Джин Ханфф Корелиц

Отыграть назад

Роман

Ашеру

Jean Hanff Korelitz

You Should Have Known

* * *

Печатается с разрешения литературных агентств William Morris Endeavor Entertainment, LLC и Аndrew Nurnberg.

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers. Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Jean Hanff Korelitz, 2014

© Издание на русском языке AST Publishers, 2021

Часть I

Еще до того

Глава первая

Все понятно

Обычно каждый, кто оказывался тут впервые, начинал плакать. И эта девушка выглядела так, будто тоже не станет исключением. Она вошла с портфелем и деловито пожала руку Грейс, как и полагается истинному профессионалу, каковым она являлась или, по крайней мере, хотела казаться. Затем девушка присела на кушетку, закинув затянутые в саржевые брюки ноги одну на другую. А потом, как будто внезапно осознав, где находится, восторженно выдохнула.

– Ух ты! – Девушку звали Ребекка Уэйн (за несколько минут до встречи Грейс проверила это дважды). – Мне не приходилось бывать в кабинете у психоаналитика с тех пор, как я окончила колледж.

Грейс, сидя, как обычно, на стуле, скрестив ноги, которые были куда короче, чем у ее гостьи, не удержалась и подалась вперед.

– Тут все так странно и необычно! Как только сюда заходишь, сразу хочется начать орать во всю глотку о самом сокровенном и рыдать.

– Салфеток здесь хватает, – улыбнулась Грейс.

Сколько же раз она сидела вот на этом самом стуле, скрестив ноги совсем как сейчас и прислушиваясь к набирающим силу рыданиям. А плакали тут так часто, что однажды ей представилось, будто кабинет полностью оказался под водой. Совсем как в одной из сказочных историй Бетти Макдональд, которые Грейс так любила в детстве. Там девочка-плакса никак не могла остановиться, пока не оказалась по горло в слезах. Когда в кабинете начинал царствовать гнев, – и неважно, выражалось ли это в крике или в ядовитом упорном молчании, – ей представлялось, будто стены, выкрашенные в безобидный кремовый цвет, темнеют от этой ярости. Когда же побеждало примирение и торжествовало счастье, ей иногда чудился аромат сосновой хвои, как летом на озере.

– Это всего лишь самая обыкновенная комната, – ободряюще произнесла Грейс. – С самой заурядной мебелью.

– Верно. – Ребекка осмотрелась, словно в поисках подтверждения этих слов. Комната, служившая кабинетом, где Грейс давала консультации, была обставлена с величайшей тщательностью, чтобы одновременно отвечать нескольким требованиям. Она достаточно уютная, но не располагает к панибратству, домашняя, но не задевает личность гостя, а некоторые детали были хорошо знакомы каждому посетителю. Например, висевший у двери плакат с репродукцией Элиота Портера – фото с березами – разве не у каждого где-то в свое время обязательно красовался точно такой же? Может, в спальне или летнем домике… Или красный безворсовый коврик на полу, бежевая кушетка или кожаное крутящееся кресло самой Грейс. Тут же стоял стеклянный журнальный столик с пачкой салфеток в кожаной подставке, в углу расположился сосновый письменный стол. В его ящиках хранились блокноты с отрывными листочками, а еще списки психофармакологов, детских психологов, гипнотерапевтов, помогающих бросить курить, агентов по недвижимости, агентов из бюро путешествий, специалистов по минимизации налогов на имущество, адвокатов, специализирующихся на разводах.

На письменном столе в причудливой глиняной кружке, которую слепил в первом классе ее сын Генри, топорщились ручки и карандаши. Эта кружка в течение лет много раз становилась объектом для пространных комментариев. Каких только воспоминаний из прошлого она не вызывала у посетителей! Здесь же стояла и белая керамическая лампа с холщовым абажуром, бросающим рассеянный свет на все происходящее в комнате.

Единственное окно выходило на задний двор и переулок, но рассматривать там, в общем-то, было нечего. Правда, как-то раз, много лет назад, была предпринята попытка установить здесь декоративную кадку с яркими, но незатейливыми цветами, геранью и вьюном. Управляющий охотно подписал соглашение, но его энтузиазм моментально угас, когда пришлось перетаскивать цветы в деревянной кадке из грузовика на их постоянное место в переулке. Потом оказалось, что цветам здесь не хватает солнечного света, да и сама кадка вскоре куда-то пропала, оставив после себя темный квадрат на асфальте, который никак не хотел исчезать. Впрочем, Грейс не была большой любительницей цветов.

Правда, сегодня она принесла цветы, темно-розовые розы, по особой просьбе Сарабет, которая с приближением знаменательного дня все больше и больше старалась контролировать каждый шаг Грейс. И та должна была купить по поводу сегодняшней встречи не просто цветы, но обязательно розы и непременно темно-розовые.

Темно-розовые розы. Но почему? Грейс это озадачило. Не думала же Сарабет, что фотограф станