утверждает, что имеется определенное сходство между конфуцианством и даосизмом с точки зрения их призыва вернуться к себе, чтобы отыскать моральные принципы. Однако природа, предлагаемая даосизмом, является не научным и моральным принципом, а скорее Дао, которое нельзя назвать и объяснить, как заявлено уже в первом предложении «Дао дэ цзин». Для Фэна господство конфуцианства означало уничтожение даосизма и моизма, а следовательно, и уничтожение всякого научного духа в Китае. Несмотря на то что «гэ у (格物)» (изучение природных явлений с целью приобретения знаний) фундаментально для конфуцианской доктрины, «знание», которого она ищет, – не знание рассматриваемой вещи, а «небесный принцип (天 理)» за пределами феномена.

В значительной степени анализ Фэна является редукционистским – в том смысле, что его подход сводит культуру к манифестации определенных доктрин; однако он также подтверждает, что китайская философия была склонна искать более высокие принципы, воплощение которых в светском мире определило бы моральную и политическую ценность. Более того, Фэн принципиально путает науку и технику, ведь то, что предлагал моизм, было не научным духом, а скорее духом ремесленническим, который воплощался в строительстве домов и изобретении военных машин. Таким образом, хотя подход Фэна, возможно, и объясняет, почему в Древнем Китае техника не осмыслялась теоретически и не эволюционировала в современную технологию, он не обязательно доказывает, что до господства конфуцианства существовал научный дух, если только не считать, что наука необходимо возникает из технологии. Сегодня все мы знаем, что техника продолжала развиваться в Китае вплоть до XVI века, когда его обогнала Европа. То есть, хотя моизм так и не стал доминирующей доктриной, техника не была уничтожена; напротив, она процветала до наступления того, что сейчас известно как европейский модерн.

Поставленный Фэном вопрос совпадает с вопросом, которым задавался великий историк Джозеф Нидэм, посвятивший проект всей своей жизни анализу того, почему современная наука и техника не возникли в Китае. Его многотомная «Наука и цивилизация в Китае» остается бесценной для всякого будущего развития философии техники в Китае. Упрекая Фэна, Нидэм пишет, что «юношеский пессимизм» великого философа «неоправдан»[325]. Нидэм очень хорошо показал, что в Китае существовала кустарная техническая культура и что она во многих отношениях была продвинутой по сравнению с тем же периодом в Европе. Учитывая богатство материалов, предоставленных Нидэмом, и сделанные им подробные сравнения, можно почувствовать себя вправе оставить в стороне выводы Фэна и вместо этого осознать, что в Древнем Китае и вправду существовал технический дух[326]. Однако для Нидэма это довольно сложный вопрос, к которому он попытался подойти с помощью подробного анализа роли мастеров [technicians], феодально-бюрократической системы, а также философских, теологических и лингвистических факторов. Нидэм защищал свой аргумент, противостоя тезису о том, что китайская культура делает акцент на практике и, следовательно, игнорирует теорию, что, очевидно, неверно, учитывая, что неоконфуцианство в Китае достигло спекулятивных метафизических высот, по крайней мере не меньших, чем его средневековые европейские аналоги[327]. Он также выдвигал его против тезиса о том, что пиктографическое письмо препятствует развитию науки в Китае; напротив, он показал, что китайское письмо еще более эффективно и выразительно, чем алфавитное, то есть оно позволяет выразить то же самое гораздо более кратко[328].

§ 17.1 Органический образ мысли и законы природы

Аргумент Нидэма сосредоточен как на социальных, так и на философских факторах. Главный социальный фактор заключается в том, что социально-экономическая система в Китае препятствовала развитию технической культуры в ее современной форме, так как признаком индивидуального успеха было вхождение в бюрократическую систему и становление государственным «чиновником». Система отбора на такие посты, основанная на проверке памяти и написания эссе (введенная в 605 году и упраздненная в 1905 году), оказала огромное влияние на Китай через воздействие изучаемого материала (в основном классических текстов), способа обучения, семейных ожиданий и социальной мобильности. Анализ Нидэма является образцовым, и я не буду повторять его здесь. Меня больше интересуют философские объяснения, по поводу которых я согласен с Нидэмом. Он заявил, что в Древнем Китае отсутствовало механическое мировоззрение и что вместо этого в китайской мысли доминировал – как мы уже говорили выше – органический и холистический взгляд:

Philosophia perennis Китая представляла собой органический материализм. Это можно проиллюстрировать изречениями философов и научных мыслителей самых разных эпох. Механическое мировоззрение попросту не получило развития в китайской мысли, тогда как органицистский взгляд, согласно которому всякое явление связано с любым другим в иерархическом порядке, разделялся всеми китайскими мыслителями[329].

Это значимое различие, которое, как я считаю, было космотехнически определяющим для разных ритмов технологического развития в Китае и Европе: механическая программа, способная эффективно ассимилировать природу и органическую форму, не существовала в Китае, где органическое всегда оставалось мыслительным кредо и принципом жизни и бытия. Эту органическую форму природы в Китае, настаивает Нидэм, следует строго отличать от вопроса о природе, как он был поставлен на Западе, от досократиков до европейского Возрождения. В Европе законы – как естественные законы в юридическом смысле, так и законы природы – происходят от одного и того же корня, а именно от модели «законодательства»: в первом случае это «земные имперские законодатели», во втором – [законы] «верховного небесного божества-создателя», будь то вавилонский бог солнца Мардук, христианский бог или платоновский демиург. Римляне признавали как позитивные права – гражданские кодифицированные законы конкретного народа или государства, lex legale, – так и право народов (ius gentium), эквивалентное естественному праву (ius naturale)[330]. Право народов разработано для того, чтобы иметь дело с теми, кто не являются гражданами (peregrini) и к кому неприменимы напрямую гражданские законы (ius civile). Хотя Нидэм не объяснил связь между правом народов и законом природы, можно извлечь понимание этой связи из других источников: например, Цицерон распространил стоический закон природы на социальное поведение: «и вселенная повинуется божеству, и ему покорны и моря, и суша, и жизнь людей подчиняется велениям высшего закона»[331]; у них разные коннотации, но одно и то же значение[332]. Нидэм считает, что, хотя ius gentium вряд ли можно было найти в Китае, там существовал своего рода «закон природы», коим, как мы уже видели, был моральный принцип Неба, господствовавший как над человеческим, так и над нечеловеческим. Естественные законы раннего христианства также управляли как человеческим, так и нечеловеческим, как можно увидеть из определения естественного права юристом Ульпианом (170–223):

Естественное право – это то, которому природа научила всё живое; ибо это право присуще не только человеческому роду, но и всем животным. <…> Сюда относится сочетание мужчины и женщины, которое мы называем браком, сюда же порождение детей, сюда же воспитание[333].

Радикальное разделение было произведено, как предположил Нидэм, теологом Франсиско Суаресом (1548–1617)[334]. Суарес предложил отделить мир морали от нечеловеческого мира: право применимо лишь к первому, поскольку вещи, лишенные разума, не способны ни к закону, ни к послушанию[335]. Эта концепция закона природы, напрямую связанная с законодателем, присутствует не только в юридической области, но и в естествознании, например у Роджера Бэкона и Исаака Ньютона. Нидэм продолжает, заявляя, что закон природы в смысле ius gentium или европейского естествознания отсутствует в Китае как раз потому, что (1) в силу исторического опыта возникло неприятие абстрактных кодифицированных законов, (2) ли оказались более подходящими, чем любые другие формы бюрократизма, и (3), что более важно, высшее существо, пусть и существовавшее в Китае в течение недолгого времени, было обезличено, и, стало быть, небесный верховный творец, который дает законы как человеческой, так и нечеловеческой природе, никогда на самом деле не существовал. Следовательно,

гармоничное взаимодействие всех сущих возникло не из распоряжений высшего авторитета, внешнего по отношению к ним, а из того факта, что все они суть части в иерархии общностей, формирующих космическую и органическую модель, и то, чему они повинуются, есть внутреннее предписание их собственной природы[336].

Это отсутствие механического причинного взгляда означало, что здесь так и не возникло понятия системы, хорошо упорядоченной в соответствии с законами; и, следовательно, в Китае не было никакой программы, которая стремилась бы эффективно понять сущее и манипулировать им в соответствии с механической причинностью. Можно сказать, что эта механическая парадигма является необходимым предварительным этапом для ассимиляции органического, то есть имитации или симуляции органических операций, как, например, в технологической линии, идущей от простых автоматов к синтетической биологии или сложным системам. Нидэм, таким образом, проводит следующую аналогию:

С их пониманием релятивизма, тонкости и необъятности Вселенной они нащупывали эйнштейновскую картину мира, не заложив оснований для ньютоновской. По этому пути наука развиваться не могла[337].

Есть некоторые сомнения касательно предложенного Нидэмом термина «органический материализм», поскольку не вполне понятно, является ли то, о чем он здесь говорит, материализмом вообще. Вероятно, правильнее сказать, что Китаем управляли моральные законы, которые также были небесными принципами; и что закон, следуя Нидэму, был понят неоконфуцианской школой в «уайтхедовском организменном смысле»[338] – именно это мы здесь и описываем как китайскую космотехнику.

§ 18 Ответ Моу Цзунсаня

Для нового конфуцианства – школы, возникшей в начале XX века[339], – вопрос о науке и технике, наряду с вопросом о демократии, был неизбежен. Признав, что «картезианская» парадигма, которая стремится усвоить западное развитие, при этом сохраняя нетронутым китайский «разум», была не более чем иллюзией, новое конфуцианство поставило перед собой задачу интеграции западной культуры в китайскую и обеспечения ее совместимости с китайской традиционной философской системой. Проще говоря, философы нового конфуцианства стремились показать, с культурной и, в частности, с философской точки зрения, что китайская мысль может произвести науку и технику. Кульминацией этой попытки стало творчество великого философа Моу Цзунсаня (1909–1995), представленное, в частности, его интерпретацией Иммануила Канта.

§ 18.1 Апроприация кантовского интеллектуального созерцания Моу Цзунсанем

Моу изучал китайскую философию, от «И цзин» до неоконфуцианства и буддизма, а также западную философию, специализируясь, в частности, на Канте, Уайтхеде и Расселе. Кроме того, он перевел три кантовских критики (с имевшихся английских переводов) на китайский. Философия Канта играет решающую роль в соединении западной и китайской мысли в системе Моу. Действительно, одним из самых поразительных философских маневров Моу является осмысление разделения между западной и китайской философией в терминах того, что Кант называет феноменом и ноуменом. В одной из своих важнейших книг «Феномен и вещь в себе (現象與物自身)» Моу пишет:

Согласно Канту, интеллектуальное созерцание принадлежит лишь Богу, но не людям. Я думаю, что это поистине удивительно. Я размышляю о китайской философии и, следуя мысли Канта, думаю, что конфуцианство, буддизм и даосизм подтверждают, что люди обладают интеллектуальным созерцанием; в противном случае было бы невозможно стать святым, Буддой или Чжэньжэнь[340].

Что именно представляет собой это таинственное интеллектуальное созерцание, которое является основополагающим для анализа Моу? В «Критике чистого разума» Кант устанавливает разделение между феноменами и ноуменами. Феномены возникают, когда чувственные данные, доставляемые через чистые созерцания времени и пространства, подводятся под понятия рассудка. Но бывают случаи, когда объекты, не воспринимаемые чувственным созерцанием, всё же могут стать объектами понимания. В первом издании [А] «Критики» мы находим следующее четкое определение:

Явления, поскольку они мыслятся как предметы на основе единства категорий, называются phaenomena. Но если я допускаю вещи лишь как предметы рассудка, которые тем не менее как таковые могут быть даны в качестве предметов созерцания, хотя и не чувственного (следовательно, как coram intuitu intellectuali), то такие вещи можно называть noumena (intelligibilia)[341].

Этот ноумен, который Кант в издании «А» иногда называет вещью в себе, требует другого, нечувственного типа созерцания. Поэтому ноумен как понятие отрицателен, поскольку он ограничивает чувственное. Тем не менее потенциально он мог бы иметь положительное значение, если бы мы могли «положить в [его] основу созерцание», то есть если бы мы могли найти форму созерцания для ноумена[342]. Впрочем, коль скоро такое созерцание не может быть чувственным, человеческие существа им не обладают:

[Т]ак как подобный способ созерцания, а именно интеллектуальное созерцание, безусловно лежит вне нашей познавательной способности, то и применение категорий никак не может выйти за пределы предметов опыта[343].

Отказ Канта человеческим существам в доступе к интеллектуальному созерцанию имеет решающее значение для предложенной Моу интерпретации различия между западной и китайской философией. В работе «Интеллектуальное созерцание и китайская философия», предшественнице более поздней и более зрелой «Феномен и вещь в себе», Моу попытался показать, что интеллектуальное созерцание фундаментально для конфуцианства, даосизма и буддизма. Для Моу интеллектуальное созерцание связано с творением (например, космогонией) и моральной метафизикой (в отличие от кантовской метафизики нравов, основанной на познавательной способности субъекта). Теоретическую опору для этого взгляда Моу находит в работе Чжан Цзая, прежде всего в следующем отрывке:

Яркость небес не ярче солнца, когда смотришь на них, не знаешь, как далеко они от нас. Звук небес не громче грома, когда слышишь его, не знаешь, как далеко он от нас. Бесконечность небес не больше великой пустоты (тай сюй), поэтому сердце (синь) знает границы небес, не исследуя их пределов[344].

Моу замечает, что первые два предложения отсылают к возможности познания через чувственные созерцания и понимание; последнее предложение, однако, намекает на то, что сердце способно познавать вещи, которые не ограничены феноменами. Он отмечает странность последнего предложения, которое, строго говоря, логически бессмысленно, поскольку не может быть никакого осмысленного сравнения бесконечностей. По Моу, способность «сердца (синь)» «знать границу небес» как раз и является интеллектуальным созерцанием: оно относится не к тому виду знания, который определяется чувственными созерцаниями и пониманием, а скорее к полному озарению, возникающему из чэн мин универсального, вездесущего и бесконечного морального синь (遍、常、一而無限的道德本心之誠明所發的圓照之知)[345]. В этом полном озарении сущие предстают скорее как вещи в себе, а не как объекты[346].

Чэн мин, буквально «искренность и разум», идет от классического конфуцианского «Чжун юн» («Учения о середине»)[347]. Согласно Чжан Цзаю, «познание Чэн мин достигает лянчжи морали неба и полностью отличается от познания посредством слуха и зрения (誠明所知乃天德良知；非聞見小知而已)»[348]. Таким образом, китайская философия и ее моральная метафизика характеризуются познанием, основанным на интеллектуальном созерцании. Моу часто повторял, что его философия – это моральная метафизика, но не метафизика нравов, поскольку последняя есть лишь метафизическое изложение морали, в то время как для первой метафизика возможна только исходя из морали. Поэтому он демонстрирует, как объединение Ци и Дао зависит от этой способности разума выходить за пределы формальности и инструментальности. Моу также демонстрирует, что интеллектуальное созерцание существует как в даосизме, так и в буддизме. В наши цели здесь не входит повторение его длинного и подробного доказательства – вкратце: интеллектуальное созерцание в даосизме связано с тем фактом, что знание бесконечно, тогда как человеческая жизнь конечна – поэтому бесполезно гоняться за бесконечностью, обладая ограниченной жизнью. Можно понять это исходя из первых двух предложений приведенной выше истории Пао Дина:

Наша жизнь имеет предел, а знанию предела нет. Имея предел, гнаться за беспредельным гибельно. А пытаться употребить в таких обстоятельствах знание – верная гибель[349].

Похоже, это prima facie подтверждает кантовский запрет на интеллектуальное созерцание. Но Пао Дин предлагает другой путь познания, а именно тот, где Дао пребывает за пределами всякого знания и всё же может быть воспринято сердцем. То же верно и для буддизма, о чем свидетельствует понятие пустоты или ничтойности: пустота и феномен сосуществуют, но для того, чтобы познать пустоту, нужно выйти за пределы феноменов и физической причинности.

Для англоязычных читателей, которые хотят глубже изучить аргументы Моу в пользу интеллектуальной интуиции, хорошим введением служит работа Себастьена Билью, хотя Билью также критикует Моу за то, что он обходит молчанием кантовскую «Критику способности суждения» и переосмысление интеллектуального созерцания в посткантианской философии, прежде всего в работах Фихте и Шеллинга, – это вполне оправданная критика, ведь несмотря на то, что Моу несколько раз ссылается на Фихте, он никогда не погружается в его мысль хоть сколько-нибудь глубоко. Билью предпринимает попытку сравнить Моу Цзунсаня и Шеллинга при помощи работ великого французского знатока Шеллинга Ксавье Тильетта[350]. Однако следует отнестись к этому сравнению с осторожностью. Уже термин «интеллектуальное созерцание» довольно туманный, а его наследие в немецком идеализме – тем более. Во влиятельной статье 1981 года Мольтке Грэм выступил против того, что он называет «тезисом о непрерывности» относительно интеллектуального созерцания как переходе от Канта к Фихте и Шеллингу. «Тезис о непрерывности» включает в себя следующие три утверждения, обобщенные Грэмом: (1) для Канта интеллектуальное созерцание представляет собой единую проблему; (2) объект интеллектуального созерцания ему не дан, а скорее им создан (как в случае божества); (3) Фихте и Шеллинг отрицают заявление Канта о том, что у людей нет интеллектуального созерцания, и утверждают его в качестве ядра своих систем[351]. Грэм показывает, что для Канта интеллектуальное созерцание обладает по крайней мере тремя различными значениями, а именно: (1) созерцание ноумена в позитивном смысле; (2) творческое созерцание архетипического интеллекта; и (3) созерцание природы в целом. Далее он утверждает, что концепты интеллектуального созерцания у Фихте и Шеллинга в основном не соответствуют ни одному из трех вышеперечисленных смыслов[352].

На самом деле, если присмотреться к тому, как Фихте и Шеллинг используют понятие интеллектуального созерцания, мы увидим, что оно почти противоположно концепту Моу Цзунсаня. Для Фихте и Шеллинга кантовское «я мыслю» остается фактом, Tatsache, и поэтому не может служить основанием познания; ибо основание познания должно быть абсолютным в том смысле, что оно ничем иным не обусловлено. Для Фихте за пределами «я мыслю» должно существовать непосредственное сознание этого «я мыслю», и как раз это сознание обладает статусом интеллектуального созерцания. В предваряющей «Wissenschaftslehre» работе «Рецензия на книгу „Энезидем“» Фихте утверждает, что «если Я в интеллектуальном созерцании есть, потому что оно есть, и есть то, что оно есть, то оно, полагая самого себя, является абсолютно самостоятельным и независимым»[353]. Стало быть, Фихте предлагает мыслить интеллектуальное созерцание как Tathandlung – акт самополагания. Точно так же ранний Шеллинг понимал интеллектуальное созерцание как основание познания, как это было разработано в его эссе 1795 года «О Я как принципе философии». Однако Фихте и Шеллинг развивают [интеллектуальное созерцание] двумя разными способами, хотя оба и сталкиваются с одним и тем же вопросом о переходе от бесконечного к конечному. У Фихте безусловное Я требует не-Я в качестве отрицания или толчка (Anstoß); то, что находится вне безусловного Я, является лишь продуктом такого негативного эффекта; в то время как Naturphilosophie Шеллинга движется от Я к природе и полагает, что Я и природа обладают одним и тем же принципом, как то выражено в его знаменитом утверждении: «Природа должна быть видимым духом, дух – невидимой природой»[354]. По Шеллингу, абсолют – это уже не субъективный полюс, а абсолютное единство субъекта-объекта, пребывающее в постоянном рекурсивном движении. Короче говоря, следует сказать, что концепты интеллектуального созерцания у Фихте и Шеллинга фундированы поиском абсолютного основания познания, которое, таким образом, превращается в рекурсивную модель, будь то «абстрактная материальность» у Фихте[355] или «продуктивность природы» у Шеллинга[356]. Это различие между Фихте и Шеллингом позднее описано Гегелем в «Различии между системами философии Фихте и Шеллинга»: Фихте стремится к «субъективному субъекту-объекту», в то время как Шеллинг ищет «объективный субъект-объект», то есть у Шеллинга природа рассматривается в качестве независимой (selbstständig)[357]. В любом случае роль, которую играет интеллектуальное созерцание в обоих предприятиях, совершенно отличается от того, как его использует Моу, связывая с китайской традицией.

Тем не менее, несмотря на эти различия, изыскания Моу, безусловно, имеют нечто общее с исследованиями немецких идеалистов в том, что касается динамики бесконечного и конечного. Мы видели, что для идеалистов существует переход от бесконечного к конечному, который объясняет бытие; для Моу, однако, этот переход ведет от конечного к бесконечному, так как он стремится не к философии природы, а к моральной метафизике. Критика Моу Цзунсанем работы Хайдеггера «Кант и проблема метафизики» основывается именно на этом моменте: Хайдеггер не смог показать, что Dasein конечно, но также может быть бесконечным. В пределе различие состоит в том, что у Моу нет намерения отыскать объективную форму для вписывания бесконечного в конечное, он, скорее, стремится найти ее в бесформенном бытии: синь (心, «сердце») как предельной возможности одновременно интеллектуального и чувственного созерцания; и как раз в бесконечном синь вещь в себе также может стать бесконечной.

Впоследствии Моу пытается использовать это разделение ноумена и феномена, чтобы объяснить, почему в Китае нет современной науки и техники. В своей книге 1962 года «Философия истории» (歷史哲學), где история трактуется хронологически в соответствии с господствующими режимами мысли, Моу отмечает, что китайская философия созерцала ноуменальный мир, уделяя мало внимания феномену, который считался второстепенным, – тенденция, которая выражается в различных аспектах китайской культуры. Западная культура пошла по противоположному пути, воздерживаясь от спекуляций о ноумене и посвящая себя феномену. Моу называет первую «синтетическим духом постигающего разума [綜合的盡理之精神]», а последнюю «аналитическим духом постигающего разума [分解的盡理之精神]». В интерпретации Моу интеллектуальное созерцание означает способность созерцания, которая выходит далеко за пределы любой аналитической дедукции или синтетической индукции, и это созерцание не является чувственным, служащим пониманию[358]. Другими словами, интеллектуальное созерцание, которое Кант считал возможным лишь для Бога, в даосизме, конфуцианстве и буддизме возможно и для человека. Важный момент здесь, согласно Моу, состоит в том, что когда в мышлении доминирует интеллектуальное созерцание, другая форма познания, которую он называет чжи син (知性, «когнитивный разум»), косвенно подавляется – и это, согласно его интерпретации, причина того, что логика, математика и наука не были хорошо развиты в Китае.

Точность классификации Моу дискуссионна, хотя, как только мы примем во внимание кантовский бэкграунд и поймем основную цель, которую поставил перед собой Моу, она может показаться оправданной. Моу хотел показать, что можно развить «когнитивный разум» исходя из того, что в традиционной китайской философии называется Лянчжи (良 知), то есть совести, или знания блага, и включает в себя определенное «самоотрицание». Он считал, что этот фокус на Лянчжи связан с тем фактом, что в рамках китайской традиции философия стремится испытать космологический порядок, который находится далеко за пределами всякого феномена. Лянчжи идет от Мэн-цзы и получает дальнейшее развитие у великого неоконфуцианца Ван Янмина (王陽明, 1472–1529). В версии Вана мы находим метафизику куда более богатую, нежели у Мэн-цзы, который ограничивался моральной подоплекой Лянчжи. Для Вана Лянчжи – это не познание, а знание всего (無知而無不知), и, кроме того, оно не ограничивается человеком, но применимо и к другим сущим в мире, таким как растения и камни (草木瓦石 也有良知). Это не значит, что Лянчжи существует везде, это значит, что можно проецировать Лянчжи в каждое сущее:

Когда я говорю «чжи чжи гэ у [致知格物, изучать природные феномены, дабы познать принципы]», это означает повсюду указывать лянчжи. Лянчжи моего сердца есть разум Неба [тянь ли]. Если направлять тянь ли из лянчжи в вещи, они также обретают разум. Направлять лянчжи моего сердца – это чжи чжи [знать]; всё, что обретает разум, есть гэ у [格物, созерцание вещи]. Стало быть, синь [сердце] и ли [разум] объединяются[359].

Высший уровень знания заключается в сознательном возвращении к лянчжи (良知) и его проекции в каждое сущее (格 物). Лянчжи, в этой интерпретации, становится космическим разумом, который берет начало в учении Конфуция о жэнь (仁, «человеколюбие»). Космический разум – это бесконечный разум. Здесь Моу сочетает буддизм с мыслью Вана и достигает определенной согласованности мысли, или того, что называется тун (統, интеграция в систематическом смысле). Таким образом, вопрос заключается в следующем: если то, что заполняет себя лянчжи, есть моральный субъект, а не познающий субъект и если объективное знание не имеет места в лянчжи, то объясняет ли это, почему в Китае не было современной науки и техники, позволяя заключить, что если Китай продолжит полагаться на свое классическое конфуцианское учение, он никогда не сумеет развить какую-либо науку и технику? Вот дилемма нового конфуцианства: как утвердить конфуцианское учение и в то же время позволить модернизации продолжаться, не представляя их как отдельные тун. Ответ, который мы рассмотрим здесь, состоит в том, чтобы взять самую сложную часть мысли Моу Цзунсаня, признав при этом, что она тем не менее таит в себе определенные слабости и тем самым компрометирует его проект модернизации.

§ 18.2 Самоотрицание Лянчжи у Моу Цзунсаня

Моу продолжил разрабатывать концепт самоотрицания или самоограничения Лянчжи (良知的自我坎陷), найденный им в «И цзин» и неоконфуцианстве Вана. Здесь мы следуем предложенному Джейсоном Клауэром английскому переводу термина Кансянь как «самоотрицания»[360], хотя он не очень точен. Кансянь есть также падение, подобное хайдеггеровскому Verfallen; однако Моу здесь использует очень активный залог, который предполагает своего рода самость (自我). Оно не просто дано; скорее, оно требует «сознательного падения». Следовательно, это падение – не ошибка, а скорее реализация возможности Лянчжи. Вероятно, здесь можно усмотреть своего рода гегелевскую диалектику, но это движение мысли также можно трактовать в терминах кантианского эстетического суждения, в том смысле, что речь об эвристике – однако это не вполне очевидно в самом письме Моу. Иногда он называет это действие чжи (執) – слово часто используется в буддизме для описания воли к удерживанию чего-то, вместо того чтобы отпустить, или просто привязанности. В этом отношении оно меньше напоминает отрицание в гегелевском смысле и представляет собой скорее добровольное удерживание. Придерживаясь кантианского языка, мы могли бы сказать, что для Моу отношение между Лянчжи и тем, что выходит за его пределы, является не конститутивным, а регулятивным. Лянчжи постоянно отрицает и ограничивает себя, дабы добраться до места назначения через необходимый обходной путь:

Таким образом, для того, чтобы стать субъектом познания, самоотрицание должно быть сознательным определением морального субъекта. Этот обход необходим, ведь лишь через такой обход оно может достичь своей цели. Поэтому мы называем его «достижением в обход [曲 達]». Эта необходимость есть необходимость диалектики; этот обходной путь есть путь диалектики, а не просто линейная траектория интеллектуального созерцания или внезапное пробуждение[361].

Понятие «достижения» или «реализации» (達) связано с неоконфуцианской идеей о том, что существует линейное и прямое отношение между Лянчжи и знанием. Однако также ясно, что Лянчжи не породило той формы познания, которую мы называем наукой. Благодаря концепту самоотрицания Лянчжи Моу может заявить, что познающий субъект – лишь одна из возможностей Лянчжи, и, следовательно, возможно иметь два разума одновременно. Здесь Моу использует буддистское выражение «один разум открывает двое врат» или «у одного разума два аспекта (一心開兩門)»[362]; это означает, что космический разум способен отрицать себя, чтобы стать разумом когнитивным, – акт отрицания позволяет ему развивать науку или технику. Феномен имеет отношение к познающему разуму, ноумен – к космическому, который также является источником того, что Кант называет интеллектуальным созерцанием; и всё же…

… на самом деле он не может удерживаться или сохраняться; поскольку, удерживаясь, он перестает быть собой, но свет интеллектуального созерцания блокируется и отклоняется, поэтому он является не собой, а своей собственной тенью – то есть становится «субъектом познания». Таким образом, субъект познания есть то, что появляется, когда свет блокируется, и проецируется иначе, и, следовательно, свет созерцания становится другой когнитивной деятельностью – деятельностью аналитической. Чувственность и когнитивность суть всего лишь два модуса познающего субъекта; субъект когнитивного познания – это самоотрицание субъекта интеллектуального созерцания[363].

Моу считает, что этот концепт самоотрицания позволяет систематически интегрировать западную философию – в кантианском смысле, то есть теорию познания, – в китайскую ноуменальную онтологию. При этом Моу предлагает еще несколько «переводов», которые могут показаться странными западным философам. Во-первых, он отождествляет ноумен с онтологическим, а феномен с онтическим в хайдеггерианском смысле этих терминов (Моу прочел работу Хайдеггера «Кант и проблема метафизики» [1929] и, следовательно, интегрирует хайдеггеровский словарь в свое разделение систем). Во-вторых, он отождествляет теологическую трансцендентность в кантовской философии с Небом классического конфуцианства. При этом Моу проводит весьма тонкое разделение систем между Востоком и Западом, но в то же время интегрирует Запад в возможности Востока.

В предложенном Моу анализе Лянчжи также важен возврат к политической философии конфуцианства, а именно нейшэн вайван (內聖外王, «внутренняя мудрость – внешняя царственность»). Эта конфуцианская схема следует линейной траектории, с которой мы встречались ранее: выверение вещей (格物), расширение знания (致知), искренность помыслов (誠意), исправление сердца (正心), усовершенствование личности (修身), регулирование семей (齊家), хорошее управление государством (治國), мир во всем мире (平天下). Однако новые конфуцианцы понимали, что прямая проекция из внутреннего во внешнее проблематична. Если в прошлом кто-то и верил в линейную прогрессию от культивирования императором добродетели и морали к достижению мира во всем мире, теперь это уже невозможно; вместо этого проекция требует обходного пути через внешнее. Иначе говоря, традиционный способ проекции – уже не прогрессия, а скорее регрессия. Следовательно, необходима другая траектория, и это резонирует с обходом, который должно предпринять Лянчжи. Это очень хорошо заметно в книге Моу о политической философии, «Дао политики и дао управления (政道與治道)» (1974), где он пишет:

Внешняя царственность есть ориентированное вовне движение внутренней мудрости, это так. Но есть два способа достичь ее – напрямую или в обход. Прямой подход есть то, о чем мы говорили в прежние времена, непрямой (обходной путь) – то, о чем мы говорим сейчас в отношении науки и демократии. Мы считаем, что непрямой подход позволяет внешней царственности быть наиболее выразительной. Но в случае прямого подхода она становится отступлением. Таким образом, [в движении] от внутренней мудрости к внешней царственности, когда та достигается косвенным путем, происходит радикальная трансформация, которая не исходит из прямого рассуждения[364].

Моу здесь предполагает, что древняя схема больше не может функционировать, и поэтому всякого предприятия, которое стремится снова оттолкнуться от древних текстов и личного совершенствования (пускай те всё еще важны), уже недостаточно. Принимая во внимание традиционную концепцию отношения между политикой и моралью, он понимает, что необходимо переосмыслить этот переход, предоставив более высокое положение науке и технике, – другими словами, он неявно предполагает, что «обход» на самом деле должен проходить через Ци.

На этом философская задача Моу в отношении вопроса о технике заканчивается. В отличие от других, он вводит его в метафизический регистр, совместимый с кантовской системой, а также с традиционной китайской философией. И всё же он не заходит дальше, поскольку в основе своей его мысль – идеалистический жест. Моу настаивал на том, что кантовская философия ни в коем случае не является трансцендентальным идеализмом, это скорее эмпирический реализм; и, подобно неоконфуцианцам, он считал, что разум и вещи не могут быть разделены. Однако в работе Моу разум становится конечной возможностью познания как феномена, так и ноумена. Что делает разум такой чистой отправной точкой? Подобно Фихте и Шеллингу, Моу отождествляет Лянчжи с безусловным, с той фундаментальной разницей, что Лянчжи – не когнитивное Ich, а скорее космическое Ich. Если Лянчжи может отрицать себя, превращаясь в познающего субъекта, то познающий субъект, тем самым выведенный из сознательного акта Лянчжи, пребывает в когерентном отношении к Лянчжи. Стало быть, когда наука и техника развиваются таким [же] образом, они априори этичны. Другими словами, применительно к дискурсу Ци – Дао мы могли бы сказать, что Ци есть возможность Дао. Следовательно, отношение между Ци и Дао – не отношение «использования», а инклюзивное отношение. По этой же причине я называю подход Моу идеалистическим.

Итак, насколько полезна стратегия Моу в пересмотре проекта модернизации? Биограф Моу Чжэн Цзядун отметил:

В течение сотен лет китайцы мечтали сохранить статус-кво нации и в то же время иметь возможность усвоить западные знания – получить и рыбу, и медвежью лапу. «Отрицание Лянчжи» – наиболее изощренное философское выражение этой мечты. Но может ли эта мечта осуществиться – другой вопрос[365].

И в самом деле, «идеалистическое» предложение Моу о такой метафизической и культурной трансформации было полностью проигнорировано материалистическим движением в материковом Китае – движением, которое он сильно критиковал. Однако прискорбно, что философский проект Моу не получил дальнейшего развития. В материковом Китае работа Моу встретила холодный прием из-за его критического взгляда на коммунизм: для него последний имел крайне мало общего с китайской традицией и, напротив, преуспел лишь в разрушении этой традиции. Вместо этого был избран другой путь – во имя диалектики природы, – ведущий к тому, что я называю концом син эр шан сюэ (древнее выражение, используемое для перевода английского слова «метафизика»), и появлению новой дисциплины – исследований науки и технологий.

§ 19 Диалектика природы и конец син эр шан сюэ

Мартин Хайдеггер неоднократно объявлял о завершении метафизики: он считал последним метафизиком Ницше. В своем эссе 1969 года «Конец философии и задача мышления» он заявил, что конец философии предзнаменован началом кибернетики. Этот «конец», впрочем, не универсален, хотя, как мы увидим, это повсеместная тенденция, порожденная современной техникой, – конец, который я характеризую как «дез-ориентацию». «Конец метафизики» не произошел одновременно на Западе и на Востоке: во-первых, потому, что «метафизика» не эквивалентна ее обычному переводу на китайский язык, син эр шан сюэ, – как мы ясно увидели выше, в ходе своего развития син эр шан сюэ не сумело породить современную науку и технику; и, во-вторых, потому, что на Востоке конец син эр шан сюэ принял другую форму: отделение Дао от Ци. В Китае этот конец проявился только в качестве своеобразного афтершока на протяжении прошлого столетия, как будто он был отложен и настал лишь тогда, когда стране была навязана новая судьба – модернизация, а затем и глобализация – процесс, в котором китайская философия больше не играет никакой важной роли – разве что в продвижении туризма и индустрии культуры.

«Вопрос Нидэма» продолжал преследовать китайских ученых на протяжении всего XX века. Если следовать логике Нидэма и Фэна, можно сказать, что до XX века в Китае никогда не существовало философии техники. Как мы уже видели, в некотором смысле в Китае есть лишь философия природы наряду с моральной философией, которая может регулировать способ приобретения и применения технических знаний. Можно утверждать, что в Европе философия техники была открыта только в конце XIX века и первоначально заняла свое место в немецкой академической философии благодаря работам Эрнста Каппа, Мартина Хайдеггера, Фридриха Дессауэра, Манфреда Шрётера и других. Однако, как мы видели выше, вопрос о технике всегда присутствовал в западной философии, и на самом деле его можно считать космотехнически конститутивным для западного мышления – даже если он в некотором смысле вытеснен, если следовать аргументу Бернара Стиглера, который мы подробно обсудим ниже в Части 2.

В Китае последовали иной траектории, главным образом из-за того, что с 1949 года марксистская идеология стала доминирующей во всех аспектах новой Республики. «Диалектика природы» Энгельса вместе с его «Анти-Дюрингом» широко изучались и представлялись в качестве основополагающей теории развития социалистической науки. Со времени перевода на китайский язык в 1935 году «Диалектика природы» стала в Китае «дисциплиной», равнозначной исследованиям науки и технологий на Западе[366]. В этих двух книгах Энгельс стремится показать, что материалистическая диалектика должна стать главным методом естествознания. «Анти-Дюринг» был к тому же ответом на «вырождение берлинского гегельянства», в котором стала преобладать идеалистическая и метафизическая интерпретация природы. Во втором предисловии к «Анти-Дюрингу» Энгельс пишет:

Маркс и я были едва ли не единственными людьми, которые спасли из немецкой идеалистической философии сознательную диалектику и перевели ее в материалистическое понимание природы и истории. Но для диалектического и вместе с тем материалистического понимания природы необходимо знакомство с математикой и естествознанием[367].

Материалистическая диалектика Энгельса исходит из эмпирических фактов и рассматривает природу как постоянный процесс эволюции. Мы могли бы упростить эту диалектику до двух основных моментов. Во-первых, Энгельс хочет доказать, что у каждого природного сущего – от растений до животных и туманностей – своя история. Энгельс высоко оценил кантовскую «Всеобщую естественную историю и теорию неба» (1755), в которой Кант уже предположил, что формирование Земли и Солнечной системы есть эволюционный процесс. Если это предположение верно, то, согласно кантианской космологии, всё сущее на Земле и во Вселенной также должно возникать с течением времени. Как писал Энгельс, «в открытии Канта заключалась отправная точка всего дальнейшего движения вперед»[368]. Во-вторых, в духе Маркса Энгельс хочет показать, что существует «гуманизированная природа» – та, что воспринимается человеком через его труд. Второй пункт был весьма влиятелен в Китае – вероятно, потому, что глава «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека», в которой прорабатывается эволюционная теория Дарвина, была переведена отдельно и появилась до того, как вся рукопись была опубликована на китайском языке. В этой главе Энгельс подчеркивает, что у животных нет орудий, и поэтому они могут лишь пользоваться природой, тогда как люди, после освобождения рук, способны использовать орудия и, следовательно, господствовать над природой. Марксистский философ и экономист Юй Гуанъюань (於光遠, 1915–2013), широко известный как фигура, оказавшая наибольшее влияние на экономическую реформу Дэн Сяопина, играл ведущую роль в переводе «Диалектики природы» Энгельса, а также развил в своей собственной работе эту «гуманизированную природу» в более конкретный концепт «социальной природы» как второй природы, а также как новой «дисциплины»[369].

Во время Гражданских войн в Китае (1927–1937, 1945–1950), а затем из-за ухудшения отношений между Китайской Народной Республикой и Советским Союзом Китай был вынужден развивать науку и технику на основе фрагментарных и недостаточных знаний, которыми страна располагала в то время. В 1956 году Юй Гуанъюань вместе с некоторыми учеными-естествоиспытателями составил «Двенадцатилетний (1956–1967) план исследования диалектики природы (философские вопросы математики и естествознания)» и в том же году учредил регулярный информационный бюллетень. «Диалектика природы» Энгельса стала руководящим методом национального движения, предложенного Мао в 1958 году: «открыть огонь по природе, произвести технологические инновации и технологическую революцию»[370]. Таким образом, в этот момент «Диалектика природы» стала не просто критикой «вырождения гегельянства» и «злоупотребления наукой» в Германии, но и методом, с помощью которого можно понять природу и, следовательно, «господствовать» над ней.

«Культурная революция» (1966–1976), с одной стороны, в еще большей мере разрушила традиции, которые рассматривались режимом как «регресс» – в согласии с марксистской теорией исторического прогресса (первобытный коммунизм – рабство – феодализм – капитализм – социализм – коммунизм), а с другой – сделала «Диалектику природы» основанием науки и техники в Китае. В 1981 году с одобрения Дэн Сяопина было создано Китайское общество диалектики природы (Chinese Society for Dialectics of Nature, CSDN). Таким образом, влияние «Диалектики природы» распространилось за пределы науки в исследования технологий, став «оружием» для повышения производительности во всех сферах. Можно сказать, философ Чэнь Чаншу (陳昌曙, 1932–2011) несет ответственность за формальное и официальное основание дисциплины «Философия науки и техники» в Китае. В 1990 году он предложил Комитету по ученым степеням Государственного совета принять для дисциплины это название, заменив им «диалектику природы»[371]. Собственная работа Чэня «Введение в философию техники» (1999) является ценным учебником в этой области[372]. Но хотя эта вновь формализованная дисциплина получила новое название, «Диалектика природы» осталась ее историческим краеугольным камнем, несмотря на то, что за вычетом главы об эволюции в книге Энгельса нет ничего о технике.

Таким образом, философия науки и техники является в Китае весьма новой, но за ней обнаруживается устойчивая динамика, обусловленная признанием важности этого предмета. Например, среди прочих философ Цяо Жуйцзинь в «Очерке марксистской философии техники» (2002) систематически исследует апроприацию в Китае марксистской критики техники; а в книге Линь Дэхуна «Человек и машина: сущность высоких технологий и возрождение гуманитарных наук» прорабатывается возможность создания новой гуманитарной науки, учитывающей технологии[373]. Хотя я сочувственно отношусь к этим усилиям, меня поражает отсутствие преемственности или даже согласованности в мышлении Китая и его отношении к технике. Я хочу сказать, что, не считая недавней работы Ли Саньху, такая философия техники всегда ограничивалась попытками ввести в Китае Technikphilosophie, или философию техники, параллельно с марксистской критикой техники, для того чтобы ассимилировать их. Именно так обстоят дела с именами, которые упоминались выше, и другими современниками, такими как Карл Митчем, Герберт Маркузе, Эндрю Финберг, Альберт Боргман и Хьюберт Дрейфус, – как будто в Китае и Европе технику понимают одинаково. Таким образом, универсализация европейской философии является фармакологической в том смысле, что хотя она и может привести к более широким дискуссиям, но ее господство также рискует отрезать любой путь к более глубокому диалогу.

Тогда это и есть то, что мы можем назвать концом метафизики как син эр шан сюэ: метафизическое мышление, которое в китайской мысли поддерживает связность человеческой космологической системы, прерывается так, что метастабильность уже не восстановить. Я называю эту ситуацию «дез-ориентацией [dis-orientation]», подразумевая две вещи: во-первых, происходит общая потеря направления – мы оказываемся посреди океана, не видя ни отправной точки, ни пункта назначения, – сценарий, который Ницше изобразил в «Весёлой науке»; во-вторых, в отличие от Запада, Восток [Orient] отрицается таким образом, что перестает быть Востоком, и, следовательно, Запад также теряет его из виду. Другими словами, однородность достигается за счет технологической конвергенции и синхронизации. На протяжении последних тридцати лет философии техники в Китае активно отвечали на технологическую глобализацию и экономический рост в стране, но тенденция к тому, чтобы отождествлять китайский концепт техники с западным или позволять второму переопределять первый, есть симптом глобализации и модернизации, усиливающий тенденцию забвения и отречения от вопроса о космотехнике – вопроса, который, таким образом, в Китае был подвержен собственному «забвению», которое не совпадает с тем, что описано Хайдеггером.

Технологический разум расширяется до такой степени, что становится условием всех условий, принципом всех принципов. Посредством технических систем формируется тотальность, как то предсказывал Жак Эллюль еще в 1970-х годах[374]. Если необходимо сопротивляться этому технологическому разуму, то это достижимо лишь путем созидания других форм рассуждения, устанавливающих новую динамику и новый порядок. Акселерационизм апеллирует к универсализму, который он пытается отделить от любого колониалистского навязывания культуры. Но в то же время он черпает этот универсализм из «прометеанской» концепции техники – концепции, которую он отстаивает, никогда не подвергая сомнению ее культурную специфику. Здесь сама категория техники является исчерпывающей, и у нее только одна судьба. По ту сторону такой ускоряющей универсализации необходимо переоткрыть и переизобрести разнообразие техничностей и их различные отношения с природой – а также с космосом. Если Китай хочет избежать полного уничтожения своей цивилизации в антропоцене, его единственная надежда – изобрести новую форму мышления и изобретения, как то сделал Моу Цзунсань, но на сей раз по-другому. Для этого Китаю необходимо будет дистанцироваться от традиционного идеалистического подхода и отыскать другой интерфейс между тем, что Моу называл ноуменальной и феноменальной онтологией. Это требует космотехнического мышления и разработки такой формы мысли, которая обеспечит дальнейшее развитие Ци без отрыва от Дао и космологического сознания. В Части 2 мы поднимем этот вопрос посредством переосмысления времени и модерна.

Часть 2

Модерн и технологическое сознание

§ 20 Геометрия и время

В Части 1 мы показали, что даже если то, что западная мысль понимает под «философией техники», оставалось чуждым китайцам, экспозиция истории отношения между Ци и Дао позволяет нам обнаружить в китайской философии «технологическое мышление». Наша задача в Части 2 – обратиться к вопросу о том, что произошло, когда это китайское технологическое мышление столкнулось с западным, укорененным в долгой философской традиции. Того, что в Европе называют «модерном», в Китае не было, а модернизация произошла лишь после столкновения двух модусов технологической мысли. Здесь это столкновение будет описано как напряжение между двумя темпоральными структурами; но это также приведет к переосмыслению самого вопроса о модерне. На протяжении XX века голоса, провозглашавшие необходимость «преодоления модерна», звучали сначала в Европе, а затем в Японии – пусть и с разными мотивами, – и теперь слышны почти повсеместно, в свете экологического кризиса и в связи с технологическими катастрофами. Но тем, что эти голоса в конечном счете вызвали – о чем, похоже, забыли антропологи, призывающие вернуться к древним космологиям или индигенным онтологиям, – была война и метафизический фашизм. Именно переоценивая вопрос о модерне через противостояние двух упомянутых выше модусов мышления, я хочу предположить, что возвращения к «традиционным онтологиям» отнюдь недостаточно – вместо этого мы должны заново изобрести космотехнику для нашего времени.

Разве Нидэм уже ответил на вопрос, почему современная наука и техника не возникли в Китае? Удовлетворительно ли ответили китайские интеллектуалы на вопрос Нидэма в XX веке? Безусловно, Нидэм предложил весьма систематический анализ разных факторов, достигнув куда большего, чем простой социальный конструктивизм. Его анализ включал в себя систему публичного найма государственных чиновников, философские и теологические факторы, а также социально-экономические факторы – всё то, что оказало значительное влияние на формирование неповторимой культуры. Эти факторы образуют ассамбляж, который выражает тенденции, силы и обстоятельства, составляющие китайскую историю. И всё же я боюсь, что анализа Нидэма недостаточно для того, чтобы объяснить отсутствие современной науки и техники, и что в китайской философской системе на карту поставлено нечто более фундаментальное; и для того, чтобы это понять, нам надо копнуть глубже. Как мы видели, китайская философия основана на органической, а не механической форме мышления – на что Нидэм указал, но не пошел дальше. Моу Цзунсань, в свою очередь, предположил, что китайская философия характеризуется фокусом на ноуменальной онтологии, о чем свидетельствует тенденция обращать опыт к бесконечному. Похоже, что в китайской философской ментальности у космоса несколько иная структура и природа, чем на Западе; и что роль человека и его способ познания также определяются иначе, в соответствии с космосом.

Как мы увидим ниже, согласно исследованиям синологов, древние китайцы не развивали систематическую геометрию – знание пространства[375] – и не разрабатывали тему времени. Ниже мы рассмотрим импликации тезиса о том, что китайское мышление отмечено отсутствием какой-либо аксиоматической системы геометрии и недостаточной проработкой времени.

§ 20.1 Отсутствие геометрии в Древнем Китае

Нидэм отметил, что в Древнем Китае не было геометрии, а была только алгебра[376]. Конечно, это не означает, что там не было никакого геометрического знания – на самом деле оно было, поскольку историю Китая также можно рассмотреть в качестве истории управления двумя реками (рекой Янцзы и Желтой рекой), которые подвержены постоянным наводнениям и эпизодическим засухам. Управление этими реками неизбежно требовало геометрических знаний, измерений и расчетов. Скорее, Нидэм имеет в виду, что систематическое знание геометрии пришло в Китай довольно поздно – возможно, лишь после перевода «Начал» Евклида иезуитами в конце XVII века. Некоторые историки полагают, что трактат «Цзю-чжан суань-шу» (九章算術, «Математика в девяти главах», X–II века до н. э.) и комментарий математика Лю Хуэя (劉徽, III век) уже продемонстрировали развитое геометрическое мышление[377]. Однако последнее коренным образом отличалось от греческой геометрии в том смысле, что «Цзю-чжан суань-шу» не установил формальной дедуктивной системы аксиом, теорем и доказательств; и по факту, «в отличие от древнегреческой математики, которая делает акцент на геометрии, достижения древнекитайской математики заключались прежде всего в вычислении»[378]. Другие историки показали, что древнекитайской математике не хватает разработки «законченной структурной теоретической системы»[379]. Например, считается, что Чжан Хэн (78–139) постулировал, что солнце, луна и планеты движутся по сферическим траекториям, но в отсутствие какой-либо аксиоматической системы это открытие не получило дальнейшего развития. Геометрия и логические системы начали появляться в Китае лишь в XVII веке, после перевода «Начал» Евклида («Цзихэ Юаньбэнь») Маттео Риччи и Павлом Сюй Гуанци. Сюй Гуанци понял, что «логика есть предшественница прочих изысканий и предпосылка для понимания разных иных дисциплин», и поэтому попытался сделать геометрию и логику краеугольным камнем новой науки[380].

Конечно, геометрия была значимой дисциплиной в Древней Греции, и философские рационализации ионийских философов были тесно связаны с ее изобретением. Фалес, первый известный ионийский философ и пионер геометрии, использовал свои знания о геометрических свойствах треугольников для вычисления высоты пирамид и определения диаметров солнца и луны. Предположение Фалеса о том, что мир состоит из однородного элемента, является необходимым предшественником геометрического исследования порядка, меры и пропорций[381]. И не следует забывать, что, по крайней мере согласно Ипполиту, Пифагор объединил астрономию, музыку и геометрию[382]. Эта рационализация занимает центральное место и в космогонии платоновского «Тимея», где бог становится техником, который работает над вместилищем (chōra) в соответствии с различными геометрическими пропорциями. Именно этот дух привел к выдающимся успехам греческой геометрии. Такая рационализация достигла своего апогея в системе, заложенной Евклидом Александрийским, где математическая дисциплина описана как набор аксиом, а выведенные из них теоремы можно доказать, установив законченную и когерентную систему.

Часто отмечалось, что, несмотря на свои успехи в геометрии, древние греки не были столь же сильны в алгебре. Одним из лучших свидетельств является книга Архимеда «О спиралях», где математик механически описывает, как прочертить спираль, не используя никаких символов или уравнений. Как утверждает математик Джон Табак, «греки мало интересовались алгеброй. Наша способность генерировать новые кривые во многом обусловлена нашей способностью к алгебре». Ко времени Паппа Александрийского, последнего из великих древнегреческих геометров, они уже достигли довольно полного понимания линий, плоскостей и твердых тел, но «для греков описание практически любой кривой было проблемой»[383]. В Средние века исследования в сфере геометрии замедлились, поскольку они слились с теологией, хотя геометрия всё еще считалась одним из семи свободных искусств. Что важно в этот период, так это возвращение греческой геометрии римлянам, о чем свидетельствует, во-первых, перевод «Начал» Евклида с арабского на латынь Аделардом Батским (1080–1152) примерно в 1120 году, а затем и первый перевод с греческого на латынь Бартоломео Замберти (1473–1543) в конце XV века[384].

В эпоху Возрождения развитие геометрии отчасти определялось художественным творчеством, особенно живописью: техники, разработанные для проецирования трехмерного объекта на двумерную плоскость, и теория перспективы привели к тому, что сегодня нам известно как проективная геометрия. В XVI и XVII веках расцвет современной науки в Европе, представленный трудами Кеплера, Галилея и Ньютона, можно охарактеризовать как дух геометризации. В ремарке 1953 года, которая часто цитировалась Нидэмом и многими другими, Альберт Эйнштейн отметил, что…

Развитие западной науки основано на двух великих достижениях: на изобретении греческими философами формальной логической системы (в евклидовой геометрии) и на открытии возможности находить причинно-следственные связи путем систематического экспериментирования (в эпоху Возрождения). На мой взгляд, не следует удивляться тому, что китайские мудрецы не предприняли этих шагов. Удивляет то, что эти открытия вообще были сделаны[385].

Характеристика Эйнштейном геометрии как «формальной логической системы» может напомнить об обсуждении развития китайской мысли в Части 1: как мы видели, школа моизма, которая выступала за логику и технику, была подавлена конфуцианцами, такими как Мэн-цзы, в пользу миропонимания, основанного на моральной космологии. Вторым достижением Запада, по словам Эйнштейна, стало открытие причинно-следственных связей посредством экспериментирования. Этот поиск каузальных закономерностей и «законов природы» является крайне специфической формой философствования о природе, той формой, что переходит от конкретного опыта к абстрактным моделям. В отношении китайской мысли Нидэм здесь задался весьма уместным вопросом: можно ли объяснить возникновение концепта законов природы в Европе XVI и XVII веков именно научно-техническими достижениями?[386] Катрин Шевалле отвечает утвердительно, указывая на три ключевых научных достижения в Европе этого периода: (1) геометризацию зрения (Кеплер); (2) геометризацию движения (Галилей); и (3) кодификацию условий эксперимента (Бойль, Ньютон). В каждом из этих случаев геометрия играет решающую роль, поскольку позволяет отделить научные знания от повседневного опыта. В первом случае Кеплер мобилизовал плотиновское понимание света как эманации против аристотелевского субстанциалистского определения и показал, что формирование изображений на сетчатке включает сложный процесс, который следует геометрическим правилам (то есть дифракции и геометрической деформации перевернутых изображений). Аналогичным образом галилеевская геометризация законов движения, вытеснившая аристотелевскую концепцию изменения (metabolē) как модификации субстанции и акциденций (порождения или разрушения), исходила из рассмотрения идеально пустой среды, где падающие объекты разной массы будут иметь одинаковую скорость, вопреки интуитивному допущению, что объект с большей массой будет падать с более высокой скоростью[387]. Аподиктическая природа геометрии противостоит ошибочности интуиции – отрывок из галилеевского «Диалога о двух главных мировых системах» раскрывает стремление к методологической достоверности, над которой не властны превратности человеческих ошибок и суждений:

Если бы сей вопрос, о коем мы спорим, был каким-нибудь вопросом права либо иной части изысканий, называемых науками о духе, где нет ни правды, ни лжи, мы могли бы отдать должное остроте ума, готовности ответов и большему достоинству письма, понадеявшись, что тот, кто в этом наиболее искусен, сделает свои доводы более убедительными и правдоподобными. Но выводы естествознания верны и непреложны, и человеческие суждения не имеют к ним никакого отношения[388].

Таким образом, оценка Эйнштейном прогресса геометрии в Европе была оправдана. На самом деле, если мы посмотрим на историю космологии начиная с ее мифических истоков и до современной астрономии, через Клавдия Птолемея, Коперника, Тихо Браге, Кеплера и Ньютона, то увидим, что на каждом этапе в ее основе лежит геометрический вопрос[389]. Даже общая теория относительности Эйнштейна, отождествляющая гравитацию с кривизной четырехмерного пространства-времени, есть фундаментально геометрическая теория (хотя геометрия здесь уже не является евклидовой).

§ 20.2 Геометризация и темпорализация

Но вместо того чтобы ограничиваться геометрией как математическим предметом, давайте углубимся в вопрос о геометризации, связав его с вопросом о времени. Мне кажется, что отношение между временем и геометрией/пространством является фундаментальным для западного концепта техники и ее дальнейшего развития в эффективные мнемотехнические системы. Ставя вопрос таким образом, мы перейдем от абстракции к идеализации, то есть от ментальной абстракции к идеализации в экстернализованных геометрических формах. Идеализацию необходимо отличать от идеации, которая всё еще касается теоретической абстракции в мысли, – скажем, можно мыслить треугольник (это пример идеации), но его аподиктическая природа становится общей для всех, когда он экстернализован (например, начертан)[390]. Таким образом, идеализация в этом смысле предполагает экстериоризацию, будь то посредством письма или начертания. Мои рассуждения о связи между геометрией, временем и техникой можно резюмировать следующим образом: (1) геометрия требует и производит возможность спациализации времени, которая включает (2) экстериоризацию и идеализацию с помощью технических средств, (3) геометрическая аподиктичность позволяет делать логические выводы, а также проводить механизацию каузальных связей, а (4) технические объекты и технические системы, ставшие возможными на основе такой механизации, в свою очередь участвуют в установлении темпоральности: опыта, истории, историчности.

Геометризация есть опространствование времени в различных смыслах. Во-первых, она визуально выражает движение времени (либо в линейной форме, либо в виде конуса); во-вторых, она одновременно опространствует и экстериоризует время таким образом, чтобы его можно было в идеализированной форме воссоздать в будущем (мы вернемся к этому вопросу позже, в ходе обсуждения мысли Бернара Стиглера). Моя гипотеза – хрупкая и умозрительная – состоит попросту в следующем: в Китае не только не была развита геометрия; там к тому же и вопрос о времени решался не так, как на Западе; именно эти два фактора вместе положили начало иной концепции техники в Китае, или, по сути, явному отсутствию какого-либо мышления о технике. На первый взгляд этот аргумент может показаться весьма озадачивающим. Чтобы объясниться, я сначала в общих чертах рассмотрю вопрос о времени в Китае, а затем перейду к соотношению между временем и геометрией, прежде чем мы достигнем их синтеза в отношении техники.

К вопросу о времени в китайской мысли обращались такие синологи, как Гране[391] и Жюльен, и оба они утверждают, что в Китае нет понятия линейного времени, а есть только ши, то есть «случаи» или «моменты». Традиционно китайцы управляют своей жизнью согласно сыши (四時), что означает «четыре времени года»[392]. Жюльен также отмечает, что эта концепция времени тесно связана с «Хуайнаньцзы» (обсуждавшимся выше в Части 1) и представленным там схематическим определением отношения между политическим и общественным поведением и сезонными изменениями. По его словам, понимание времени в китайской культуре, где движение сезонов принимается за первый принцип, коренным образом отличается от понимания времени в аристотелевской традиции, которая основана на концепции времени как движения от точки к точке или из одной формы в другую, включая количество и расстояние[393]. Начиная с античности время считалось между-моментным – то есть мыслилось в терминах движения между одной точкой и другой (можно назвать это первичным опространствованием как геометризацией, в отличие от вторичного опространствования в письменной форме, которое мы обсудим ниже). Для античных [авторов] время есть [то, что] «между» (metaxu); для стоиков это «интервал» (diastêma); а для Августина – sentimus intervalla temporum[394]. Но, как показывает Жюльен, это понятие времени как интервала дошло до Китая лишь в XIX веке, вслед за принятием японского перевода времени как [того, что] «между моментами» – дзикан по-японски и шицзян (時間) по-китайски[395].

Альтернативный, более содержательный концепт времени можно найти в китайском понимании космоса/Вселенной или Юй Чжоу (宇宙)[396], где Юй – пространство, а Чжоу – время. Чжоу этимологически связано с колесом повозки, от кругового движения которого время получает свою фигуративную метафору[397]. Сыши также циклично и разделено на двадцать четыре солнечных термина (節氣), обозначаемых сезонными переменами. Например, период около 5–6 марта называется цзинчжэ (驚蟄), буквально – «пробуждение насекомых», что указывает на окончание зимней спячки. В «И цзин» время (ши) также упоминается в терминах случаев: например, говорится о «наблюдении за ши (察時)», «понимании ши (明時)», «ожидании ши (待時)» и так далее[398]. Ши [Shí] также ассоциируется с ши (shì, 勢), что Жюльен переводит как «склонность (propension)» и что можно понять, несколько упрощая, как ситуативное мышление[399]. (Вслед за Марселем Детьеном и Жан-Пьером Вернаном, Жюльен также указал, что схожее мышление можно выявить и в Древней Греции; оно именуется mētis, что Детьен и Вернан обозначают как «хитрый ум»[400]. Хотя софисты освоили концепт mētis, этот способ мышления был подавлен и вытеснен из «эллинской науки».) Связь между двумя концептами, shí и shì, согласно Жюльену, также подрывает идеалистическую тенденцию мыслить исходя из субъекта или «я» и, скорее, подталкивает к тому, что автор называет трансиндивидуальным отношением с внешним миром: субъект конституирован не волей или желанием знать, а скорее тем, что пребывает вовне и его пересекает[401].

Поэтому можно спросить, не составляла ли истина в китайском мышлении подлинного философского вопроса, в то время как среди греческих мыслителей поиск аподиктичности позволил геометрии стать основополагающим режимом репрезентации космоса (времени и пространства) и, таким образом, реконституировать темпорализацию опыта посредством техники. Бернар Стиглер утверждает, что связь между геометрией и временем на Западе продемонстрирована в ответе Сократа на вопрос Менона о добродетели, где первый показывает, что геометрия, по сути, является технической и темпоральной в том смысле, что она требует письма и схематизации. Стиглер искусно реконструирует вопрос о геометрии в качестве вопроса о времени, или, можно сказать, вопроса о ретемпорализации. Напомним, что в этом диалоге Менон ставит Сократа перед парадоксом: если вы уже знаете, что такое добродетель, вам не нужно ее искать; однако если вы не знаете, что это такое, то даже когда вы столкнетесь с ней, вы не сумеете ее распознать. Отсюда следует вывод, что человек никогда не может знать, что такое добродетель. Сократ отвечает на этот вызов хитростью: он говорит, что когда-то знал, что такое добродетель, но позабыл и, для того чтобы вспомнить, ему понадобится помощь. Сократ демонстрирует этот процесс припоминания, или anamnesis, попросив юного необразованного раба решить геометрическую задачу, которую чертит на песке. По Стиглеру, эта операция иллюстрирует техническую экстериоризацию памяти: лишь отметки на песке – форма technē – позволяют рабу очертить границы проблемы и «вспомнить» забытую истину. Как отмечает Стиглер, на самом деле геометрических элементов, таких как точка или линия, не существует, если понимать существование в терминах пространственно-временного присутствия. Когда мы чертим точку или линию на песке, это больше не точка, поскольку это уже поверхность. Идеальность геометрии требует схематизации как экстериоризации, то есть как письма[402]:

Геометрия – это знание пространства, а пространство – форма созерцания. Мышление пространства как такой априорной формы предполагает ту способность к проекции, которую репрезентирует фигура. Но здесь важно отметить, что эта проекция является экстериоризацией не только в том смысле, что обеспечивает проекцию для созерцания, но и в том, что она конституирует ретенциональное пространство, то есть опору для памяти, которая шаг за шагом поддерживает логический ход временного потока, то есть разума, который мыслит[403].

Таким образом, согласно стиглеровской деконструкции, платоновское понятие истины как воспоминания по необходимости дополняется техническим измерением, которое, однако, Платон не тематизирует. Стиглер называет это «прочерчивание линии на песке», эту экстериоризованную память, третичной ретенцией – термином, который он добавляет к первичной и вторичной ретенциям, проясненным Гуссерлем в «Феноменологии внутреннего сознания времени»[404]. Когда мы слушаем мелодию, то, что сразу же удерживается в памяти, есть первичная ретенция; если завтра я вспомню мелодию, это свидетельствует о вторичной ретенции. В таком случае тем, что Стиглер называет третичной ретенцией, будет, например, музыкальная партитура, граммофон или любое другое записывающее устройство, которое экстернализует мелодию в стабильной и устойчивой форме за пределами собственно сознания.

Здесь Стиглер подхватывает нить из «Введения» Жака Деррида в «Начало геометрии» Гуссерля, где Деррида заявляет: что конституирует начало геометрии, так это передача из поколения в поколение, как то утверждает сам Гуссерль; но Деррида добавляет, что это возможно только через письмо, которое гарантирует «абсолютную традиционализацию объекта, его абсолютную объективность». Геометрия не только конституирована передачей (начертанные фигуры), но и сама является составной частью передачи (орфо-графики), без которой «самоочевидность» или аподиктичность геометрии не была бы удержана[405]. Стиглер развивает этот тезис гораздо дальше, интегрируя его с концептом экстериоризации Леруа-Гурана (см. Введение). Технические объекты, по Стиглеру, конституируют эпифилогенетическую память, «прошлое, в котором я никогда не жил, но которое тем не менее является моим прошлым, без которого у меня никогда не было бы собственного прошлого»[406]. Эпифилогенетическая память отличается как от генетической, так и от онтогенетической (памяти центральной нервной системы); по словам Стиглера, это «техно-логическая память»[407], живущая в языках, использовании орудий, потреблении товаров и ритуальных практиках. Тогда мы могли бы сказать, что техника, как идеализация геометрического мышления, записывает время и одновременно вводит в игру его новое измерение – то, которое, как показывает Стиглер, оставалось недоработанным в «Бытии и времени» Хайдеггера.

§ 20.3 Геометрия и космологическая специфика

Если Стиглер сумел извлечь из своей трактовки Платона и деконструкции Хайдеггера концепт времени как техники в западной философии, вряд ли подобное предприятие возможно в случае древнекитайской философии. Приходится признать: тезис о том, что технология записывает время, является онтологическим и универсальным утверждением. Антропология техники Леруа-Гурана уже показала, что технику надо понимать как форму экстериоризации памяти и освобождения органов, а значит, изобретение и использование технических устройств также является процессом гоминизации. Использование орудий и освобождение рук, изобретение письма и освобождение мозга – это перекликающиеся виды деятельности, которые преобразуют человека и определяют его как вид. Другими словами, Леруа-Гуран развивает теорию эволюции человека в перспективе изобретения и использования технических объектов. Однако опыт техники связан с космологией и частично ею обусловлен – и как раз в этом смысле мы настаиваем на важности космотехники. Технические устройства соматически функционируют как продолжение органов – и в качестве протезов универсальны соматически и функционально, и всё же они не обязательно универсальны космологически. Иначе говоря, в той мере, в какой техника одновременно управляется и ограничивается космологическим мышлением, она приобретает различные значения, выходящие за рамки одних лишь ее соматических функций. Например, в разных культурах могут быть схожие календари (с 365 днями в году), но это не означает, что у них одинаковый концепт или одинаковый опыт времени.

И вот, как говорилось во Введении, сам Леруа-Гуран предлагает всеохватывающую теорию конвергенции и дивергенции технических изобретений в различных средах исходя из двух общих понятий: технических тенденций и технических фактов[408]. Техническая тенденция – это универсальная тенденция, которая возникает в процессе техноэволюции, например, использование кремня или изобретение колеса; тогда как технические факты относятся к конкретным выражениям этой тенденции, обусловленным специфической социально-географической средой: например, изобретение орудий, которые подходят для конкретной географической среды или усваивают использование определенных символов.

Тем не менее, даже если мы согласимся с Леруа-Гураном и будем рассматривать экстериоризацию памяти в качестве общей технической тенденции, это еще не позволит нам объяснить, почему и как всякая культура экстериоризуется различными темпами и в разных направлениях; то есть это не объяснит, как экстериоризация детерминируется определенными условиями – не только биологическими и географическими, но и социальными, культурными и метафизическими. Как отмечалось во Введении, Леруа-Гуран попытался проанализировать различия между техническими фактами в терминах своеобразия среды и ее обменов с разными племенами и культурами; однако его внимание, как правило, фокусировалось на описании самих технических объектов. Действительно, в этом заключается великая сила уникального исследовательского метода Леруа-Гурана; и всё же, продолжая следовать этим путем, он не сумел в достаточной мере учесть вопрос о космологии[409]. По Леруа-Гурану, первостепенную роль в дифференциации технических фактов играет биологическое условие, поскольку оно занимает центральное место в вопросе выживания: например, такая посуда, как миски, изобретена, чтобы не нужно было из раза в раз отправляться к источнику воды. Важность географических условий очевидна, поскольку климат, характерный для конкретного региона, благоприятствует определенным изобретениям в большей степени, нежели другим. В «Фудо» – ответе на «Бытие и время» Хайдеггера – японский философ Вацудзи Тэцуро (和 辻哲郎) даже заходит столь далеко, что утверждает: среда определяет также личный характер сообщества и его эстетические суждения[410]. Японское слово fûdo происходит от двух китайских иероглифов, означающих ветер (風) и почву (土). Вацудзи выделяет три типа фудо, а именно муссонный, пустынный и луговой. Приведем краткие примеры его наблюдений: он считает, что поскольку Азия подвержена сильному влиянию муссонов, возникающее в результате относительное отсутствие сезонных изменений порождает спокойную личность. Особенно в Юго-Восточной Азии, поскольку погода там всегда очень теплая, а природа обеспечивает обилие продуктов питания, и поэтому нет нужды в том, чтобы слишком много трудиться для выживания или беспокоиться о повседневном пропитании. Так же он утверждает, что нехватка природных ресурсов в пустынях Ближнего Востока порождает народную солидарность, так что еврейский народ, пусть и живя в диаспоре, остается единым; тогда как на лугах Европы четкие и регулярные сезонные изменения демонстрируют постоянство законов природы, тем самым предлагая возможность овладения природой с помощью науки. У Вацудзи есть интересное наблюдение об отношении между фудо Греции и развитием геометрии и соответствующей логики, выраженном в греческих искусстве и технике. Он указывает, что задолго до скульптора и художника Фидия (480–430 до н. э.) греческая скульптура уже была тесно связана с пифагорейской геометрией. Еще до рождения геометрии греческое искусство уже свидетельствует о «геометрическом» модусе наблюдения – или thēoria, – обусловленном фудо, который является «прозрачным» и «ничего не скрывает»:

Следовательно, греческий климат предоставил уникальную возможность для развития такого неограниченного наблюдения. Грек смотрел на свой яркий и прозрачный мир, где у всего была ясная и отчетливая форма, и его наблюдение развивалось без ограничений в том, что касается общего состязания. <…> Наблюдение за яркой и солнечной природой автоматически способствовало развитию в субъекте столь же яркого и солнечного характера. Это проявилось как прозрачность и ясность формы в скульптуре, в архитектуре и в идеалистической мысли[411].

Вацудзи связал это «чистое наблюдение» с аристотелевским понятием формы (eidos) как сущности (ousia); можно также соотнести его с гилеморфизмом и платоновской теорией формы – воплощения идеального в реальном. Этот геометрический разум имеет решающее значение для развития искусства и техники, которыми характеризовалась древнегреческая культура. Пусть и не сумев перенять наследие греческого искусства, римляне сохранили их геометрический разум, и поэтому, полагает Вацудзи, «через Рим греческий разум решил судьбу Европы»[412]. Напротив, в китайском и японском фудо редко можно встретить прозрачность Греции; вместо этого они характеризуются туманами и постоянными изменениями погоды, а значит, сущее скрыто и не проявляется так же, как в эллинских формах. Следовательно, тем, что развилось в этих фудо, согласно Вацудзи, стало нелогичное и непредсказуемое «единство характера»:

Поэтому художник, в отличие от своего греческого собрата, в своем творчестве не может стремиться к единству через пропорциональность и регулярность формы. Последние были заменены единством характера, которое не может быть никаким другим, кроме как нелогичным и непредсказуемым. Из-за того, что в них трудно отыскать какой-либо закон, техники, управляемые характером, так и не переросли в обучение[413].

Здесь стоит упомянуть, что Вацудзи также заметил, что фудо не вечен: он предсказал, что ситуация в Юго-Восточной Азии сильно изменится, когда китайские бизнесмены войдут в регион, а это означает, что технологии, практики и социальные ценности, привнесенные китайцами через торговлю, приведут к масштабной трансформации региона. Концепция техники и ее развитие подчиняются космологии лишь в той мере, в какой обмен между этническими группами ограничен, так как космология укоренена в культуре, социальной структуре и моральных ценностях – и, согласно Вацудзи, в конечном счете в фудо.

Таким образом, возможно, тот факт, что китайская культура не разрабатывает [концепт] времени и геометрию, послужил культурным и космологическим условием ее технологического развития, породив, в терминах Леруа-Гурана, различные технические факты в рамках универсальной технической тенденции. Можно наблюдать разные пути, которыми эти условия развивались в Китае и на Западе, затрагивая два технических аспекта: во-первых, интерпретацию времени в производстве технических сущих, в том смысле, что можно трактовать время геометрически (линейно или циклически), что обеспечивает возможность новой темпорализации; и, во-вторых, понимание прогресса и историчности относительно техничности. Эти различия проистекают из разных представлений о природе (космосе) и прогрессе (времени). В «Procès ou Création»[414], своем трактате о неоконфуцианце Ван Фучжи (王夫之, 1619–1692), Жюльен отмечает, что Ван Фучжи едва ли может говорить об историческом прогрессе, не противопоставляя природу истории; вывод Жюльена состоит в том, что «традиция, в которую [Ван] вписал свое мышление, никогда не испытывала воздействия теофанической трактовки истории»[415]. Но есть еще и политическая причина, которая объясняет, почему, несмотря на то что в Китае есть история, дискурс об историчности в Китае отсутствует. Удивительно, что Лао-цзы, автор «Дао дэ цзин», был историком династии Чжоу; или, точнее, он был официальным историком в царской библиотеке[416]. Что означало быть историком в те времена? И как мог историк оставить нам «Дао дэ цзин», [текст,] безразличный как к истории, так и ко времени? Как мы уже видели, первое предложение [этого текста] гласит: «Дао, которое может быть выражено словами, не есть постоянное дао. Имя, которое может быть названо, не есть постоянное имя». Следует ли нам рассматривать это как отказ от написания истории, при условии, что под историей подразумевается то, что всегда ускользает и постоянно меняется? На самом деле во времена Лао-цзы роль историка состояла в изучении древних текстов для того, чтобы давать советы по управлению; политическое использование истории как интерпретации текстов обладало приоритетом над всяким развитием исторического сознания. Как мы уже видели в Части 1, так было вплоть до времен Дай Чжэня и в особенности Чжана Сюэчэна, который в XVIII веке стремился вырвать Дао из «тюрьмы» классики.

Этот второй момент будет волновать нас больше всего, а значит, мы будем заниматься артикуляцией связи между концепцией времени (природы и истории) и технологическим развитием. Кроме того, мы увидим, что усилия, предпринятые для разработки концепта времени в Китае и Восточной Азии, в целом были тесно связаны с проблемой модерна, но они утвердили весьма неоднозначное отношение к технике. У последнего есть свои последствия в современном Китае, где мы сегодня наблюдаем своеобразный парадокс: с одной стороны, там имеет место безудержное технологическое развитие в рамках научных исследований, инфраструктурных проектов и строительства (включая проект его развития в Африке); тогда как, с другой стороны, существует сильное чувство потерянности или дезориентации, связанное с тем, что Китай перестает быть Китаем, становясь вместо этого капитализмом с китайскими характеристиками – [это] не так уж сильно отличается от ситуации, предсказанной Ху Ши (см. § 16.2), в которой остатки китайской культуры служат лишь для того, чтобы видоизменять в остальных отношениях торжествующую вестернизацию. Конец европейского модерна, означающий начало процесса обретения технологического сознания, только усилил этот парадокс, так как присущее глобализации сжатие времени и пространства не оставляет места для переговоров, а с нарастающей силой подталкивает к ассимиляции.

Вот хрупкая гипотеза, вот то, что я хочу продемонстрировать на следующих страницах: моя цель здесь заключается в том, чтобы пересмотреть вопрос о технике, расположив Китай внутри европейской темпоральной оси, и подготовить место для новой программы космотехники. Однако сначала мы должны исследовать различные попытки «преодоления модерна» и извлечь уроки из их неудач. Эти исторические уроки необходимы для раскрытия глубокой проблематики модерна и ловушек, которые могут подстерегать нас впереди, когда мы попытаемся выйти за его пределы.

§ 21 Модерн и технологическое сознание

Если, как мы увидели в Части 1, холистический космологический взгляд в Китае был безжалостно ликвидирован модернизацией, то произошло это потому, что он оказался непригоден ни для сопротивления, ни для конфронтации с технической реальностью европейской и американской культуры. Моральная и космологическая структура Ци – Дао была трансформирована и перестроена материально-идеальной структурой техники. Солнце, луна и планеты двигались так же, как и прежде, но отныне восприятие их смысла, структуры или ритма было иным. В основе своей модернизация есть трансформация, если не разрушение, моральной космологии, которая выражается во всех видах китайского искусства – от чайных церемоний до каллиграфии, от ремесленничества до архитектуры.

По образцу сокрытия Платоном пространственного дополнения, задействованного в анамнесисе мальчика-раба, техника как надпись, а значит, как опора времени, была бессознательным модерна. То есть как таковая она никогда не тематизировалась в рамках модерна и всё же действовала таким образом, что конституировала само его понимание и восприятие. Заметим: бессознательное существует лишь по отношению к сознанию; можно было бы даже назвать его отрицанием сознания. Когда сознание распознает нечто бессознательное, даже будучи не способным точно узнать, с чем имеет дело, оно пытается интегрировать его, сделав функциональным. Технологическое бессознательное – самое невидимое, но в то же время самое видимое бытие; как говорит Хайдеггер, мы не видим ближайшего[417]. И как раз это технологическое бессознательное одарило cogito волей и самоуверенностью, которые позволили эксплуатировать мир, не осознавая пределов этой эксплуатации. Более поздние рассуждения о прогрессе и развитии, которые подпитывали и оправдывали европейский колониальный проект, следуют той же логике вплоть до момента, когда становятся неизбежными кризисы: промышленные катастрофы, вымирание видов, угроза биоразнообразию…

Бруно Латур формулирует это иначе: он усматривает здесь внутреннее противоречие между двумя регистрами: с одной стороны, тем, что он называет «очищением», например, природа против культуры, субъект против объекта, и, с другой стороны, тем, что он называет «опосредованием» или «переводом», то есть производством «квазиобъектов» – объектов, которые не являются ни чисто природными, ни культурными (например, дыра в озоновом слое). По Латуру, последние, представленные как гибридизация, на деле есть не что иное, как усиление очищения. Учитывая это противоречие в конституции модерна, Латур утверждает, что «мы никогда не были людьми модерна», в том смысле, что «модерн» на глубинном уровне разделяет природу и культуру, воплощая противоречие между господством и эмансипацией. Не определяя модерн в терминах технологического бессознательного, Латур, впрочем, признает, что модерн отказался от концептуализации квазиобъектов. Квазиобъект есть нечто такое, что не является ни простым объектом, ни субъектом, а представляет собой техническое опосредование между ними – например (по Мишелю Серру), когда две команды играют в футбол, мяч перестает быть объектом, выходя за рамки такого субъектно-объектного разделения. Отказ от концептуализации квазиобъектов означает, что концепт техники, который функционирует посредством разделения природы и культуры, субъекта и объекта, как то имеет место в лаборатории, не полностью признан или остается бессознательным:

Нововременные [moderns] действительно отличаются от донововременных тем, что они отказываются осознать квазиобъекты как таковые. Гибриды вызывают в них ужас, который должен быть заклят любой ценой, путем непрерывного маниакального очищения. <…> [Именно этот отказ] влечет за собой новое распространение определенного типа бытия: объекта, конструирующего социальное, но изгнанного из социального мира и приписанного трансцендентному миру, который, однако, не является божественным объектом, создающим, по контрасту, меняющегося субъекта, носителя права и морали [418].

Таким образом, техника оставалась бессознательной, и всё же это бессознательное начало оказывать значительное влияние на жизнь разума в определенный момент европейской истории, а именно в эпоху модерна, и это бессознательное достигло кульминации в ходе промышленной революции. Современное технологическое состояние характеризуется трансформацией этого бессознательного в сознание. Это поворот, в котором технику пытаются сделать частью сознания, но не самим сознанием (вот почему можно понимать его как инструментальную рациональность). Это новое состояние распространилось по всему миру, не оставив никакого выбора: даже в амазонских лесах существуют движения, которым пришлось защищать собственные культуры – например, предоставляя права нелю́дям, сохраняя традиционные культурные практики и так далее, – точно так же, как китайцы попытались сохранить традиционные ценности в ходе модернизации. Когда они столкнулись с невозможностью претендовать на полную социальную и экономическую автономию, им пришлось противостоять современному технологическому состоянию, и сегодня судьба таких исконных практик остается неопределенной.

В отличие от популярной интерпретации, согласно которой постмодерн, датируемый концом XX века, указывает на конец модерна, я бы скорее сказал, что модерн завершается лишь в текущий момент XXI века, почти через сорок лет после заявления Жана-Франсуа Лиотара о наступлении постмодерна, поскольку, как мне кажется, только на этом этапе мы начинаем обретать технологическое сознание. На деле не только Латур и Лиотар, но и многие другие из тех, кто писал о технологиях – в частности, Жак Эллюль и Жильбер Симондон, – ставили проблему отсутствия сознания, проблему непонимания технологий. Например, в «О способе существования технических объектов» Симондон описывает ее как незнание и непонимание техники и пытается сделать технические объекты видимыми или более осознаваемыми[419]. Жак Эллюль, в свою очередь, перенял симондоновский анализ технических объектов и технических ансамблей и распространил его на глобальную техническую систему, которая погружена в процесс становления тотализующей силой. Именно это усилие осознать то, о чем мы не подозреваем, но что в значительной мере составляет нашу повседневность, действительно конституирует «конец модерна».

Однако давайте сделаем шаг назад и спросим: что мы подразумеваем под словом «конец»? Оно не означает, что эпоха модерна внезапно останавливается, его смысл скорее в том, что модерн как проект вынужден столкнуться со своим пределом и тем самым трансформироваться. Поэтому под «концом модерна» мы, разумеется, имеем в виду не то, что модерн перестает воздействовать на нас, а скорее то, что мы видим и знаем: он на самом деле подходит к своему завершению. Тем не менее мы всё еще должны преодолеть его, преодолеть те эффекты, что он произвел на нас и в нас, – и это, несомненно, займет куда больше времени, чем мы могли бы себе представить; точно так же Хайдеггер говорит, что конец метафизики не означает, что ее больше нет и она перестала влиять на нас, он, скорее, означает, что мы – свидетели ее завершения и ждем, когда нечто иное придет ей на смену, будь то новое мышление о бытии или еще более спекулятивная метафизика. Кроме того, подобно концу метафизики, конец модерна в Азии протекает в ином темпе, нежели в Европе, как раз потому, что, во-первых, их философские системы не идеально соответствуют друг другу, и, во-вторых, переход концепта из одной системы в другую всегда является отсрочкой и трансформацией.

Постмодерн пришел слишком рано и сопровождался слишком большими надеждами, тревогами и волнением в работах Лиотара – пророка XX века. В лиотаровском дискурсе о постмодерне первенство отдается эстетике; он чувствителен к эстетическим смещениям, вызванным трансформацией мира, движимого силами технологии, и пытается превратить эту силу в ту, что была бы способна отрицать модерн. Постмодерн является ответом на такую новую эстетику, а также служит новым способом мышления через апроприацию технологий. Поэтому неудивительно, что на выставке «Les Immatériaux»[420], которую Лиотар курировал в 1985 году в парижском Центре Помпиду, вопрос чувствительности вышел на передний план, а новые технические и промышленные объекты соседствовали с произведениями Ива Кляйна, Марселя Дюшана и других. Чувствительность и «беспокойство», которые «Les Immatériaux» пыталась пробудить, равнозначны осознанию неопределенности космоса, ненадежности знания и человеческого будущего. Благодаря этой новой чувствительности люди начинают лучше сознавать, что находится у них в руках, технические средства, ими разработанные, и тот факт, что их собственная воля и существование стали зависимыми от аппаратов, которые они считали своими творениями, – и действительно, сам человек погружен в процесс «переписывания» новыми «нематериальными» языками машин. Именно так Лиотар поставил вопрос об анамнезе в связи с технологиями: он очень ясно видел, что эксплуатация памяти промышленностью будет усиливаться с развитием телекоммуникационных технологий. Поэтому он стремился преодолеть промышленную гегемонию памяти, подняв вопрос на новую высоту (и разместив его в новой плоскости), хотя та остается предельно спекулятивной и, стало быть, почти непрозрачной. Моя собственная концептуализация процесса, понятого как окончание модерна, концентрируется на гипотезе о том, что модерн сопровождается технологическим бессознательным, а индикатором его конца выступает становление-сознательным, то есть осознание, что Dasein – это техническое сущее, которое может изобретать технику, но также ею обусловлено.

«Бытие и время» Хайдеггера, и особенно его критика картезианской онтологии, а в более поздних работах попытка реконструировать историю бытия – задача, которую можно понять как дело завершения модерна путем постановки нового вопроса, возобновления, – возникает из осознания забвения бытия. Онтологическое различие есть открытие, так как оно переформулирует вопрос о бытии согласно двум разным порядкам величины, один из которых касается сущего (Seiendes), а другой – бытия (Sein). Забытый вопрос о бытии функционирует как бессознательное онтического исследования сущего, учрежденного историей науки и техники. Фрейд, в свою очередь, разработал теорию бессознательного и вытеснения, чтобы восстановить в памяти то, что глубоко скрыто, давно забыто и вытеснено сверх-я. Несмотря на то что Фрейд и Хайдеггер принадлежат к двум совершенно различным теориям и дисциплинам, их задачи определили два основных дискурса о модерне в XX веке и две попытки из модерна выйти. Как мы увидим, фрейдовская концепция бессознательного, вытеснения и проработки будет иметь важное значение для решения вопроса о технике в Китае. Действительно, Хайдеггер намекал на своего рода вытеснение, присущее антагонистическому отношению между техникой и вопросом о бытии: для него техника, завершение западной метафизики, закрыла исходный вопрос о бытии. Забвение бытия, по сути, и есть вопрос о технике. Таким образом, чтобы понять технику и то, что в связи с ней поставлено на карту для неевропейских культур, мы должны пойти по пути Хайдеггера и его концепции техники как завершения метафизики, но не уравнивая восточные и западные философские системы и тем самым не приписывая универсальный исток техники Прометею. Мы, скорее, должны воспользоваться возможностью присвоить ее, отсрочивая ее в качестве конца, и, в этой отсрочке, переприсвоить Gestell – то есть современную технику[421].

Этот вопрос становится прозрачным именно благодаря Бернару Стиглеру, а не Лиотару. Работа Стиглера возвещает о конце модерна[422]. Стиглер демонстрирует, что западная философия давно забыла вопрос о технике: если для Хайдеггера имеет место забвение бытия, то для Стиглера в равной степени существует забвение техники. Техника, как третичная ретенция, есть условие всех условий, а это означает, что даже Dasein, стремящийся восстановить подлинное время, должен для этого полагаться на третичную ретенцию, которая одновременно является [тем, что] уже-есть, и условием бытия-в-мире Dasein. Для Стиглера техника, несмотря на ее разрушительную природу в техническую эпоху, описанную Хайдеггером в «Вопросе о технике», становится, таким образом, более фундаментальной, чем забвение бытия: история бытия, как та размещена в истории западной метафизики, должна быть переписана согласно концепту техники как исходного проступка (а также провинности Эпиметея).

Поэтому можно спросить, не является ли, как было предложено выше, это забвение не нехваткой памяти, не hypomnesis, вызванным техническими объектами, а вопросом бессознательного содержания, которое медленно признается – лишь когда его влияние на жизнь ума становится значительным. В таком случае деконструкция хайдеггеровского и гуссерлевского концептов времени, осуществленная в трех томах «Техники и времени», может быть рассмотрена как психоанализ этого технологического бессознательного, а значит, как попытка освободить технику от ее вытеснения символом модерна – cogito.

§ 22 Память модерна

Стиглеровская третичная ретенция – это, по сути, вопрос о том виде времени, который остается двусмысленным в хайдеггеровском «Бытии и времени». Критика Хайдеггером времени часов составляет часть его критики забвения бытия, на которое указывает утрата подлинного времени, или Eigentlichkeit. Во втором разделе «Бытия и времени» Хайдеггер расширил эту критику, включив в нее вопрос об истории и историчности. Чтобы понять историчность, нужно сначала определить Dasein как историческое бытие. Хайдеггер отличает историчность (Geschichtlichkeit), проистекающую из собы́тия (Geschehen) Dasein, от историографии (Historie): историчность не является объективным описанием того, что произошло, а скорее пребывает в тотальности собы́тия, то есть темпорализации прошлого, настоящего и будущего. Для Хайдеггера прошлое, память, есть изначальное, как и в случае Вильгельма Дильтея, оказавшего наибольшее влияние на Хайдеггера как до, так и в процессе написания «Бытия и времени». Для Дильтея жизнь исторична в трех основных аспектах. Во-первых, прошлое всегда упорствует в настоящем, поскольку жизнь всегда есть Innewerden, процесс интеграции прошлого в настоящее; во-вторых, настоящее – это построение (Aufbau) прошлого в терминах структуры и развития; и, в-третьих, прошлое также существует как объективированное прошлое, то есть в форме артефактов, цепей действий, событий и тому подобного[423]. Хайдеггер, почти так же как и Дильтей, пытается осмыслить эту темпорализацию в целом. Настоящее, будучи стержнем такого собы́тия, возникает из постижения Dasein своей собственной историчности.

Во втором разделе «Бытия и времени» Хайдеггер приходит к вопросу о решимости, бытии-к-смерти и бытии-в-мире как базовой структуре, благодаря которой можно описать эту темпорализацию, дающую «собственную историчность». Мир раскрывается в решимости Dasein, поскольку в решимости Dasein возвращается к самому себе; и в таком возвращении-к-себе присутствие способно обрести свою собственность. Но что Хайдеггер подразумевает под решимостью (Entschlossenheit)? Она, пишет Хайдеггер, определяется…

…как <…> бросание себя на свое бытие-виновным. Своей собственности она достигает как заступающая решимость [als das verschwiegene, angstbereite Sichentwerfen auf das eigene Schuldigsein <…> Ihre Eigentlichkeit gewinnt sie als vorlaufende Entschlossenheit][424].

Деррида отмечает, что здесь Schuld в Schuldigsein означает не просто виновность (coupable) или ответственность, а скорее неэмпирический долг, «коим я обременен, как будто всегда уже связан контрактом, – и вот она, историчность, – контракт, который я не подписывал, но который онтологически меня обязывает»[425]. Этот «неэмпирический долг» является «наследием», собственность которого может быть достигнута лишь тогда, когда Dasein сначала принимает на себя «сущее, какое оно само есть, в его брошенности»[426]. Такая решимость, в свою очередь, достигается через признание бытия-к-смерти как конечности и предела Dasein. Другими словами, бытие-к-смерти есть необходимое условие всякой свободы в ее «собственном смысле». Лишь будучи свободным для смерти, Dasein действительно понимает свою конечную свободу, которая позволяет ему решать и выбирать среди случайных ситуаций, и, следовательно, обретает способность предать себе свою собственную судьбу. Это себе-предание (sich überliefern) решимости должно привести к раскрытию места, «da» или «вот» Dasein, как его назначения в собственности. В чем же тогда заключается это себе-предание?

Решимость, в которой присутствие возвращается к самому себе, размыкает всякий раз открывающиеся фактичные возможности исходя из наследия, которое она как брошенная принимает. Решительное возвращение назад к брошенности таит в себе себе-предание наследованных возможностей, хотя не обязательно в качестве наследованных[427].

Sichüberlieferung не происходит естественным образом, но есть одновременно выбор и повторение. Деррида переводит его как «автопередача» и «автотрадиция», предполагая, что это очередной лик «автоаффекции» чистого времени, которое Хайдеггер описал в «Канте и проблеме метафизики»[428]. «Вот» раскрывается в мгновении-ока (Augenblick), где Dasein снимает напряжение между своей решимостью и своим бытием-в-мире с другими. Несмотря на то что вопрос о «наследии» признается, он признается только как «данное».

Но возможно ли историческое сущее без анализа «уже здесь» (schon da)? Смерть обретает свой смысл лишь тогда, когда пребывает в мире символов, отношений и письмен; в противном случае смерть человека ничем не отличалась бы от смерти животных. Смерть для животных есть в основе своей вопрос выживания, но для людей, согласно Хайдеггеру, это еще и вопрос свободы. Именно на этот вопрос – вопрос об аналитике Dasein с точки зрения техники – Стиглер пытается ответить в своей книге «Техника и время». По Стиглеру, темпорализация обусловлена третичной ретенцией, поскольку в каждой проекции всегда происходит перестройка памяти, которая не ограничивается прошлым, в котором я жил. Обращаясь к музею древностей, Хайдеггер спрашивает: «Что „ушло“?» и отвечает: «Не что иное, как мир, внутри которого они, принадлежа к взаимосвязи средств, встречали как подручное и применялись озаботившимся, сущим-в-мире присутствием»[429]. Прошлое заключено в структурах связей, которые больше не выражены как подручные, но могут быть сделаны видимыми лишь путем тематизации (в этом случае они становятся наличными). Однако согласно понятию третичной ретенции, введенному Стиглером, то, что было подручным, функционирует как условие и бессознательная часть нашего повседневного опыта. Иначе говоря, Стиглер вводит новую динамику темпорализации; мы вернемся к этому пункту ниже, в ходе обсуждения интерпретации Хайдеггера, предложенной Кэйдзи Ниситани.

Вопрос о памяти и вправду связан с третичными ретенциями, такими как памятники, музеи и архивы: последние становятся симптомами технологического бессознательного, потому что, с одной стороны, это технологическое бессознательное ускоряет разрушение и исчезновение традиционной жизни, но, с другой стороны, также способствует желанию сохранить то, что исчезает. И здесь кроется противоречие, ведь такая мемориализация имеет тенденцию выступать в качестве утешения в глубокой меланхолии, вызванной этим процессом, без осознания того, что ответственность за него несет технологическое бессознательное. Модерн, полностью подчиненный воле последнего, видит лишь свое предназначение (развитие, торговлю и так далее) и редко замечает то, что бессознательно ведет его к столь иллюзорной цели. Поэтому иногда кажется, будто модерн и память противостоят друг другу, но в иных случаях они предстают дополняющими друг друга. Сила модерна в том, что он устраняет препятствия и бросает отстающих, и критика модернизации часто сосредотачивается на ее неуважении к истории и традициям. Тем не менее дискурс коллективной памяти также является всецело модерным – [как] компенсация за то, что разрушено, поскольку в свете угрозы разрушения он становится памятью, а не просто предметом повседневности, представляющим интерес разве что для историков[430]. Хайдеггер критически относится к этой мемориализации, ведь она объективируется таким образом, что имеет тенденцию отчуждать собственное понимание историчности Dasein. Объективированная история, или то, что Хайдеггер именует «историзмом» (Historismus), имеет свой исток не в Dasein, а скорее в стремлении объективировать мировую историю, в которой Dasein становится, таким образом, уже не историческим сущим, а скорее одним из множества объектов, увлекаемых историей, которая определяется внешними по отношению к ней событиями. В «Черных тетрадях» Хайдеггер делает эту оппозицию еще более явной:

Историография: техника «истории».

Техника: историография «природы»[431].

Можно понять заявление «техника есть историография природы» как утверждение, что техника, отождествляемая с историей метафизики, лежит в основе процесса объективации природы; точно так же «историография» [Historie] становится метафизической и скрывает историю [Geschichte]. Эта оппозиция снова обсуждается в «Черных тетрадях», когда Хайдеггер пишет:

Предположительно историк понимает «историю» [Geschichte] как «историографию» [Historie], впоследствии она действительно такова, как он описывает гипотетически. Историография есть всего лишь форма техники в сущностном смысле. <…> Только когда власть историографии будет сломлена, история вновь обретет свое пространство. Тогда будет судьба и открытость для подобающего [Schickliche][432].

Но это напряжение между историографией (Historie) и историчностью (Geschichtlichkeit), установленное Хайдеггером, можно устранить, лишь когда, как у Стиглера, утверждается, что последнее не может обойтись без первого; что также подразумевает, что подлинность Dasein всегда в некотором смысле неподлинна – лишена какой-либо абсолютности или определенности. Модерн заканчивается, а историчность (хотя и в ином смысле, чем у Хайдеггера) достигается только тогда, когда вопрос о памяти становится прозрачным, то есть технологическое бессознательное переводится в память – память, чьи значение и влияние необходимо осознать.

Таким образом, о конце модерна говорит не только признание, что человек больше не является хозяином мира или что мир ускользает от нас. Это нам известно с самого начала человечества: боги возвышались над нами, вне зависимости от того, были ли они богами Олимпа, Египта или Синайского полуострова; с самого начала нам было известно, что представление о человеке как хозяине мира – всего лишь иллюзия; но когда эта иллюзия подпитывается технологическим бессознательным, она начинает структурировать саму реальность. Конец модерна есть переосмысление этой иллюзии; признание того, что техника обусловливает гоминизацию не только в ее истории, но и в ее историчности. Стало быть, конец модерна состоит не только в провозглашении этого конца, но и в переформулировании истории западной метафизики, как в ницшевской «Весёлой науке», где безумец, непрестанно крича на рынке, ищет утраченного бога[433]. Трансцендентность Бога должна быть заменена либо философией имманентности, либо другой трансцендентностью – трансцендентностью бытия[434] и Dasein[435]. Стиглер перенимает метод Деррида, чтобы реконструировать историю техники в онто-эпистемологическом ключе. Это, несомненно, амбициозный проект: Стиглер хочет перечитать историю философии через призму техники и, соответственно, сделать технику первым вопросом философии. В его переформулировке мифологии Прометея огонь конституирует исток человека как технического сущего. Напомним, что Зевс повелел Прометею распределить навыки среди всех живых существ, включая людей и животных. Эпиметей, брат титана, предложил ему взять эту задачу на себя. Но Эпиметей – чье имя по-гречески означает «оглядывающийся назад», – забыл передать людям хоть какие-то умения, и поэтому Прометею пришлось украсть огонь у бога Гефеста. В наказание от Зевса Прометей был прикован цепью к скале, тогда как Aetos Kaukasios («кавказский орел») ежедневно прилетал клевать Прометееву печень после того, как за ночь та вырастала. Человек без огня – то есть без техники – был бы беспомощным животным. Его истоком является недосмотр; поэтому Стиглер предлагает мыслить этот недосмотр как необходимость («défaut qu’il faut»). В русле стиглеровской реинтерпретации миф о Прометее и Эпиметее играет центральную роль в классической греческой мысли и составляет бессознательное западной философии.

Стало быть, для Стиглера история западной философии также может быть прочитана в терминах истории техники, где вопрос о бытии есть также вопрос о технике, поскольку лишь через технику нам открывается вопрос о бытии. Схожее прочтение Хайдеггера было предложено Рудольфом Бёмом в эссе 1960 года «Pensée et technique. Notes préliminaires pour une question touchant la problématique heideggerienne» [ «Мышление и техника: предварительные замечания по вопросу о хайдеггерианской проблематике»], которое, как мы мимоходом отметили в Части 1, касается интерпретации хайдеггеровского «Введения в метафизику» 1935 года. Бём показывает, что technē не только всегда присутствует в мысли Хайдеггера, но и выступает основой западного философского мышления. Действительно, именно техника характеризует метафизическую миссию ионийских философов. Бём показывает, что во «Введении в метафизику» Хайдеггер трактует технику у ионийских философов как деятельность, которая производит радикальное раскрытие бытия через размежевание между technē (человека) и dikē (бытия). Мы попытались реконструировать досократический философский концепт technē исходя из хайдеггеровского «Введения в метафизику» и увидели (§ 8), что Хайдеггер перевел dikē не как Gerecht (справедливость), а как Fug (лад); в войне (pōlemos) или распре (eris) бытие раскрывается как physis, logos и dikē[436].

Однако, по Хайдеггеру, это истолкование техники в качестве истока философской и практической деятельности, которым открывается вопрос о бытии, исключено из афинской философии Платона – Аристотеля как упадок (Abfall) и падение (Absturz)[437] – [вот] начало онто-теологии. Согласно трактовке Бёма, Хайдеггер считает, что Платон и Аристотель противопоставили технику природе и, соответственно, лишили технику ее исходного значения, разработанного ионийскими философами (ошибка, исправление которой берет на себя Стиглер). Таким образом, по Хайдеггеру, если опасность модерна и кроется в развитии техники, то техника эта, по сути, отлична от technē древности. Технологическое развитие, сопровождаемое характерной для него рациональностью и движимое желанием господства, формирует гигантскую силу, пребывающую в процессе лишения мира всякой иной возможности и превращения его в громаду состоящего-в-наличии, есть adikia или Unfug (разлад)[438]. Техника есть судьба западной метафизики, и на деле это становится еще яснее, если вспомнить знаменитое утверждение Хайдеггера о том, что «кибернетика есть завершение или „конец“ метафизики»[439]. Вопрос здесь не в том, чтобы судить, справедлива эта критика или нет, а скорее в том, чтобы усмотреть в ней вклад в уход от технологического бессознательного модерна. В заключение своего эссе, говоря о необходимом размежевании между technē и dikē, Бём ставит два весьма интригующих вопроса:

Может ли философия не забывать о бытии и просто сосредоточить все свои усилия на достижении высочайшего совершенства своей техники? Или всё же есть та или иная вероятность, что мышление сможет освободиться от своей привязанности к техническому состоянию?[440]

Мы можем отождествить два вопроса Бёма с двумя формами мышления, которые сегодня противостоят модерну: одна стремится преодолеть проанализированный Хайдеггером тупик философии посредством новой концептуализации техники, как это имеет место у Стиглера; другая – отступить в «философию природы», будь то в изводе Уайтхеда или Симондона – подчинить technē природе, – то есть уступить сверхвластительному (Überwaltigend), или Гее. Во введении мы уже коснулись пределов второго подхода: китайские философы, такие как Моу Цзунсань, и синологи, такие как Джозеф Нидэм, уже обнаружили сходство уайтхедианской и китайской философий; но если мы признаем, что возвращение к уайтхедианскому концепту природы может помочь нам выйти из тупика модерна, то позволит ли возвращение к традиционной китайской философии открыть такой же путь к бегству? Может быть, следует задаться тем же самым вопросом в связи с индигенными онтологиями: способны ли они противостоять технологическому модерну? Наша задача здесь – показать, что этого недостаточно. В случае с Китаем единство Ци – Дао было полностью разрушено. Хотя можно возразить, что из-за труднопреодолимых политических факторов, включенных в игру, нельзя дать безусловный или отрицательный ответ на этот вопрос. Осуществленный нами в первой части философский анализ распада связи Ци – Дао и предложенный выше анализ соотношения геометрии, времени и техники в Китае в сравнении с Европой нацелены на то, чтобы показать, что этот вопрос является не только социально-политическим, но и в основе своей онтологическим. Кажется, те, кто предлагает вернуться к природе или одной лишь космологии, изящно умолчали о провалах проекта «преодоления модерна» в XX веке. Необходимо обратиться к этим неудачам. Как станет очевидно ниже, фанатичная попытка Киотской школы осуществить этот проект является примером того, чего сегодня надо избегать любой ценой, но их анализ вопроса о времени и историческом сознании остается важным для постановки вопроса о технике и мировой истории заново.

§ 23 Нигилизм и модерн

Как было указано выше, долгий процесс, известный в Европе как «модерн», не имел места в Китае или других азиатских странах. Там не возникло господства над миром как воли к власти[441], а в силу того, что технологическое бессознательное возымело столь незначительный эффект, оно никогда не рассматривалось как проблема, которую нужно решить. Как мы видели в Части 1, техника стала проблемой лишь после Опиумных войн. Но готов ли сегодняшний Китай обратиться к вопросу о технике и в достаточной мере осмыслить его с точки зрения своей культуры и собственных традиций? Поскольку даже сегодня, усвоив критику Хайдеггера и Стиглера, мы рискуем принять универсальную историю техники и космополитизм без всемирной истории.

Этот риск отражен в нынешнем мышлении об оппозиции глобального и локального. В такой оппозиции локальное видится формой сопротивления глобальному; однако дискурс локального сам по себе является продуктом глобализации. Фундаментальная необходимость заключается в том, чтобы продолжить изучение связи между техникой и временем – не для того, чтобы разобрать ее онтологическую основу, которую уже обнажили европейские философы, а скорее для того, чтобы понять ее значение для культур, где такой рефлексии еще не произошло; и далее, разработать новую программу, которая не сводится к отступлению в локальное, «незапятнанное», будь то сопротивление или пассивная адаптация к глобальному. В самом деле, здесь мы также должны поставить под вопрос образ земного шара, которым интуитивно предполагается, что модернизация и демодернизация – это пространственный вопрос, подчиняющийся логике включения и исключения. Поэтому ниже я, напротив, предлагаю мыслить с точки зрения глобальной оси времени.

Кэйдзи Ниситани из Киотской школы был одним из немногих азиатских философов начала XX века, сформулировавших глубокую философскую критику технологии в связи с вопросом о времени. Это неудивительно, если учесть, что Ниситани когда-то был учеником Хайдеггера во Фрайбурге и, под стать своему учителю, был также связан с фашизмом в Японии и потому отстранен от преподавательской деятельности после Второй мировой войны. Его понимание технологии – и здесь мы противимся осуждению, поскольку то, что сказано ниже, должно подготовить нас к осмыслению общего корня их метафизического фашизма, – резонировало с хайдеггеровской критикой современной техники, но, в то время как Хайдеггер обращался к ранним грекам, Ниситани попытался предложить «решение» с Востока и для Востока.

В своей ранней работе Ниситани поставил перед собой задачу показать, как, в отличие от западной философии, восточная философия сумела превзойти ничтойность, или, точнее, продемонстрировать такую возможность путем апроприации западных философских категорий. Что именно представляет собой эта ничтойность, которая видится Ниситани своеобразным разделением между двумя системами мысли?

Ничтойность отсылает к тому, что обессмысливает смысл жизни. Когда мы становимся вопросом для самих себя, когда возникает проблема причины, по которой мы существуем, это означает, что ничтойность явилась из основы нашего существования, превратив его в знак вопроса[442].

Ничтойность подобна злу, возникающему во всяком вопросе о существовании. Есть два случая, когда становится возможным ее игнорировать: либо в перманентной объективации мира, когда вопрос о субъективности перестает быть вопросом и всё же гигантская сила толкает людей в бездну ничтойности; либо в системе мышления, которая предлагает лекарство от возникновения ничтойности – не просто сопротивляясь ей, но бросая ее в абсолютный вакуум, который буддисты называют «пустотой [空]». Согласно Ниситани, современная наука и техника ускоряют продвижение человечества к ситуации, где вопрос о бытии предстает в виде кризиса. Размышляя, подобно Хайдеггеру, о связи между наукой и техникой, Ниситани утверждает, что наука состоит в универсализации законов природы, поскольку те рассматриваются как абсолютные и самые объективные правила; стало быть, они могут проникать в области, где ранее считались нерелевантными или нелегитимными в качестве объяснительных средств. Эти якобы универсальные законы природы реализуются в технике, и поэтому их воздействие усиливается не только в природной, но и в общественной и экономической сферах. Из этого вытекают два следствия: во-первых, законы природы пронизывают каждую область; и, во-вторых, их влияние усиливается техникой так, что они могут утверждать власть за пределами своей собственной сферы:

Благодаря труду человека <…> законы природы проявляются самым глубоким и очевидным образом. Можно сказать, что в машинах человеческий труд преодолел характер самого человеческого труда, объективировался и принял характер непосредственного труда самих законов природы[443].

Согласно Ниситани, законы природы суть абстракции в том смысле, что «в мире природы их не найти»[444]; и всё же мир перестраивается в соответствии с этими абстракциями, таким образом конвертируя реальное в идеальное. Современная техника, воплощая в себе законы природы, тем самым освобождает их от самой природы. По словам Ниситани, у этого диалектического движения есть еще два следствия: во-первых, со стороны человека оно производит «абстрактный интеллект, стремящийся к научной рациональности»; и, во-вторых, оно порождает «денатурализованную природу», которая «чище самой природы»[445]. Таким образом, технологизированный мир выстроен в соответствии с неистиной, которая не следует ни человеческой природе, ни самой природе. Этим открывается почва для ничтойности, поскольку человек верит лишь в законы природы, которые отдаляют его от природы и истины; а правила природы, реализованные таким образом в технологии и внедренные в повседневную жизнь, приводят ко второму отдалению человека от истины. Французский экзистенциализм, испытавший значительное влияние Хайдеггера, кажется Ниситани недостаточным для выхода из этой ситуации, поскольку его желание «присуще нигилизму, которому еще предстоит отыскать самосознание», а значит, он не может ухватить корень нигилизма[446] – иначе говоря, сартрианский экзистенциализм всё еще укоренен в западной традиции, особенно той, что вдохновлена Хайдеггером, так что его рефлексия о нигилизме не доходит до корня проблемы. По словам Ниситани, история бытия, которую обсуждали Хайдеггер и Ницше, «не существует на Востоке». Тем не менее он продолжает утверждать, что «Восток достиг перехода с позиции ничтойности на позицию sūnyatā», тем самым превзойдя то, что Гегель называет «дурной бесконечностью» (schlechte Unendlickeit)[447]:

В буддизме истинная трансцендентность, отделенная от «мира» Samsāra как таковой, была названа nirvāna <…> Nirvāna обращает schlechte Unendlichkeit в «истинную бесконечность» <…>, то есть уходит от конечности как «дурной бесконечности» в Existenz к бесконечности в Existenz[448].

В этом утверждении нас интересуют два вопроса: (1) как возможно это «обращение» из дурной бесконечности в бесконечность истинную? и (2) что оно означает в связи с историчностью и мировой историчностью? Понимание sūnyatā Ниситани основывается на новой логике, отменяющей «исключенное третье» – то есть она ни утвердительна, ни отрицательна. Можно было бы назвать ее привативной логикой (небытие [non-being]), которая пребывает между утверждением (бытие) и отрицанием (не-бытие [not-being]). Для Ниситани наука и техника основаны на субстанциалистском мышлении, которое стремится постичь сущность бытия как тождественного самому себе. В этом прочтении, разработанном на основе учения Догэна, логика разворачивается следующим образом: для того чтобы быть без тождества самому себе, нужно отрицать как собственное отрицание, так и утверждение. Как говорит Догэн: «…просто поймите, что рождение-и-смерть есть nirvāna <…> лишь тогда вы сможете освободиться от рождения и смерти»[449]. Отрицая как рождение, так и смерть, можно поднять экзистенцию столь высоко, что она превзойдет ничтойность.

Давайте рассмотрим пример, который приводит Ниситани, чтобы понять, что он имеет в виду под «несубстанциальным пониманием бытия». Если кто-то спрашивает: «Что есть огонь?» – он ищет eidos огня при условии, что «огонь здесь проявляется и являет себя нам»[450]. Субстанция представлена в терминах logos, как нечто, подлежащее логическому и теоретическому объяснению посредством категорий, как у Аристотеля. Однако если мы скажем, что (а) «огонь не обжигает огонь», то (б) он есть не-горение и, следовательно, есть огонь:

Субстанция обозначает самотождественность огня, которая признается в его energeia <…> напротив, утверждение, что огонь не обжигает огонь, указывает на факт «не-горения» огня, действие недеяния[451].

Чтобы прояснить этот парадокс, можно представить его следующим образом: если огонь, согласно субстанциалистскому мышлению, определяется как то, что горит, тот факт, что огонь не обжигает огонь, есть первый шаг в отходе от самотождественности огня как субстанции к его energeia как таковой, к другой самотождественности, которая для огня самого по себе есть «родная почва»[452]. При этом, коль скоро огонь не рассматривается как нечто горящее – что является его сущностью с субстанциалистской точки зрения, – он восстанавливает свою «истинную» идентичность, и потому [он] есть огонь[453]. То, что «не-горение» является «действием недеяния», означает, что действие огня проявляется в привации его субстанциальной формы и что, следовательно, огонь находит свое определение в другом основании. Это постоянное отрицание не завершается в какой-то определенной точке, но и не становится бесконечной регрессией; скорее, оно стремится поддерживать себя в состоянии, в котором субстанциональному мышлению не удается его присвоить:

По контрасту с понятием субстанции, которое схватывает самость огня в его огне-природе (и, таким образом, в качестве бытия), истинная самость огня есть его не-огонь-природа. Самость огня заключается в не-горении. Конечно, это не-горение не есть нечто отдельное от горения: огонь не-горюч в самом акте горения. Он не обжигает себя. Изъять из обсуждения вопрос о не-горении огня – значит сделать горение поистине немыслимым[454].

Ниситани хочет найти «родную почву» огня, которая заключается не в его актуальности в качестве огня, но и не в потенциальной способности гореть, а скорее в его собственной почве, которая определяется «не-горением», «не-обжиганием себя». Однако это идет не от научного наблюдения, а скорее из привации «пустоты» в буддистском смысле. Здесь мы видим, что Ниситани пытается выполнить задачу, аналогичную задаче Моу Цзунсаня, хотя последний использовал кантианскую терминологию, тогда как первый находился под сильным влиянием Хайдеггера и его языка. Оба они утверждают, что в то время как теоретический разум не способен войти в сферу ноумена, «интеллектуальное созерцание» может прийти к теоретическому разуму через самоотрицание. В «благую бесконечность», которой определяется Existenz, можно войти только с помощью иного типа мышления:

Бесконечность, как реальность, отрезана от схватывания разумом. Как только мы пытаемся ухватить ее в измерении разума, она сразу же превращается в нечто концептуальное[455].

Однако достаточно ли этой логики для того, чтобы развить восточноазиатское мышление о современной науке и технике? Невозможно построить технику в сфере ноумена (хотя для характеристики такой бесконечности это слово использует лишь Моу Цзунсань, но не Ниситани) – вероятно, за единственным исключением, которым выступает демиург в платоновском «Тимее». В отличие от воли ко второму пришествию Христа, которая функционирует как исторический прогресс духа, в восточноазиатской культуре, которую описывает Ниситани, Воля как Не-воля отделена от всех исторических происшествий. Аналогичным образом, описываемое Моу ноуменальное мышление, похоже, представляет собой иной вид исторического сознания, поскольку дело не в том, чтобы ждать какого-то события, а скорее в том, чтобы подчиниться порядку, который уже опережает историю, – это космологическое сознание.

§ 24 Преодоление модерна

Ближе к концу «Религии и ничто» Ниситани задал вопрос, на который не сумел ответить, хотя пытался сделать это на протяжении почти всей своей карьеры:

С тех пор историческое сознание на Западе стало свидетелем важных перемен. В частности, в эпоху модерна сама человеческая жизнь постепенно начала формироваться через историческое самосознание человека. Но что вовлечено в такое развитие?[456]

Ниситани отождествляет разницу между Западом и Востоком с тем фактом, что на первом сложилось более сильное представление об историческом сознании. Понимание того, почему такое историческое сознание не развилось на Востоке, является ключом к связи между техникой и временем на Востоке. Фактически этот вопрос беспокоил Ниситани уже в начале карьеры и должен был сыграть важную роль в его политической философии. Необходимо рассмотреть этот пункт, поскольку он демонстрирует как необходимость, так и опасность исторического сознания.

В период с 1940 по 1945 год Ниситани был глубоко вовлечен в проект «преодоления модерна» – со своими коллегами-философами из Киотской школы, в том числе Косакой Масааки и Коямой Ивао (все они были студентами Нисиды Китаро [1870–1945] и Танабэ Хадзимэ [1885–1962] в Киотском императорском университете), а также историком Судзуки Сигетакой (1907–1988). Идеи Ниситани этого периода зафиксированы в трудах, которые включают дискуссии, организованные литературным журналом Chuōkorōn в 1941–1942 годах (в первую очередь знаменитая «Всемирно-историческая точка зрения и Япония»), монография «Взгляд на мир и взгляд на нацию» (1941) и эссе «Мой взгляд на „преодоление модерна“» (1942) и «Философия мировой истории» («Sekaishi no tetsugaku», 1944). Многие исследователи и историки уже подробно разобрали вопрос о национализме и империализме, заложенный в этих дискуссиях и текстах[457], и я не буду повторять здесь их аргументы, а вместо этого сконцентрируюсь на вопросе о мировой истории и историческом сознании.

Предложенный Ниситани проект преодоления модерна связан с желанием вернуться к японской культуре и превзойти западную культуру и технику, которые были навязаны японскому обществу с момента прибытия «Черных кораблей» (западных судов) в XVI и XIX веках. По словам Ниситани, западные культура и техника создали огромный разрыв между традицией и современностью, а буддизм и конфуцианство, некогда обосновывавшие японское общество, отныне были не способны эффективно участвовать в политической и культурной жизни. Это наблюдение Ниситани, очевидно, резонировало с наблюдениями его коллег, а также китайских мыслителей того же периода. Новые конфуцианцы, например, предложили развивать китайскую философию так, чтобы она могла интегрировать западную рациональность в качестве одной из своих возможностей. В Части 1 мы видели, как Моу Цзунсань поднял вопрос о синь (心, сердце) или лянчжи (良知, «совесть»), сформулированный Ван Янмином, чтобы спуститься от ноуменального опыта к познанию феноменов. Син (японский эквивалент синь) не менее важен для Ниситани в его переосмыслении вопроса о сознании и, следовательно, об историческом сознании; однако у Ниситани он также открывается чему-то другому: абсолютному ничто. По факту сразу очевидно, что, следуя схожим интеллектуальным траекториям, китайские и японские мыслители разработали два разных ответа на модернизацию.

Здесь следует сказать несколько слов об учителе Ниситани Нисиде Китаро, поскольку именно Нисида разработал концепцию абсолютного ничто. Но Нисида также занимался учением Ван Янмина о единстве действия и познания (知行合一), комбинируя толкование Ван Янмина с концептом Tathandlung Фихте, а также с идеей «чистого опыта» Уильяма Джеймса[458]. Фихте использует Tathandlung для описания самополагающего (selbst-setzend) начала, не обусловленного ничем другим – Unbedingte, которое прежде всего означает абсолютное или безусловное, но также и то, что нельзя принять за вещь (Ding). Нисида утверждает, что реальность не постигается познающим субъектом; скорее, реальность, таким образом переживаемая, конституирует познающего субъекта. Нисида определяет чистый опыт как «непосредственное созерцание фактов такими, каковы они суть», где «непосредственное созерцание» – японский перевод немецкого Anschauung[459]. Субъект здесь – не абсолют, а чистый опыт, который преодолевает изоляционизм фихтевского Ich и резонирует с предложенной Моу Цзунсанем характеристикой лянчжи Ван Янмина как интеллектуального созерцания. Позже Нисида продолжил исследование условия возможности такого созерцания, перейдя от Ван Янмина к учениям дзенских мастеров Догэна и Синрана (1173–1262)[460] о ничто. Нисида утверждает, что если Запад рассматривал бытие как основу реальности, то Восток взял за основу ничто[461] – ничто, которое «само по себе не возникает и не исчезает», противостоит миру бытия и является абсолютным в том смысле, что оно «выходит за пределы любого феномена, индивида, события или отношения в мире»[462]. Это абсолютное ничто выступает высшим принципом реальности, который Нисида называет «универсалией универсалий», поскольку оно релятивизирует все остальные универсальные мысли[463]. Это «ничто» нелегко понять. Во-первых, постановка вопроса «Что есть ничто?» парадоксальна, так как сразу превращает его в вопрос о бытии. Во-вторых, также нельзя сказать, что оно нереально; фактически, согласно Нисиде, у него есть место (басё, 場所), где проявляется бытие и/или ничто[464], хотя это может предполагать, что оно существует[465]. Эндрю Финберг описывает этот концепт так: «…опыт как область непосредственного субъектно-объектного единства, лежащего в основе культуры, действия и знания и делающего их возможными в качестве объективации предшествующего единства»[466]. Для Нисиды абсолютное ничто есть «духовная сущность», которой нужно дополнить «материализм Запада», чтобы установить правильный порядок[467]. Концепт абсолютного ничто получил дальнейшее развитие у коллеги Нисиды Танабэ: следуя гегелевской логике, он придал концепту политическое и историческое измерение, которым обеспечивается «объединяющий telos истории»[468]. В своей работе Ниситани прокладывает этот путь еще дальше: для него абсолютное ничто уже не является теоретическим и индивидуальным; он считает, что его можно применить к конкретным нациям. Как может быть понято абсолютное ничто при таком подходе? В своей книге о нигилизме Ниситани утверждает:

Я убежден, что проблема нигилизма лежит в корне взаимного отвращения религии и науки. И как раз это дало моей философской деятельности отправную точку, оттолкнувшись от которой она становилась всё больше и больше, пока не охватила почти всё <…> фундаментальной проблемой моей жизни <…> всегда было, проще говоря, преодоление нигилизма через нигилизм[469].

Ниситани применяет эту же самую квазиницшеанскую логику, предлагая «преодолеть национализм через национализм». Он представляет себе национализм, отличающийся от национализма современного национального государства, – тот, что на деле состоит в отрицании последнего. Ниситани видит в государстве модерна форму «субстрирования», которая направлена на то, чтобы обнажить почву общего единства; отрицание имеет место, когда индивидуальная свобода сознательно присваивает контроль над государством – и тем самым окончательно его субъективирует[470]. Это еще одна форма национализма, не ведущая ни к абсолютизму государства, ни к либерализму, который отделил бы индивида от государства. По Ниситани, для преодоления современного национального государства ни в коем случае недостаточно просто вернуться к традиционным японским ценностям; необходимо построить японскую нацию с точки зрения мировой истории. Поступая таким образом, считает Ниситани, можно совершить «скачок от субъективности национального эго к субъективности национального не-эго»[471]. Тогда нация принимает форму субъекта, единство которого состоит в воле всех свободных индивидов.

Проект Киотской школы резонирует с идеализмом XIX века – что не является совпадением, учитывая, что Ниситани начал свою академическую карьеру как читатель Шеллинга, переведя его «Философские исследования о сущности человеческой свободы» и «Религию и философию» на японский язык; а Нисида и Танабэ очень интересовались Гегелем. Однако Киотская школа также поставила перед собой задачу выйти за рамки идеалистического проекта, как заявлено в «Философии всемирной истории» Ниситани:

Сегодняшний мир требует, чтобы новое отношение между всемирно-историческим исследованием и философией всемирной истории мыслилось иначе, нежели в философии всемирной истории Гегеля и Ранке. И, более того, он требует, чтобы разум государства и рациональный идеализм Гегеля, а также moralische Energie и исторический идеализм Ранке – путем превосхождения позиций даже таких великих людей – были пересмотрены еще более фундаментальным образом[472].

Мы можем понять, что Ниситани подразумевает здесь под «всемирно-историческим исследованием» и «философией всемирной истории», кратко поразмыслив над двумя позициями в дебатах об историзме в Германии в период с 1880 по 1930 год. С одной стороны, среди неокантианцев, таких как Вильгельм Виндельбанд и его ученик Генрих Риккерт, доминировала модель академического исследования; с другой стороны, были те, чья концепция истории подвергалась нападкам за склонность к «релятивизму», например «виталистический» взгляд Фридриха Майнеке и Weltanschauungslehre Дильтея[473]. Этот спор подошел к концу после хайдеггеровской деструкции онтологии в «Бытии и времени». Киотская школа стремилась преодолеть рациональный идеалистический взгляд Гегеля на историю как реализацию духа – идея, не столь далекая от теодицеи Лейбница, учитывая, что Гегель говорит, что история есть «оправдание путей бога»[474]. Но они также хотели преодолеть понимание истории в качестве набора уникальных и единичных событий, движимых «моральной энергией», описанное Леопольдом фон Ранке. Короче говоря, мысль Киотской школы испытала сильное влияние немецкой философии, и, сознательно или нет, они переняли философскую задачу Германии – переформулировать философию всемирной истории без христианской цели, как если бы теперь ответственность за нее лежала на Японии, как и заявил открыто Судзуки во время встречи Chuōkorōn – в призыве, который перекликается с речью Хайдеггера 1933 года при вступлении в должность ректора Фрайбургского университета:

Согласно Гегелю, именно римский и германский народы несли на своих плечах судьбу мировой истории, но сегодня как раз Япония осознала такую всемирно-историческую судьбу. <…> Причина, по которой Япония обладает лидерством в Восточной Азии, заключается в том, что Япония осознает свою всемирно-историческую судьбу, которая на самом деле и есть это сознание. Эта судьба не возлагается на Японию объективно, но Япония делает ее субъективно осознанной для самой себя[475].

Эта задача состоит в преодолении пределов европейской культуры, актуализированных в существующих формах, таких как национальное государство, капитализм, индивидуализм и империализм; другими словами, в выходе из тупика европейского модерна. Согласно Киотской школе, японская нация должна преодолеть это наследие, создав новую мировую историю с помощью присущих ей национализма и империализма[476] – и единственным способом реализовать весь этот проект является «тотальная война» (sōryokusen, перевод немецкого totaler Krieg)[477]. Эта тотальная война представляется очищением, благодаря которому новые субъективности возникнут из утраченного японского духа и осознают абсолютное ничто как основу для «универсальной мировой истории», в которой многие «конкретные мировые истории» могут «существовать в гармонии и взаимном проникновении»[478]. Таким образом, «тотальная война» является «акселерационистской» стратегией par excellence – стратегией, которая стремится интенсифицировать конфликты между государствами и индивидами, чтобы превзойти мир как объективную тотальность. Для философов Киотской школы война есть сила, определяющая историю и, следовательно, мировую историю[479]. Вполне допустимо будет сказать, что идеалистический концепт спора (Streit) перевоплотился здесь в концепт войны. Такие идеалисты, как Шеллинг, Гёльдерлин, Гегель и ранние романтики, нашли в греческой трагедии литературную форму, которая выражает такой спор: в основе трагедии лежит необходимость судьбы, и трагический герой утверждает необходимость страдания как реализацию своей свободы[480]. В японской версии, впрочем, трагедия находит свое воплощение в видении «мировой истории как чистилища»[481]. В глазах Киотской школы Японо-китайская война не имела ничего общего с империализмом, а произошла потому, что моральным обязательством Японии было спасение Китая[482]. Реализация Великой восточноазиатской сферы сопроцветания является одной из составляющих новой истории, которую Япония «обязана» осуществить на благо Восточной Азии. Концепция этой «справедливой войны» изложена в заключительном заявлении Косаки Масааки на первом круглом столе журнала Chuōkorōn:

Когда человек приходит в негодование, его негодование тотально. Он возмущен как умом, так и телом. Вот как обстоит дело с войной: и небо, и земля возмущаются. Таким образом, душа человечества приходит к очищению. Вот почему именно война определяет решающие поворотные моменты в мировой истории. Следовательно, мировая история – это чистилище[483].

Оглядываясь назад на этот фанатизм, можно найти в философии Ниситани оправдание своего рода расизма и национализма, которые рассматриваются как «средства» для их собственного отрицания – отрицания, которое движется в направлении абсолютного ничто и политического проекта мировой истории, радикально отличного от того, который определяется одним лишь западным модерном.

Так, разные интеллектуальные среды Китая и Японии дали различные интерпретации модерна. Можно сказать, что японские интеллектуалы столкнулись с более глубокой проблемой времени и истории и что именно вопрос о времени как истории они и стремились преодолеть. С другой стороны, китайские интеллектуалы, такие как Моу Цзунсань, были озадачены вопросом о том, почему современные наука и техника не возникли в Китае, и пришли к выводу, что это, вероятно, в значительной степени связано с долгой интеллектуальной историей Китая, чей философский темперамент всецело отличен от западного. Поэтому, как мы увидели, стратегия Моу Цзунсаня состояла в том, чтобы показать, что, сохраняя свои традиции и моральные учения, Китай тем не менее сможет произвести тот же модерн, что и западный, минуя европейский кризис[484]. Ниситани (а также другие члены Киотской школы), с другой стороны, пытался показать, что единственный способ преодолеть нигилизм модерна – заново учредить мировую историю на основе абсолютного ничто.

Как и Нисида, Моу Цзунсань также занимался Ван Янмином, а затем буддизмом, но пришел к совершенно иной трактовке. Его более поздняя работа «О высшем благе» (圓善論, 1985) основана на новой интерпретации буддизма Тяньтай, которым, как он признал в «Девятнадцати лекциях по китайской философии» (1983), он не занимался в своей книге «Феномен и вещь в себе»[485]. В «О высшем благе» он обнаружил, что «совершенное учение [圓教]»[486] в буддизме Тяньтай является более продвинутым, чем учение «один разум открывает две двери», которое позволило ему разрешить «онтологическое различие» между феноменом и ноуменом, а также кантианскую антиномию практического разума. Фактически в книге «Интеллектуальное созерцание и китайская философия» (1971), объясняя интеллектуальное созерцание в буддизме, Моу уже намекал на превосходство учения буддизма Тяньтай над другими[487] – превосходство, которое можно оценить как в свете критики этим буддизмом других учений, так и в свете его собственных положений. Во-первых, буддизм Тяньтай обвинил буддизм Хуаянь в том, что последний отсекает нижние миры (то есть мир животных, призраков и т. д.) и отказывается от них, акцентируя при этом чистоту истины (緣理斷九)[488]. Эта критика фактически перекликается с критикой буддизма Ван Янмином, который считает, что тот нацелен только на выход за пределы сущего, без заботы о нем, а значит, конфуцианство превосходит буддизм как форму общественной и политической мысли. «Совершенное учение» Тяньтай заключается в выражении «три тысячи сфер в одно мгновение мысли» (一念三千), которое для Моу является более полным выражением интеллектуального созерцания, нежели «один разум открывает две двери».

Как четко указал Томоми Асакура, можно ухватить различие между Моу и Киотской школой, если принять во внимание, что Моу отходит от моральной позиции, тогда как Киотская школа исходит из религиозной позиции – в философии Танабэ это «подход к реальности как абсолютному противоречию и абсолютному саморазрушению»[489]. Моу искал «внутреннюю трансценденцию (內在的超越)» в своей «онтологии непривязанности [無執的存有論]», в то время как Ниситани искал преодоления, которое приняло наиболее радикальную форму через достижение пустоты посредством войны. Однако на карту в обоих предприятиях поставлена проблема времени и истории, которая была полностью покорена осью времени, во многом определяемой европейской онтотеологией и ее завершением в реализации современной техники. Если неудача обоих этих проектов – пусть и по разным причинам, ведь упадок Киотской школы в значительной степени связан с поражением Японии в конце Второй мировой войны, – о чем-то нам и говорит, так это о том, что для преодоления модерна необходимо вернуться к вопросу о времени и открыть плюрализм, позволяющий возникнуть новой мировой истории, но такой, которая не подчиняется ни глобальному капитализму и национализму, ни абсолютному метафизическому основанию. Эта новая мировая история возможна только благодаря осуществлению метафизического и исторического проекта, а не просто провозглашению конца модерна, конца метафизики, возвращения к «природе» – или, что вызывает еще меньше доверия, прихода множества.

Дальнейший анализ исторического сознания, которое занимает центральное место в программе Ниситани по преодолению модерна, позволит нам ответить на вопрос об отсутствии исторического сознания в восточноазиатской культуре. Прежде всего примем во внимание, что наблюдения Гране и Жюльена по вопросу о времени в Китае в равной мере применимы и к Ниситани. В 1970-х годах Ниситани провел несколько бесед в разных храмах Японии, где обсудил модернизацию и буддизм; позже беседы были опубликованы в виде книги, озаглавленной «О буддизме». Как было сказано выше, можно предположить, что Ниситани не давал покоя вопрос об историческом сознании; и в самом деле, в какой-то момент он утверждает, что концепт исторического не существует в восточноазиатской культуре. Под «историческим» он подразумевает осознание себя в качестве исторического сущего и анамнез как реконструкцию историчности, Geschichtlichkeit. Ретроспективно – по крайней мере, исходя из того, что он сказал в ходе этих лекций, и учитывая его личную связь с Хайдеггером – кажется, что разработанный Ниситани концепт мировой истории идет не столько от Гегеля или Ранке, сколько от Хайдеггера:

Я уверен, что буддизм, по крайней мере в некоторой степени, не дотягивает до такого исторического сознания. Вообще говоря, то, что называется «историческим», существует в Китае не меньше, чем в Индии и Японии. Но у меня сложилось впечатление, что в этих странах нет и следа видения мира как истории в истинном смысле этого слова. <…> Этот способ мышления несколько отличается от исторического, по крайней мере, от того, что превалирует в современном мире[490].

Утверждая, что Азия была не способна «видеть мир как историю в истинном смысле этого слова», Ниситани имеет в виду, что в восточном мышлении отсутствует проработка темпорализации прошлого, настоящего и будущего. Ниситани полагает, что понятие истории внутренне присуще христианству[491]. В христианстве первородный грех и эсхатология знаменуют начало и конец, а также предел ожидания начала новой эпохи со Вторым пришествием Христа. Христианство исторично и во втором смысле, на что указывает прогрессивное представление человека о себе по отношению к Богу. По Ниситани, это историческое сознание на самом деле возникло в эпоху Возрождения и достигло пика во время Реформации. В эпоху Возрождения на него указывало сознание того, что мировой порядок не полностью зависит от провидения и что личные отношения между Богом и человеком наталкиваются на естественные науки[492]; а в эпоху Реформации – осознание того, что история – всего лишь человеческий продукт. Ниситани замечает, что в буддизме, напротив, есть негативность во времени, которую необходимо преодолеть, а это означает, что необходимо превзойти конечность как в линейной, так и в циклической форме, чтобы достичь абсолютной пустоты. Поэтому буддизм не в состоянии открыть вопрос об историческом сознании и не видит возможности «возникновения» во всяком «сейчас»[493]. Ниситани продолжает:

Другим аспектом – тем, что оно исторично и что бытие есть время, – более или менее пренебрегают. Или, скорее, если термин «пренебрегать» несколько преувеличен, следует сказать, что он [аспект] недостаточно развит. Это объясняется тем фактом, что буддизм делает акцент на негативности, присущей утверждению, что время в некотором смысле преходяще и что это мир страдания. Буддизм, похоже, не сумел понять, что мир времени есть поле, где непрерывно возникает нечто новое[494].

Ниситани прибегает здесь к хайдеггеровскому словарю, используя для перевода «сейчас» Augenblick, которое у Хайдеггера действует как вертикальный разрез в потоке времени[495]. Хайдеггер использовал его для перевода греческого слова kairos, которым предполагается нехронологическое время, представимое в качестве разрыва или скачка. В дзен-буддизме, безусловно, есть ощущение разрыва и скачка, а именно в том, что называется дунь у (頓悟, «внезапное просветление»). Буддист становится мастером в момент дунь у, который происходит как вспышка в небе, – например, это происходит в тот момент, когда человек видит лягушку, прыгающую в пруд, как описано в хайку Мацуо Басё (1644–1694): «Этот старый пруд / Ныряет в воду лягушка – / негромкий всплеск…»[496] Но дунь у не происходит во всяком «сейчас», как и не требует долгого процесса стремления к цели: это случается раз и навсегда, ведь дунь у – радикальное преобразование или возвышение, открывающее новую область опыта и новый способ мышления. Оно выходит за пределы времени, а описать его можно с помощью предложенного самим Ниситани термина «сверхистория». Позиция Ниситани по этому вопросу в отношении Хайдеггера отличается от подхода Моу Цзунсаня: как мы видели, Моу утверждал, что Хайдеггер не смог понять, что хотя Dasein конечно, оно также может выйти за свои пределы и войти в бесконечное через интеллектуальное созерцание.

Вслед за Хайдеггером Ниситани также проводит различие между Geschichte и Historie. Historie означает «рассказывать истории или передавать легенды», тогда как Geschichte указывает на то, что «нечто происходит или что возникло нечто новое, такое, чего никогда раньше не было»[497]. Подобно Хайдеггеру, он связывает Geschichte с глаголом geschehen, который означает «происходить». История как Geschichte связана с Ereignis, обусловлена историческим сознанием. В таком сознании прошлое, настоящее и будущее как таковые становятся современными друг другу. Поэтому оно предполагает субъекта, который уже не оглядывается на прошлое как на серию исторических событий, а видит себя в качестве исторического бытия, основанного на герменевтике истории.

Здесь нужно быть осторожным, чтобы избежать уравнивания интерпретации буддизма Ниситани с интерпретацией Моу Цзунсаня, не говоря уже о том, чтобы избежать отождествления буддизма с китайской культурой. Однако мы, по крайней мере, вправе сказать, что в обеих этих культурах понятие времени было не только недостаточно развито, но и воспринималось как нечто, что следует превзойти. На такую трансцендентность способно интеллектуальное созерцание, которое в работе Моу открывает субъекту доступ к моральной космологии, природе и пустоте.

Теперь, возвращаясь к тезису Стиглера о технике как изначальном вопросе, мы должны еще раз признать, что такое историческое сознание также зависит от ряда технологических изобретений, таких как копирование и печать (особенно если учесть печатание библий во время Реформации), – значит, помимо христианской эсхатологии, именно техничность позволяет «сейчас» выступать вертикальным разрезом, Ereignis. Диалог между Ниситани и Стиглером можно установить именно на основе стиглеровской критики Хайдеггера по этому пункту: Стиглер показал, что Хайдеггер рассматривал мировую историю только как возможность Dasein, не признавая, насколько для конституирования Dasein необходима экстериоризация; а значит, концепция мировой истории в «Бытии и времени» остается трансцендентальным дискурсом[498]. Давайте посмотрим, как Хайдеггер определяет мировую историю:

С экзистенцией исторического бытия-в-мире подручное и наличное всякий раз уже втянуты в историю мира. Средство и продукт, книги, к примеру, имеют свои «судьбы», сооружения и учреждения имеют свою историю. <…> Это внутримирное сущее оказывается как таковое исторично, и его история не означает чего-то «внешнего», лишь сопровождающего «внутреннюю» историю «души». Мы именуем это сущее миро-историческим[499].

Миро-историческое есть то, что Стиглер называет «третичной ретенцией»[500]. Хайдеггер, конечно, не пренебрегал техникой; он также не упустил из виду, что мир, в который брошен Dasein, функционирует как «уже существующее», представляемое им как «фактичность». Но он не рассматривал темпорализацию Dasein с точки зрения техники, которая также является условием такой темпорализации; скорее – он наделяет Dasein предельной возможностью реализации бытия-к-смерти. Стиглеровская критика состоит в том, что миро-историческое есть «не просто результат того, что отстает от временящего кто в форме следов», но является самим учреждением этого «кто в его собственной временности»[501]. Эта историчность должна быть восстановлена в памяти через анамнез с помощью письма, или техники. Как впоследствии показывает Стиглер в третьем томе «Техники и времени», письмо есть «опространствование времени сознания, прошедшего и проходящего как Weltgeschichtlichkeit»[502]. Технические объекты представляют собой второе опространствование времени как интервала, и историчность возможна лишь через анамнез с помощью мнемотехники.

Здесь мы видим некое противоречие между абсолютным ничто Ниситани и стиглеровским утверждением необходимости мировой истории в технической форме. Мировая история в основе своей есть анамнез по преимуществу, тогда как абсолютное ничто есть исходная основа, освобожденная от любой относительности, самообосновывающаяся абсолютная пустота или вакуум. Задача не в том, чтобы провести деконструкцию предложенного Ниситани концепта исторического сознания, а скорее в том, чтобы предположить, что за историческим сознанием кроется функционирование технологического бессознательного. Иначе говоря, Ниситани никак не мог достичь своей цели без «психоанализа» технологического бессознательного восточноазиатской культуры. Если, как утверждает Стиглер, не бывает исторического сознания без технической поддержки, тогда можно сказать, что в Китае и Японии также должно быть нечто вроде технологического бессознательного, поскольку там существуют исторические сочинения, печатные издания и прочие техники, которые в свое время были столь же утонченными и изощренными, как и любые другие в мире. Но в таком случае нам придется объяснить, почему эта техническая поддержка – эти письмена и печатные технологии, которые существовали в Китае в столь же (если не более) развитом виде, что и в Европе в древние времена, – не породили в Китае такого исторического сознания. Разумеется, мы не утверждаем, что эти техники в Китае и Японии не имеют ничего общего с памятью. Скорее, мы стремимся показать, что философская система, функционирующая на основе интеллектуального созерцания и стремящаяся постичь ноумен, отказывается принимать во внимание эту память; а это приводит к разделению на две онтологии, ноуменальную и феноменальную, где доминирование первой предполагает подчинение второй.

Итак, может показаться, что всё это приводит к круговому аргументу: (1) историческое сознание отсутствует, потому что вопрос о времени не проработан; (2) поскольку вопрос о времени не проработан, отношение между техникой и временем никогда не ставилось под вопрос; (3) так как связь между техникой и временем не является вопросом, историческое сознание как анамнез не возникает. Но именно в этот момент обсуждавшийся выше вопрос о геометрии, времени и припоминании возвращается и возвращает нас к вопросу об отношении между Ци и Дао.

В терминах Стиглера Ци можно описать как «ретенциональный объект», поскольку, будучи техническим объектом, оно сохраняет следы, или воспоминания. Но в Китае этот объект онтологически а-темпорален, а-историчен, так как согласуется с Дао и выражает Дао, – а для того, чтобы быть «превосходным», нет ничего важнее согласия с Дао. Дао здесь является космологическим и моральным; Ци – часть космологии, но управляется принципом, который определяется не сам по себе, а своим отношением к другим сущим, как человеческим, так и нечеловеческим. В Части 1 (§ 14–15) мы обсудили линию мысли об отношении между Дао и Ци, проводимую Чжан Сюэчэном и Вэй Юанем. Чжан Сюэчэн четко указал, что необходимо рассматривать связь между Ци и Дао как исторически-временную. Для него шесть классических текстов являются историческими артефактами и, следовательно, принадлежат Ци. Это деабсолютизирует связь между Дао и Ци, в то же время ведя к ее переписыванию, просто потому что, согласно этому подходу, Ци несет в себе Дао эпохи. Противоположная попытка вписать Дао в Ци, предпринятая Вэй Юанем после двух Опиумных войн, была попыткой укрепить технологическое сознание. Однако такое сознание не способно удерживаться и сразу смывается «картезианским отделением» китайской мысли как разума от западной техники как простого инструмента. Мы вполне можем рассматривать оба случая как усилия по мобилизации онтологического отношения Ци – Дао для создания новой эпистемы[503].

§ 25 Анамнез постмодерна

Спустя сорок лет после развала Киотской школы задача «преодоления модерна» приняла в Европе иную форму: «постмодерн», прославленный Лиотаром. Действительно, задача, которую поставил перед собой Ниситани – а именно преодолеть европейскую культуру и технологию с помощью абсолютного ничто, – должна была вступить в определенный резонанс с лиотаровским описанием постмодерна. Здесь я главным образом отсылаю к тексту Лиотара «Логос и технэ, или телеграфия», включенному в сборник 1998 года, который переведен на английский как «Нечеловеческое: размышления о времени». Лиотар впервые выступил с этой статьей на семинаре 1986 года в IRCAM (Institut de Recherche et Coordination Acoustique/Musique, Институт исследования и координации акустики/музыки) в Центре Жоржа Помпиду; семинар был организован Бернаром Стиглером, который в то время писал свою магистерскую диссертацию под руководством Лиотара. В тексте главным образом рассматривался вопрос об анамнезе и технике – тема, которой суждено было стать центральной в философии Стиглера.

Основной тезис этого семинара состоит в следующем: отношения между материей и временем, согласно Лиотару, могут быть схвачены в трех различных временны́х синтезах – привычке, воспоминании и анамнезе. Привычка – это синтез, выражающийся телесно. Воспоминание ищет нарратива с истоком или началом. Анамнез, по Лиотару, означает нечто совершенно иное, и его следует тщательно отличать от воспоминания. Это различие восходит к Фрейду, и прежде всего к его эссе 1914 года «Воспоминание, повторение и проработка [Erinnern, Wiederholen und Durcharbeiten]». В этом тексте Фрейд попытался показать, что существуют две техники анализа: гипноз, который помогает пациенту реконструировать бессознательное содержание с помощью простой формы воспоминания (простой в том смысле, что пациент изъят из настоящего, а значение имеет более ранняя ситуация); и второй сценарий, где «чаще всего воспоминание пробудить не удается»[504]. Эта вторая ситуация возникает, например, в случае определенных детских переживаний, которые мы когда-то не понимали, но которые неким образом впоследствии раскрылись. Наиболее значимое различие между техникой воспоминания в гипнозе и техникой раскрытия повторения состоит в том, что в последнем случае пациент «репродуцирует это не как воспоминание, а как действие, он повторяет это, разумеется не зная, что он это повторяет»[505]. Задача аналитика в этом случае заключается в том, чтобы помочь пациенту раскрыть источник сопротивления. Однако, установил Фрейд, здесь есть две трудности: первая состоит в том, что пациент может отказаться признавать наличие проблемы, то есть он или она могут отказаться вспоминать; вторая состоит в том, что начинающие аналитики часто обнаруживали, что даже после раскрытия этого сопротивления у пациента не происходит никаких изменений. Именно в этот момент Фрейд вводит третий термин – Durcharbeiten, или «проработка»:

Больному нужно дать время углубиться в сопротивление, о котором он теперь уже знает, его проработать, его преодолеть, продолжая наперекор ему работу в соответствии с основным аналитическим правилом[506].

В «Логосе и техне, или телеграфии» Лиотар отсылает к стиглеровской модели памяти ([действующей] через опространствование), указывая на три ее режима – торение [breaching] (frayage), просмотр [scanning] (balayage) и переход [passing] (passage), связанные соответственно с привычкой, воспоминанием и анамнезом, – и отождествляя фрейдовское Durcharbeiten с третьим типом синтеза времени, анамнезом. Однако Лиотар трактует Durcharbeiten совершенно не так, как Фрейд[507]. По Лиотару, этот анамнез имеет два разных смысла, нюансы которых необходимо тщательно различать. В первом смысле Durcharbeiten имеет форму свободной ассоциации: как говорит Лиотар, «переход» требует больше энергии, чем просмотр и торение, как раз потому, что в нем нет предустановленных правил[508]. Этот смысл возникает по другому поводу в «Постмодерне в изложении для детей», где Лиотар понимает авангардизм как движение, в высшей степени ответственное за [исследование] имплицитных предпосылок модерна. Труд модерных художников, от Мане до Дюшана и Барнетта Ньюмана, можно, по его словам, понимать в терминах анамнеза в смысле психоаналитической терапии:

Подобно тому как пациент пытается разобрать свою настоящую проблему путем свободной ассоциации не относящихся, казалось бы, к делу элементов с какими-то прошлыми ситуациями, что позволяет ему обнаружить скрытые смыслы своей жизни, своего поведения, – так же можно рассматривать творчество Сезанна, Пикассо, Делоне, Кандинского, Клее, Мондриана, Малевича, наконец, Дюшана в качестве своего рода «проработки (Durcharbeiten)» модерном своего собственного смысла[509].

По Лиотару, эти художники репрезентируют не разрыв с модерном, а скорее анамнез модерна. Следовательно, они являются представителями постмодернистского искусства, которое освобождается от норм и ответственности и выходит за рамки правил инскрипции через анамнез. Но еще более интригующим, пусть и несколько озадачивающим, является лиотаровское требование чего-то такого, что не записано и, следовательно, не может быть ограничено правилами письма, – истока, не являющегося тем, что вспоминается, памятью, которая в действительности не записана и всё же не может быть забыта, – примером чего выступает представление Фрейда об опыте детства как о том, что не запоминается, но тем не менее должно быть проработано. В связи с этим пунктом Кристофер Финск предлагает акцентировать роль младенчества в лиотаровском концепте анамнеза, отмечая, что Лиотар «понимал себя как пишущего из младенчества и к младенчеству»[510]. В разделе «Логоса и технэ, или телеграфии» об анамнезе, в отрывке, который имеет решающее значение для нашего исследования, Лиотар драматически приводит пример из Догэна, чтобы объяснить, что подразумевает под «переходом» или анамнезом. В этом использовании Догэна мы можем наблюдать различные нюансы, которые маркируют «переход» из анамнеза как Durcharbeiten. Финск пишет:

Я считаю, что в данном случае обращение к Догэну – не просто пример экзотизма, сколь бы эффектным оно ни было в этом отношении. Это скорее имплицитное признание, что то, что [Лиотар] стремится помыслить, не поддается концепту или какой-то теоретической экспозиции – если и есть переход от младенчества к мысли, то он не устанавливается концептом[511].

Я бы отнесся к этому упоминанию Догэна серьезнее, чем Финск. На самом деле отсылка к Догэну в трудах Лиотара не ограничивается одним этим случаем, но повторяется в различных заметках и интервью. То, о чем думал здесь Лиотар, было куда более интригующим и странным, чем предполагает Финск: это не что иное, как логика, которую Ниситани использовал, чтобы не сводить бытие к сущности, как в его примере с огнем. Я называю эту логику отрицанием логоса – хотя слово «отрицание», вероятно, не вполне корректно, поскольку отрицание здесь не есть ни полная негация, ни частичная привация (например, часть, интенсивность). Мы могли бы прояснить это различие между привацией и негацией, перефразировав особый пример, который Хайдеггер использует для того, чтобы объяснить различие, как его понимали греки: когда меня спрашивают, есть ли у меня время для катания на лыжах, я отвечаю: «Нет, у меня нет времени». На самом деле время у меня есть, но у меня нет времени на тебя[512]. Здесь бытие не отрицается, принимая обратное направление, а скорее подвергается привации так, что оказывается вырванным из своего обычного контекста (как в выражении «огонь не обжигает огонь»). Эта логика проиллюстрирована в движении от модерна к постмодерну. Постмодерн есть самоотрицание модерна. Дело не в том, что в некоторый момент модерна нечто произошло, и в этот момент наступил постмодерн; скорее, в определенный момент своего развития логика модерна повернулась против самой себя и переместилась в другой контекст[513]. Я считаю, что отсылка к Догэну нужна для демонстрации этой же логики, уже не ограничивающейся кейсом модерна, а применяемой к логосу как таковому. Полагаю, здесь Лиотар ставит свой решающий вопрос о технике, даже если тот остается окутанным двусмысленностью, – он пытается сопоставить то, что подразумевает под анамнезом, с тем, что Догэн в «Shōbōgenzō», классике дзен-буддизма, называет «чистым зеркалом». Процитирую комментарий Лиотара:

Имеет смысл попытаться вспомнить что-то (назовем это «что-то»), что не было записано, как если бы запись этого чего-то разрушила подпорки письма или памяти. Я позаимствую метафору зеркала из одного из трактатов «Сёбогэндзо» Догэна – «Дзэнки»: возможно присутствие, которое зеркало не может отразить, но оно разбивает это зеркало вдребезги. Иностранец или китаец могут встать перед зеркалом, и в нем появится их образ. Но если то, что Догэн называет «чистым зеркалом», встретится с зеркалом, «всё разобьется вдребезги». И Догэн продолжает разъяснять: «Не воображайте, будто времени, когда всё разрушается, предшествует время, когда разрушения еще нет. Есть лишь разрушение». Итак, существует разрушительное присутствие, никогда не записываемое и не запоминаемое. Оно невидимо. Это не забытая запись, у него нет своего места и времени на подпорках записей, в отражающем зеркале. Оно остается неизвестным для торений и просмотров [breachings and scannings][514].

Этот пассаж, несомненно, является самой загадочной частью лиотаровского выступления. У зеркала и чистого зеркала, безусловно, бесконечный ряд метафорических коннотаций. И всё же, отмечает Финск, нам очень трудно проанализировать это заявление – рассмотреть диалог между французским философом XX века и японским монахом XIII века, – не впадая в некоторый экзотизм.

Продолжая обсуждение Догэна, мы скажем, что чистое зеркало означает разум (или интеллектуальное созерцание), перед которым разбивается феномен. Чистое зеркало представляет собой нечто почти противоположное всякой концептуализации субстанции, так как оно – пустота. Прежде всего чистое зеркало отрицает субстанцию или сущность (ousia) как eidos. Это может напомнить о предлагаемой Ниситани замысловатой логике самоидентификации: огонь не обжигает огонь, следовательно, это огонь. Феноменальный опыт как таковой представляется исходя из актуализации разума, поскольку нормальный человек цепляется за его субстанциализацию. Чистое зеркало – это другой тип разума, способный производить привацию этой субстанциалистской склонности; этот разум видит мир в непрерывном изменении, без какого-либо постоянства. Не было ни одного события, которое разбило бы чистое зеркало и отметило начало. Перед чистым зеркалом есть лишь постоянное разрушение, которое разбивает концепт самости (самость вовсе не может быть отражена). Тот, у кого нет разума, подобного чистому зеркалу, может видеть себя, так как у него всё еще есть upādāna (цепляние, хватание, привязанность), которая видит лишь феномены, поскольку может ориентироваться только по формам. По контрасту чистое зеркало видит всё разбитым, поскольку в себе оно пусто. Лиотар продолжает:

Я не уверен, что Запад – философский Запад – продвинулся в осмыслении этой мысли – по самому факту своего технологического призвания. Разве что Платон – когда пытается помыслить agathon за пределами сущности. Разве что Фрейд – когда пытается помыслить первичное вытеснение. Но и то и другое всегда грозит вернуться в technologos. Потому что они пытаются найти «слово, которое избавляет», как пишет Догэн. И даже позднему Хайдеггеру, возможно, не хватает жестокости разрушения[515].

Неясно, сколь много Лиотар знал об истории «чистого зеркала» – истории, известной в дзен-буддизме, хотя она и считается апокрифической. Согласно этой истории, пятый патриарх дзен-буддизма Дамань Хунжэнь хотел найти преемника, и его ученик Шэньсю (606–706) считался сильным кандидатом. Однако Хунжэнь сомневался и хотел найти более подходящего человека; а чтобы выбрать его, он попросил своих учеников написать стихотворение, объясняющее, что такое разум. Шэньсю написал на стене следующее:

身是菩提樹, Тело есть древо Бодхи,

心為明鏡台。 Сердце подобно чистому зеркалу.

時時勤拂拭, Следует часто протирать его

勿使惹塵埃。 И не допускать попадания пыли.

Хуэйнэн (638–713), безвестная фигура в храме, ответил на это стихотворение другим. На самом деле Хуэйнэн не умел ни читать, ни писать, поэтому ему пришлось попросить кого-то другого сделать это за него. (Это одна из особенностей практики дзен-буддизма, где грамотность не считается важной добродетелью.) Стихотворение заслужило одобрение Хунжэня, и Хуэйнэн стал шестым патриархом дзен-буддизма. Чистое зеркало есть разум, которого дзен-буддизм стремится достичь:

菩提本非樹, Бодхи – это не древо,

明鏡亦非台, Чистое зеркало – не зеркало.

本來無一物, Нет ни единой вещи,

何處惹塵埃。 Откуда возьмется пыль?

Лиотар, однако, трансформирует чистое зеркало в вопрос о письме, а следовательно, и в вопрос о логосе. Здесь мы сталкиваемся с другим значением субстанции: поддержка, или hypokeimenon. Вопрос в следующем: может ли сущее быть, не будучи переносимым hypokeimenon’ом? Или, как спросил Лиотар в первом тексте, который воспроизводится в «Нечеловеческом», «Может ли мысль существовать без тела?». Способен ли логос содействовать анамнезу, который им не записан? Иными словами, может ли логос, а здесь техно-логос, не детерминировать анамнез, а позволить ему прийти недетерминированным путем? Лиотар, таким образом, надеется преодолеть логос через логос, точно так же как Ницше и Ниситани стремились преодолеть нигилизм через нигилизм. Эту логику демонстрирует другой схожий отрывок из учения Догэна: мастер дзен учит «мыслить о немышлении. Как мыслить о немышлении? Не-мысля. Это важнейшее искусство дзадзен» (Дзадзен или цо-чань [tso-ch’an] буквально означает «сидячий дзен» и является техникой медитации)[516]. Оппозиция, создаваемая здесь Догэном, есть оппозиция между мышлением и немышлением. Это чистое отрицание, так как мышление не может быть немышлением, а немышление не может быть мышлением. Но, по Догэну, между мышлением (shiryō) и немышлением (fushiryō) есть третий путь, который является не-мышлением (hishiryō), отрицающим как мышление, так и немышление через привацию мышления. По Лиотару, эта привация логоса ведет в сферу, которая не вписана и не может быть вписана в логос. Лиотар сам придерживается этой логики, когда в ходе выступления на коллоквиуме в связи с открытием выставки художницы Брахи Лихтенберг Эттингер, позднее опубликованного под названием «Анамнез видимого», описывает ее работу фразой: «Я помню, что я больше не помню»[517]. Мы могли бы сказать, что это двойное послание является логикой анамнеза: возможен ли не-логос благодаря отрицанию логоса внутри логоса? В последнем абзаце «Логоса и технэ, или телеграфии» Лиотар ставит вопрос, который мы приводили во Введении:

[В]озможен ли переход, станет ли он возможен благодаря новому режиму записи и запоминания, характерному для новых технологий? Не внедряют ли они синтезы, которые проникают в душу еще глубже, чем любая прежняя технология?[518]

Таким образом, Лиотар спрашивает, могут ли эти новые технологии открыть какие-то новые, неизвестные возможности; или, напротив, новые технологии способствуют только синтезу, становящемуся всё более эффективным и доминирующим, то есть автоматизации. Этот вопрос был задан философам письма, или [философам] мнемотехники. Логос сталкивается с чистым зеркалом, чтобы подумать, возможно ли реализовать чистое зеркало с помощью техно-логоса.

Как уже было сказано, ретроспективно мы могли бы задаться вопросом о том, не очень ли похож анамнез, упоминаемый здесь Лиотаром, на предложенную Ниситани пустоту. Действительно, они происходят из одной и той же традиции, если не от одного и того же мастера дзен. Лиотар хочет преодолеть европейский модерн через анамнез, который, как он знает, лежит в основе восточноазиатского мышления. Однако он, вероятно, не осознавал, что этот же анамнез был и самой большой слабостью такого мышления, когда дело касалось его противостояния модернизации. Более того, лиотаровский анализ еще не затрагивает реальной проблемы – исторической, техно-логической и гео-политической. Лиотар надеется, что «чистое зеркало» может свести на нет тенденцию к тотализации системы, тем самым обеспечив выход из системы как постава; может противостоять гегемонии индустриализации памяти, отклоняясь от характерной для такой гегемонии оси времени, которое он называет «общим»[519]. В этом смысле он надеется, что постмодерн сможет впитать немодерн и использовать его в качестве концептуального инструмента для преодоления модерна. Однако необходимо проблематизировать простую оппозицию немодерна и модерна; а постмодерн, коль скоро он хочет быть глобальным, а не сугубо европейским проектом, должен переопределить себя как Aufhebung, который стремится разрешить несовместимость между различными онтологиями, различными эпистемами.

Давайте скажем несколько слов об этой глобальной оси времени, которая стала доминирующей благодаря глобализации. Выше я уже намекал на то, что следует отойти от визуального образа земного шара, поскольку он несет в себе вопрос о включении и исключении. Понятие космоса как «дома» и сферы восходит к античной европейской космологии; «стимулирующий образ всеобъемлющей сферы», олицетворяемый моделью Птолемея, которая, как справедливо заявил Петер Слотердайк, дожила «до XX века»[520]. В противовес образу земного шара Слотердайк предлагает теорию пены, называемую им «поликосмологией». Нас может привлечь новая визуальная, пространственная форма пузырей, которую Слотердайк берет за основу «дискретной теории существования»[521]. Однако обзор недавних комментариев Слотердайка о политике в отношении беженцев побуждает спросить, не прячется ли в этих автономных пузырях кажущаяся фашистской тенденция к исключению: в интервью немецкому политическому журналу Cicero за январь 2016 года Слотердайк раскритиковал политику Ангелы Меркель в отношении беженцев, заявив, что «мы не научились славить (Lob) границы» и что «европейцы рано или поздно разработают эффективную общую пограничную политику. В долгосрочной перспективе преобладает территориальный императив. В конце концов, нет никакого морального долга саморазрушения»[522]. Разве соучастия пузырей не являются тем, что лишь подтверждает несводимость границ? И разве их привлекательность не оставляет нас в ловушке вопроса о территории и включении/исключении?

Реальная опасность глобализации представляется двоякой: во-первых, она заключается в подчинении чистой детерминации времени и становления технологиями, как было показано выше, и, во-вторых, в попытках преодолеть модерн, которые слишком легко превращаются в фашистские и фанатичные движения против «разукорененных народов». Мы разберемся с первым пунктом здесь, а второй пункт рассмотрим в следующем параграфе.

Ближе к концу «Жеста и речи» Леруа-Гуран поднял проблему ритма, возникающую в связи с эффектом синхронизации технических систем: «Индивиды сегодня проникнуты и обусловлены ритмичностью, которая достигла стадии почти полной механичности (в противовес гуманизации)»[523]. Предложение перейти от пространственной метафоры к темпоральному опыту есть призыв переосмыслить ритмы, которые пребывают в процессе синхронизации и становления гомогенными, вслед за триумфом глобальных технических систем, которые существуют во всех областях нашей повседневности и пересекают все территории: телекоммуникации, логистики, финансов и т. д. Именно это переосмысление должно стать главной задачей программы «ре-ориентации» после постмодернистской «дезориентации» Лиотара – программы, которая направлена на то, чтобы выйти за рамки оппозиции глобального и локального как основного закона культурной и политической идентичности. Вместо того чтобы отрицать технологии и традиции, такая программа должна будет открыться плюрализму космотехник и разнообразию ритмов посредством преобразования того, что уже существует. Единственный способ сделать это – разобрать и пересобрать категории, широко признанные нами как техника и технология.

В отличие от Лиотара восточные попытки преодолеть модерн – будь то фанатичный призыв Киотской школы преодолеть его путем войны или оптимистическая программа Моу Цзунсаня по выходу за его пределы через нисхождение с лянчжи – провалились, потому что не сумели преодолеть временну́ю ось, конституированную технологическим бессознательным модерна в глобальном масштабе. Стратегия Ниситани заключалась в том, чтобы избежать этой временно́й оси, охватив ее, чтобы дать ей новую основу – абсолютное ничто. Стратегия Моу состояла в том, чтобы спуститься к этой временной оси, созерцая ее, в надежде на то, что получится ее интегрировать, как, например, когда он говорит, что «одно сердце/разум открывает две двери/перспективы (一 心 開兩門)». В конечном счете проблема в том, что в обоих случаях в качестве решения предлагается дуализм. Дуализм этот не вполне картезианский – и действительно, оба мыслителя были очень хорошо осведомлены о проблеме картезианского дуализма, и их философии тоже стремились его преодолеть – он, скорее, заключается в том, что техника как составляющая Dasein и Weltgeschichtlichkeit подрывается как простая возможность синь. Можно заключить, что все три попытки неудачны. Однако то, как были поставлены эти вопросы, позволит нам сформулировать другую программу. Спекулятивный вопрос Лиотара сегодня не утратил своей силы, ведь реальный вопрос состоит не в том, могут ли китайские или японские традиции дать начало науке и технике, а скорее в том, как им апроприировать глобальную ось времени, чтобы радикально открыть для себя новую сферу, как это описано Лиотаром (но в противоположном направлении), и как им сделать это, не впадая в дуализм.

§ 26 Дилемма возвращения домой

Какой урок нам следует извлечь из этих попыток преодоления модерна? Попытки занять позицию, верную хайдеггеровской интерпретации философии и техники, закончились метафизическим фашизмом. Принятие Киотской школой гегельянской диалектики и хайдеггеровского понимания миссии философии как теории Третьего рейха, чтобы достичь восточноазиатской сферы сопроцветания[524], привело не только к метафизической ошибке, но и к непростительному преступлению. Однако недостаточно критиковать их просто из морального негодования: Хайдеггер действительно указал на проблему, которая возникает в результате планетаризации техники, а именно разрушение традиций и исчезновение любого «дома». Но это вопрос, который надо вывести за рамки критики национализма, чтобы пересмотреть серьезные последствия, вызванные технологической глобализацией. Неспособность понять эту дилемму ведет к фанатизму Киотской школы, которая стремилась переустановить мировую историю даже ценой тотальной войны; или исламского экстремизма, который верит, что может преодолеть проблему с помощью террора. Угли фанатизма не погаснут без прямого противостояния технологической глобализации, без которого он распространится повсюду, как внутри Европы, так и за ее пределами, в различных формах. Первые два десятилетия XXI века свидетельствуют об этой неспособности преодолеть модерн.

Между тем теория русского нового правого хайдеггерианского мыслителя Александра Дугина может послужить свежим репрезентативным примером тенденции использовать философское «возвращение домой» как ответ на технологическую планетаризацию. Дугин предлагает то, что называет «четвертой политической теорией», в качестве преемницы основных политических теорий XX века – фашизма, коммунизма и либерализма[525]. Эта новая программа представляет собой продолжение «консервативной революции», обычно ассоциируемой с Хайдеггером, Эрнстом и Фридрихом Юнгерами, Карлом Шмиттом, Освальдом Шпенглером, Вернером Зомбартом, Отмаром Шпанном, Фридрихом Хильшером, Эрнстом Никишем и, что общеизвестно, Артуром Мёллером ван ден Бруком (1876–1925), чья книга 1923 года «Das Dritte Reich»[526] оказала значительное влияние на немецкое националистическое движение, которое увидело в современной технике огромную опасность для традиций и ополчилось против нее. Модерн кажется Дугину уничтожением традиции, в то время как постмодерн есть «окончательное забвение бытия „полночь“, где ничто (нигилизм) начинает проступать из всех щелей»[527]. Дугин предлагает преодолеть как модерн, так и постмодерн, пойдя по стопам ван ден Брука, и утверждает, что «консерваторы должны возглавить революцию»[528]. Идея Дугина состоит в том, чтобы вернуться к русской традиции и мобилизовать ее как стратегию против технологического модерна. Он конкретизирует эту идею в том, что называет «Евразийским движением», которое является одновременно политической теорией и эпистемой, в том смысле, что оно использует традицию как эпистему, которая противопоставляется «унитарной эпистеме модерна – включая науку, политику, культуру, антропологию»[529]. Несмотря на то что предлагаемое переутверждение этой новой эпистемы перекликается с тем, что мы на данный момент продемонстрировали, Дугину не удается развить свой проект в какую-либо философскую программу, и тот становится простым консервативным движением.

«Консервативная революция» неизменно является реакционным движением против технологической модернизации; Хайдеггер был одним из первых, кто трансформировал этот вопрос в вопрос метафизический – вопрос о современной технике как завершении метафизики. Но Хайдеггер оставил открытой возможность «возвращения домой», к досократикам. При этом он, возможно, отсылал к лирическому роману Гёльдерлина «Гиперион», состоящему из переписки между греком, его возлюбленной и немецким собеседником. Из этих писем мы узнаем, что Гиперион некогда покинул свою страну и отправился в Германию, дабы обрести аполлоническую рациональность[530]. Однако жизнь в Германии показалась ему невыносимой, и он вернулся в Грецию, чтобы жить отшельником. Древняя Греция для Гёльдерлина является «опытом» и «знанием» особого исторического момента, когда техника и природа представлены в напряжении и конфликте[531]. Хайдеггер использовал это в своей собственной диагностике современной технологической ситуации и представил как «возобновление». Нетрудно увидеть общую основу политических программ Хайдеггера, Киотской школы и Дугина в этом понятии возвращения домой. Возвращение философии на родину как возобновление за пределами модерна есть не только отказ от техники, охарактеризованной Хайдеггером 1930-х и 1940-х годов как «махинация (Machenschaft)» (предшествующая термину Gestell)[532]. Отказ от метафизики укоренен в надежде, что можно открыть нечто более «подлинное» – истину бытия. Однако истина бытия не универсальна, поскольку она открывается лишь тем, кто вернулся домой, а не тем, кто не дома, и уж точно не тем, кто стоит между народом (Volk) и его возвращением домой. Последние отнесены к категории массы (das Man), и, конечно, еврейский народ выходит на первое место в этой категории в «Черных тетрадях», где преобладает то, что Донателла Ди Чезаре описывает как «метафизический антисемитизм»: в этой трактовке истории метафизики евреи становятся теми, кто завершил и усилил метафизическое разукоренение:

Вопрос о роли мирового еврейства – не расовый, но метафизический вопрос о таком роде человечества, который может абсолютно бесцеремонно заняться – как всемирно-исторической задачей – выкорчевыванием всего сущего из бытия.

Judenfrage и Seinsfrage составляют онтологическое различие, но для Хайдеггера Juden[533] не являются чем-то неподвижным, подобно наличному; скорее, это сила, которая ведет Запад к бездне бытия. Иудаизм апроприировал модерное развитие западной метафизики и распространяет «пустую рациональность» и «расчетливость». Иудаизм идет рука об руку с ядовитой модерной метафизикой:

… Временное усиление власти еврейства связано с тем, что метафизика Западной Европы, особенно в ходе ее нововременного развития, предоставляла исходное место для распространения некоторой (впрочем, пустой) рациональности и расчетливости, которые на таком пути обретали прибежище в «духе», не будучи сами способными постичь скрытые сферы решения. Чем более изначальными и первоначальными становятся грядущие решения и вопросы, тем недоступнее остаются они для этой «расы»[534].

Но не только евреи изображаются как зловещая метафизическая сила и преграда на пути к вопросу о бытии; таковыми для Хайдеггера также являются «азиаты», описываемые как «варварские, безродные, аллохтонные»[535]. Не совсем понятно, что подразумевается под «азиатским», но ясно, что оно несет в себе общий смысл «неевропейского». 8 апреля 1936 года в библиотеке Герциана Института Кайзера Вильгельма в Риме Хайдеггер прочитал лекцию под названием «Европа и немецкая философия», которую начал с определения задачи европейской философии:

Наше историческое Dasein с возрастающей неотложностью и ясностью осознает, что его будущее стоит перед суровым «или-или»: спасение Европы или [в противном случае] ее собственное уничтожение. Но возможность спасения требует двух вещей:

(1) Защита [Bewahrung] европейских народов от азиатов [Asiatischen].

(2) Преодоление собственной безродности и дезинтеграции[536].

В чем историческое значение распространения пустой рациональности и расчета, которые являются уделом западной метафизики? Она представляется как кризис, чрезвычайная ситуация, с которой европейская философия не способна справиться, поскольку она уже планетарна. «Азиаты», как в Европе, так и за ее пределами, считаются угрозой для Европы; однако азиатские страны тоже не смогли противостоять технологической модернизации, а Киотская школа также попыталась последовать за Хайдеггером, отступившим в мышление о Heimattum[537]. Это в свою очередь легитимировало «метафизический фашизм», то есть «поворот», который является общим для Хайдеггера, Киотской школы и совсем недавно для их российского собрата-консерватора.

Это раскрывает пределы хайдеггеровской трактовки истории западной метафизики и истории техники (как истории природы)[538]. Однако мы также должны спросить: почему хайдеггеровский метафизический анализ вызвал столь сильный резонанс на Востоке? Потому что, опять же, то, что он описал, неоспоримо: разрушение традиции – например, когда деревня утрачивает свою традиционную форму жизни и становится туристическим объектом[539]. Хотя это и выходило за рамки его первоначальной заботы о судьбе Европы, Хайдеггер, похоже, подозревал, что опыт модерна будет более серьезным за пределами Европы, чем внутри ее, – например, когда он пишет, что если коммунизм придет к господству в Китае, Китай станет «свободным» для техники. После ста лет модернизации «возвращение домой» всех философий, будь те китайскими, японскими, исламскими или африканскими, будет вызывать всё бо́льшую озабоченность в XXI веке из-за ускоренной дез-ориентации. Но как избежать фанатизма тотальной войны, или терроризма, или же «консервативной революции» – метафизического фашизма, который утверждает, что он против фашизма?

Каждому, всякой культуре необходим «дом», но этот дом не обязательно должен быть исключительным и субстанциальным местом. Цель этой книги – показать не только то, что нужно искать альтернативы, но и что это можно сделать, открыв вопрос о технике не как об универсальной технологии, а как о различных космотехниках. Это предполагает реапроприацию метафизических категорий изнутри культуры и усвоение ею современной техники, которая ее трансформирует.

В отличие от коммунистической апроприации технологии как средства экономической и военной конкуренции после 1949 года, новые конфуцианцы приняли другой подход к модернизации. Они вернулись к традиционной философии, к счастью не прибегая к тому же виду метафизического фашизма; причина их неудачи – историческая и философская: во-первых, поскольку модернизация происходила с такой поразительной скоростью, она оставляла всё меньше времени для каких-либо философских размышлений, особенно с учетом того, что китайской философской системе никак не удавалось определить категорию Technik саму по себе; во-вторых, тенденция к реконцептуализации технологии приняла довольно идеалистический подход и, следовательно, вошла в культурную программу без какого-либо глубокого понимания технологии. Космотехника предлагает заново подойти к вопросу о модерне, переизобретая одновременно самих себя и технологии и при этом отдавая приоритет моральному и этическому.

§ 27 Синофутуризм в антропоцене

Здесь мы могли бы остановиться, поскольку вопрос о технике в Китае почти полностью раскрыт: во-первых, разрушение традиционной метафизики и моральной космологии, которые некогда управляли социальной и политической жизнью; во-вторых, попытки воссоздать почву, соответствующую их традициям и совместимую с западной наукой и техникой, но эти попытки приводят только к противоположным результатам; и, наконец, утрата корней (Entwurzelung), в которой Хайдеггер усматривал неминуемую опасность для Европы, но которая гораздо более жуткими темпами прогрессировала в Азии. Однако нельзя останавливаться здесь. Мы должны столкнуться с проблематикой философского «возвращения домой» и выйти за ее пределы. Ибо очевидно, что китайцы не могут полностью отказаться от науки и техники, которые фактически стали их прошлым, тем прошлым, в котором они никогда не жили, но которое теперь перешло к ним. Необходимо продолжить изучение технологического состояния, которое сегодня приводит к широко распространенному в Азии чувству утраты традиции; и единственно возможный ответ – предложить новую форму мышления и практики технологий.

В 1958 году во время круглого стола Ниситани с огромной горечью описал утрату корней:

Религия в Японии бессильна. У нас даже нет серьезного атеизма. В Европе каждое отклонение от традиции должно примириться с традицией или хотя бы столкнуться с ней. Похоже, это объясняет тенденцию к интериорности или интроспекции, которая делает людей мыслящими. В Японии <…> связи с традициями разорваны; бремя необходимости примириться с тем, что лежит позади нас, исчезло, а на его месте остался лишь вакуум[540].

В Китае темпы модернизации, вероятно, даже выше, чем в Японии, именно потому, что Китай считался и до сих пор считается страной, где имела место «модернизация без модерна», тогда как Япония считается страной, крещенной европейским модерном. Вторая половина XX века в Китае была наполнена экспериментами: большой скачок, «культурная революция», четыре модернизации (сельского хозяйства, промышленности, национальной обороны, науки и техники), рыночная экономика… Соответственно, за последние тридцать лет мы стали свидетелями огромной трансформации, синхронизированной с глобальной технологической осью времени, характеризующейся скоростью, инновациями и военной конкуренцией. Как мы видели и как видел уже Ниситани, техническая система теперь полностью отделена от любой моральной космологии: космология становится астрономией, дух презирают как суеверие, а религия превращается в «опиум для народа». Разделение между традицией и современной жизнью, беспокоившее Ниситани, только усилилось и интенсифицировалось, причем разрыв еще больше увеличился в Китае в результате реформ величайшего акселерациониста из социалистического лагеря Дэн Сяопина. Как обсуждалось в Части 1, ускорение, возглавляемое Дэн Сяопином по совету мыслителей «Диалектики природы», прямо поместило Китай на ту же технологическую ось времени, где находился Запад. Что продолжает отставать от этого комбинированного ускорения и синхронизации, так это китайская мысль. Связь между Дао и Ци рухнула под давлением нового ритма, введенного технической системой. Здесь заманчиво повторить Хайдеггера, сказав, что «наступает ночь». Всё, что мы видим, есть исчезновение традиций и поверхностная маркетизация культурного наследия, будь то в сфере культуры или туризма. В условиях экономического бума также чувствуется, что наступает конец. И этот конец будет реализован на новой сцене – сцене антропоцена.

Геологи считают антропоцен преемником голоцена, геологического периода, который задал стабильную систему земли для развития человеческой цивилизации. Антропоцен рассматривается в качестве новой эры – новой оси времени, – в которой человеческая деятельность влияет на земную систему доселе невообразимыми способами. По словам комментаторов, существует разделяемое большинством мнение, что антропоцен начался в конце XVIII века, который был ознаменован изобретением паровой машины Джеймсом Уаттом, что спровоцировало промышленную революцию. С тех пор homo industrialis со своим технологическим бессознательным стал главной силой в трансформации земли и создателем катастроф[541], ведь люди оказываются «каузальной объяснительной категорией в понимании человеческой истории»[542]. В XX веке мы наблюдали то, что геологи назвали «великим ускорением», начиная с 1950-х годов, о чем свидетельствует экономическая и военная конкуренция в период холодной войны, переход от угля к нефти и т. д. На макроуровне мы уже давно видим изменение климата и ущерб, наносимый окружающей среде; на микроуровне, как заметили геологи, деятельность человека эффективно повлияла на геохимические земные процессы. В этой концептуализации нашей эпохи геологическое и человеческое время больше не являются двумя отдельными системами.

Признание антропоцена является кульминацией технологического сознания, в котором человек начинает осознавать, не только в интеллектуальной среде, но и в более широкой общественной сфере, решающую роль технологий в разрушении биосферы и в будущем человечества: было подсчитано, что без эффективного смягчения последствий изменение климата приведет к концу человеческого вида в течение двухсот лет[543]. Антропоцен тесно связан с проектом переосмысления модерна, поскольку на фундаментальном уровне современные онтологические интерпретации космоса, природы, мира и человека являются конститутивными для того, что привело нас в затруднительное положение, в котором мы сегодня и находимся. Антропоцен едва отличим от модерна, поскольку то и другое расположено на одной и той же оси времени.

Если вкратце, то есть два ответа на потенциальную опасность антропоцена: один – геоинженерия, адвокаты которой считают, что землю можно отремонтировать с помощью современной техники (экологический модернизм); другой – обращение к культурной плюральности и онтологическому плюрализму. Именно второй ответ мы и попытались рассмотреть в этой книге. Было предпринято много усилий, чтобы затронуть эту тему в антропологии, теологии, политологии и философии – в частности, в предложенном Бруно Латуром проекте «перенастройки модерна» и в антропологии природы Филиппа Дескола. Модерное разделение между культурой и природой рассматривается многими антропологами как один из основных факторов, приведших к возникновению антропоцена. Как утверждает Монтебелло, в отличие от ионийских космологий, которые говорят об общности всего сущего – живого, человеческого или божественного – картезианский дуализм превращает человека в особый вид сущего, который отделен от природы и делает природу своим объектом[544]. Было бы слишком просто обвинять картезианский дуализм, усматривая в нем эдакий «первородный грех», но было бы также невежественно не замечать в нем парадигму модерного проекта. Эпоха модерна началась с cogito, с веры в сознание, позволяющее людям господствовать над миром, развивать систему знания посредством самообоснования cogito и утверждать программу развития или прогресса. Теолог Майкл Норткотт считает, что это сопровождалось утратой теологического смысла и политико-теологическим провалом на Западе. По его словам:

Датирование антропоцена началом промышленной революции действительно является наиболее подходящим с теологической точки зрения, ведь именно с появлением угля, оптики и торговли в Европе после Реформации было утрачено чувство содействия между Христом, Церковью и космосом[545].

Наблюдение Норткотта резонирует с позицией Ниситани – с тем отличием, что хотя в Европе промышленная революция и воспринималась как разрыв, там всё еще имела место определенная непрерывность, потому что этот разрыв возник из внутренней динамики, а не являлся результатом вторжения внешних сил. Верно также и то, что в недавних размышлениях об антропоцене некоторые выдающиеся интеллектуалы предложили определенное переизобретение политической теологии и космологии. Такие мыслители, как Норткотт, представляют антропоцен в качестве момента перемен, kairos, которым нужно воспользоваться[546]. Норткотт интерпретирует глубокое время земли, открытое шотландским геологом Джеймсом Хаттоном в конце XVIII века, как chronos[547] и видит в антропоцене апокалипсис без вмешательства Бога, kairos, который призывает людей взять на себя ответственность за этот кризис.

Однако в этих предложениях видится общая недооценка проблемы модерна, как если бы тот был всего лишь «расстройством», Störung. Возьмем, к примеру, латуровский проект «перенастройки модерна». Можно понять «перенастройку модерна» с помощью метафоры, которую использует сам Латур:

Что вы делаете в ситуации дезориентации – например, когда цифровой компас в вашем мобильном телефоне выходит из строя? Вы перенастраиваете его. Возможно, вы находитесь в состоянии легкой паники из-за того, что утратили ориентацию, но всё равно должны не торопиться, а следовать инструкциям по повторной калибровке компаса и его перенастройке[548].

Проблема этой метафоры в том, что модерн – не неисправная машина, а скорее та, что работает слишком хорошо в соответствии с заложенной в ней логикой. Как только она будет перенастроена, она перезапустится исходя из тех же предпосылок и того же порядка. Нельзя надеяться, что модерн можно перенастроить нажатием кнопки – или, скорее, этот kairos модерна, вероятно, возможен в Европе, хотя я в этом и сомневаюсь, но он уж точно не будет функционировать подобным образом за ее пределами, как я пытался показать, рассказывая о неудачах Китая и Японии в преодолении модерна: первый закончил его усилением, а вторая – фанатизмом и войной. «Дезориентация» означает не только то, что мы сбились с пути и не знаем, какое выбрать направление; она также означает несовместимость временностей, историй, метафизик: это скорее «дез-ориент-ация».

По контрасту с призывами «вернуться к природе» или «перенастроить модерн» то, что я попытался предложить здесь, представляет собой переоткрытие космотехники как метафизического и эпистемического проекта. Вопрос, который еще предстоит поставить, заключается в том, какую роль в этом проекте должны сыграть современные технологии. Мне кажется, что сегодня этот вопрос фундаментален для преодоления модерна. Речь идет не столько о роли Китая в антропоцене – хотя нам известно, что Китай внес значительный вклад в его ускорение[549], – сколько о том, как Китай (например) изменит свою позицию относительно гигантской силы земно-человеческой оси времени, созданной современными технологиями. Как связать технологическое сознание с космотехникой, которую мы здесь попытались высветить? То, что мы могли бы назвать синофутуризмом, проявляется в различных областях. Однако подобный футуризм движется в направлении, противоположном морально-космотехническому мышлению – в пределе это всего лишь ускорение европейского проекта модерна. Если мы обратим внимание на то, что сейчас происходит с дигитализацией в Китае, это подтвердит нашу позицию: после появления Facebook и Youtube Китай подвергает их цензуре и создает Renren или Youku, которые выглядят примерно так же; когда появляется Uber, Китай принимает его и называет Youbu… Как несложно понять, на то есть исторические и политические причины, но есть еще и момент, когда такое повторение следует приостановить и вновь поставить вопрос о модерне.

Мечта Китая после двух Опиумных войн – о том, чтобы «перегнать Великобританию и догнать США», – похоже, некоторым образом осуществилась в 2015 году, когда было подтверждено, что китайская компания получила контракт на строительство атомной электростанции в Хинкли-Пойнт в Соединенном Королевстве. Успешное испытание атомной бомбы в 1974 году и водородной бомбы в 1976 году вывело Китай в первый ряд мировых военных держав, но эта ядерная программа не выходила за китайские границы. Однако строительство атомной станции в Великобритании отличалось с символической точки зрения. В октябре 2015 года Лю Сяомин, китайский посол в Лондоне, был приглашен на Би-би-си, чтобы рассказать об электростанции. На вопрос о том, может ли Великобритания также построить атомную электростанцию в Китае, он ответил: «Для начала есть ли у вас деньги, есть ли у вас технология, есть ли у вас специалисты? <…> Если у вас всё это есть, мы, безусловно, хотели бы сотрудничать с вами, как с французами. У нас с Францией есть кое-какая совместная деятельность».

В феврале 2016 года кульминация знаменитой ежегодной телевизионной программы государственного телевидения, посвященной празднованию китайского Нового года, наступила в момент, когда 540 роботов танцевали на сцене, а певец пел «спеши, спеши, спеши, мчись к вершине мира…», в то время как дюжина дронов прыгала над сценой и сновала взад и вперед между лазерными лучами. Возможно, это сцена лучше всего символизирует вероятное будущее антропоцена в Китае: роботы, дроны – символы автоматизации, убийства, имманентного надзора и национализма. Возникает вопрос, насколько сильно народное воображение уже оторвалось от формы жизни и моральных космологий, которые занимали центральное место в китайской традиции. Однако то, что скрывается за кулисами – как бы ни было неловко это признавать и как бы сильно это ни заставляло нас сожалеть об утрате традиций, – есть факт, что, участвуя в строительстве оси времени модерна, Китай преуспел в этом и стал одним из его основных игроков (и, конечно, это верно не только для Китая, но и для многих других развивающихся стран). Это особенно важно, если учесть быструю и продолжающуюся модернизацию Китая и его инфраструктурные проекты в Африке. Тем самым «модерн», который был инородным для китайской культуры, не только усиливается внутри самой страны, но и распространяется в странах ее партнеров по третьему миру – и в этом смысле она расширяет европейский модерн с помощью современной техники (по Хайдеггеру, онтотеологии).

Таким образом, вопрос об антропоцене – это не только вопрос о таких мерах, как, например, сокращение загрязнения, но и вопрос о противостоянии оси времени, которая, как уже заметил Хайдеггер, утягивает нас в пропасть. Это не означает, что такие амелиоративные меры не важны; напротив, они необходимы, но недостаточны. Что более фундаментально, так это связь между человеком и космосом (Небом и Землей), которая определяет культуры и природы. Как и предсказывал Хайдеггер, эти связи постепенно исчезли, уступив место общему пониманию бытия как постава. Капитализм есть та современная космотехника, что доминирует на планете. Социолог Джейсон Мур прав, называя его «мировой экологией», которая непрерывно эксплуатирует природные ресурсы и неоплачиваемый труд, чтобы себя поддерживать[550]; экономисты Шимшон Бихлер и Джонатан Нитцан предлагают рассматривать капитализм как «режим власти», который упорядочивает и переупорядочивает власть (как предполагается самим греческим словом kosmeo)[551]. Бихлер и Нитцан утверждают, что эволюция капитализма – это не только эволюция внедрения им современной науки и техники; скорее, они также разделяют понимание космической динамики: например, между концом XIX века и началом XX века произошел переход от механического режима власти к режиму, где приоритет отдается неопределенности и относительности.

Можно и вправду найти в древней мудрости некоторые намеки на то, как можно было бы переосмыслить отношения между человеком и космосом в ключе принципа сосуществования, управления и жизни. Например, в «Мэн-цзы» есть знаменитый диалог Мэн-цзы и Лянского правителя Ван Хуэя, где Мэн-цзы осуждает войну и предлагает Вану иной способ управлять страной, следуя «четырем сезонам» (сиши):

Ван, если вы так поняли этот пример, то не надейтесь, что у вас народу станет больше, чем в соседних владениях. Не нарушайте сроков полевых работ, и хлеба у вас будет не под силу съесть. Не закидывайте густых сетей в пруды и водоемы, тогда рыб и черепах тоже не под силу будет съесть. Ходите в лес с топорами и секирами в надлежащее время, и древесины у вас будет не под силу извести. Когда будет не в силах съесть хлеба, рыб и черепах, когда будет не под силу извести древесину, тогда это и позволит народу не сетовать, как прокормить народившихся и как похоронить умерших. Если не будет таких сетований, тогда и наступит начало настоящего вановского пути в управлении народом[552].

Аналогичный комментарий об управлении согласно временам года можно найти в трудах современника Мэн-цзы Сюнь-цзы (荀子, 313–238 гг. до н. э.)[553]. Древнекитайская мудрость непрерывно повторялась в последние десятилетия в связи с экологическим кризисом и безудержной индустриализацией, и всё же тем, что мы слышали [всё это время], были одни непрекращающиеся катастрофы. Ли (ритуалы) стали чисто формальными, вплоть до того, что, как бы смешно это ни было, люди молятся Небу, чтобы больше эксплуатировать Землю, чтобы получить больше прибыли. Дело не в отсутствии осознания проблем, а скорее в том, что прагматический разум – тот, что стремится адаптироваться, чтобы извлечь выгоду из глобализации, – мешает нам поставить более глубокие вопросы о космотехнике и эпистеме. Космотехническое отношение к космосу – а оно предполагает не только близость, но и ограничение, – при промышленном способе производства, как правило, игнорируется. Огромное разнообразие знаний и ноу-хау вытесняется господством глобальной эпистемы, навязанной капитализмом. Этому технологическому становлению мира необходимо бросить вызов, чтобы прервать его гегемонистскую синхронизацию и создать другой способ сосуществования. Однако, хоть мы и не согласны с тем, что принципы китайской философии попросту устарели или стали анахронизмом из-за укрепления глобальной оси времени, решением не является и поверхностная поддержка «духовного» или вписывание технологии в «философию природы», которая воображается исходящей из древних знаний, и предоставление умиротворяющей метафизики, которая просто смягчает беспокойство, вызванное дез-ориентацией (то есть модель дзен или дао как «самосовершенствование» для потребителя). Реапроприация технологий усложняет проект «преодоления модерна», поскольку она может быть лишь глобальным проектом – тем, что конституировано общей осью времени и борется с ней; любой уход от вопроса о глобальном не даст нам развязки лучше, чем медленная дезинтеграция. К мировой истории надо подойти именно с этой точки зрения.

§ 28 За другую мировую историю

Утверждая эту общую ось времени и мировую историю, не попадаем ли мы, как заявляют постколониальные исследователи, в ловушку некоего историзма, принимая определенный нарратив европейского модерна за стержень истории мира?[554] Этот вопрос, безусловно, заслуживает нашего внимания, поскольку наряжать старую проблему в новую одежду может быть опасно. И всё же это не просто вопрос о нарративах, а скорее вопрос о технической реальности, которую нельзя редуцировать к уровню одних лишь дискурсов. Одна из опасностей утверждения, что мировая история есть всего лишь нарратив и что, соответственно, можно отыскать выход из нее с помощью другого нарратива, заключается в том, что оно игнорирует материальность мировой истории и видит за отношением между техникой и мышлением, между Дао и Ци, одни лишь тексты. Мы, например, знаем, что историзм, который развивался в период между 1880 и 1930 годом среди немецких историков и неокантианцев, потерпел крах после мировых войн[555]; наша проблема состоит не в том, что история – нарратив, а в том, как она функционирует в материальном плане. Я бы сказал, что новая конституция времени, а значит и новой мировой истории, должна заключаться не просто в новом нарративе, а скорее в новых практике и знании, которые больше не тотализуются временно́й осью модерна. В этом состоит отличие моей позиции от постколониальных критик, и его необходимо подчеркнуть.

Исходя из этого, давайте кратко рассмотрим некоторые идеи постколониального историка и исследователя Дипеша Чакрабарти, представленные в его замечательной и провокационной книге «Провинциализируя Европу», посвященной доскональной критике историзма и представления о Европе как оси исторического нарратива модерна. Чакрабарти использует Хайдеггера для проблематизации Марксовой концепции истории как парадигмы «История 1 против Истории 2», используя контраст между подручным (zuhanden) и наличным (vorhanden):

Хайдеггер не преуменьшает значимость объективирующих отношений (сюда относится История 1), которые он называет «наличными», но в рамках подлинно хайдеггеровской конструкции и наличное, и подручное сохраняют свою значимость; ни одно из них не имеет эпистемологического преимущества над другим. История 2 не может ассимилироваться внутри Истории 1[556].

Несколькими страницами ниже Чакрабарти четче формулирует, что он имеет в виду под Историей 1 и 2: когда капитал как философско-историческая категория анализируется в качестве перехода Истории 1 через переводы, он становится универсальной и пустой абстракцией; однако История 2 открывает «историческое различие» и, соответственно, включает в себя другой вид перевода, конституированный несводимым различием. В этом смысле хайдеггерианское подручное может быть мобилизовано для противостояния «эпистемологическому приоритету» Истории 1[557]:

История 1 – это и есть аналитическая категория. А идея Истории 2 влечет нас к более аффективным нарративам человеческой принадлежности, где жизненные формы, хотя и проницаемые друг для друга, не кажутся взаимозаменяемыми через третий термин эквивалентности вроде абстрактного труда[558].

Проблемой всего этого анализа является необъясненное Zuhandene. Как я уже показывал в другом месте, Zuhandene – это, по сути дела, технические объекты в нашей повседневной жизни. Они не равны Vorhandene, предметам (Gegenstand), которые стоят (stehen) перед (gegen) субъектом. Временность Zuhandene определяется оснащенностью (Zeuglichkeit). Например, когда мы используем молоток, нам не нужно его тематизировать; скорее, мы используем его так, будто уже его знаем. Хайдеггеровская Zuhandenheit («подручность») представляет собой совокупность дискурсивных и экзистенциальных отношений, которые конституируют темпоральную динамику технических объектов, но также и технических систем[559]. Мы живем в мире, компонуемом всё бо́льшим и бо́льшим числом технических объектов, созданных в разные периоды истории и обладающих различными временны́ми характеристиками; и противопоставления Historie и Geschichte, наличного и подручного как фундаментальных категорий недостаточно для объяснения самой историчности. Это как раз тот пункт, где мы смогли инсценировать конфронтацию между интерпретациями мировой историчности Стиглером и Ниситани. Предложенная Чакрабарти характеристика Zuhandenheit как жизненного мира представляет собой интуитивный и действительно очень интересный способ концептуализации альтернативных историй на фоне истории колонизации, поскольку подручное сопротивляется любой редукции к сущности; однако невозможно вывести историческую концепцию, основанную на Zuhandene, не признав за ним природы технических объектов и того факта, что, будучи техническими объектами, они не могут существовать сами по себе, а только в мире – мире, который всё больше становится унифицированной и глобализированной системой.

Как говорит Чакрабарти, ось времени, синхронизирующая глобальную деятельность, становится всё более могущественной и в то же время более гомогенной; именно это мы называем «модернизацией». Однако я не согласен с тем, что можно редуцировать эту ось времени к нарративу и тем самым с легкостью «провинциализировать» ее. Критика Чакрабарти иллюстрирует проблему многих постколониальных теорий, склонных сводить политические и материальные вопросы к регистру интертекстуальности в сравнительном литературоведении. Модерн как технологическое бессознательное необходимо будет продолжать распространяться в других культурах и цивилизациях. Объявление конца модерна в Европе не означает, что модерн как таковой заканчивается, поскольку лишь в Европе такое технологическое сознание воспринимается и как судьба, и как новая возможность (как в нигилизме Ницше). Она необходима для других культур, потому что технологическое бессознательное продвигается глобальной военной и экономической конкуренцией, так что технологическая модернизация становится неизбежной. Именно в таких условиях Китай посчитал необходимым ускорить свое технологическое развитие – постоянная напряженность в отношениях с Советским Союзом и США во время холодной войны, а после приход рыночной экономики только подтолкнули его к исчерпанию всех природных и человеческих ресурсов для поддержания постоянного роста ВВП. Таким образом, вопрос заключается не просто в разработке новых нарративов или взгляде на мировую историю с точки зрения Азии или Европы, а скорее в противостоянии этой оси времени для того, чтобы преодолеть модерн через модерн, то есть через реапроприацию современной техники и технологического сознания.

Своеобразный космополитизм, конституированный глобальной коммерцией в качестве космополитического права, как то предвидел Кант в трактате «К вечному миру» (1795), а также в своей проекции общего становления в «Идее универсальной истории во всемирно-гражданском плане» (1784), был в некоторой степени реализован с помощью различных технологий ретикуляции, действующих сегодня (разнообразные формы сетей, транспорта, телекоммуникаций, финансов, борьбы с терроризмом и т. д.). Можно было бы возразить, как это делает Юрген Хабермас, что разум, описанный Кантом, еще не пришел, что проект Просвещения еще не завершен. Однако, похоже, задача уже не в том, чтобы завершить универсальный разум в кантовском и/или гегелевском смысле, а скорее в воссоздании разнообразия космотехник, способных сопротивляться глобальной оси времени, которая была сконструирована модерном. Критикуя европейских колонистов и торговцев, Кант отмечает, что Китай и Япония мудро определили свою политику в отношении этих иностранных гостей: первый разрешает контактировать, но не допускает въезда на территорию; вторая ограничивалась контактами с голландцами, в то же время относясь к ним как к преступникам[560]. Но такая «мудрость» оказалась невозможной в контексте глобализации; и столь же невозможен возврат к этому состоянию изоляции – ибо то, что было внешним для страны (например, торговля), теперь стало внутренним (например, через финансовые и другие сети).

Но сегодня задача преодоления модерна через модерн неизбежно подводит нас к вопросу о специфике и локальности. Локальность – «не обнадеживающая альтернатива глобализации, а ее общий результат»[561]. Если мы хотим снова говорить о локальности, то должны признать, что это уже не изолированная локальность – самоизолировавшиеся Япония или Китай, отрезанные или отдаленные от глобальной оси времени, – но это должна быть локальность, которая апроприирует глобальное, а не просто производится и воспроизводится глобальным. Локальность, способная сопротивляться глобальной оси времени, в силах противостоять ей, радикально и осознанно ее преобразуя, а не просто добавляя ей эстетическую ценность. Локальное не может выступать в качестве оппозиции глобальному, иначе оно рискует инициировать своего рода «консервативную революцию» или даже способствовать метафизическому фашизму. Здесь я попытался сделать первый шаг к отклонению от конвенционального прочтения китайской философии как сугубо моральной, чтобы переосмыслить ее в качестве космотехники и выдвинуть на передний план традиционные метафизические категории как то, что является для нас современным; я также стремился раскрыть концепт техники как мультикосмотехники, состоящей из различных несводимых метафизических категорий. Реапроприация современной техники с космотехнической позиции требует двух шагов: во-первых, как это было сделано здесь, она требует, чтобы мы перенастроили фундаментальные метафизические категории, такие как Ци – Дао, в качестве основы; во-вторых, чтобы мы реконструировали на этой основе эпистему, которая, в свою очередь, обусловит технические изобретения, разработки, инновации, дабы последние больше не были простыми имитациями или повторениями.

Если говорить о Китае или Восточной Азии в целом, то вопрос – центральный для представленного нами здесь тезиса – заключается в том, как отношения Ци – Дао, которые мы очертили в Части 1, могут способствовать обсуждению разнообразия или плюрализма. Описывая линию связи Ци – Дао, мы не намерены предлагать возврат к «исконным» или «подлинным» отношениям между Ци и Дао, мы скорее хотим решительно открыть новое понимание Дао относительно глобальной оси времени. Поискав примеры в прошлом, мы увидим, что возникновение различных школ (включая конфуцианство, даосизм и т. д.), неоконфуцианство и новое конфуцианство неизменно являлись ответом на политический кризис или упадок духа. Каждая из них пыталась обновить эпистему, основываясь на переосмыслении традиции с помощью метафизических категорий. Эта эпистема, в свою очередь, обусловливала политическую, эстетическую, общественную и духовную жизнь (или форму жизни) и была силой созидания и принуждения к познанию. Например, в чайной церемонии или каллиграфии, где использование Ци направлено уже не на определенную цель, а на совершенно другой опыт. В этих случаях Ци трансформируется в высшую цель, которую вслед за Кантом можно назвать «целесообразностью без цели». Эти формы эстетической практики широко применяются в Китае с древних времен вплоть до наших дней. В связи с модернизацией повседневности они становятся всё менее распространенными, даже несмотря на то, что некоторые из них сейчас возрождаются в контексте маркетинговых стратегий нашего потребительского общества. Задача не просто в том, чтобы укрыться в эстетическом опыте, а скорее в том, чтобы усовершенствовать философское мышление, которое может в нем содержаться. Центральную роль в таком предложении отследить и отыскать философию техники в Китае играет систематическая рефлексия об отношении техники и единства космического и морального порядка – что позволит нам вновь задуматься о производстве и использовании технологий.

Остается много вопросов для дальнейшего обдумывания и конкретного экспериментирования: как представить такую форму опыта в связи с информационными технологиями – компьютерами, смартфонами, роботами и т. д.? Как можно говорить о Ци – Дао в связи с диодами, триодами и транзисторами – примерами, которые Жильбер Симондон использовал для обсуждения способа существования технических объектов? Как нам возобновить связь с нелюдьми после ста лет модернизации? Технологическое развитие настолько далеко ушло от древней космотехники, что такие учения, как даосизм, буддизм или даже стоицизм, стали догмами и, соответственно, признаются разве что в качестве методов самосовершенствования; в «лучшем» случае они трансформируются в нечто вроде «калифорнийской идеологии»[562]. Однако мы утверждаем, что можно заново поставить эти вопросы и подойти к ним с космотехнической точки зрения – а не с точки зрения Gelassenheit[563], – в соответствии с различными порядками величины: от космоса до чи. Симондоновский анализ телевизионной антенны, рассмотренный выше (§ 2), кажется мне хорошим примером того, как можно представить совместимость космотехнического мышления и современной техники.

Таким образом, концепт космотехники – не ограниченный космологиями – призван переоткрыть как вопрос о технике, так и многочисленные истории технологий. Другими словами, используя Китай в качестве примера и предлагая принять космотехнику Ци – Дао как основу и сдерживающий фактор для апроприации современной техники, мы хотим обновить форму жизни и космотехнику, которая сознательно исключала бы себя из гомогенного становления технологического мира и отклонялась от него. Это невозможно сделать без переосмысления нашей традиции и ее трансформации в новую эпистему. А это предполагает иную форму перевода: перевод, основанный уже не на эквивалентности – например, перевод метафизики в Син эр Шан Сюэ или технэ в цзишу, – а на различии, перевод, благодаря которому имеет место трансдукция.

Трансдукция, в понимании Симондона, предполагает прогрессивную структурную трансформацию системы, вызываемую входящей информацией, – часть индивидуации цивилизации, в которой прогресс характеризуется «внутренними резонансами». В статье под названием «Пределы человеческого прогресса: критическое исследование»[564], которая является ответом на одноименную статью Раймона Рюйе 1958 года, посвященную вопросу о технологическом ускорении в связи с пределами человеческого прогресса, Симондон предложил рассматривать физическую конкретизацию технических объектов как предел цивилизации. Рюйе отверг идею Антуана Курно о том, что технический прогресс есть регулярное и линейное приращение, описав его скорее как «ускоренный взрыв»; он утверждал, что экспоненциальное ускорение технологий в какой-то момент прекратится[565]. Мы не можем подробно остановиться здесь на аргументах Рюйе, но интересно отметить, что ближе к концу статьи он заявляет, что хотя промышленная революция в XVIII и начале XIX века принесла страдания значительной части населения, «как только технический скелет стабилизируется, жизнь может вновь начать свои игры и фантазии»[566]. Аргумент Рюйе, вероятно, вызовет резонанс среди китайских прагматиков: пускай развитие идет своим чередом, и, пожалуйста, смиритесь с катастрофами – мы восстановим «природу» позже. Вместо того чтобы предполагать, что у человеческого прогресса есть определенный конец, Симондон предлагает понимать его в терминах циклов, характеризующихся внутренними резонансами между человеком и объективной конкретизацией:

[М]ы можем сказать, что человеческий прогресс имеет место лишь в том случае, если, переходя от одного самоограничивающего цикла к следующему, человек усиливает ту часть себя, что задействована в системе, формируемой им с объективной конкретизацией. Прогресс имеет место, если система человек-религия наделена бо́льшим внутренним резонансом, чем система человек-язык, и если система человек-технология наделена бо́льшим внутренним резонансом, чем система человек-религия[567].

Здесь Симондон выделяет три цикла, а именно «человек-язык», «человек-религия» и «человек-технология». В цикле «человек-технология» Симондон усматривает новую объективную конкретизацию, которая относится уже не к естественному языку или религиозным ритуалам, а к производству «технических индивидов». Техническая конкретизация может и не произвести никакого внутреннего резонанса и, следовательно, не привести к новому циклу. Мы могли бы сказать, что в этом состоит симондоновская критика модерна – критика, которая находит свой конкретный пример в сегодняшнем Китае, как и в большинстве областей Азии, где обнаруживается энтропийное становление, движимое капитализмом (господствующей космотехникой), ведущее в никуда[568] и не обладающее резонансом, – универсализация натурализма в смысле Дескола. Вот опасность, которая стоит перед всеми нами в антропоцене. В данном случае производство внутреннего резонанса является задачей перевода. «Внутренний резонанс», который мы здесь ищем, есть объединение метафизических категорий Ци и Дао, которые должны быть наделены новыми смыслами и силами, свойственными нашей эпохе. Безусловно, нужно понять науку и технику, чтобы суметь их трансформировать; но сейчас, после более чем столетней «модернизации», настало время отыскать новую форму практики не только в Китае, но и в других культурах. Вот где воображение должно взлететь, сконцентрировав свои усилия. Цель этой книги состояла в том, чтобы предложить такой новый перевод, основанный на различии. Лишь благодаря этому различию и способности воображения утверждать его в материальных терминах мы можем претендовать на другую мировую историю.

Денис Шалагинов, Евгений Кучинов

Геофилософия техники:

Траектория рекосмизации в эпоху искусственной земли

…локализация становится [ха]осмической.

Жиль Делёз, Феликс Гваттари.

Тысяча плато

Онтологический поворот и работа над ошибками

Опубликованная в 2016 году, спустя несколько месяцев после крупноформатного дебюта[569], книга гонконгско-берлинского философа Юка Хуэя «Вопрос о технике в Китае» намечает проект космотехнического мышления. На деле вопрос здесь оказывается ответом, причем трояким: во-первых, на знаменитую лекцию Мартина Хайдеггера 1953 года, к которой недвусмысленно отсылает заглавие эссе, во-вторых, на вопрос Джозефа Нидэма, почему современные наука и техника не возникли в Китае, который до модернизации привлекал европейцев передовыми технологиями, и, в-третьих, – на «онтологический поворот» в антропологии, о чем неоднократно заявляют как сам автор, так и его комментаторы. Так, в редакторском введении к выпуску журнала Angelaki, посвященному космотехнике, Питер Лемменс, сопоставляя задачи представителей онтологического поворота с линией мысли Хуэя, утверждает, что если первые хотят вывести из строя оппозицию природы/культуры, то второй стремится к ликвидации модерной оппозиции природы/техники[570]. По большому счету космотехническое мышление и онтологическая антропология разделяют одну цель – выйти за пределы модерна и тем самым раскрыть онтологический плюрализм, – спор между ними разворачивается в области средств, что отражено как в «Вопросе о технике в Китае», так и в последовавших за ним текстах. В этом свете становится вполне очевидно, почему одна из главных ролей в эссе отведена критическому разбору неудачных попыток преодоления модерна неевропейскими культурами: книга сродни работе над ошибками, а фигурирующий в подзаголовке концепт является вкладом в дебаты о политике онтологий[571]. Но о каких ошибках идет речь и почему их следует исправить?

Забегая вперед, ответим на этот вопрос словами Хуэя из введения к настоящей работе. Дело в том, что «напряжение между природой и глобальным технологическим состоянием не исчезнет лишь благодаря нарративу об „онтологическом повороте“»[572]. Распакуем. Такие антропологи, как Филипп Дескола, Эдуарду Вивейруш де Кастру, Тим Ингольд и другие, предлагают различные пути устранения дуализмов и переосмысления отношений между людьми и нелюдьми. Так, Дескола показывает, что антитеза между природой и культурой, характерная для «натурализма», космологии модерна, отсутствует в концепциях природы, которые мы находим в других выделенных антропологом схемах – анимизме, тотемизме и аналогизме, – а значит, эта антитеза отнюдь не универсальна, а, напротив, маргинальна. Более того, порожденный модерном натурализм, по словам Дескола, «хрупок» и «лишен древних корней». Вивейруш де Кастру проводит другую линию, заявляя, что разделение природы/культуры, свойственное метафизической матрице модерна, нельзя использовать для описания некоторых южноамериканских космологий, где западная схема оказывается инвертированной: на месте единой природы и множества культур – культура, как данный в мифе социодуховный континуум, и многообразие экстенсивных природ. А значит, вопреки характерной для модерна логике, «то, что одни называют „природой“, для других вполне может оказаться „культурой“»[573]. Ингольд, в свою очередь, развивает экологический подход, в рамках которого «научный» концепт природы отбрасывается в пользу среды как неделимого реляционного поля[574]. Таким образом, в указанных концепциях мы встречаемся с утверждением множественности переплетающихся отношений, которое основывается на внимательном рассмотрении неевропейских космологий. Высоко оценивая эти концепции, Хуэй, однако, указывает на общий для них изъян: в этих версиях реляционного мышления игнорируется вопрос о технике. Но именно он приобретает центральное значение в эпоху антропоцена, в основе которого лежит проблема гигантской кибернетической системы в процессе реализации[575]. То есть техника теперь и вправду «среда [но уже не только] нашего обитания»[576]. Вопрос, однако, в том, какая техника? Кратким ответом здесь будет «умная»: техническая система, как бы заменяющая собой природу. «Современная Земля, – пишет Хуэй, – уже не имеет отношения к природе, скорее это система, реализованная техникой, способной на рефлексию и предвосхищение»[577]. Таким образом, антропоцен, стартовавший в XVIII веке с изобретением паровой машины и последовавшей индустриализацией, есть эпоха становления Земли искусственной; реализуя логику постава, современная техника становится всем, а ее планетарное господство низводит космос до статуса ресурса.

Напрашивается вопрос: достаточно ли переосмыслить природу в ненатуралистическом ключе, чтобы подорвать «триумф управляемой организации научно-технического мира» и достичь онтологического плюрализма? Хуэй справедливо указывает на то, что признание множества онтологий, где природа играет разные роли в повседневной жизни, есть лишь первый шаг, поскольку политика возникает при столкновении этих онтологий, а значит, главный вопрос заключается в том, «какова будет судьба этих <…> онтологий <…> при столкновении с современной техникой, которая является реализацией натурализма»[578]. В противовес «онтологическим» антропологам, которые демонтируют натуралистическую схему, апеллируя к «индигенным онтологиям», Хуэй предлагает поставить под вопрос сам этот концепт, ведь даже если такие онтологии всё еще существуют, на них нельзя делать ставку, так как сегодня они трансформированы до такой степени, что к ним едва ли можно вернуться. Путь назад отрезан глобализацией, а значит, и повсеместным распространением западных технологий, которые, как блестяще иллюстрирует пример из Арнольда Тойнби в предисловии к русскому изданию, не являются нейтральными, а несут в себе форму жизни. Именно в недооценке этой динамики кроется ключевая ошибка, которую Хуэй стремится исправить, развернув онтологический поворот к переосмыслению отношения природы и техники, инспирированному идеями философа Жильбера Симондона. В результате такого переосмысления и возникает концепт космотехники.

Технические природы ~ космические техники

Здесь нужно прояснить, что подразумевается под космотехникой. Согласно кочующему из текста в текст «предварительному» определению, космотехника есть слияние морального и космического в технической деятельности. Таким образом, концепт представляет собой сплетение трех элементов – морали, космоса и техники, – где каждый одинаково важен. Как полагает Хуэй, мораль раскрывается в определенной интерпретации природы, которая, впрочем, не независима от человека, выступая его другим: «космология [как исследование κόσμος, или «порядка»] – это не чисто теоретическое знание; на деле древние космологии необходимо являются космотехниками», а «отношение между природой и техникой имеет моральный корень, который был выкорчеван планетарной индустриализацией»[579]. Исходя из этого, Хуэй ставит задачу (1) высветить техническое априори в понятии природы, что позволит отбросить допущение первозданной природы; (2) раскрыть космическое априори в технологическом развитии, показав, что всякая техника есть всегда уже космотехника[580]. Если авторы вроде Дескола или, скажем, Донны Харауэй недооценивают первый момент, то технократы игнорируют второй, что ведет к редукции космоса к состоящему-в-наличии, а космологии к астрофизике. Таким образом, космотехника есть не что иное, как Urtechnik, идея которой выводится из предложенного Леруа-Гураном различия между технической тенденцией и техническими фактами. Техническая тенденция необходима, а технические факты контингентны, поскольку обусловлены встречей тенденции с особенностями среды. Средовая специфика становится мостом, позволяющим сплести технику с космологией и метафизикой, так как «различия в технических фактах предполагают разные космологии с характерными для них моральными ограничениями, которые выходят далеко за пределы функциональной эстетики»[581]. Так Леруа-Гуран встречается с Вивейрушем де Кастру, чей концепт мультинатурализма подвергается «технизации» согласно описанной выше логике: природы всегда уже техничны, а техники – космологичны. Именно исходя из этого, Хуэй формулирует базовую гипотезу своей работы: в Китае никогда не было техники. Дело не в том, что там не было экстериоризации органов и памяти и интериоризации протезов, а в том, что в восточных культурах отсутствовала онтологическая категория, укорененная в греческом τέχνη. Эта онтологическая категория к тому же неотделима от более обширного космологического фона (мифа как плана имманентности), характерного для культуры, где она возникла: «…философия обусловлена [мифическим] истоком, от которого она никогда не может полностью оторваться»[582]. Соответственно, вопрос о технике есть также вопрос о конкретных мифах о ее происхождении, так как «во всякой из <…> мифологий у техники разный исток, соответствующий в каждом случае различным отношениям между богами, техникой, людьми и космосом»[583]. В этом свете становится прозрачным стремление Хуэя оспорить универсализм фигуры Прометея, во-первых, играющий на руку колонизации и, во-вторых, мобилизуемый таким течением в актуальной философии, как акселерационизм, полемика с которым проходит сквозь целый ряд текстов Хуэя[584].

Наконец, решающую роль в разработке концепта космотехники сыграла предложенная Симондоном спекулятивная история техничности, а также некоторые идеи из его поздних интервью. Как известно, генезис техничности, по Симондону, начинается с «магической фазы», для которой характерно первичное единство субъекта и объекта. Она определяется отношением фона и фигуры: фигура накладывает ограничения на фон, в то время как фон есть система виртуальностей, поддерживающая фигуры. Техничность этой фазы мыслится как поле сил, организованное через ретикуляцию особых, или ключевых, мест и моментов, таких как горные пики, ручьи и т. д. Таким образом, мир первичного единства «состоит из сети мест и вещей, которые обладают определенной властью и прикреплены к другим вещам и местам, которые также обладают определенной властью», где ключевые точки сродни порталам, открывающим «доступ к каждой области реальности»[585]. Впоследствии происходит бифуркация, и магический мир разделяется на религию и технику, которые, в свою очередь, делятся на теоретические и практические компоненты. В магическом мире отсутствует четкое различие между космологией и космотехникой – оно вводится лишь в эпоху модерна, однако, по словам Хуэя, мы всё еще можем переизобрести космотехнику. На эту возможность конвергенции, с его точки зрения, указывает фрагмент из интервью, где Симондон говорит о соприродности человеческой техники и естественной географии местности как о «современной форме магии». Хуэй дополняет идеи Симондона о генезисе техничности, заявляя, что «поиск конвергенции также должен опосредовать современное и традиционное»[586], поскольку было бы наивно противопоставлять современную технику древним космологиям; задача скорее в том, чтобы выйти за пределы кибернетического универсализма и геополитической конкуренции в сфере цифровых технологий, раскрыв космическую реальность по ту сторону технической системы. Эта задача формулируется в симондоновских (и фукольдианских) терминах:

…когда техника отрывается от баланса фигуры и фона, становясь своим собственным фоном, как и фоном других областей, перед нами встает задача: определить ее место в координатах новой эпистемы и преобразовать, основываясь на иных эпистемологиях. <…> Именно это заставило меня выдвинуть понятие космотехники, представляющее попытку сформулировать вопрос о технике: у нас не одна техника (как фигура) и не одна космология (как фон), а множество космотехник, включающих в себя разные динамические отношения морали и космоса[587].

Таким образом, вопрос о воссоединении фигуры и фона, техники с космосом и моралью, а также о сосуществовании техники и природы подводит нас к другому вопросу, который, безусловно, является одним из ключевых для космотехнического мышления, – вопросу о локальности: как переосмыслить и переутвердить локальное в условиях кибернетического универсализма?

Геофилософия техники и проблема локальности

Ретроспективно проясняя замысел «Вопроса о технике в Китае», Хуэй заявил, что начиная с этой книги «предлагал мыслить локальность философски, а философию локально в свете вопроса о технике», то есть Китай здесь служит не столько экзотическим сырьем, сколько примером локальности, причем фрактальной: «внутри такой локальности есть и много других локальностей»[588]. Локализация неотделима от фрагментации технической системы, а значит, в конечном счете преодоления логики модерна, так как пребывание в парадигме модерна означает стирание локальности и разнообразия в пользу универсальной эпистемы и концепции прогресса[589]. Исходя из тезиса о космотехнике нооразнообразие неразрывно связано с техноразнообразием. Следовательно, проект Хуэя продлевается в геофилософии техники, или политической экологии машин, задача которой состоит в артикуляции связи между локальностью и техникой через симондоновское понятие техничности, трактуемой как космогеографическая специфика технологии и способ ее (со)участия в формировании локальной технологической ментальности:

Локальность здесь означает не политику идентичности, а скорее способность размышлять о технологическом становлении локального – не для того, чтобы отступить в ту или иную форму традиционализма, а скорее для того, чтобы множество локальностей изобрели свои собственные технологические мысль и будущее[590].

По сути, Хуэй реанимирует хайдеггеровский мотив другого начала, но в данном случае начало множится, рассеиваясь по космосу – поперек национальных границ. Проще всего ухватить смысл такой поперечности, обратившись к обсуждаемому в § 20.3 концепту фудо, введенному японским философом Вацудзи Тэцуро в работе, которая представляет собой ответ на «Бытие и время» Хайдеггера – ответ сущностно экологический. Даже так: если допустить, что определения метафизики экологичны на фундаментальном уровне[591], вряд ли найдется более показательная развертка такого допущения, чем та, которую предложил Вацудзи. Комментируя его концепцию, Хуэй отмечает, что японское слово fûdo является производным от двух китайских иероглифов, которые означают ветер (風) и почву (土). В самом общем смысле фудо можно представить в качестве аналога понятий «климат» или «среда». Разумеется, это лишь грубый перевод, который не вполне ухватывает вложенную в концепт логику сплетения земли и неба. Такое «земнебесное», или стихийное, сплетение мыслится как космогеографическое корневище, определяющее общественную структуру, мораль, космологию и метафизику, а также эстетику. Последний момент принципиально важен, так как непосредственно связан, в частности, со спецификой греческого разума как разума по сути геометрического. Из трех выделенных Вацудзи типов фудо – муссонного, пустынного и лугового – Греции соответствует последний, определяющийся четкими и регулярными сезонными изменениями, которые обусловливают возможность осмысления природы в терминах закона; «юридизация» природы, в свою очередь, позволяет овладевать ей посредством науки. Согласно Вацудзи, греческий климат предоставил возможность для неограниченного созерцания, поскольку «грек смотрел на свой яркий и прозрачный мир, где у всего была ясная и отчетливая форма»; этот модус созерцания, обусловленный фудо, нашел выражение в греческом искусстве, которое было «геометричным» еще до рождения геометрии. Затем геометрический разум был усвоен римлянами и тем самым определил дальнейшую судьбу Европы вплоть до текущего момента.

В отличие от Греции муссонный фудо Китая и Японии характеризуется не ясностью и прозрачностью, а изменчивостью, порождающей непредсказуемое «единство характера». Непостоянство погоды отражается на специфике искусства, которое здесь не стремится ни к пропорциональности, ни к поиску законов, а, как в случае живописи, скорее выражает путь – непрерывное исхождение вещей из бесформенного и их растворение в его недрах. Этот процесс блестяще описан Франсуа Жюльеном:

Художник рисует мир, который выходит из первозданного смешения или вновь в него погружается, согласно великому дыхательному ритму, что руководит его существованием, а вовсе не стремится зафиксировать этот мир в качестве Бытия и определить его в качестве объекта. Художник рисует мир между «есть» и «нет», между ю и у. Иначе говоря, «есть» и его отрицание уже не противопоставляются друг другу драматически, но перекликаются в своем существе, вступают в общение. Между захватывающим «есть» присутствия и его полным растворением в отсутствии художник улавливает формы и вещи, одновременно возникающие и пропадающие, и рисует их на этом пути, зачисляя не в категорию бытия (или небытия), а в категорию непрерывного процесса[592].

Обращаясь к полемике Хуэя с Петером Слотердайком, мы могли бы провести эту линию дальше: художник рисует мир, не подчиненный «территориальному императиву», – мир, не собранный из дискретных «сфер» или национальных государств, чьи попытки очертить ясные и отчетливые границы легко превращаются в фашистские и фанатичные движения[593], а мир резонанса между небом и землей, Дао и Ци. Однако суть не в том, чтобы наперекор Хайдеггеру прославить азиатскую «неукорененность», проклиная греческий геометризм, а скорее в том, чтобы укоренить вопрос о локальности в среде, диссимилируя локальное и национальное: помыслить локальность как антипод национализма, ведь последний есть не что иное, как «исключающий универсализм»[594].

В свое время Антонио Негри констатировал наступление гомогенной модели культуры, наднациональной и даже «тотальной», неотделимой от глобального правового порядка – «Империи», – который подразумевает кончину государства-нации и знаменует переход империализма на «высшую стадию». «Бороться с „Империей“ во имя государства-нации, – заявлял Негри, – значит проявлять полнейшее непонимание реалий наднационального управления», иначе говоря, «такая борьба относится к области мистификации», поскольку «мы все находимся внутри всемирного рынка»[595]. В книге Хуэя подобная «мистификация» пересаживается в восточную почву и проходит под рубрикой метафизического фашизма, связанного с траекторией преодоления национализма через национализм, предложенной японским философом Кэйдзи Ниситани. Метафизический фашизм и «тотальная война», в которой он должен был выразиться и которая является акселерационистской стратегией par excellence, стратегией интенсификации конфликтов, подтвердили вердикт Негри еще до его вынесения. Не выходя за рамки оппозиции глобального и локального, Ниситани и представители Киотской школы прокладывают путь «домой», но при этом забывают, что «дом», в который они хотят вернуться, уже является продуктом глобализации. Показывая тупиковость этой стратегии, Хуэй проводит иную линию – преодоления модерна через модерн, – где оппозиция глобального/локального смещается, так как после глобализации всякий разговор о локальности требует признания, что отныне локальность не может быть изолированной, а значит, должна апроприировать глобальное, а не просто производиться и воспроизводиться последним[596]. Иначе говоря, космотехническая мысль проходит между национализмом и (альтер)глобализмом: не метафизический фашизм, но и не воспеваемое Негри (глобальное) множество, приход которого, как полагает Хуэй, внушает еще меньше доверия, чем возвращение к «природе».

Неизоляционистский подход к пониманию локальности через коимпликацию техники и среды требует радикальной дистанции от культурного туризма, жестко критикуемого на страницах «Вопроса о технике в Китае». Эта критика восходит к «Черным тетрадям», где Хайдеггер описал товаризацию сёл, превратившихся в «города с сельскохозяйственным производством»[597]. Конвертация села в пространство «природного предпринимательства», навязываемая логикой постава, внушает «ужас»: отныне оставаться в провинции незачем, так как провинции больше нет, где «больше нет» означает распад формы жизни. С точки зрения Хуэя, фрагментация форм жизни – это продукт рассогласования между теорией и практикой, но если на Западе этот процесс проявился в утрате корней, то в Китае привел к разрыву связи между Дао и Ци, – переизобрести эту связь и стремится космотехническая мысль. Таким образом, можно представить проект Хуэя как философско-технологический ответ на диагностированный Огюстеном Берком акосмизм. Отталкиваясь от вопроса, как рекосмизировать человеческие отношения с Землей[598], Хуэй предлагает космотехническую плюрализацию как двойное движение пересборки локальных метафизических категорий и апроприации современной техники незападными культурами.

[Хао]смотехнические линии

Вопрос, который нельзя не задать программе умножения космотехник, связан с «космо-» в космотехнике: как быть с тем, что не укладывается в порядок, но является условием его (не)возможности? Иначе говоря, не помещает ли акцент на космосе проект Хуэя слишком близко к «мультинатурализму разнообразия»[599] – инклюзивному и демократичному, но в конечном счете утверждающему структурное разнообразие технизированных природ, то есть порядок технических мест? По сути, это вопрос о неусваиваемой никаким порядком контингентности, которая взывает к смещению фокуса с онтологического плюрализма на онтологический анархизм[600]. Говоря о форме жизни, Хуэй замечает, что она поддерживает согласованность, но не обязательно гармонию. Нельзя ли сделать акцент на этом «не» и, двигаясь дальше вдоль линии космотехнической мысли, вплести в нее «хаосмический» элемент?[601] Углубившись в космос, нащупать внутри не-Единое, предшествующее всякому плюрализму возможных природ, миров и техник; повернувшись спиной к тотальной войне, объявить хаосмотехническую войну тотальности ради того, что представить невозможно.

На вопрос о войне в ее космотехническом измерении Хуэй отвечает, как правило, уклончиво:

…когда технология ограничивается националистическим дискурсом, она выражается в форме войны <…> если мы продолжим смотреть на мир с точки зрения национальных государств, то о возможности техноразнообразия можно забыть <…> Нам понадобится иная точка зрения – то, что я называю планетарным мышлением[602].

Однако без прямого ответа на вопрос, возможен ли перевод космотехнических орудий в оружие, перевод, который, согласно Бернару Стиглеру, возможен для любого орудия, концепт космотехники остается сугубо миротворческим. Умиротворяющая сущность планетарного мышления, несмотря на свою моральную привлекательность, заслоняет возможность постановки вопроса о резистентности космотехник, о возможности космотехнического сопротивления или, по излюбленной ленинской формуле, о превращении империалистической (прометеанской) войны в гражданскую (космотехническую). Любопытное совпадение: в один год с «Вопросом о технике в Китае» на русском языке вышла книга, озвучившая, пусть и без философского изящества, тот же самый тезис, что и ключевой тезис Хуэя: русская и западная техника – в сущности своей разные явления; различие между ними обусловлено различием путей, которыми шло познание природы на Западе (где главную роль играли и играют расчет и товаризация) и в России (где познание направлено к божественному центру бытия, а сориентированная таким образом душа русского народа играет роль вечного двигателя, парадигматического технического объекта, обеспечивающего движение богоискательства)[603]. Внимания заслуживает также привлекательность идей Хуэя для Александра Дугина, который, даже несмотря на то, что проходит на страницах «Эссе о космотехнике» по ведомству метафизического фашизма, не перестает в разговоре с Хуэем восклицать: да, нам нужно техноразнообразие, нам нужна космическая множественность, нам нужна китайская космотехника, нам нужна русская космотехника![604] Не секрет, что и (со)автор «Технического смысла русской идеи» Максим Калашников, и Дугин являются горячими сторонниками империалистической войны, давая ответ на вопрос, от которого Хуэй уклоняется. Своеобразие этого ответа заключается в том, что он, с одной стороны, продиктован отказом от перевода космотехнического орудия в оружие: империалистическая война должна вестись не средствами русской космотехники (вечные двигатели и особые технологии замеса глины, близкие сердцу Калашникова, или берестяные технологии, любимые Дугиным, едва ли могут быть противопоставлены современным средствам ведения войны), но во имя ее. (Русская) космотехника, в силу этого отказа, оказывается – на словах – техникой исключительно мирной, на деле же признается попросту негодной для нужд войны. С другой стороны, в условиях цивилизационной войны в качестве оружия, применяемого в войне за космотехнику, могут выступать только пресловутые западные технологии. Складывается парадоксальная картина: «наши МиГи», являясь, в сущности, прометеанскими орудиями, несут в себе телеологический заряд – и даже душу – русской космотехники. Вооруженный, или, лучше сказать, одержимый идеей космотехники, Прометей сам приковывает себя к скале и сам выклевывает себе печень.

Хаотизация (в том числе и в космологическом смысле) концепта космотехники ставит вопрос о войне в центр внимания, обходя империалистическое решение стороной. Для нее недостаточно простой операции переименования и оговорок, связанных с рассмотрением космотехники «не в терминах упорядоченного трансцендентного космоса, определенного в оппозиции к хаосу, а [в терминах] бесконечн[ого] космос[а], пронизанн[ого] хаосом», а также замены морального порядка «имманентной этикой»[605]. Сами по себе эти переименования могут быть увлекательны и продуктивны, но техника, обставленная иными именами, остается в них без изменений. Для того чтобы вписать ее в хаосмос, сделать неопознаваемой, дикой – и удивляющей, необходим ответ на вопрос о сущности техники. Несмотря на то что именно этот хайдеггеровский вопрос вынесен в заголовок «Эссе о космотехнике», обещая читателю соответствующую перепостановку и новое разрешение, Хуэй принимает его в качестве предрешенного. «Сущность техники вовсе не есть что-то техническое»[606]. Безоговорочно принимая этот тезис, ставящий решение вопроса о сущности техники в зависимость от онтологического различия, Хуэй лишь расширяет его географию и историографию, рассматривает сущность техники генеалогически, в порядке наследующего заимствования из первоистока и искажений, возникающих в процессе отдаления от него. В Китае никогда не было техники в смысле τέχνη; сущностные истоки китайской техники располагаются в резонансе Дао и Ци, который «не есть что-то техническое»; то есть она является сущностно иной не сама по себе, не технически, а лишь в силу восхождения к иному космологическому истоку. Этот заготовленный ответ на вопрос о сущности техники не только исключает какую бы то ни было работу над ошибками, но и разделяет презумпцию, лежащую в его основе, согласно которой вопрос о технике не имеет технического решения. Это дело мысли: вопрос встает на пути мысли, и его решение готовит возможность свободы мысли (от техники)[607]. На базисе этой презумпции может быть развернут лишь нарратив о том, как по-разному можно мыслить технику, обнаруживающий в себе тот же изъян, что, согласно Хуэю, подрывает убедительность и радикальность онтологического поворота. В силу того, что вопрос о сущности техники оказывается на деле ответом, нарратив о техническом разнообразии оказывается прежде всего неполным: наряду с описанием современной техники, являющейся реализацией натурализма, в нем, за редкими исключениями вроде мифического ножа Пао Дина, практически отсутствуют контрпримеры техник, реализующих анимизм, тотемизм, аналогизм (не говоря уже об инструкциях по их изготовлению). Но самым пагубным следствием принятой презумпции оказывается отсутствие действенного различия между техникой и технологией. Если «техника» именует объекты и пути их появления, отличающие технический объект от природного эффекта, то «технология» относится к порядку дискурса об объектах и их производстве. Проведение различия между техникой и технологией предполагает разрыв корреляции между техникой и логосом, между техникой и словами о ней, выведение техники по ту сторону дела (философской) мысли, выход, скорее, не навстречу «иным культурам» и космологиям (китайской, русской…), а навстречу нечеловеческому (у животных, например, есть техника и инструменты, но, скорее всего, нет технологии). В «Эссе о космотехнике» этот выход намечен, но не использован.

Нефилософия техники, строго проводящая различие между техникой и технологией и нацеленная на перепостановку вопроса о сущности техники, намечена еще в прошлом веке Франсуа Ларюэлем[608]. Ларюэль использует вопрос о технике Хайдеггера и технологический разбор Симондона в качестве материала для построения «первой технологии», науки (а не философии), о (технической) сущности техники (l’Essence (de) technique). Если рассматривать сущность техники технически, а не философски и не поэтически, как это делает Хайдеггер (и не космологически, как это делает Хуэй), если не выявлять сущность техники в качестве обобщающей черты (универсалии) всего, что известно как технические объекты, как это делает Симондон, но использовать технологические дискурсы как материал для толкования – в качестве признака и безотчетного признания вытеснения (технической) сущности техники, – то обнаружится, что сущность техники имманентна техническому объекту, но вместе с тем контробъективна, является препятствием к опознанию технического в качестве «объекта». Проводя последовательное различие технического и технологического, мы обнаруживаем, что техники, о которой говорит философская технология, никогда не было не только в Китае – ее никогда не было нигде. Сущность техники необходимо искать в неопознанных технических объектах (то есть тех, которые не могут быть технологически опознаны в качестве технических) или в технических необъектах. Как известно, Хайдеггер считал, что сущность поэзии может быть выявлена в особых произведениях, делающих ее своей темой, и найдена у таких «поэтов поэтов», как Гёльдерлин[609]. Однако выявлять таким же образом сущность техники в его онтологии запрещено, поскольку онтологическое различие невыразимо и непреодолимо техническими средствами. Это делает поэтов (и, конечно, философов) пастухами не только бытия, но и технических объектов, теми, кто удерживает – буквально уговаривает – технику в границах одомашненной, упорядоченной – космической – жизни. Дикие технические необъекты невидимы или неопознаваемы внутри этих границ, а по ту их сторону распознаются как несущие онтологическому различию угрозу хаотизации. Среди этих «тайных врагов инструментов Хайдеггера», «в качестве множества темпоральных девиаций, машин времени, так или иначе склеивающих онтологический уровень с онтическим»[610], находятся панацеи, технические решения вопроса о сущности техники: вечные двигатели, гравицапы, психотронные генераторы, инерциоиды и прочие контртехнологические и потому «бессмысленные артефакты, неизвестно откуда взявшиеся: хулахупы, аппликаторы Кузнецова, кубики Рубика и т. п.»[611] Среди них мог бы оказаться и нож Пао Дина, если бы он обрел не только нарративную, но и техническую плоть. Эти необъекты произрастают из сечения хаоса, для которого

…характерно не столько отсутствие определенностей, сколько бесконечная скорость их возникновения и исчезновения; это не переход от одной определенности к другой, а, напротив, невозможность никакого соотношения между ними, так как одна возникает уже исчезающей, а другая исчезает едва наметившись. Хаос – это не инертно-стационарное состояние, не случайная смесь. Хаос хаотизирует…[612]

Технические необъекты, очерчивающие и воплощающие в себе сущность техники посредством нарушения онтологического различия и связанных с ним порядков космологического распределения, несут в себе невозможность корреляции между определенностями, сущностно хаосмический элемент. Эти необъекты могут быть эфемерными и радикально одноразовыми, наподобие струй воды, используемых рыбами токсотесами и скатами в качестве орудий, или же «архетипически-вечными», наподобие инструментов, использующих так называемый эффект формы (пирамиды, спирали), но важно то, что они несут в себе одну и ту же сущностную черту: разнесение, разнос порядка космологической согласованности. Как если бы нож Пао Дина резал не тушу коровы, а тушу космоса, возвращая в нее первобытный хаос.

Осень 2021 – весна 2022 года

Примечания

1

Тойнби А. Цивилизация перед судом истории. Мир и Запад. М.: АСТ: Астрель; Владимир: ВКТ, 2011. С. 288.

2

Хайдеггер М. Конец философии и задача мышления // VOX. 2008. № 5 (https://vox-journal.org/content/vox5haidegger.pdf).

3

Здесь Юк Хуэй отсылает к «перепостановке постава» ([the] reframing of the enframing), необходимость которой прописана в «Рекурсивности и контингентности»: «…нам понадобится переосмыслить современное технологическое мышление, сущностью которого является постав (Gestell). Эта перепостановка постава потребует прежде всего фрагментации системы, иначе будет невозможно наделить технику новой реальностью и смыслом» (Юк Хуэй. Рекурсивность и контингентность. М.: v-a-c press, 2020. С. 53). – Примеч. ред.

4

Хайдеггер М. Вопрос о технике // М. Хайдеггер. Время и бытие: Статьи и выступления. М.: Республика, 1993. С. 221–238.

5

В этой книге под «Востоком» я по большей части подразумеваю Восточную Азию (Китай, Японию, Корею и т. д., страны, которые испытали влияние конфуцианства, буддизма и в некоторой степени даосизма).

6

Отрешенность (нем.). – Примеч. пер.

7

Я провожу различие между использованием слов «техника», «технэ», и «технология»: техника относится к общей категории всех форм делания и практики; технэ отсылает к греческой концепции и понимается Хайдеггером как пойесис, или произведение [bringing forth]; а технология относится к радикальному повороту, который имел место в ходе европейского модерна и развивался в направлении всё возрастающей автоматизации, что впоследствии привело к тому, что Хайдеггер называет Gestell.

8

«„Wissenschaften“ sind, wie die technik und als techniken, notwendig international. Ein internationales denken gibt es nicht, sondern nur das im Einen Einzigen entsprin gende universale denken. dieses aber ist, um nahe am ursprung bleiben zu können, notwendig ein geschickliches Wohnen in ein ziger Heimat und einzigem Volk, dergestalt, daß nicht dieses der völkische Zweck des denkens und dieses nur „Ausdruck“ des Volkes—; das jeweilig einzige geschickliche Heimattum der Bodenständigkeit ist die Verwurzelung, die allein das Wachstum in das universale gewährt». (Heidegger M. GA 97 Anmerkungen I–V [Schwarze Hefte 1942–1948]. Frankfurt Am Main: Vittorio Klostermann, 2015. P. 59–60, «denken und dichten»).

9

GA 97 была написана между 1942 и 1948 годом; Коммунистическая партия Китая пришла к власти в 1949 году.

10

«Wenn der Kommunismus in China an die Herrschaft kommen sollte, steht zu vermuten, daß erst auf diesem Wege China für die Technik „frei“ wird. Was liegt in diesem Vorgang?» (Ibid. P. 441).

11

Забвения бытия (нем.). – Примеч. пер.

12

Забвения техники (франц.). – Примеч. пер.

13

Leroi-Gourhan A. Gesture and Speech. Cambridge, MA and London: MIT Press, 1993.

14

Leroi-Gourhan A. Milieu et Technique. Paris: Albin Michel, 1973. P. 336–340; Id. L’homme et la Matière. Paris: Albin Michel, 1973. P. 27–35.

15

Leroi-Gourhan A. L’homme et la matière. P. 27.

16

Ibid.

17

Vernant J.-P. Myth and Society in Ancient Greece. New York: Zone Books, 1990. P. 210–211.

18

col1_1 Первая программа системы немецкого идеализма // Г. В. Ф. Гегель. Работы разных лет. В 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1970. С. 213.

19

См.: Mackay R., Avanessian A. (eds.). #Accelerate: The Accelerationist Reader. Falmouth and Berlin: Urbanomic/Merve, 2014; особенно эссе Рэя Брассье «Прометеанизм и его критики» (p. 469–487).

20

Согласно Ульриху фон Виламовиц-Мёллендорфу, существуют две личности Прометея: 1) ионийско-аттический Прометей [Promethos], бог огненного промысла, гончар и металлург, чествуемый на празднике Прометея [Prometheia]; и 2) беотийско-локрийский Прометей [Prometheus], титан, чье наказание включено в великую тему конфликта между различными поколениями богов. См.: Vernant J.-P. Myth and Thought among the Greeks. New York: Zone Books, 2006. P. 264.

21

Платон. Протагор. 320c–328d // Платон. Соч. В 4 т. Т. 1. М.: Мысль, 1990.

22

Вернан подчеркивает, что оба поступка – и Прометея, и Зевса – суть dolos; см.: Vernant J.-P. Myth and Society… P. 185.

23

Vernant J.-P. Myth and Thought… P. 266.

24

Vernant J.-P. Myth and Society… P. 174.

25

Ibid. P. 271.

26

Ibid. P. 265.

27

Vernant J.-P. Myth and Thought…

28

Эсхил. Прикованный Прометей // Эсхил. Трагедии. М.: Наука, 1989. С. 441–506.

29

Существуют различные предания о том, кем были три императора; приводимый здесь список является наиболее распространенным.

30

Что касается использования глины, то существуют различные версии сказания: например, согласно «Хуайнаньцзы», сотворение людей было не трудом одной лишь Нюйвы, а совместной с другими богами работой: «Желтый император создал инь и ян. Шанпянь создал уши и глаза, Санлинь – плечи и руки. Нюйва использовала их для осуществления семидесяти превращений». Major J. S., Queen S. A., Meyer A. S., Roth H. D. (eds, trans.). The Huainanzi: A Guide to the Theory and Practice of Government in Early Han China, Liu An, King of Huainan. New York: Columbia University Press, 2010. 17:50. На китайском см.: 《淮南子說林訓»：黃帝生陰陽, 上駢生耳目, 桑林生臂手： 此女媧所以七十化也.

31

См. «Хуайнаньцзы», глава 6: «Обозрение сокровенного» (6:7) (《淮南子． 覽冥篇»).

32

Li Gui Min (李桂民). The Relation between Shennong, Lie Shan and Yan di and their recognition in Antiquity (神農氏、烈山氏、炎帝的糾葛與遠古 傳說的認識問題) // Theory Journal (理論學刊). 3:217 (March 2012). P. 108–112.

33

Ibid. P. 109.

34

Опять же, в китайских мифологиях существуют различные варианты, которые расходятся относительно того, кто появился первым – Шэнь-нун или Нюйва, и является ли Чжужун потомком Шэнь-нуна или Хуан-ди; здесь мы приводим самую известную версию.

35

Vernant J.-P. Myth and Society… P. 86.

36

В другом месте Герне также прокомментировал разницу между Богом в иудаизме и христианстве и Небом в китайской культуре: первый (иудейский и христианский) есть Бог пастырей, он говорит, командует; в то время как китайское Небо не говорит, «оно довольствуется тем, что производит времена года и непрерывно действует через свои сезонные притоки». См.: Gernet J. Chine et Christianisme: action et réaction. Paris: Gallimard, 1982. P. 206; также цитируется в: Jullien F. Procès ou Création: une introduction à la pensée des lettrés chinois. Paris: Éditions du Seuil, 1989. P. 45.

37

Vernant J.-P. Myth and Thought… P. 98–100.

38

Я заимствую термин «техничность» у Жильбера Симондона, согласно которому технологическое развитие следует понимать как последовательную цепочку постоянных бифуркаций, которая берет начало в магической фазе человеческих обществ.

39

Французский историк технологии Бертран Жиль (1920–1980) предложил анализировать историю технологии в соответствии с тем, что он называет «техническими системами». В «Histoire des techniques» (Paris: Gallimard, 1978. P. 19) Жиль определяет «техническую систему» следующим образом: «Все техники в разной степени зависят друг от друга, и между ними должна быть определенная когерентность: этот ансамбль различных уровней когерентности всех структур, всех ансамблей и всех процедур составляет то, что можно назвать технической системой». Технические системы претерпевали мутации в свете технологических революций, например в период Средневековья (XII и XIII века), Возрождения (XV век) и промышленной революции (XVIII век). Исследователи Яо Дажи и Пер Хёгселиус обвинили анализ Жиля в том, что он центрирован на Западе, в том смысле, что Жиль использовал в качестве основных референтов европейские технические системы и при этом проигнорировал замечание Джозефа Нидэма о том, что в Китае технологии, по видимости, были более продвинутыми, чем в Европе около двух тысяч лет назад. См. дебаты в: Yao Dazhi, Högselius P. Transforming the Narrative of the History of Chinese Technology: East and West in Bertrand Gille’s Histoire des Techniques // Acta Baltica Historiae et Philosophiae Scientiarum. 3:1 (Spring 2015). P. 7–24.

40

У-син (五行) – одна из ключевых категорий китайской философии; структура из пяти элементов, определяющих параметры космоса: огонь (火), вода (水), дерево (木), металл (金), земля (土). – Примеч. пер.

41

Leroi-Gourhan A. L'homme et la matière. P. 315.

42

Ibid. P. 29–35.

43

Симондон Ж. Суть техничности // Синий диван. 2013. № 18. С. 93.

44

От лат. reticulum – «сеточка». В данном случае речь идет о ретикулярной организации среды через сеть особых, или ключевых, точек. Такая организация характерна для фазы «первичного магического единства», которая предшествует разделению субъекта и объекта. См.: «Магический мир структурирован согласно самому изначальному и устойчивому типу организации – ретикулярной организации мира, разделяющей его на особые места и особые моменты. <…> Тем самым магический мир состоит из сети мест и вещей, которые обладают определенной властью и прикреплены к другим вещам и местам, которые также обладают определенной властью. <…> В подобной сети ключевых точек и священных мест существует первичная неразличимость человеческой реальности и реальности объективного мира. <…> Это сеть мест доступа к каждой области реальности…» Симондон Ж. Суть техничности. С. 106–109). – Примеч. пер.

45

Дескола Ф. По ту сторону природы и культуры. М.: Новое литературное обозрение, 2012. С. 226–262.

46

Simondon G. Entretien sur la mechanologie // Revue de synthèse. 130:6. No. 1 (2009). P. 103–132:111.

47

Леви-Стросс К. Первобытное мышление. М.: Республика, 1994. С. 123.

48

Там же. С. 126.

49

См.: Дескола Ф. По ту сторону природы и культуры. Особенно часть III.

50

Там же. С. 233.

51

Там же. С. 236.

52

Там же. С. 164–165.

53

Ингольд Т. Культура, природа, среда: на пути к экологии жизни // Стадис. 2019. № 1. С. 117.

54

Ingold T. The Perception of the Environment: Essays on Livelihood, Dwelling and Skill. London: Routledge, 2011. P. 10.

55

Ингольд Т. Культура, природа, среда. С. 102.

56

Там же. С. 117.

57

Симондон Ж. Суть техничности. С. 96–97.

58

Graham A. C. Yin-Yang and the Nature of Correlative Thinking. Singapore: National University of Singapore, 1986.

59

Что касается происхождения морального порядка, трудно, например, отыскать его объяснение в «Двух источниках морали и религии» Анри Бергсона (Бергсон А. Два источника морали и религии. М.: Канон, 1994). Бергсон различает два вида морали: одна является закрытой и связана с социальными обязательствами и привычками, тогда как другая представляет собой то, что он называет открытой моралью, связанной с «призывом героя» (appel du héro). В последней форме человек уступает не давлению, а очарованию; по Бергсону, две эти формы морали сосуществуют, и ни одна из них не представлена в чистом виде. Безусловно, стоило бы продолжить изучение бергсоновской концепции морали и ее последствий для китайской космотехники, которую я пытаюсь здесь обрисовать, хотя мне кажется, что бергсоновское понимание морали в значительной степени ограничено западной (особенно греческой) традицией: в Китае космос играл определяющую роль, так что любой героический поступок мог быть лишь согласием с Небом.

60

Huang Junjie (黃俊傑), 東亞儒學史的新視野 [New Perspectives on the History of Confucianism in East Asia]. Taiwan: Taiwan National University Press, 2015. P. 267.

61

Согласно историческим документам, в Китае существовало три версии «И цзин» (易經, или «Книги перемен»), но сохранилась и распространилась лишь одна – «Чжоу и» (周易). Существует семь классических комментариев к «И цзин», известных как «И чжуань» (易传), в том числе цитируемый ниже комментарий Ши Цзи; вместе эти десять текстов (включая утерянные) известны как «Десять крыльев».

62

Xi Ci II / trans. J. Legge; http://ctext.org/book-of-changes/xi-ci-xia/ens [курсив мой. – Ю. Х.].

63

Авторство этой работы приписывается важному ханьскому конфуцианцу Дун Чжуншу (179–104 гг. до н. э.), о котором мы поговорим ниже.

64

Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук. СПб.: A-cad, 1994. С. 34–35: «…нам бы хотелось выявить эпистемологическое поле, эпистему, в которой познания, рассматриваемые вне всякого критерия их рациональной ценности или объективности их форм, утверждают свою позитивность и обнаруживают, таким образом, историю, являющуюся не историей их нарастающего совершенствования, а скорее историей условий их возможности; то, что должно выявиться в ходе изложения, это появляющиеся в пространстве знания конфигурации, обусловившие всевозможные формы эмпирического познания».

65

Foucault M. Le jeu de Michel Foucault (Entretien sur l’histoire de la sexualité // M. Foucault. Dits et écrits III. Paris: Gallimard, 1994. P. 297–329.

66

Foucault M. Le jeu de Michel Foucault. P. 297–329.

67

Ницше Ф. Весёлая наука. § 124 // Ф. Ницше. Полное собрание сочинений. В 13 т. Том 3: Утренняя заря. Мессинские идиллии. Весёлая наука. М.: Культурная революция, 2014.

68

Хотя Хайдеггер не заявлял этого напрямую, в своем комментарии к Ницше он касается метафизики как силы объединения, которая упускает из виду всё сущее. Однако мы должны учитывать, что хайдеггеровское прочтение истории западной метафизики есть лишь одна из возможных интерпретаций. См.: Heidegger M. GA 6.2 Nietzsche Band II. Frankfurt am Main: Klostermann, 1997. P. 342–343.

69

Hegel G. W. F. The Difference between Fichte’s and Schelling’s System of Philosophy / trans. H. S. Harris and W. Cerf. Albany, NY: State University of New York Press, 1977. P. 91.

70

Mou Zongsan. Collected Works 21: Phenomenon and Thing-in-Itself (現象與物自身). Taipei: Student Books Co., 1975. P. 20–30.

71

Необходимо отличать неоконфуцианство, метафизическое движение, достигшее пика во времена династий Сун и Мин, от нового конфуцианства, которое возникло в начале XX века.

72

Сам Моу утверждает, что не является идеалистом, поскольку синь [xin] – это не ум; оно больше, чем ум, и предлагает больше возможностей.

73

Жюльен Ф. О «времени». Элементы философии «жить». М.: Прогресс – Традиция, 2005.

74

Mou Zongsan. Collected Works 9: Philosophy of History (歷史哲學). Taipei: Student Books Co. P. 192–200.

75

Nishitani K. Religion and Nothingness. Berkeley: University of California Press, 1982.

76

Stiegler B. Technics and Time 3: Cinematic Time and the Question of Malaise / trans. J. Nauckhoff. Stanford: Stanford University Press, 2010.

77

Ницше Ф. Весёлая наука. § 124.

78

Lyotard J.-F. The Inhuman: Reflections on Time / trans. G. Bennington and R. Bowlby. London: Polity, 1991.

79

Ibid. P. 57.

80

См.: http://www.interasiaschool.org/

81

Montebello P. Métaphysiques cosmomorphes, la fin du monde humain. Dijon: Les presses du réel, 2015.

82

Montebello P. Métaphysiques cosmomorphes… P. 21.

83

Латур Б. Нового времени не было. Эссе по симметричной антропологии. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2006. С. 121.

84

Мейясу К. После конечности: Эссе о необходимости контингентности. Екатеринбург; Москва: Кабинетный ученый, 2015.

85

Montebello P. Métaphysiques cosmomorphes. P. 69.

86

Ibid. P. 55.

87

Вивейруш де Кастру Э. Каннибальские метафизики. Рубежи постструктурной антропологии. М.: Ад Маргинем Пресс, 2017. С. 27–28.

88

Дескола Ф. По ту сторону природы и культуры. С. 269–271.

89

Там же. С. 268 (с изм.).

90

Simondon G. L’individuation à la lumière des notions de forme et d’information. Grenoble: Jérôme Millon, 2005. P. 297.

91

Yuk Hui. On the Existence of Digital Objects. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2016.

92

«Индивидуация в свете понятий формы и информации», «О способе существования технических объектов» (франц.). – Примеч. пер.

93

Из ничего ничто не происходит (лат.). – Примеч. пер.

94

См.: Graham A. C. Yin-Yang and the Nature of Correlative Thinking. Гл. 2.

95

Читатели, интересующиеся тем, как осуществляется структуралистская интерпретация, могут обратиться к работе: Schwartz B. I. The World of Thought in Ancient China. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1985 (гл. 9: «Коррелятивная космология: „школа Инь и Ян“», где Шварц анализирует эту школу, используя метод, аналогичный первобытной «науке конкретного» Леви-Стросса).

96

Во избежание путаницы и для удобства чтения мы принимаем транслитерацию китайского иероглифа 氣 как чи, несмотря на то что чаще встречается и более широко известна транлитерация ци. Это необходимо для отделения чи (энергия) от ци (инструмент), одного из ключевых понятий данной книги. Сам ее автор, к слову, также берет вместо распространенной транскрипции qì куда как более редкую ch’i – с той же целью, чтобы отделить ее от транскрипции иероглифа 器 (qì). – Примеч. ред.

97

‘大人者與天地合其德, 與日月合其明, 與四時合其序, 與鬼神合其 凶’. I Ching, Qian Gwa (乾文言); цит. по: Mou Zongsan. The Questions and Development of Sung and Ming Confucianism (宋明儒學的問題與發展). Shanghai: Huadong Normal University Press, 2004. P. 13.

98

Jullien F. Philosophie du Vivre. Paris: Gallimard, 2011. Говоря так, я сознаю, что это потребует некоторого обоснования, так как неизбежно вызовет разногласия относительно интерпретации истории западной философии. Действительно, в этой книге я обращаюсь к хайдеггеровскому прочтению истории метафизики; но я не хочу игнорировать тот факт, что в эллинистических школах (например, у киников, эпикурейцев и стоиков) и у их римских последователей была целая традиция technē tou biou, или «техник себя», используя термин Фуко (Фуко М. Технологии себя // Логос. 2008. № 2 [65]. С. 96–122). (Акцент эллинистических школ на заботе о себе, похоже, резонирует с тем, что в «Бытии и времени» Хайдеггер называет Sorge; действительно, он цитирует Epistulae morales ad Lucilium Сенеки, когда говорит о cura в § 42. Виктор Гольдшмидт утверждал, что хайдеггеровское различие между физическим временем и временем жизни неприложимо к стоикам, поскольку у них иной концепт physis’а, к которому мы обратимся ниже [§ 10.3]. См.: Goldschmidt V. Le système stoïcien et l’idée du temps. Paris: Vrin, 1998. P. 54.) Всегда озадачивает то, как превосходно Хайдеггер описал эллинистическую философию, при этом увидев в римской философии лишь плохие переводы древнегреческой. Потому ли, что вопрос о бытии не был очевиден у эллинистических мыслителей, или этот эпизод попросту несовместим с его историей бытия? Можно даже предположить, что есть определенная несовместимость между стоической космотехникой и хайдеггеровским определением technē. Эти вопросы заслуживают тщательного рассмотрения. Пока я ограничусь обсуждением метафизического изыскания в свете хайдеггеровского эссе о технике, но вернусь к стоикам и даосам в § 10.3.

99

В китайской мифологии творения Вселенная сформировалась, когда великан по имени Паньгу топором разделил первобытный хаос на небо и землю; после его смерти части его тела превратились в горы (кости) и реки (кишки).

100

Лао-цзы. Дао дэ цзин. В переводе Стивена Аддисса и Стэнли Ломбардо: «Дао следует своей собственной природе». Можно понять эту фразу так; однако это дискуссионно, ведь «природа» здесь предполагает «сущность», тогда как Дао не имеет сущности, – см.: Lao-Tzu. Tao Te Ching. Indianapolis, IN: Hackett, 1993. P. 25. [В русском переводе: «…дао следует самому себе». См.: Дао дэ цзин // Древнекитайская философия. Собрание текстов в двух томах. Т. 1. М.: Мысль, 1972. § 25. – Примеч. пер.]

101

Ibid. P. 42. [«Дао рождает одно, одно рождает два, два рождают три, а три рождают все существа» (Дао дэ цзин. § 42). – Примеч. пер.]

102

Ch’ien E. T. (錢新祖). Lectures on the History of Chinese Thought (中國 思想史講義). Shanghai: Orient Publising Center, 2016. P. 127. Цянь утверждает, что в § 55 «Дао дэ цзин», когда Лао-цзы говорит: «кто содержит в себе совершенное дэ, тот похож на новорожденного (含德之厚, 比於 赤子)», дэ относится не к добродетели, а скорее к цзы жань.

103

Chen Guu Ying (陳鼓應). On the Relation Between Tao and Creatures: The Main Thread in Chinese Philosophy [《論道與物關係問題﹕中國哲學史 上的一條主線»] // 台大文史哲學報 62 (May 2005). P. 89–118:110–112.

104

Две более ранние версии были обнаружены в ходе археологических раскопок Мавандуй (1973) и Годянь (1993). Самой ранней из дошедших до нас версий считаются годяньские бамбуковые пластинки, которые содержат несколько отличий от версии Ван Би.

105

Chen Guu Ying. On the Relation Between Tao and Creatures. P. 113.

106

Чжуан-цзы // Чжуан-цзы. Ле-цзы. М.: Мысль, 1995. С. 199–200.

107

Шеллинг Ф. В. Й. Введение к наброску системы натурфилософии, или О понятии умозрительной физики и о внутренней организации системы этой науки // Ф. В. Й. Шеллинг. Соч. В 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1987. С. 198.

108

Если я обращаюсь здесь скорее к Шеллингу, чем к Платону, то одна из причин состоит в том, что в раннем шеллинговском понятии природы, как и в даосизме, отсутствует роль демиурга.

109

Вопрос о том, какая западная модель ближе к китайской, остается дискуссионным. Например, и Моу Цзунсань, и Джозеф Нидэм ссылаются на Уайтхеда, когда говорят о сущности китайского мышления; однако я считаю, что здесь необходимо дальнейшее исследование, и связь между Уайтхедом и Шеллингом (которая проявляется, например, в «Понятии природы» [Whitehead A. N. The Concept of Nature. Cambridge: Cambridge University Press, 1920. P. 47], где Уайтхед обращается к Шеллингу, чтобы поддержать его аргумент) еще предстоит прояснить.

110

Schadewaldt W. The Greek Concepts of «Nature» and «Technique» // R. C. Scharff and V. Dusek (eds.). Philosophy of Technology: The Technological Condition, An Anthology. Oxford: Blackwell, 2003. P. 2.

111

Kahn C. H. Anaximander and the Origins of Greek Cosmology. New York: Columbia University Press, 1960. P. 201. Далее Кан отмечает, что «природа» и «происхождение» объединены в одной и той же идее.

112

Aubenque P. Physis // Encyclopædia Universalis; http://www.universalis. fr/encyclopedie/physis/

113

Schadewaldt W. The Greek Concepts of «Nature» and «Technique». P. 30.

114

Этим различием также объясняется, почему в Древнем Китае не было эквивалента греческого понятия трагедии: tychē, согласно таким исследователям, как Марта Нуссбаум, является фундаментальным элементом греческой трагедии. Неизбежный случай нарушает природный порядок, и поэтому случайность становится необходимостью трагедии – как, например, в случае догадливого Эдипа, который, хоть и разгадал загадку Сфинкса, не сумел избежать предсказанной судьбы; действительно, его победа над Сфинксом лишь прокладывает путь к этой судьбе, ведя его к тому, чтобы стать царем и жениться на своей матери. См.: Nussbaum M. The Fragility of Goodness: Luck and Ethics in Greek Tragedy and Philosophy. Cambridge: Cambridge University Press, 2001.

115

Вспомним, что в хайдеггеровском прочтении Парменида и Гераклита основной вопрос касается толкования слова logos, которое происходит от глагола legein и, по Хайдеггеру, в сущности означает «позволение-пред-лежать», «выведение-в-зримость», присутствование присутствия как истину, alētheia. Парменидова Мойра (фрагмент 8: «поскольку Мойра связала его (бытие), дабы оно оставалось цельным и неподвижным»), божество земли – это physis, чье постоянное вхождение в присутствие есть logos. См.: Heidegger M. Moira Parmenides VIII, 34–41 // Early Greek Thinking / trans. D. F. Krell and F. A. Capuzzi. San Francisco: Harper, 1985. P. 97. В интерпретации alētheia Гераклита в «Alētheia (фрагмент В 16 Гераклита)» в «Раннем греческом мышлении» бытие пребывает в постоянном самораскрытии и самосокрытии или утаивании, ведь, как указано во фрагменте 123, «природа любит прятаться», что Хайдеггер переводит так: «восхождение (из самосокрытия) дарует благосклонность самосокрытию» (114). Гераклитов огонь есть «просвет» (Lichtung), который освещает присутствующее и собирает его, приготавливая к присутствованию. Смертные могут пребывать в забывчивости относительно просвета, ибо они озабочены лишь тем, что присутствует (122). Присвоение раскрытия-сокрытия бытия как события (Ereignis) проявляется как logos.

116

Boehm R. Pensée et technique. Notes préliminaires pour une question touchant la problématique heideggerienne // Revue Internationale de Philosophie. 14:52 (2) (1960). P. 194–220: 195.

117

Heidegger M. GA 53. Hölderlins Hymne «der Ister». Frankfurt am Main: Vittorio Klostermann, 1993. P. 86 (c изм. – Примеч. ред.).

118

Хайдеггер М. Введение в метафизику. СПб.: Высшая религиозно-философская школа, 1998. С. 227–228.

119

Там же. С. 235.

120

В «Теогонии» Гесиод говорит, что Зевс женился на Фемиде и произвел на свет дочерей Ор (часы), Евномию (порядок), Дику (Справедливость) и Ирену (Мир); а согласно Орфею, «Дикэ сидит рядом с троном Зевса и устраивает все человеческие дела». См.: Zore F. Platonic Understanding of Justice: on Dikē and Dikaiosyne in Greek Philosophy // D. Barbarić (ed.). Plato on Goodness and Justice. Cologne: Verlag Königshausen & Neumann, 2005. P. 22.

121

Bambach C. R. Thinking the Poetic Measure of Justice: Holderlin-Heidegger-Celan. New York: SUNY Press, 2013. P. 14; Heidegger M. GA 54. Hölderlins Hymne «Andenken» (winter semester 1941/42. Frankfurt am Main: Vittorio Klostermann, 1982. P. 59.

122

Хайдеггер М. Введение в метафизику. С. 236.

123

Хайдеггер М. Введение в метафизику. С. 238.

124

Там же. С. 233.

125

Там же. С. 238.

126

Там же. С. 241. Хайдеггер цитирует фрагмент 80 Гераклита. Это предложение принято переводить так: «[но] должно знать, что война общепринята, что вражда – обычный порядок вещей [dikē]». Это противостояние, вероятно, проще понять, если мы обратимся к двум отрывкам из фрагментов Гераклита: во фрагменте В51 «они не понимают, как враждебное [diapheromenon] находится в согласии с собой: перевернутое соединение (гармония), как лука и лиры»; и в B53, где это выражено еще более насильственным образом: «Война (Полемос) – отец всех, царь всех: одних она объявляет богами, других – людьми, одних творит рабами, других – свободными», цит. по: Backman J. Complicated Presence: Heidegger and the Postmetaphysical Unity of Being. New York: SUNY Press, 2015. P. 32, 33. [Фрагменты Гераклита приведены по следующему изданию: Фрагменты ранних греческих философов. Часть I. От эпических теокосмогоний до возникновения атомистики. М.: Наука, 1989. – Примеч. пер.]

127

Хайдеггер М. Введение в метафизику. С. 239.

128

Vernant J.-P., Vidal-Naquet P. Myth and Tragedy in Ancient Greece. New York: Zone Books, 1990. P. 26.

129

Heidegger M. GA 5. Holzwege (1935–1946). Frankfurt am Main: Klostermann, 1977. P. 297; Heidegger M. Early Greek Thinking. P. 43. [В переводе Т. В. Васильевой dikē передано как «чиняще-сочиняющий чин»; Adikia – как «бесчинство». См.: Хайдеггер М. Изречение Анаксимандра // М. Хайдеггер. Разговор на проселочной дороге. М.: Высшая школа, 1991. С. 56. – Примеч. пер.]

130

«Woraus aber die Dinge das Entstehen haben, dahin geht auch ihr Vergehen nach der Notwendigkeit; denn sie zahlen einander Strafe und Buße für ihre Ruchlosigkeit nach der fest-gesetzten Zeit». См.: Heidegger M. Early Greek Thinking. P. 13; GA 5. P. 297 [цит. по: Хайдеггер М. Изречение Анаксимандра. С. 28].

131

Ibid. P. 18 [там же. С. 32]. Здесь «эсхатология бытия» не имеет теологического значения. Вместо этого, утверждает Хайдеггер, ее следует понимать в смысле «феноменологии духа».

132

Ibid. P. 47 [там же. С. 67, с изм.].

133

Heidegger M. GA 5. P. 360.

134

Эта космологическая перспектива обсуждается, но не тематизируется в хайдеггеровском семинаре по Гераклиту (1966–1967): Heidegger M. GA 15 Heraklit Seminar Wintersemester 1966/1967. Frankfurt am Main: Klostermann, 1986. На 7-м семинаре Хайдеггер поставил вопрос о различии между фрагментами 16 и 64. Фрагмент 64 начинается с молнии (Blitz), и на протяжении обсуждения [понятия] «всё» (tā pānta) человек не упоминается. Отношение между молнией, солнцем, огнем, войной и tā pānta предполагает со-принадлежность, но, как упоминает Хайдеггер, трудность заключается в том, что существует множественность или многообразие, превосходящее тотальность tā pānta (Andererseits ist von einer Mannigfaltigkeit die Rede, die über die Totalität hinausgeht) (125). Затруднение состоит в том, что «всё», в котором сущее мыслится как тотальность, есть метафизическое понятие. Мышление Гераклита – еще-не-метафизика и уже-не-метафизика, в то время как tā pānta, будучи метафизическим понятием, маркирует разрыв между Сократом и ионийскими философами, как мимоходом заявил Гегель (129).

135

Vernant J.-P. Myth and Society… P. 95.

136

Vernant J.-P. Myth and Thought… P. 229.

137

Ibid. P. 231.

138

Ibid. P. 207.

139

Kahn C. H. Anaximander and the Origins of Greek Cosmology. P. 97.

140

Ретроспективно можно сказать, что в эссе 1950 года «Das Ding [Вещь]» Хайдеггер, похоже, сформулировал это вполне прозрачно: он предложил понимать вещь в терминах четверицы: неба, земли, богов и смертных; здесь не лишним будет отметить, что Райнхард Май в книге «Ex Oriente Lux: Heideggers Werk unter Ostasiatischem Einfluss» (Wiesbaden: Franz Steiner Verlag, 1989) утверждает, что понятие пустоты (Leere), которое Хайдеггер разработал в «Das Ding», происходит из 11-й главы «Дао дэ цзин». Если это утверждение справедливо, то «движение» Хайдеггера к космотехнике становится более очевидным. Более развернутое описание связи Хайдеггера с даосизмом см. в работе: Lin M. Heidegger on West-East Dialogue – Anticipating the Event. New York and London: Routledge, 2008.

141

«Малые оды царства (詩經小雅祈父之什十月之交)»: «Лишь началась десятая луна, / И в первый день луны, синь-мао день, / Затмилось солнце. Горе и беду / Великие сулит затменья тень! / Тогда луна утратила свой свет, / И вместе солнце свой сокрыло свет – / Внизу народу нынешних времен / Великая печаль, спасенья нет!» (十月之交、朔日辛卯。日有食之、亦孔之醜。彼月而微、此日而微。今此下民、亦孔之哀。). Classic of Poetry / trans. J. Legge; http://ctext.org/book-of-poetry/decade-ofqi-fu [Шицзин. Книга песен и гимнов. М.: Художественная литература, 1987. С. 164].

142

«На третий его год, весной, во второй месяц царского правления, в день Джизи, солнце затмилось. В третий месяц, в день Гэнсу, царь по милости Неба умер». (三年, 春, 王二月, 己巳, 日有食之。 三月, 庚 戌, 天王崩。). Zuo Zhuan (左傳). The Third Year of Duke Yin (隱公三年); http://www2.iath.virginia.edu:8080/exist/cocoon/xwomen/texts/chunqiu/ d2.7/1/0/bilingual

143

‘何謂八風？距日冬至四十五日, 條風至；條風至四十五日, 明庶風 至；明庶風至四十五日, 清明風至；清明風至四十五日, 景風至；景風至 四十五日, 涼風至；涼風至四十五日, 閶闔風至；閶闔風至四十五日, 不 周風至；不周風至四十五日, 廣漠風至。條風至則出輕系, 去稽留；明庶 風至則正封疆, 條田疇；清明風至則出幣帛, 使諸候；景風至則爵有德, 賞有功；涼風至則報地德, 祀四郊；閶闔風至則收縣垂, 琴瑟不張；不周 風至則修宮室, 繕邊城；廣漠風至則閉關梁, 決刑罰。’ Huainanzi. 3. 12 [Философы из Хуайнани / Хуайнаньцзы. М.: Мысль, 2004. С. 54–55].

144

Lao Sze-Kwang (勞思光). History of Chinese Philosophy / New Edition. Vol. 2 (《中國哲學史新編»第二冊). Guilin: Guangxi Normal University Press. P. 11–24.

145

Как утверждает Ху Ши (胡適, 1891–1962) в «Очерке истории китайской философии» (Hu Shi. Outline of History of Chinese Philosophy [中國哲學史大綱]. Shanghai: Shanghai Ancient Work Publishing House, 1997), концепт резонанса между Небом и человеком был изобретен моистами, а не конфуцианцами, хотя использовался в качестве основного теоретического инструмента конфуцианством во времена династии Хань; кроме того, Сюй Дишань (1893–1941, 許地山) в «Истории даосизма» (Xu Dishan. History of Daoism [道教史]. Hong Kong: Open Page Publishing, 2012. P. 288) отмечает, что даосизм тоже принял этот концепт.

146

Ibid. P. 16. Лао Сы-гуан [Lao Sze-Kwang] (1927–2012) утверждает, что деградация ханьского конфуцианства неоспорима.

147

Этот пункт справедлив не только для конфуцианства, но и для даосизма, как ясно сказано в «Чжуан-цзы» (см. «Небо и земля»); не говоря уже о том, что «Дао дэ цзин» (Лао-цзы) понимается как руководство для императора (帝王術).

148

Lao Sze-Kwang. History of Chinese Philosophy. P. 27:「然則王者欲有所 為, 宜求其端於天。天道之大者在陰陽。陽為德, 陰為刑；刑主殺而德主 生。是故陽常居大夏, 而以生育養長為事；陰常居大冬, 而積於空虛不用 之處……臣聞, 天者, 群物之祖也。……故聖人法天而立道, 亦溥愛而亡 私。……春者, 天之所以生也；仁者, 君之所愛也；夏者, 天之所以長也； 德者, 君之所以養也；霜者, 天之所以殺也；刑者, 君之所以罰也。由此 言之, 天人之征, 古今之道也。」

149

Jiang Guantao (金觀濤), Liu Chingfeng (劉青峰). Ten Lectures on the History of Chinese Thought (中國思想史十講). Beijing: Law Press, 2015. P. 126.

150

См.: Кенэ Ф. Китайский деспотизм // Ф. Кенэ. Избранные экономические произведения. М.: Издательство социально-экономической литературы, 1960. С. 501–530.

151

Разумеется, это предполагает легитимность императора; здесь мы абстрагируемся от этого контекста, чтобы обратиться к единству космоса и морали как онтологическому вопросу.

152

Mou Zongsan. Nineteen Lectures on Chinese Philosophy (中 國哲學十九 講). Shanghai: Ancient Works Publishing House, 2005. P. 61.

153

Ibid. P. 65.

154

Angier T. Technē in Aristotle’s Ethics. Crafting the Moral Life. London and New York: Continuum, 2012. P. 3.

155

Heinimann F. Eine Vorplatonische Theorie der τεχνη // Museum Helveticum 18:3 (1961). P. 106; цит. по: Angier T. Technē in Aristotle’s Ethics. P. 3.

156

Kube J. TEXNH und APETH: Sophistisches und Platonisches Tugendwissen. Berlin: De Gruyter, 1969. P. 14–15. В «Илиаде» Парис сравнивает сердце Гектора с топором плотника, который использует «technē», чтобы вырезать бревно для корабля; впоследствии Ручник (Roochnik D. Of Art and Wisdom. Plato's Understanding of Techne. Pennsylvania State University Press, 1998. P. 23) отметил, что в «Одиссее» можно найти два слова, производные от technē: technēssai (феакская женщина, искусная в ткачестве) и technēentēs (Одиссеево искусное управление кораблем).

157

Brisson L. Tekhnê is not Productive Craft / Preface // A. Balansard. Technè dans les dialogues de Platon. Sankt Augustin: Academia Verlag, 2001. P. XI.

158

Вернан Ж.-П. Происхождение древнегреческой мысли. М.: Прогресс, 1988. С. 105–106.

159

Там же. С. 108.

160

Zore F. Platonic Understanding of Justice. On dikē and dikaiosyne in Greek Philosophy // D. Barbaric (ed.). Platon über das Gute und die Gerechtigkeit / Plato on Goodness and Justice / Platone Sul Bene e sulla Giustizia. Würzburg: Königshausen & Neumann, 2005. P. 29.

161

Angier T. Technē in Aristotle’s Ethics. P. 4.

162

В «Хрупкости добра» Нуссбаум заявляет, что это стремление устранить случай (tychē) привело к закату греческой трагедии; этот аргумент резонирует с «Рождением трагедии», где Ницше утверждает, что фигура Сократа, который ввел разум как аполлоническое измерение, ускорила упадок дионисийского духа.

163

Платон. Горгий. 448c // Платон. Соч. В 4 т. Т. 1. М.: Мысль, 1990.

164

Платон. Горгий. 508a.

165

Plato. Timaeus. 29a // Plato. Complete Works; цит. по: Angier T. Technē in Aristotle’s Ethics. P. 18–19. [См. в переводе С. С. Аверинцева: «…космос – прекраснейшая из возникших вещей, а его демиург – наилучшая из причин. Возникши таким, космос был создан по тождественному и неизменному [образцу], постижимому с помощью рассудка и разума» (Платон. Тимей. 29a // Платон. Соч. В 4 т. Т. 3. М.: Мысль, 1994). – Примеч. пер.]

166

Платон. Федр. 268 c // Платон. Соч. В 4 т. Т. 2. М.: Мысль, 1993.

167

Цит. по: Angier T. Technē in Aristotle’s Ethics, 31 [приводится по пер. А. Н. Егунова: Платон. Государство. 374d – e // Платон. Соч. В 4 т. Т. 3. – Примеч. пер.].

168

Balansard A. Technè dans les dialogues de Platon. P. 6.

169

Ibid. P. 78.

170

Ibid. P. 119.

171

Roochnik D. Of Art and Wisdom. P. 89–177.

172

Платон. Хармид. 165e3–166a1 // Платон. Соч. В 4 т. Т. 1. М.: Мысль, 1990.

173

Платон. Горгий. 462d8–e1.

174

Balansard A. Technè dans les dialogues de Platon. P. 139.

175

Roochnik D. Of Art and Wisdom. P. 133.

176

Balansard A. Technè dans les dialogues de Platon. P. 93.

177

Nussbaum M. The Fragility of Goodness. P. 94: «…судя по моим собственным работам и консенсусу филологов, систематическое или общее различие между epistēmē и technē отсутствует – по крайней мере, во времена Платона. Даже в некоторых наиболее важных аристотелевских трудах на эту тему два термина используются как взаимозаменяемые»; Хайдеггер М. Вопрос о технике. С. 225: «С самых ранних веков вплоть до эпохи Платона слово τέχνη стоит рядом со словом έπιστήμη. Оба слова именуют знание в самом широком смысле. Они означают умение ориентироваться, разбираться в чем-то. Знание приносит ясность. В качестве проясняющего оно есть раскрытие потаенности».

178

Аристотель. Никомахова этика. 1140a // Аристотель. Соч. В 4 т. Т. 4. М.: Мысль, 1983.

179

Там же. 1140a20.

180

Heidegger M. Plato’s Sophist. Bloomington, IN: Indiana University Press. P. 52; цит. по: Rojcewicz R. The Gods and Technology: A Reading of Heidegger. New York: State University of New York Press, 2006. P. 63–64.

181

Heidegger M. Plato’s Sophist. P. 39.

182

Boehm R. Pensée et technique. P. 202.

183

Backman J. Complicated Presence. P. 13.

184

Zimmerman M. E. Heidegger’s Confrontation with Modernity: Technology, Politics, and Art. Indianapolis: Indiana University Press, 1990. P. 3: «Он [Хайдеггер] считал, что греки положили начало „продукционистской метафизике“, когда пришли к выводу, что для сущности „быть“ значит быть произведенной. Хотя то, что они подразумевали под „производством“ и „созданием“, по Хайдеггеру, отличалось от производственных процессов, связанных с промышленной технологией, именно греческое понимание бытия сущностей в итоге привело к современной технике».

185

Backman J. Complicated Presence. P. 37.

186

Хайдеггер М. Преодоление метафизики // М. Хайдеггер. Время и бытие. С. 360.

187

Там же.

188

Backman J. Complicated Presence. P. 55.

189

Wu Shufei (吳述霏). Analysis of «below and above form» in the I Ching’ (周 易「形而上、下」命題解析) // Renwen (《人文»). 150 (June, 2006): ‘天地本無 形, 而得有形, 則有形生於無形矣。故《系辭»曰：『 形而上者謂之道』’.

190

Конфуций. Лунь юй // Переломов Л. С. Конфуций: «Лунь юй» / исслед. пер. с кит., коммент. Факсимильный текст «Лунь юя» с коммент. Чжу Си. М.: Издательская фирма «Восточная литература» РАН, 1998. С. 309.

191

Li Sanhu (李三虎). Reiterating Tradition: A Comparative Study on The Holistic Philosophy of Technology (重申傳統：一種整體論的比較技術哲學研 究). Beijing: China Social Science Press, 2008.

192

Цит. по: Lao Szekwang. History of Chinese Philosophy. Vol. 2. P. 147,「無為 者, 非拱默之謂也, 直各任其自為, 則性命安矣。」.

193

См.: Jin Guantao, Liu Chingfeng. Ten Lectures. P. 149 「無既無矣, 則 不能生有」,「豈有之所能有乎？」.

194

Чжуан-цзы // Чжуан-цзы. Ле-цзы. М.: Мысль, 1995. С. 74.

195

Чжуан-цзы. С. 131–132.

196

Платон. Федр. 227c.

197

Платон. Федр. 266d – e.

198

Там же. 270b.

199

Там же. 275a – b.

200

Деррида Ж. Фармация Платона // Деррида Ж. Диссеминация. Екатеринбург: У-Фактория, 2007. С. 71–218.

201

См.: Stiegler B. Ce qui fait que la vie vaut la peine d’être vécue: De la pharmacologie. Paris: Flammarion, 2010; Id. Pharmacologie du Front National. Paris: Flammarion, 2013.

202

Liu Xin Lan (劉昕嵐). On the Origin of Li (論「禮」的起源) // 止善 8 (June 2010). P. 141–161: 143–144.

203

См.: Wu Shizhou (吳十洲). A Study on the Institution of Ritual Vessels during the Zhou Dynasty (兩 周禮器制度研究). Taipei: Wunan Books, 2003. P. 417–419. У показывает, что, согласно археологическим открытиям, после династии Чжоу произошел переход от использования Ли Ци в качестве погребальных объектов к Мин Ци (明器), то есть нефритовые и бронзовые объекты были заменены фарфоровыми субститутами, что также говорит о закате Чжоу Ли.

204

‘道德仁義, 非禮不成, 教訓正俗, 非禮不備’. Book of Rites / trans. J. legge; http://ctext.org/liji/qu-Li-i

205

故玄酒在室,醴醆在戶,粢醍在堂,澄酒在下 。陳其犧牲,備其鼎俎, 列 其琴瑟管磬鐘鼓,修其祝嘏,以降上神與其先祖,以正君臣,以篤父子,以睦兄 弟,以齊上下,夫婦有所。是謂承天之祜。См. англ. пер.: Li Ji (bilingual version) / trans. J. Legge; http://ctext.org/liji/Li-yun [Ли цзи // Древнекитайская философия. Собрание текстов в двух томах. Т. 2. М.: Мысль, 1973. С. 102 (здесь и ниже цитируемые отрывки из «Книги ритуалов» приводятся по указанному изданию). – Примеч. пер.]

206

Скончался 2 ноября 2021 года. – Примеч. ред.

207

Li Zehou (李澤厚). A Theory of Historical Ontology (歷史本體論). Beijing: SDX Joint Publishing, 2002. P. 51.

208

Ли цзи. С. 103. 作其祝號, 玄酒 以祭, 薦其血毛, 腥其俎, 孰其殽, 與其越席, 疏布以幂, 衣其浣帛, 醴 醆以貢獻, 薦其燔炙, 君以夫人交獻, 以嘉魂魄, 是謂合莫。然後退而合 享, 體其犬豕牛羊, 實其簠簋籩豆鉶羹。祝以孝告, 嘏以慈告, 是謂大祥。

209

См.: YuYing-Shih. Between the Heavenly and the Human // Tu Weiming, M. E. Tucker (eds.). Confucian Spirituality. New York: Herder, 2003. P. 62–80. Китайские историки часто отсылают к тому, что немецкий философ Карл Ясперс в книге «Истоки истории и ее цель» (Ясперс К. Истоки истории и ее цель // К. Ясперс. Смысл и назначение истории. М.: Издательство политической литературы, 1991. С. 28–287) назвал осевым временем (Achsenzeit). Ясперс утверждает, что новые способы мышления появились в Персии, Индии, Китае и греко-римском мире в религии и философии в течение 8–3 веков до н. э.; такие школы, как даосизм, конфуцианство, моизм и другие, принадлежат к такому «историческому разрыву» в знании и его производстве.

210

Конфуций. Лунь юй. С. 381.

211

Zuozhuan (左傳成公二年); http://www2.iath.virginia.edu:8080/exist/ cocoon/xwomen/texts/chunqiu/d2.14/1/0/bilingual (с изм. – Ю. Х.).

212

Ibid. ‘年惜也, 不如多與之邑, 唯器與名, 不可以假人, 君之所司也’.

213

Ibid. ‘名以出信, 信以守器, 器以藏禮, 禮以行義, 義以生利, 利以 平民, 政之大節也’.

214

Mou Zongsan. Nineteen Lectures on Chinese Philosophy. P. 74.

215

Ibid. P. 106. Жюльен также отмечает, что, например, «недеяние» не является сугубо даосским принципом, а общепринято в интеллектуальной традиции. См.: Jullien F. Procès ou Création, 41.

216

Kahn C. H. Anaximander and the Origins of Greek Cosmology. P. 203. Далее (p. 210) Кан указывает, что во второй половине IV века Аристотель отверг космогонию как обоснованную объяснительную научную дисциплину.

217

Чжуан-цзы. С. 61. ‘若夫乘天地之正, 而御 六氣之辯, 以遊無窮者, 彼且惡乎待哉！故曰：至人無己, 神人無功, 聖 人無名。’

218

Конфуций. Лунь юй. С. 354.

219

Там же. С. 307.

220

Sellars J. The Art of Living: The Stoics on the Nature and Function of Philosophy. Bristol: Bristol Classical Press, 2003. P. 34.

221

Sellars P. The Art of Living. P. 34.

222

Платон. Горгий. 491d11.

223

Там же. См.: Long A. A. From Epicurus to Epictetus. Oxford: Oxford University Press, 2006. P. 8.

224

Sellars J. The Art of Living. P. 38.

225

Платон. Апология Сократа. 29e // Платон. Соч. В 4 т. Т. 1. М.: Мысль, 1990. Также цитируется в: Фуко М. Технологии себя. С. 101.

226

Sellars J. The Art of Living. P. 41.

227

Long A. A. From Epicurus to Epictetus. P. 9.

228

Аристотель. Риторика. 1360b26–28 // Античные риторики / под ред. А. А. Тахо-Годи. М.: Издательство Московского университета, 1978.

229

Аристотель. Никомахова этика. 1095a19 // Аристотель. Соч. В 4 т. Т. 4.

230

Там же. 1097a23–25.

231

Там же. 1098a16–18.

232

Nagel T. Aristotle on Eudaimonia // A. Rorty (ed.). Essays on Aristotle’s Ethics. California: University of California Press, 1980. P. 11.

233

Long A. A. Stoic Eudaimonism // Stoic Studies. Berkeley, CA: University of California Press, 2001. P. 182.

234

Annas J. The Morality of Happiness. Oxford: Oxford University Press, 1995. P. 168; цит. по: Arius Didymus // Stobaeus. Eclogae (Selections) Book ii. 85. 12–18. Цитата продолжается словами Диогена и Архедема: «быть благоразумным в выборе того, что соответствует природе»; Архедема: «жить, совершая всё, что до́лжно»; и Антипатра: «жить, неизменно выбирая вещи согласно с природой». К чему он также добавил: «постоянно и неизменно делать всё для достижения вещей, более достойных согласно с природой».

235

Annas J. The Morality of Happiness. P. 159.

236

Адо П. Что такое античная философия? М.: Издательство гуманитарной литературы, 1999. С. 145; однако стоит также отметить, что это гераклитеанское прочтение стоической космологии оспаривается некоторыми авторами, такими как Хам, утверждающий влияние Платона и тем более Аристотеля, поскольку стоики приняли аристотелевскую классификацию пяти элементов из трактата «О небе» – огня, воздуха, воды, земли и эфира (небесного элемента), – интегрировав их в биологическую модель космоса как живого существа. См.: Hahm D. E. The Origins of Stoic Cosmology (Ohio State University Press, 1977. P. 96–103. Говорят также, что для Зенона конститутивным элементом космоса является огонь, для Клеанфа – тепло, а для Хрисиппа – пневма. См.: Sellars J. The Point of View of the Cosmos: Deleuze, Romanticism, Stoicism // Pli. 8 (1999). P. 1–24:15 n70.

237

Цицерон. О природе богов. II. LXI. 153 // Цицерон. Философские трактаты. М.: Наука, 1985; также цитируется в: Goldschmidt V. Le système stoïcien et l’idée de temps. P. 67.

238

Bréhier E. Sur une théorie de la valeur dans la philosophie antique // Actes du IIIe Congrès des Sociétés de Philosophie de langue française. Louvain: Editions E. Nauwelaerts, 1947; цит. по: Goldschmidt V. Le système stoïcien et l’idée de temps. P. 70.

239

Betegh G. Cosmological Ethics in the Timaeus and Early Stoicism // Oxford Studies in Ancient Philosophy 24 (2003): 273–302: 275; Annas J. The Morality of Happiness. P. 166.

240

Платон. Тимей. 90b – d; цит. по: Betegh G. Cosmological Ethics. P. 279.

241

Там же.

242

В контексте стоической этики греческое понятие οἰκείωσις означает первичное влечение к самосохранению, исходя из чего отторгается вредное и принимается полезное. См.: «Первым побуждением живого существа <…> является самосохранение, ибо природа изначально дорога сама себе. <…> Стало быть, приходится сказать, что от природы живому существу близко его состояние, и поэтому оно противится всему, что вредно, и идет навстречу всему, что близко ему» (Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. М.: АСТ: Астрель, 2011. С. 272). – Примеч. пер.

243

О пределах блага и зла (лат.). – Примеч. пер.

244

Нравственные письма к Луцилию (лат.). – Примеч. пер.

245

Нижеследующее описание дано в работе: Striker G. The Role of Oikeiōsis in Stoic Ethics // Essays on Hellenistic Epistemology and Ethics. Cambridge: University of Cambridge, 1996. P. 282–297: 286–287.

246

Annas J. The Morality of Happiness. P. 169.

247

Long A. A. Stoic Eudaimonism. P. 189.

248

Sellars J. The Art of Living. P. 69. Следует также обратить внимание на термин «система» (systema); как отмечает Ф. Э. Спаршотт, для стоиков она по необходимости является чем-то, исходящим «из» (ek) актуальности (и в этом смысле не схожа с платоновским концептом идеи); technē для стоиков есть система, составленная из схватывания (ek katalēpseōn). См.: Sparshott F. E. Zeno on Art: Anatomy of a Definition // J. M. Rist (ed.). The Stoics. Berkeley, CA: University of California Press, 1978. P. 273–290.

249

Селларс предлагает здесь три типа техники: (1) производительная техника, имеющая конечный продукт; (2) перформативная техника, чей продукт менее важен, чем сам акт; (3) стохастическая техника, которая стремится к лучшему, но не обязательно гарантирована – например, медицина. См.: Sellars J. The Art of Living. P. 69–70.

250

Адо П. Что такое античная философия? С. 151.

251

См.: Hahm D. E. The Origins of Stoic Cosmology. P. 136–184 (глава 5: «Космобиология»).

252

Э. Т. Цянь утверждает, что, хотя стоический hēgemonikon или платоновская мировая душа, по видимости, основаны на логике координации, фактически это всё еще логика субординации. См.: Ch’ien E. T. Lectures on the History of Chinese Thought (中國思想史講義). P. 220.

253

Последние три пункта заимствованы из работы: Yu Jiyuan. Living with Nature: Stoicism and Daoism // History of Philosophy Quarterly. 25:1 (2008). P. 1–19.

254

Фуко М. Технологии себя. С. 111–112.

255

Там же. С. 112–113.

256

Там же. С. 116.

257

См.: Liu Shuhsien (劉述先, 1934–2016). On Contemporary Chinese Philosophy (當代中國哲學論). Vol. 1. Hong Kong: Global Publishing Co. Inc., 1996. P. 192.

258

Причина, по которой Чжун (центральное) также является Кун (пустотой), ясна из восьми нецентральных форм: нет рождения, нет смерти; нет непрерывности, нет прерывности; нет единства, нет различия; нет входящего, нет исходящего (不生也 不滅, 不常亦不斷, 不一亦不異, 不來亦不出), см.: Jing Guan-tao, Liu Ching-feng. Ten Lectures. P. 190.

259

Цит. по: Chen Joshui. Liu Tsung-yuan and Intellectual Change in T’ang China 773–819. Cambridge: Cambridge University Press, 1992. P. 121.

260

Wu Wenzhi (吳文治). Biography of Liu Zongyuan (柳宗元評傳). Beijing: Zhonghua Book Company, 1962. P. 188–189.

261

Лю не верит в волю неба и отвергает древнюю интерпретацию отношения между зимой и наказанием как простое суеверие. Гром может разбить скалу, говорит он, и когда наступает зима, деревья и травы умирают, но нельзя считать это наказанием, ведь скала и дерево – не преступники. См.: Luo Zheng Jun (駱正軍). New Interpretation of Liu ZongYuan’s Thought (柳宗元思想新探). Changshai: Hunan University Press, 2007. P. 95.

262

Впрочем, это спорный момент; читатели, интересующиеся данной темой, могут обратиться к работе историка Чэнь Чжо-шуя: Jo-Shui Chen. Liu Tsung-yuan and Intellectual Change in T’ang China 773–819. Cambridge: Cambridge University Press, 1992.

263

См.: Mou Zongsan. Questions and Development of Sung and Ming Confucianism.

264

Ibid., 99.

265

Mou Zongsan. Collected Works 5, Moral Creative Reality: Mind and Nature, Vol I (心性與體性). Taipei: Linking Publishing, 2003. P. 120: ‘把道德性之 當然滲透至充其極而達致具體清澈精誠惻怛之圓而神奇之境‘ (это предложение почти непереводимо).

266

Ibid. P. 121: ‘在形而上(本體宇宙論)方面與道德方面都是根據踐仁盡性的’.

267

Ibid. P. 376. Чжоу цитирует Шо Гуа из «И цзин», упомянутый выше в § 7: «Дао неба – Инь и Ян, Дао земли – мягкое и твердое, Дао людей – человеколюбие и праведность (故曰﹕立天之道曰陰與陽, 立地之 道曰柔與剛, 立人之道曰仁與義。又曰﹕原始反終, 故知死生之說。)».

268

Chen Lai (陳來). Sung Ming Li Xue (宋明理學). Shen Yan: Liao Ning Education Press, 1995. P. 61–62.

269

Бянь также считается Ян, а Хуа считается Инь.

270

Ibid. Р. 74: ‘ 視天下無一物非我’.

271

Zhang Zai. Zheng Meng (正蒙), with commentary by Wang Fuzhi (王夫 之). Shanghai: Ancient Works Publishing, 2000. P. 231.

272

Обратите внимание, что существовала еще одна школа под названием «Шу» (что означает «счет»), представленная ранним неоконфуцианцем Шао Юном (邵雍, 1011–1077), но у нас нет возможности обратиться к ней здесь.

273

Верно и то, что в «Чжуан-цзы» чи уже играло значительную роль; однако отношение между Дао, Ци и чи оставалось неясным.

274

«Великое восстановление» (лат.). – Примеч. пер.

275

Groult M. L’encyclopédisme dans les mots et les choses: différence entre la cyclopaedia et l’encylopédie // L’encyclopédisme au XVIIIe siècle: actes du colloque. Liège, 30–31 octobre 2006. P. 170.

276

Ibid.

277

‘凡可狀皆有也, 凡有皆象也, 凡象皆氣也’.

278

Не совсем точно переводить шэнь как «дух», так как, согласно Чжан Цзаю, шэнь означает едва уловимое движение чи. См.: Zhang Dainian. Zhangzai the 11th Century Materialist // Zhang Dainian Collected Works. 3. Hebei: Hebei People’s Publishing. P. 248–249.

279

‘知虛空即氣,則有無、隱顯、神化、性命、通一無二’.

280

Отождествление пустоты с чи является еще и выпадом против понятия пустоты в буддизме и даосизме.

281

Чэн Хао (程顥, 1032–1085) и Чэн И (程頤, 1033–1107) разработали теорию, основанную на «Ли» (разуме) или, точнее, «тянь Ли» (разуме неба), которую в дальнейшем развил Чжу Си (朱熹, 1130–1200).

282

Zhu Xi (朱熹). Collected Works. 58: A Reply to Huang Dao Fu’ (文集卷58 答黃道夫). Taipei: Wu Foundation, 2000). P. 2799: ‘天地之間, 有理有氣。理也者, 形而上之道也, 生物之本也。氣也者, 形而下之器也, 生物之具也’.

283

Чжан Дайнянь (張岱年) подтверждает, что Чжан Цзай понимает чи хуа как Дао и ли братьев Чэн как Дао, что вопрос о Дао-Ци преобразуется в вопрос о ли-чи, то есть вопрос о Ци затемнен. См.: Zhang Dainian. Analysis of the Li-Ch’i Question in Chinese Philosophy [中國哲學中理氣事理問題辯 析] // Chinese Cultural Studies (中 國文化研究). 1 (2000). P. 19–22: 20.

284

Mou Zongsan. Lectures On the Philosophy of Zhou Yi (周易哲学演讲 录). Shanghai: East China Normal University Press, 2004. P. 59.

285

Моу Цзунсань утверждал, что Чжан Цзая не следует воспринимать как мониста чи. См.: Mou Zongsan. Collected Works 5, Moral Creative Reality: Mind and Nature. Vol. 1. P. 493. Моу говорит, что это неверное прочтение Чжан Цзая братьями Чэн, а затем Чжу Си привело к ложному выводу о том, что Чжан Цзай предложил монизм Ци, и это прочтение следует исправить: ‘橫渠於《太和篇»一則雲: 『散殊而可象為氣, 清通而不可象 為神。』再則雲:『太虛無形,氣之本體』。復雲: 『知虛空即氣,則有無、隱 顯、神化、性命通一無二。』又雲:『知太虛即氣,則無無。』凡此皆明虛 不離氣、即氣見神。此本是體用不二之論,既超越亦內在之圓融之論。然圓 融之極,常不能令人元滯窒之誤解,而橫渠之措辭亦常不能無令人生誤解之 滯辭。當時有二程之誤解,稍後有朱子之起誤解,而近人誤解為唯氣論。然 細會其意,並衡諸儒家天道性命之至論。橫渠決非唯氣論,亦非誤以形而下 為形而上者。誤解自是誤解,故須善會以定之也。 ’.

286

Чжан Дайнянь порой совершает догматический марксистский жест и утверждает, что Чжан Цзай не вполне материалист. См.: Zhang Dainian. Collected Works. 3. 251.

287

‘ 天地間非形即氣<…>由氣而化形, 形復返於氣, 百姓日習而不知也 初由氣化形人見之, 卒由形化氣人不見者, 草木與生人、禽獸、蟲魚之類 是也。’. Pan Jixing (潘吉星). Critical Biography of Sung Yingxing (宋應星評 傳). Nanjing: Nanjing University Press, 1990. P. 338.

288

Ibid. P. 339.

289

Ibid. P. 340: 雜於形與氣之間者水火是也。

290

Zhang Zai. Collected Works (張錫琛點校：《張載集»). Beijing: Zhonghua Books, 1978. P. 13. Чжан описывает новую динамику У-син, основанную на интенсивности: 「木曰曲直」, 能既曲而反申也；「金曰從革」, 一從革而不 能自反也。水 火, 氣也, 故炎上潤下與陰陽升降, 土不得而制焉。木金 者, 土之華實也, 其性有水火之雜, 故木之為物, 水漬則生, 火然而不離 也, 蓋得土之浮華 於水火之交也。金之為物, 得火之精於土之燥, 得水之 精於土之濡, 故水 火相待而不相害, 鑠之反流而不耗, 蓋得土之精實於水 火之際也。土者, 物之所以成始而成終也, 地之質也, 化之終也, 水火之 所以升降, 物兼體 而不遺者也。.

291

Pang Jixing. Critical Biography of Sung Yingxing. P. 353.

292

‘ 天工開物陶埏, ‘水火即濟而土和’

293

‘ 凡熟鐵、鋼鐵已經爐錘, 水火未濟, 其質未堅, 乘其出火之日, 入 清水淬之, 名曰健鋼、健鐵’

294

Song Yingxing. On Heaven; http://ctext.org/wiki. pl?if=gb&chapter=527608: ‘朱注以王者政修, 月常避日, 日當食而不食, 其視月也太儇。《左傳»以魯君、衛卿之死應日食之交, 其視日也太細。«春秋»：日有食之。太旨為明時治歷之源。《小雅»：亦孔之醜。詩人之拘 泥於天官也。儒者言事應以日食為天變之大者, 臣子儆君, 無已之愛也。’

295

Ibid. ‘而大君征誅揖讓之所為, 時至則行, 時窮則止。與時污隆, 乾 坤乃理。此日月之情, 天地之道也。’

296

В «Критической биографии Сун Инсина» (363–368) Пан Цзисин утверждает, что Сун отверг теорию резонанса; однако в своем тексте Сун даже не упоминает слово «резонанс», он скорее отвергал поверхностную корреляцию между солнечным затмением и злом.

297

Ю. С. Ким утверждает, что в работе Суна присутствует «естественная теология», так как тянь считается «творцом вещей». Однако этот аргумент не выдерживает критики, поскольку Ким игнорирует тесную связь Суна с неоконфуцианством. Kim Y. S. «Natural Theology of Industry» in Seventeenth-Century China?: Ideas about the Role of Heaven in Production Techniques in Song Yingxing’s Heaven’s Work in Opening Things (Tiangong kaiwu) // J. Z. Buchwald (ed.). A Master of Science: History Essays in Honor of Charles Coulston Gillispie. Dordrecht: Springer, 2012. P. 197–214.

298

Nivison D. S. The Life and Thought of Chang Hsüeh-ch’eng. Stanford, CA: Stanford University Press, 1966. P. 152.

299

‘六經皆史也。古人不著書；古人未嘗離事而言理, 六經皆先王之政 典也’. Цит. по: Yu Ying-shih (余英時). On Dai Zhen and Zhang Xuecheng: Research of the History of Thought in the Mid Qing Dynasty (論戴震與章 學誠﹕清代中期學術思想史研究). Beijing: SDX Joint Publishing Company, 2000. P. 57.

300

Chen Lai. Sung Ming Li Xue. P. 6.

301

Nivison D. S. The Life and Thought of Chang Hsüeh-ch’eng. P. 158.

302

‘《易»曰﹕「形而上者謂之道, 形而下者謂之器。」道不離器, 猶 影不離形, 後世服夫子之教者自六經, 以謂六經載道之書也, 而不知六經 皆器也。……夫子述六經以訓後世, 亦謂先聖先王之道不可見, 六經即其器 之可見者。……而儒家者流, 守其六籍, 以為是特載道之書；夫天下豈有離 器言道, 離形存影者哉！’. Цит. по: Yu Yingshih. On Dai Zhen and Zhang Xue Cheng. P. 53.

303

Понятие, предложенное Антоненом Арто и используемое Жаком Деррида. См.: Derrida J., Thévenin P. The Secret Art of Antonin Artaud. Cambridge, MA: The MIT Press, 1998. – Примеч. пер.

304

Yu Ying-shih (余英時). The Humanity and Rationality of China («人文 與理性的中國»). Taipei: Linkingbooks, 1998. P. 395.

305

Yu Ying-shih. On Dai Zhen and Zhang Xue Cheng. P. 89–90. Юй указывает на три основных различия между Чжаном и Ван Янмином, чей концепт Лянчжи фундаментален для философской программы Моу Цзунсаня, обсуждаемой в § 18 ниже. Ключевое различие может быть истолковано как переход от того, что Ван называет Лянчжи (знание блага, или сердце) дэ (добродетели), к Лянчжи знания.

306

Sun Kuang-Teh (孫廣德). Late Ching Tradition and Debates Around Westernisation (晚清傳統與西化的爭論). Taipei: Taiwan Commercial Press, 1995. P. 29.

307

Li Sanhu. Reiterating Tradition. P. 111.

308

Ibid. P. 67.

309

Chen Qitai (陳其泰), Liu Lanxiao (劉蘭肖). A Critical Biography of Wei Yuan (魏源評傳). Nanjing: Nanjing University Press, 2005. P. 159.

310

‘體用者, 即一物而言之也。有牛之體, 則有負重之用；有馬之體, 則有致遠之用。未聞以牛為體, 以馬為用者也。中西學之為異也, 如其種人之面目然, 不可強為似也。故中學有中學之體用, 西學有西學之體用, 分之則並列, 合之則兩亡。議者必欲合之而以為一物, 且一體而一用之, 斯其文義違舛, 固已名之不可言矣, 烏望言之而可行乎？（《嚴复集»第 三冊, 1986年﹕558–9）’. Li Sanhu. Reiterating Tradition. P. 109.

311

Li Sanhu. Reiterating Tradition. P. 113.

312

‘徧法界、虛空界、眾生界,有至大之精微,無所不膠粘、不貫洽、不筦絡、 而充滿之一物焉,目不得而色,耳不得而聲,口鼻不得而臭味,無以名之,名之曰「以太」。…… 法界由是生,虛空由是立,眾生由是出。 夫仁,以太之用,而天地萬物由之以生,由之以通’.

313

Bai Zhengyong (白崢勇). О главных проблемах в мысли Тань Сытуна. См.: Exploring Tan’s thought according to Ether, Benevolence and Psychic Power（從「以太」、「仁」與「心力」論譚嗣同思想之旨趣） // 文與哲. 12 (2008). P. 631–632.

314

Li Sanhu. Reiterating Tradition. P. 112: 「仁者, 熱力也；義者, 重力也；天下不能出此兩者」(《康子內外篇‧人我篇»).

315

Lou Zhitian (羅志田). Tradition in Disintegration. Chinese Culture and Scholarship in Early 20th Century (裂變中的傳繼﹣20世紀前期的中國文化 與學術). Beijing: Zhonghua Book Company, 2009. P. 328.

316

Ibid. P. 331. Однако на странице 219 той же книги Лоу говорит, что это отсылает к науке; мы видим, что наука и техника суть два концепта, которые не различались и до сих пор не очень хорошо различаются среди китайских ученых.

317

Ibid. Примечательным примером, приведенным Ли, является анархист У Чжихуэй (吳稚暉, 1865–1953), который был основателем Франко-китайского института в Лионе и превозносил механизм как утопию.

318

Стоит отметить, что ни один из этих философов не был специалистом в технике, за спорным исключением Бергсона и его «Творческой эволюции».

319

Eucken R., Chang C. Das Lebensproblem in China und in Europa. Leipzig: Quelle und Meyer, 1922.

320

Ibid. P. 199: «Als eigentümlich fanden wir dabei namentlich die Konzentration des Strebens auf den Menschen und auf seine Selbsterkenntnis; die Größe dieser Lebensgestaltung liegt in ihrer Schlichtheit und ihrer Wahrhaftigkeit; In merkwürdiger Weise verband sich hier mit vernünftiger Aufklärung eine große Hochschätzung des gesellschaftlichen und geschichtlichen Zusammenseins».

321

Wang Xin Ming et als. A Manifesto for a China-Oriented Cultural Development // Westernisation/Modernisation. Vol. 2 (從西化到現代化中冊). Hefei: Huangshan Books, 2008.

322

Hu Shi. Editorial // Independent Critique (獨立評論). 142 (March 1935).

323

Li Zehou (李澤厚), Liu Zaifu (劉再復). Farewell to Revolution (告別革 命: 回望二十世紀中國). Hong Kong: Cosmos Books, 2000. Философ Ли Цзэхоу предложил «попрощаться с революцией» и призвал отойти от идеологических дебатов. Китай, настаивает он, нуждается в новом теоретическом инструменте для управления своей внутренней динамикой и международными отношениями, а именно в прагматическом разуме.

324

Wang Hui. The Rise of Modern Chinese Thought (現代中國思想的興起). 4 vols. Beijing: SDX Joint Publishing Company, 2008.

325

Needham J. Science and China’s Influence on the World // J. Needham. The Grand Titration: Science and Society in East and West. London: Routledge, 2013. P. 116.

326

Ibid. P. 55–122.

327

Needham J. Poverties and Triumphs of the Chinese Scientific Tradition // J. Needham. The Grand Titration… P. 23.

328

Ibid. P. 38.

329

Needham J. The Grand Titration… P. 21.

330

Ibid. P. 300.

331

Цицерон. О законах // Цицерон. Диалоги. О государстве. О законах. М.: Наука, 1966. С. 134.

332

См.: Bryce J. Studies in History and Jurisprudence. New York: Oxford University Press, 1901. Vol 2. P. 583–586.

333

Ibid. P. 588 n1.

334

Возможно, не случайно и Хайдеггер, и Этьен Жильсон отмечали, что Суарес сыграл важную роль в переопределении отношения между существованием и сущностью в истории онтологии; см.: Хайдеггер М. Основные проблемы феноменологии. СПб.: Высшая религиозно-философская школа, 2001. С. 102–107; Жильсон Э. Бытие и сущность. Гл. 5: «У истоков онтологии» // Э. Жильсон. Избранное: христианская философия. М.: РОССПЭН, 2004.

335

Needham J. The Grand Titration… P. 308.

336

Ibid. P. 36.

337

Ibid. P. 311.

338

Ibid. P. 325.

339

Согласно классификации Лю Шу-сяня (劉述先, род. 1934 [умер в 2016 году. – Примеч. ред.]), Сюн Шили (熊十力, 1885–1968) принадлежит к первой группе первого поколения, Фэн Юлань (1895–1990) – ко второй группе первого поколения; Моу Цзунсань (1909–1995) – ко второму поколению; сам Лю, Юй Иньши (余英時, род. 1930 [умер в 2021 году. – Ред.]) и Ту Вэймин (杜維明, род. 1940) – к третьему поколению. См.: Liu Shu-hsieng. One Principle Many Manifestations and the Global Territorialization (理一分殊與全球地域化). Beijing: Beijing University Press, 2015. P. 2.

340

Mou Zongsan. Collected Works. 21: Phenomenon and the Thing-in-Itself. P. 5.

341

Кант И. Критика чистого разума. A249 // И. Кант. Соч. В 8 т. Т. 3. М.: Чоро, 1994. С. 643.

342

Там же. B308. С. 243.

343

Там же.

344

Mou Zongsan. Intellectual Intuition and Chinese Philosophy (智的直覺與中國哲學). P. 184. Я принимаю перевод тай сюй как «великой пустоты», предложенный Себастьеном Билью. См.: Billioud S. Thinking through Confucian Modernity: A Study of Mou Zongsan’s Moral Metaphysics. Leiden: Brill, 2011. P. 78: ‘天之明莫大於日, 故有目接之, 不知其幾萬里之高也。天之聲莫大於雷霆, 故有耳屬之, 莫知其幾萬里之遠也, 天之不禦莫大於太虛, 故心知廓之, 莫究其極也。’.

345

Mou Zongsan. Intellectual Intuition and Chinese Philosophy. P. 186.

346

Ibid. P. 187.

347

В «Чжун юн» читаем:「誠者天之道也, 誠之者, 人之道也；自誠明, 謂之性。自明誠, 謂之教。誠則明矣, 明則誠矣。」«Искренность – это путь неба. Приобретение искренности – это путь человека. <…> Когда [во всём] разбираются благодаря искренности, это называется [небесной] природой. Когда в результате умственных [усилий] приобретают искренность, это называется воспитанием. Когда есть искренность, [можно] добиться понимания [всего]; когда есть понимание [всего], [можно приобрести] искренность» (Конфуцианский трактат «Чжун юн»: переводы и исследования. М.: Вост. лит., 2003. С. 38).

348

Mou Zongsan. Intellectual Intuition… P. 188.

349

Чжуан-цзы. С. 74.

350

Billioud S. Thinking through Confucian Modernity. P. 81–89.

351

Gram M. S. Intellectual Intuition: The Continuity Thesis // Journal of the History of Ideas 42:2 (April – June 1981). P. 287–304.

352

Йоланда Эстес ответила на эссе Грэма, заявив, что на самом деле у Канта имеется пять значений интеллектуального созерцания; помимо трех упомянутых выше, она добавила (4) апперцепцию самодеятельности «я» и (5) соединенные созерцания морального закона и свободы – и показала, что эти два смысла утверждаются Фихте и Шеллингом. См.: Estes Y. Intellectual Intuition: Reconsidering Continuity in Kant, Fichte, and Schelling // D. Breazeale and T. Rockmore (eds.). Fichte, German Idealism, and Early Romanticism. Amsterdam: Rodopi, 2010. P. 165–178.

353

Цит. по: Snow D. E. Schelling and the End of Idealism. New York: SUNY Press, 1996. P. 45. [Фихте И. Г. Рецензия на книгу «Энезидем, или Об основах данной проф. Рейнгольдом в Йене Элементарной философии, вместе с защитой скептицизма от притязаний критики разума» (1792) // Шеллинг Ф. В. Й. Ранние философские сочинения. СПб.: Алетейя; Государственный эрмитаж, 2000. С. 288. – Примеч. пер.]

354

Шеллинг Ф. В. Й. Идеи к философии природы как введение в изучение этой науки. СПб.: Наука, 1998. С. 128.

355

«Абстрактная материальность» – термин, используемый Иэном Гамильтоном Грантом для описания свойственной модели Фихте бесконечной итерации или цикличности, с помощью которой объясняется как Я, так и природа; см.: Grant I. H. Philosophies of Nature after Schelling. London: Continuum, 2006. P. 92.

356

Подробный анализ концепции индивидуации в ранней натурфилософии Шеллинга см. в работе: Yuk Hui. The Parallax of Individuation: Simondon and Schelling // Angelaki. 21:4 (Winter 2016). P. 77–89.

357

Küppers B.-O. Natur als Organismus: Schellings frühe Naturphilosophie und ihre Bedeutung für die moderne Biologie. Frankfurt am Main: Vittorio Klostermann, 1992. P. 35.

358

Мou Zongsan. Collected Works. 5: Philosophy of History. P. 205.

359

Wang Yangming. A Reply to Gu Dong Qiao (答顧東橋書) // Wang Yangming. Collected Works. Vol. 2 (王陽明集, 卷二). Shanghai: Shanghai Ancient Works Publishing, 1992: ‘若鄙人所謂致知格物者, 致吾心之良知於事事物物也。吾心之良知, 即所謂天理也。致吾心良知之天理於事事物物, 則事事物物 皆得其理矣。致吾心之良知者, 致知也。事事物物皆得其理者, 格物也。 是合心與理而為一者也’.

360

Mou Zongsan. Late Works of Mou Zongsan. Selected Essays on Chinese Philosophy / trans. J. Clower. San Diego, CA: California State University Press, 2014.

361

‘故其自我坎陷以成認知的主體（知性）乃其道德心願之所自覺地要求的。這一步曲折是必要的。經過這一曲, 它始能達, 此之謂「曲達」。這種必要是辯證的必要, 這種曲達是辯證的曲達, 而不只是明覺感應之直 線的或頓悟的達, 圓而神的達’. Mou Zongsan. Collected Works. 21. P. 127.

362

Это фраза из классического буддистского «Трактата о пробуждении веры в Махаяну» (大乘起信論).

363

‘但它並不能真執持其自己；它一執持, 即不是它自己, 乃是它的明 覺之光之凝滯而偏限於一邊, 因此, 乃是它自身之影子, 而不是它自己, 也就是說, 它轉成「認知主體」。故認知主體就是它自己之光經由一停滯, 而投央過來而成者, 它的明覺之光𨍭成為認知的了別活動, 即思解活動。感性與知性只是一認知心之兩態, 而認知心則是由知體明覺之自覺地自我 坎陷而成者, 此則等於知性’. Mou Zongsan, Collected Works 21, 127–8.

364

‘外王是由內聖通出去, 這不錯。但通有直通與曲通。直通是以前的 講法, 曲通是我們現在關聯著科學與民主政治的講法。我們以為曲通能盡 外王之極致。如只是直通, 則只成外王之退縮。如是, 從內聖到外王, 在 曲通之下, 其中有一種轉折上的突變, 而不是直接推理。這即表示﹕從理 性之運用表現直接推不出架構來表現’. Mou Zongsan. Collected Works. 9 («政道與治道»). Taipei: Students Books Company, 1991. P. 56; цит. по: Zheng Jiadong (鄭家棟). Mou Zongsan (《牟宗三»). Taipei: Dongda Books, 1978. P. 81.

365

Zheng Jiadong. Mou Zongsan. P. 89.

366

Lin Dehong (林德宏). 15 Lectures on Philosophy of Technology (科技哲 學十五講). Beijing: Beijing University Press, 2014.

367

Энгельс Ф. Анти-Дюринг. М.: Госполитиздат, 1950. С. 10.

368

Энгельс Ф. Диалектика природы. М.: Госполитиздат, 1941. С. 10.

369

Юй, в частности, опубликовал книгу под названием «Новая философская школа возникает в Китае». См.: Yu Guangyuan. A New Philosophical School is Emerging in China (一个哲學學派正在中國興起). Nanchang: Jiangxi Science and Technology Publishing House, 1996.

370

‘向自然界开火, 进行技术革新和技术革命’.

371

Xia Li. Philosophy of Science and STS in China: From Coexistence to Separation // East Asian Science, Technology and Society: An International Journal. 5 (2011). P. 57–66.

372

Chen Changshu (陳昌曙). Introduction to Philosophy of Technology (技術哲學導論). Beijing: Science Publishing, 1999.

373

Lin Dehong (林德宏). Human and Machine: The Essence of High Technology and the Renaissance of the Humanities (人与机器—高科技的本 质与人文精神的复兴). Nanjing: Jianshu Education Publishing, 1999.

374

Ellul J. The Technological System. London: Continuum, 1980; эта книга может быть прочитана как расширение «Du Mode d’existence des objets techniques» Симондона. Более подробный анализ см.: Yuk Hui. Technological System and the Problem of Desymbolization // H. Jerо́nimo, J. L. Garcia, and C. Mitcham (eds.). Jacques Ellul and the Technological Society in the 21st Century. Dordrecht: Springer, 2013. P. 73–82.

375

Stiegler B., During E. Philosopher par accident. Paris: Galilée, 2004. P. 52.

376

Needham J. Poverties and Triumphs of the Chinese Scientific Tradition. P. 21.

377

Mei Rongzhao. Liu Hui’s Theories of Mathematics // Fan Dainian and R. S. Cohen (eds.). Chinese Studies In the History and Philosophy of Science and Technology. Dordrecht: Springer, 1996. P. 243–254: 248.

378

Ibid. P. 244.

379

Jin Guantao, Fan Hongye, Liu Qingfeng. The Structure of Science and Technology in History: On the Factors Delaying the Development of Science and Technology in China in Comparison with the West since the 17th Century (Part One) // Fan Dainian and R. S. Cohen (eds.). Chinese Studies in the History and Philosophy of Science and Technology. P. 137–164: 156.

380

Jin Guantao, Fan Hongye, Liu Qingfeng. Historical Changes in the Structure of Science and Technology (Part Two: A Commentary) // Ibid. P. 165–184.

381

Clavier P. Univers // D. Kambouchner (ed.). Notions de Philosophie. I. Paris: Gallimard, 1995. P. 45.

382

Riedweg C. Pythagoras, His Life, Teaching, and Influence. Ithaca and London: Cornell University Press, 2002. P. 25.

383

Tabak J. Geometry: The Language of Space and Form. New York: Facts on File, 2004. P. 36.

384

Scriba C., Schreiber, P. 5000 Years of Geometry: Mathematics in History and Culture / trans. J. Schreiber. Basel: Springer, 2015. P. 231, 236.

385

Einstein A. Letter to J. S. Switzer. April 23, 1953 // A. C. Crombie (ed.). Scientific Change: Historical Studies in the Intellectual, Social, and Technical Conditions for Scientific Discovery and Technical Invention, from Antiquity to the Present. London: Heinemann, 1963. P. 142.

386

Needham J. Human Laws and Laws of Nature in China and the West I // Journal of the History of Ideas. 12:1 (January 1951). P. 3–30; Id. Human Laws and Laws of Nature in China and the West II: Chinese Civilization and the Laws of Nature // Journal of the History of Ideas. 12:2 (April 1951). P. 194–230.

387

Chevalley C. Nature et loi dans la philosophie moderne // Notions de Philosophie. I (1995). P. 127–230.

388

Цит. по: Bambach C. R. Heidegger, Dilthey and the Crisis of Historicism. Ithaca and London: Cornell University Press, 1995. P. 50.

389

См.: Kragh H. S. Conceptions of Cosmos: From Myths to the Accelerating Universe: A History of Cosmology. Oxford: Oxford University Press, 2013. Крэг формулирует историю космоса в соответствии с переходом от евклидовой геометрии к неевклидовой – например, Римановой.

390

Это размышление выросло из многочисленных долгих дискуссий с Бернаром Стиглером, и я перенял различение между идеацией и идеализацией у него.

391

Гране М. Китайская мысль. М.: Республика, 2004. С. 61–81.

392

Впрочем, это спорный пункт: по словам китайского историка Лю Вэньина, классификация четырех времен года появилась только к концу периода Западного Чжоу (1046–771 гг. до н. э.). Прежде год делился на весну и осень. См.: Liu Wenying (劉文英). Birth and Development of the Concepts of Time and Space in Ancient China (中國古代時空觀念的產生和發展). Shanghai: Shanghai Peoples’ Press, 1980. P. 8; более того, это требует дополнительного обоснования, поскольку можно утверждать, что со времен династии Шан (1600–1046 гг. до н. э.) существовала система записи дней и лет, известная как «Стебли и ветви» (天干地支) и функционировавшая согласно шестидесятеричному циклу; более того, эта система записи была интегрирована с «И цзин» для гадания, которое также требует счета; однако, когда Гране и Жюльен утверждают, что понятие времени не было разработано в Китае, они имеют в виду, что, хотя можно найти способы записи дат и лет, восприятие и понимание времени оставались тесно связанными с конкретными событиями, а не с абстрактным временем. Точно так же китайцы были пионерами в часовом деле: Чжан Хэн (78–139) преуспел в использовании воды для вращения армиллярной сферы, а ученый Су Сун (1020–1101) построил одни из первых часов в мире, «Армиллярную и небесную башню с водяным приводом» (1088). Поэтому механизация и счет времени (календарная наука) не только существовали уже во времена династии Хань, но и были весьма развиты (см.: Needham J., Ling Wang, de Sollar Price D. J. Heavenly Clockwork The Great Astronomical Clocks of Medieval China [Cambridge: Cambridge University Press, 2008]. P. 7. Машина Су была брошена в 1214 году из-за трудностей транспортировки во время переезда столицы [при новой династии], и никто другой не мог разобраться в документах, составленных им для ее перестройки). Действительно, нельзя отрицать, что до XVI века Китай занимал лидирующие позиции во многих технологических областях. Однако здесь следует задуматься над вопросом о том, предполагает ли существование календаря концептуальную «проработку» времени? Одно не обязательно вытекает из другого.

393

В аристотелевской «Физике» время считается «числом движения», определяемым через «до» и «после»; можно найти четкое определение времени в 220b5-12, где мы видим, что время рассматривается как 1) движение; 2) число; 3) промежуток: «И, взятое сразу [в определенный момент], время повсюду одно и то же, а как предшествующее и последующее – не одно и то же, так же как изменение, происходящее теперь, едино, а прошедшее и будущее – разные. Время не есть число, которым мы считаем, а подлежащее счету. Ему прежде и после всегда приходится быть иным, так как „теперь“ различны. Число же ста лошадей и ста людей одно и то же, различны лишь предметы, к которым оно относится, то есть лошади и люди». Цит. по: Bostock D. Space, Time, Matter, and Form. Essays on Aristotle’s Physics. Oxford: Oxford University Press, 2006. P. 141 [Аристотель. Физика. 220b5–12 // Аристотель. Соч. В 4 т. Т. 3. М.: Мысль, 1981. – Пер.].

394

Жюльен Ф. О «времени». С. 75. [Имеется в виду фрагмент из одиннадцатой книги «Исповеди» (21, XVI): «И, однако, Господи, мы понимаем, что такое промежутки времени, сравниваем их между собой и говорим, что одни длиннее, а другие короче» (Августин. Исповедь. М.: Ренессанс, 1991. С. 295). – Пер.]

395

Ibid. P. 73.

396

И «космос», и «Вселенная» переводятся на китайский как Юй Чжоу.

397

Liu Wenying. Birth and Development of the Concepts of Time and Space. P. 21–22.

398

Chun-chieh Huang (黃俊傑). Confucian Thought and Chinese Historical Thinking (儒家思想與中國歷史思維). Taipei: Taiwan University Press, 2014. P. 3.

399

Жюльен Ф. Трактат об эффективности. М.; СПб.: Московский философский фонд; Университетская книга, 1999. Гране также подчеркнул этот момент, охарактеризовав понятие пространства в Китае как «ритмическое и геометрическое»; однако следует также иметь в виду, что на самом деле он говорил не о пространстве, а скорее о фэншуй.

400

Detienne M., Vernant J.-P. Cunning Intelligence in Greek Culture and Society / trans. J. Lloyd. Chicago: University of Chicago Press, 1991.

401

Жюльен Ф. О «времени». С. 83.

402

См.: Stiegler B., During E. Philosopher par accident. Гл. 2.

403

Ibid. P. 52.

404

Гуссерль Э. Собрание сочинений. Т. 1: Феноменология внутреннего сознания времени. М.: Издательство «Гнозис», 1994.

405

«Начертанная фигура и письмо суть два непременных условия геометрии, как два измерения экстериорности. Геометрия существует лишь тогда, когда есть фигура, чьи элементы (точка, линия, поверхность, угол, гипотенуза и т. д.) определяются языком, который представляет их как идеальности. Но этот язык может таким образом представить их в качестве определений только при условии, что они могут быть орфографически записаны, позволяя работе мышления продвигаться шаг за шагом и „буква в букву“, без потери смысловой субстанции» (Stiegler B., During E. Philosopher par accident. P. 54).

406

Stiegler B. Technics and Time 1. P. 140.

407

Ibid. P. 177.

408

Leroi-Gourhan A. Milieu et Technique [1943]. Paris: Albin Michel, 1973. P. 424–434.

409

В «Речи и жесте» действительно есть пассажи об отношении между развитием города и космогонией – однако здесь Леруа-Гуран понимает последнюю как символическую форму.

410

Watsuji T. Climate and Culture: A Philosophical Study (Fûdo [風土]) / trans. G. Bownas. Westport, CT: Greenwood Press, 1961.

411

Ibid. P. 86.

412

Watsuji T. Climate and Culture: A Philosophical Study (Fûdo [風土]) P. 91. Вацудзи, вероятно, не знал, что у Хайдеггера была противоположная позиция касательно греко-римского наследия.

413

Ibid. P. 90.

414

«Процесс или творение» (франц.). – Примеч. пер.

415

Jullien F. Procès ou Création. P. 72.

416

Ssu-Ma Ch’ien (司馬遷). Records of the Grand Historian of China (史記) / trans. B. Watson. New York: Columbia University Press, 1961; см. раздел о Лао-цзы.

417

Имеется в виду замечание из «Письма о гуманизме»: «Бытие – это ближайшее. Однако ближайшее остается для человека самым далеким. Человек всегда заранее уже держится прежде всего за сущее, и только за него» (Хайдеггер М. Письмо о гуманизме // М. Хайдеггер. Время и бытие. С. 202). – Примеч. пер.

418

Латур Б. Нового времени не было. С. 188.

419

Simondon G. Du mode d’existence des objets techniques. P. 10.

420

Нематериальное (франц.). – Примеч. пер.

421

Это проистекает из того, что Стиглер, вслед за Деррида, называет «фармакологией», имея в виду, что техника есть одновременно «лекарство» и «яд». Позже мы увидим, что сопротивление, о котором мы говорим, ни в коем случае не является слепым сопротивлением всем современным технологиям – что было бы неразумно, если вообще возможно, – а скорее сопротивлением, направленным на ретемпорализацию и переоткрытие вопроса о мировой истории.

422

Это не означает, что Лиотар тому не поспособствовал. Как мы увидим ниже, в ходе дискуссии со Стиглером Лиотар поставил весьма спекулятивный вопрос – о «чистом зеркале», – которым попытался радикально открыть новое направление в диалоге с Другим, зачастую отсутствующим в философии техники.

423

Schatzki T. R. Living Out of the Past: Dilthey and Heidegger on Life and History // Inquiry. 46:3 (2003). P. 301–323:312.

424

Хайдеггер М. Бытие и время. М.: Ad Marginem, 1997. С. 382.

425

Derrida J. Heidegger: la question de l’Être et l’Histoire Cours de l’ENS-Ulm (1964–1965). Paris: Galilée, 2013. P. 273–274.

426

Хайдеггер М. Бытие и время. С. 382.

427

Там же. С. 383.

428

Derrida J. Heidegger: la question de l’Être et l’Histoire. P. 265–268. К сожалению, Деррида не полностью раскрыл свой аргумент, но он всё же отмечает, что sichüberlieferung, передача себя («la transmission de soi») есть исходный синтез, центральный для историчности.

429

Хайдеггер М. Бытие и время. С. 380.

430

Поэтому мы видим, что в Китае высокоскоростное экономическое развитие разрушило города, но с той же скоростью заменило их памятниками или музеями; можно усмотреть в этом не сугубо экономический процесс, а скорее симптоматичное отсутствие исторического сознания, о чем мы поговорим ниже.

431

Хайдеггер М. Размышления VII–XI (Черные тетради 1938–1939). М.: Издательство Института Гайдара, 2018. С. 410.

432

Heidegger M. GA 97. P. 29.

433

Ницше Ф. Веселая наука. С. 439–441 [§ 125].

434

«Sein ist das transcendens schlechthin (Бытие есть transcendens просто)». См.: Хайдеггер М. Бытие и время. С. 38 [§ 7] [курсив в оригинале]; Дермот Моран отметил, что Хайдеггер снова поднял этот вопрос в «Письме о гуманизме»: «Это ретроспективное определение сущности бытия сущего из просвета сущего как такового остается незаменимым для перспективного подхода мышления к вопросу об истине бытия». См.: Moran D. What Does Heidegger Mean by the Transcendence of Dasein? // International Journal of Philosophical Studies. 22:4, (2014). P. 491–514:496.

435

В том же пассаже (§ 7) из «Бытия и времени» (38) Хайдеггер пишет: «Трансценденция бытия присутствия особенная, поскольку в ней лежит возможность и необходимость радикальнейшей индивидуации. Всякое размыкание бытия как transcendens’а есть трансцендентальное познание. Феноменологическая истина (разомкнутость бытия) есть veritas transcendentalis». Более комплексное обсуждение хайдеггеровского концепта трансценденции Dasein в связи с феноменологией Гуссерля см. в работе: Moran D. What Does Heidegger Mean by the Transcendence of Dasein? Здесь достаточно упомянуть, что в «Что такое метафизика?» Хайдеггер пишет: «Человеческое присутствие означает: выдвинутость в Ничто [Hineingehaltenheit in das Nichts]. Выдвинутое в Ничто, наше присутствие в любой момент всегда заранее уже выступило за пределы сущего в целом. Это выступание за пределы сущего мы называем трансценденцией [Dieses Hinaussein über das Seiende nennen wir Transzendenz]» (Хайдеггер М. Что такое метафизика? // М. Хайдеггер. Время и бытие. С. 22). Цитируется Мораном: Moran D. What Does Heidegger Mean by the Transcendence of Dasein? P. 508.

436

Backman J. Complicated Presence. P. 33.

437

Boehm R. Pensée et technique. P. 202.

438

См. наш анализ в Части 1 (§ 8).

439

Хайдеггер М. Конец философии и задача мышления // VOX. 2008. № 5; https://vox-journal.org/content/vox5haidegger.pdf

440

Boehm R. Pensée et technique. P. 217.

441

Мы должны считать династию Юань, которой правили монголы, исключением, коль скоро Китай подвергся вторжению и колонизации.

442

Nishitani K. Religion and Nothingness. P. 4.

443

Ibid. P. 82.

444

Ibid. P. 83.

445

Ibid. P. 85.

446

Nishitani K. Religion and Nothingness. P. 88.

447

Гегель Г. В. Ф. Энциклопедия философских наук. Т. 1. Наука логики. М.: Мысль, 1974. С. 232 [§ 93]: «…нечто становится неким другим, но другое само есть некое нечто; оно, следовательно, само, в свою очередь, также становится неким другим и т. д. до бесконечности».

448

Nishitani K. Religion and Nothingness. P. 176.

449

Ibid. P. 179.

450

Ibid. P. 113.

451

Ibid. P. 116.

452

Ibid.

453

Здесь Ниситани также отсылает к хайдеггеровской a-letheia (Un-verborgenheit).

454

Nishitani K. Religion and Nothingness. P. 117.

455

Ibid. P. 177.

456

Nishitani K. Religion and Nothingness. P. 206.

457

См., напр.: Sakai N. Translation and Subjectivity: On «Japan» and Cultural Nationalismю Minneapolis: University of Minnesota Press, 1997; Goto-Jones C. Re-Politicising the Kyoto School as Philosophyю London and New York: Routledge, 2008.

458

Kanitsugu K. Nishida Kitarō und Wang Yangming – ein Prototypus der Anschauung der Wirklichkeit in Ostasien // Hsaki Hashi (ed.). Denkdisziplinen von Ost und West. Nordhausen: Raugott Bautz Verlag, 2015. P. 123–158. Финберг уподобляет это «действие-созерцание» (行為的直觀) тому, что Хайдеггер называет осмотрительностью (Umsicht), но ошибается, поскольку, как мы увидим ниже, фактически оно связано с интеллектуальным созерцанием. См.: Feenberg A. The Problem of Modernity in the Philosophy of Nishida // J. Heisig and J. Maraldo (eds.). Rude Awakenings: Zen, the Kyoto School and the Question of Nationalism. Hawaii: University of Hawaii, 1995. P. 151–173.

459

Heisig J. W. Philosophers of Nothingness An Essay on the Kyoto Schoolю Honolulu: University of Hawaii Press, 2001. P. 56; см. часть 1 (§ 18.1), где проводится различие между концептами интеллектуального созерцания у Моу и у Фихте с Шеллингом.

460

Girard F. Le moi dans le bouddhisme Japonais // Ebisu. 6 (1994). P. 97–124:98.

461

Heisig J. Philosophers of Nothingness. P. 73.

462

Ibid. P. 74.

463

Ibid. P. 75.

464

Предложенный Нисидой концепт басё состоит в идее о том, что когда две вещи находятся в отношении, отношение всегда предполагает место: если мы рассматриваем отношение между А и не-А, то для того, чтобы такое отношение имело место, должно быть место. Более детальный анализ разработанного Нисидой концепта пространства см. в работе: Berque A. Écoumène. Introduction à l’étude des milieux humains. Paris: Belin, 2000. P. 53, 140.

465

Вопрос о ничто затрагивается, в частности, Хайдеггером во фрайбургской инаугурационной речи 1929 года «Что такое метафизика?». Хайдеггер пытается показать, что ужас делает явным ничто, поскольку в ужасе сущее ускользает: «При ужасе сущее в целом становится шатким. В каком смысле становится? Ведь не уничтожается же всё-таки сущее ужасом так, что оставляет после себя Ничто. Да и как ему уничтожаться, когда ужас сопровождается как раз нашей абсолютной немощью по отношению к сущему в целом. Скорее, Ничто приоткрывается, собственно, вместе с сущим и в сущем как в своей полноте ускользающем» (Хайдеггер М. Что такое метафизика? С. 22). Весьма возможно, что Хайдеггер использует здесь логику привации, и в этом отношении его мышление схоже с мышлением буддистских мыслителей. Когда Хайдеггер говорит, что «человеческое присутствие означает: выдвинутость в Ничто» (там же), он имеет в виду, что человек выступает за пределы сущего в целом, к трансцендентности. Эта лекция была атакована Рудольфом Карнапом в статье, озаглавленной «Преодоление метафизики логическим анализом языка». Однако Витгенштейн в своих заметках оставил абзац, демонстрирующий его симпатию к Хайдеггеру. Тексты Карнапа и Витгенштейна можно найти в книге: Murray M. (ed.). Heidegger and Modern Philosophy: Critical Essays. New Haven, London: Yale University Press, 1978 [в рус. пер. см.: Карнап Р. Преодоление метафизики логическим анализом языка // А. Ф. Грязнов (ред.). Аналитическая философия: Становление и развитие (антология). М.: Дом интеллектуальной книги; Прогресс – Традиция», 1998. С. 69–89. – Примеч. пер.].

466

Heisig J., Maraldo J. (eds.). Rude Awakenings: Zen, the Kyoto School and the Question of Nationalism. Hawaii: University of Hawaii, 1995. P. 160.

467

Heisig J. Philosophers of Nothingness. P. 104.

468

Ibid. P. 121.

469

Heisig J. Philosophers of Nothingness. P. 215.

470

Ibid. P. 197.

471

Ibid. P. 198.

472

Цит. по: Uhl C. What Was the «Japanese Philosophy of History»? An Inquiry Into the Dynamics of the «World-Historical Standpoint» of the Kyoto School // C. S. Goto-Jones (ed.). Re-Politicizing the Kyōto School as Philosophy. London: Routledge, 2008. P. 112–134:125; Nishitani K. Chosakushū. IV. Tokyo: Sōbunsha, 1987/1988. P. 252.

473

См.: Bambach C. R. Heidegger, Dilthey and the Crisis of Historicism.

474

См.: Chételat P. Hegel’s Philosophy of World History as Theodicy. On Evil and Freedom // W. Dudley (ed.). Hegel and History. New York: SUNY Press, 2009. P. 215–230.

475

Uhl C. What Was the «Japanese Philosophy of History»? P. 120; цит. по: Tōa kyōeiken no rinrisei to rekishisei // Chūōkōron (April 1942). P. 120–127:127.

476

Kimoto T. The Standpoint of World History and Imperial Japan / PhD Thesis. Cornell University, 2010. P. 153–155.

477

Ibid. P. 148.

478

Ibid. P. 149.

479

Uhl C. What Was the «Japanese Philosophy of History»? P. 115.

480

См.: Schmidt D. J. On Germans and Other Greeks: Tragedy and Ethical Life. Indianapolis, IN: Indiana University Press, 2001.

481

Kimoto T. The Standpoint of World History. P. 145.

482

Обратите внимание, что Судзуки также заявил во время встречи журнала Chūōkorōn, что «мы должны заключить, что в Китае действительно существовала мораль, но не было моральной энергии»; см.: Uhl C. What Was the «Japanese Philosophy of History»? P. 123; цит. по: Chūōkōron (April 1942). P. 129.

483

Цит. по: Kimoto T. The Standpoint of World History. P. 145; источник: Kōsaka et als. Sekaishiteki tachiba to Nihon. P. 192. Кимото также отмечает, что этот концепт идет от Нисиды.

484

В отличие от философов Киотской школы, Моу редко затрагивал вопрос о модерне. Некоторые комментаторы, такие как Стефан Шмидт, предположили, что в учении Моу есть скрытая повестка, например «декларация интеллектуальной независимости конфуцианской философии от конфуцианских институтов» (Schmidt S. Mou Zongsan, Hegel and Kant: the Quest for Confucian Modernity // Philosophy East and West 6:2 [April 2011]. P. 260–302:276). Однако это не вполне убедительно. Моу был одним из основателей Колледжа Новой Азии, который в настоящее время входит в Китайский университет Гонконга, и на протяжении всей своей карьеры работал профессором в университетах.

485

Asakura T. On Buddhistic Ontology: A Comparative Study of Mou Zongsan and Kyoto School Philosophy // Philosophy East and West. 61:4 (2011). P. 647–678:649.

486

По Моу, «совершенным учением» является то, которого нельзя достичь посредством лингвистического описания: оно обязательно должно выходить за пределы языка (Mou Zongsan. Nineteen Lectures. P. 248).

487

Mou Zongsan. Intellectual Intuition and Chinese Philosophy. P. 211–215.

488

Ibid. P. 215; Asakura T. On Buddhistic Ontology. P. 661.

489

Asakura T. On Buddhistic Ontology. P. 666.

490

Nishitani K. On Buddhism. New York: SUNY Press, 2006. P. 40.

491

Ibid. P. 56.

492

Nishitani K. Religion and Nothingness. P. 89.

493

Nishitani K. On Buddhism. P. 50.

494

Ibid. P. 49–50.

495

«История и сверхистория, время и вечность скрещиваются и пересекаются друг с другом. Эта точка пересечения называется „сейчас“, „здесь“ или „точка соприкосновения“. Как известно, используя термины, распространенные на Западе, ее часто называют „моментом“ (то есть Augenblick по-немецки). Пребывая во времени, „сейчас“ разрезает время по вертикали» (Ibid. P. 49).

496

Басё М. Стихи и проза. СПб.: Гиперион, 2002. С. 93.

497

Nishitani K. On Buddhism. P. 74.

498

Stiegler B. Technics and Time. 2: Disorientation. Stanford, CA: Stanford University Press, 2009. P. 5.

499

Цит. по: Stiegler B. Technics and Time 1: The Fault of Epimetheus. Stanford, CA: Stanford University Press, 1998. P. 237; источник: Хайдеггер М. Бытие и время. С. 388–389.

500

Stiegler B. Technics and Time. 3. P. 37.

501

Stiegler B. Technics and Time. 1. P. 237–238.

502

Stiegler B. Technics and Time. 3. P. 56.

503

По вопросу об использовании термина «эпистема», пожалуйста, обратитесь к § 2.

504

Фрейд З. Воспоминание, повторение и проработка: дальнейшие советы по технике психоанализа II // З. Фрейд. Хрестоматия: в 3 т. Т. 1: Основные понятия, теории и методы психоанализа. М.: Когито-Центр, 2016. С. 506.

505

Там же.

506

Там же. С. 511–512.

507

В статье «À quoi œuvre l'analyse?» (Scarfone D. À quoi œuvre l’analyse? // Libres cahiers pour la psychanalyse 9 (2004). P. 109–123) Доминик Скарфоне утверждает, что для Фрейда Durcharbeiten – это задача, которая ложится на пациента, и аналитику остается только ждать, позволяя вещам идти своим чередом; для Лиотара дело обстоит ровным счетом наоборот: именно «третье ухо» аналитика обеспечивает прохождение означающего.

508

Lyotard J.-F. Logos and Techne, or Telegraphy. P. 57.

509

Лиотар Ж.-Ф. Постмодерн в изложении для детей: Письма: 1982–1985. М.: Российский государственный гуманитарный университет, 2008. С. 110 [с изм.].

510

Fynsk C. Lyotard’s Infancy // Yale French Studies 99, Jean-Francois Lyotard: Time and Judgment (2001). P. 48.

511

Ibid. P. 55.

512

Heidegger M. Zollikon Seminars: Protocols, Conversations, Letters / ed. M. Boss. Illinois: Northwestern University Press, 2001. P. 46–47. Хайдеггер пишет: «Греческим мыслителям потребовалось двести лет, чтобы открыть идею привации. Лишь Платон открыл это отрицание как привацию и обсудил его в своем диалоге „Софист“».

513

Это отрицание, возникшее из внутреннего развития, есть логика, представленная Лиотаром в его введении к «Les Immatériaux» [ «Нематериальное»]. См.: Lyotard J.-F. Deuxième état des immatériaux. March 1984 (Archive du Centre Pompidou).

514

Lyotard J.-F. Logos and Techne, or Telegraphy. P. 55.

515

Ibid. P. 55.

516

Olsen C. Zen and the Art of Postmodern Philosophy: Two Paths of Liberation From the Representational Mode of Thinking. New York: State University of New York Press, 2000. P. 68.

517

Lyotard J.-F. Anamnesis of the Visible // Theory Culture Society. 21 (2004). P. 118.

518

Lyotard J.-F. Logos and Techne, or Telegraphy. P. 57 (курсив добавлен).

519

Ibid. P. 47.

520

Sloterdijk P. In the World Interior of Capital: For a Philosophical Theory of Globalization / trans. W. Hoban. London: Polity, 2013. P. 28.

521

Sloterdijk P. Spheres Theory. Talking to Myself About the Poetics of Space // Harvard Design Magazine. 30 (Spring/Summer 2009). P. 1–8:7.

522

Sloterdijk P. Es gibt keine moralische Pflicht zur Selbstzerstörung // Cicero Magazin für politische Kultur. 28 January 2016.

523

Leroi-Gourhan A. Gesture and Speech. P. 311.

524

Хадзимэ Танабэ в работе «О логике сфер сопроцветания: к философии региональных блоков» (1942) представил этот проект в качестве гегельянской диалектики, которая, по его словам, ведет к равенству наций; в 1933 году Танабэ ответил на ректорское обращение Хайдеггера в японской газете серией из трех статей «Философия кризиса или кризис в философии: размышления о ректорском обращении Хайдеггера», где выступил против хайдеггеровской приоритизации аристотелевского theorein и предложил рассматривать философию как более активное участие в политическом кризисе, примером чего являются два визита Платона в Сиракузы. Эти две статьи собраны в книге: Williams D. Defending Japan’s Pacific War: The Kyoto School Philosophers and Post-White Power. London: Routledge, 2005.

525

Дугин А. Четвертая политическая теория. Россия и политические идеи XXI века. СПб.: Амфора, 2009.

526

Третий рейх, третья империя (нем.). В переводе А. В. Васильченко см.: Мёллер ван ден Брук А. Третья империя // А. Мёллер ван ден Брук, А. В. Васильченко. Миф о вечной империи и Третий рейх. М.: Вече, 2009. С. 112–364. – Примеч. пер.

527

Дугин А. Четвертая политическая теория. С. 24.

528

Там же. С. 93.

529

Там же. С. 99.

530

Young J. The Philosophy of Tragedy From Plato to Žižek. Cambridge: Cambridge University Press, 2013. P. 101.

531

Schmidt D. J. On Germans and Other Greeks. Indianapolis: University of Indiana Press, 2001. P. 139.

532

Farin I. The Black Notebooks in Their Historical and Political Context // I. Farin and J. Malpas (eds.). Reading Heidegger’s Black Notebooks 1931–1941 (Massachusetts, Cambridge: MIT Press, 2016), 301.

533

«Еврейский вопрос», «вопрос о бытии», «евреи» (нем.). – Примеч. пер.

534

Хайдеггер М. Размышления XII–XV (Черные тетради 1939–1941). С. 62–63; процитировано и переведено в работе: Di Cesare D. Heidegger’s Metaphysical Anti-Semitism. P. 184.

535

Подытоживая хайдеггеровское обсуждение оппозиции раннегреческого и азиатского, Бамбах пишет: «[Азия] выступает наименованием варварского, безродного, аллохтонного – тех, чьи корни не исконны, кто пришел из другого места. Для Хайдеггера Азия означает чистую инаковость – ту, что угрожает сохранению родины» (Bambach C. Heidegger’s Roots: Nietzsche, National Socialism, and the Greeks [Ithaca and London: Cornell University Press]. P. 177).

536

Heidegger M. Europa und die Deutsche Philosophie; цит. по: Ma L. Heidegger on East-West Dialogue: Anticipating the Event. London: Routledge, 2007. P. 112; оригинальный текст приводится в: Ganders H. H. (ed.). Europa und die Philosophie. Frankfurt am Main: Klostermann, 1993. P. 31–41.

537

Родина (нем.). – Примеч. пер.

538

Хайдеггер М. Размышления VII–XI (Черные тетради 1938–1939). М.: Издательство Института Гайдара, 2020. С. 159.

539

Там же. С. 101.

540

Цит. по: Heisig J. Philosophers of Nothingness. P. 204.

541

Я заимствую термин homo industrialis из работы: Northcott M. S. A Political Theology of Climate Change. Grand Rapids, MI: Eerdmans, 2013. P. 105.

542

Bonneuil C. The Geological Turn. Narratives of the Anthropocene // C. Hamilton, F. Gemenne, C. Bonneuil (eds.). The Anthropocene and the Global Environmental Crisis: Rethinking Modernity in a New Epoch. London and New York: Routledge, 2015. P. 25.

543

Northcott M. S. A Political Theology of Climate Change. P. 13.

544

Montebello P. Métaphysiques cosmomorphes. P. 103.

545

Northcott M. S. A Political Theology of Climate Change. P. 48.

546

Northcott M. Eschatology in the Anthropocene: from the Chronos of Deep Time to the Kairos of the Age of Humans. P. 100–112.

547

Хаттон был первым, кто показал, что Земля существует уже более 800 миллионов лет, вопреки библейскому убеждению, что ей около 6000 лет. Открытие Хаттона не только бросило вызов Церкви, но и заложило основы теории «системы Земли», которая считается фундаментом современной геологии.

548

Latour B. Let’s Touch Base! // B. Latour (ed.). Reset Modernity! Karlsruhe and Cambridge, MA: ZKM / MIT Press, 2016. P. 21.

549

Например, с 2008 года Китай является крупнейшим производителем углекислого газа. См.: Steffen W. et als. The Anthropocene: From Global Change to Planetary Stewardship // AMBIO. 40:7 (2011).

550

Moore J. W. Capitalism in the Web of Life: Ecology and the Accumulation of Capital. London: Verso, 2015.

551

Bichler S., Nitzan J. Capital as Power: Toward a New Cosmology of Capitalism // Real-World Economics Review. 61 (2012). P. 65–84.

552

Мэн-цзы. СПб.: Петербургское востоковедение, 1999. С. 17.

553

В отличие от Мэн-цзы, утверждающего, что человеческая природа добра, Сюнь-цзы настаивает на том, что она зла, и как раз этим продиктована важность образования. Однако Сюнь-цзы согласен с Мэн-цзы по вопросу об экологии: правитель, будучи мудрым, должен вводить законы для охраны природных ресурсов, когда те пребывают в процессе роста, например, когда растения и деревья расцветают в лесу, необходимо запретить входить туда с топорами (‘草木榮華滋碩之時, 則 斧斤不入山林, 不夭其生, 不絕其長也’).

554

Чакрабарти Д. Провинциализируя Европу. М: Музей современного искусства «Гараж», 2021.

555

См.: Bambach C. R. Heidegger, Dilthey, and the Crisis of Historicism.

556

Чакрабарти Д. Провинциализируя Европу. С. 108–109.

557

Там же. С. 353.

558

Там же. С. 112.

559

См. главу 3 моей книги «О способе существовании цифровых объектов», где я предлагаю онтологию отношений для описания динамики между тем, что я называю «дискурсивными» и «экзистенциальными» отношениями. Эти два типа отношений не следует путать с тем, что в средневековой философии известно как relationes secundum dici и relationes secundum esse, поскольку в последних всё еще сохраняется понятие субстанции, от которого реляционная онтология стремится отойти. Вкратце, дискурсивные отношения суть те, что могут быть высказаны и, следовательно, материализованы в различных формах, не исключая каузальные отношения – например, рисунки, письмена, физические контакты шкива и ремня, электрического тока и соединений данных; экзистенциальные отношения суть отношения с миром, которые постоянно модифицируются путем конкретизации дискурсивных отношений.

560

Кант И. К вечному миру. Философский проект // И. Кант. Соч. В 8 т. Т. 7. М.: Чоро, 1994. С. 25–26.

561

Невидимый комитет. Нашим друзьям. М.: Гилея, 2016. С. 181.

562

Для движения хиппи в США 1960-х годов была характерна весьма вестернизированная форма дзен-буддизма, которая была принята в качестве религии многими хакерами.

563

Отрешенность (нем.). – Примеч. ред.

564

Simondon G. The Limits of Human Progress: A Critical Study [1959] // Cultural Politics. 6:2 (2010). P. 229–236.

565

Ruyer R. Les Limites du progrès humain // Revue de Métaphysique et de Morale. 63:4 (1958). P. 412–427:416. // // ЧАСТЬ 2

566

Ruyer R. Les Limites du progrès humain. P. 423.

567

Simondon G. The Limits of Human Progress. P. 231.

568

Я связываю термин «энтропийный» с тем, что Леви-Стросс в «Печальных тропиках» назвал «энтропологией» – так он предлагает переименовать собственную дисциплину, антропологию, которая описывает дезинтеграцию культур, подвергшихся насилию, исходящему от западной экспансии: «вместо „антропология“ следовало бы писать „энтропология“, то есть дисциплина, изучающая процесс дезинтеграции в его наиболее значительных проявлениях» (Леви-Стросс К. Печальные тропики. Львов: Инициатива; М.: АСТ, 1999. С. 543). Недавно термин был использован Бернаром Стиглером, который назвал антропоцен «энтропоценом» в том смысле, что тот постоянно порождает hubris. См:. Stiegler B. Dans la disruption: comment ne pas devenir fou. Paris: Editions les Liens qui Libèrent, 2016; Джейсон Мур называет его капиталоценом в том смысле, что антропоцен, по сути, является стадией мировой экологии капитализма. См.: Moore J. Capitalism in the Web of Life.

569

Yuk Hui. On the Existence of Digital Objects. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2016.

570

Lemmens P. Cosmotechnics and the Ontological Turn in the Age of Anthropocene // Angelaki. 2020. № 4 (25). P. 4.

571

См., в частности: Вивейруш де Кастру Э., Педерсен М. А., Холбрад М. Политика онтологии: антропологические позиции // Неприкосновенный запас. 2020. № 3 (131). С. 136–142. Об онтологическом повороте в антропологии см.: Holbraad M., Pedersen M. A. The Ontological Turn: An Anthropological Exposition. Cambridge: Cambridge University Press, 2017; Charbonnier P., Salmon G., Skafish P. (eds.). Comparative Metaphysics: Ontology After Anthropology. London; New York: Rowman & Littlefield International, 2017; Вивейруш де Кастру Э. Кто боится онтологического волка? // Логос. 2022. № 2 (147). С. 167–192; Скэфиш П., Вивейруш де Кастру Э. Метафизика людей экстрамодерна. О деколонизации мысли. Беседа с Эдуарду Вивейрушем де Кастру // Логос. 2022. № 2 (147). С. 65–96; Laidlaw J., Heywood P. One More Turn and You’re There // Anthropology of This Century. May 2017. № 7 (http://aotcpress.com/articles/turn/).

572

Наст. изд.

573

Вивейруш де Кастру Э. Каннибальские метафизики. Рубежи постструктурной антропологии. М.: Ад Маргинем Пресс, 2017. С. 30.

574

См.: Ингольд Т. Культура, природа, среда: на пути к экологии жизни // Стадис. 2019. № 1. С. 109–111.

575

Yuk Hui. On Cosmotechnics: For a Renewed Relation between Technology and Nature in the Anthropocene // Techné: Research in Philosophy and Technology. 2017. № 2–3 (21). P. 2.

576

Бибихин В. В. Философия и техника // В. В. Бибихин. Другое начало. СПб.: Наука, 2003. С. 352.

577

Юк Хуэй. Рекурсивность и контингентность. М.: v-a-c press, 2020. С. 304.

578

Yuk Hui. On Cosmotechnics. P. 7.

579

Yuk Hui. On Cosmotechnics. P. 4.

580

Ibid. P. 11.

581

Yuk Hui. Machine and Ecology // Angelaki. 2020. № 4 (25). P. 64.

582

Наст. изд.

583

Наст. изд.

584

См. прежде всего: Yuk Hui, Morelle L. A Politics of Intensity: Some Aspects of Acceleration in Simondon and Deleuze // Deleuze and Guattari Studies. 2017. № 4 (11). P. 498–517.

585

Симондон Ж. Суть техничности // Синий диван. 2013. № 18. С. 106–109.

586

Yuk Hui. On Cosmotechnics. P. 14–15.

587

Юк Хуэй. Рекурсивность и контингентность. С. 308.

588

Yuk Hui. Art and Cosmotechnics. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2021. P. 61.

589

Yuk Hui. Machine and Ecology. P. 61.

590

Ibid. P. 64.

591

Мардер М. Лес и выживание // Неприкосновенный запас. 2022. № 3 (143) [в печати].

592

Жюльен Ф. Великий образ не имеет формы, или Через живопись – к не-объекту. М.: Ад Маргинем Пресс, 2014. С. 16–17 (с изм.).

593

Наст. изд.

594

По словам Вивейруша де Кастру, см.: Viveiros de Castro E., Yuk Hui. For a Strategic Primitivism. A Dialogue between Eduardo Viveiros de Castro and Yuk Hui // Philosophy Today. 2021. № 2 (65). P. 399.

595

Негри Т. Наступает ли кончина государства-нации. «Империя» как высшая стадия империализма // А. Цветков (сост.). Анархия. Антология современного анархизма и левого радикализма. В 2 т. Том 2: Флирт с анархизмом. Левые радикалы. М.: Ультра. Культура, 2003. С. 317, 319.

596

Наст. изд.

597

Хайдеггер М. Размышления VII–XI (Черные тетради 1938–1939). М.: Издательство Института Гайдара, 2018. С. 101–102.

598

См.: Berque A. Recosmicizing the Earth // Alienocene. 16.06.2018 (https://alienocene.files.wordpress.com/2018/06/recosmicizing-berque.pdf).

599

См.: Neyrat F. The Unconstructable Earth: An Ecology of Separation. New York: Fordham University Press, 2019. P. 17.

600

См.: Viveiros de Castro E. On Models and Examples: Engineers and Bricoleurs in the Anthropocene // Current Anthropology. 2019. № 60 (20). P. S296–S308.

601

Как предлагает Фредерик Нейра. См.: Neyrat F. Cosmos and Technology (Dasein’s Planetary Condition) // Atopies. 21.03.2021 (https://atoposophie.wordpress.com/2021/03/21/cosmos-and-technology/). См. шаг в этом направлении: Przedpełski R. Steppe C(ha)osmotechnics: Art as Engineering of Forces in Marek Konieczny and Beyond // R. Przedpełski, S. E. Wilmer (eds.). Deleuze, Guattari and the Art of Multiplicity. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2020. P. 113–153.

602

Мечта о космотехнике. Беседа Юка Хуэя и Евгения Кучинова о технологических утопиях // EastEast (https://easteast.world/posts/220).

603

Калашников М., Емельянов-Хальген А. Робот и крест. Технический смысл русской идеи. М.: Алгоритм, 2016.

604

Техника неисправна: Юк Хуэй и Александр Дугин (подкаст) // v-a-c Sreda (https://sreda.v-a-c.org/ru/listen-08).

605

Przedpełski R. Steppe C(ha)osmotechnics: Art as Engineering of Forces in Marek Konieczny and Beyond. P. 144.

606

Хайдеггер М. Вопрос о технике // М. Хайдеггер. Время и бытие: Статьи и выступления. СПб.: Наука, 2007. С. 306.

607

Там же.

608

См.: Laruelle F. Le concept d’une «technologie première» // Gilbert Simondon. Une pensée de l'individuation et de la technique. Paris: Albin Michel, 1994. P. 206–219. Развитие технической темы в нефилософии: Laruelle F. Le Nouvel Esprit Technologique. Paris: Les Belles Lettres, 2020.

609

Хайдеггер М. Гёльдерлин и сущность поэзии // Логос. 1991. № 1. С. 37–47.

610

Кралечкин Д. Ненадежное бытие. Хайдеггер и модернизм. М.: Издательство Института Гайдара, 2020. С. 103, 108.

611

Там же. С. 105.

612

Делёз Ж., Гваттари Ф. Что такое философия? М.: Академический проект, 2009. С. 51.

Content

Юк Хуэй
Вопрос о технике в Китае
Эссе о космотехнике

Предисловие к русскому изданию

От автора

Введение

§ 1 Становление Прометея

§ 2 Космос, космология и космотехника

§ 3 Технологический разрыв и метафизическое единство

§ 4 Модерн, модернизация и техничность

§ 5 К чему «онтологический поворот»?

§ 6 Некоторые замечания о методе

Часть 1 В поисках технологической мысли в Китае

§ 7 Дао и космос: принцип морали

§ 8 Technē как насилие

§ 9 Гармония и небо

§ 10 Дао и Ци: добродетель против свободы

§ 10.1 Ци и Дао в даосизме: нож Пао Дина

§ 10.2 Ци и Дао В конфуцианстве: восстанавливая Ли

§ 10.3 Заметки о стоицистской и даосской космотехнике

§ 11 Ци – Дао как сопротивление: движение Гувэнь в эпоху Тан

§ 12 Материалистическая теория Чи в раннем неоконфуцианстве

§ 13 Ци – Дао в энциклопедии Сун Инсина во времена династии Мин

§ 14 Чжан Сюэчэн и историзация Дао

§ 15 Разрыв Ци и Дао после опиумных войн

§ 16 Коллапс Ци – Дао

§ 16.1 Карсун Чжан: наука и проблема жизни

§ 16.2 Манифест культурного развития, ориентированного на Китай, и его критики

§ 17 Вопрос Нидэма

§ 17.1 Органический образ мысли и законы природы

§ 18 Ответ Моу Цзунсаня

§ 18.1 Апроприация кантовского интеллектуального созерцания Моу Цзунсанем

§ 18.2 Самоотрицание Лянчжи у Моу Цзунсаня

§ 19 Диалектика природы и конец син эр шан сюэ

Часть 2 Модерн и технологическое сознание

§ 20 Геометрия и время

§ 20.1 Отсутствие геометрии в Древнем Китае

§ 20.2 Геометризация и темпорализация

§ 20.3 Геометрия и космологическая специфика

§ 21 Модерн и технологическое сознание

§ 22 Память модерна

§ 23 Нигилизм и модерн

§ 24 Преодоление модерна

§ 25 Анамнез постмодерна

§ 26 Дилемма возвращения домой

§ 27 Синофутуризм в антропоцене

§ 28 За другую мировую историю

Денис Шалагинов, Евгений Кучинов Геофилософия техники: Траектория рекосмизации в эпоху искусственной земли

Онтологический поворот и работа над ошибками

Технические природы ~ космические техники

Геофилософия техники и проблема локальности

смотехнические линии

Примечания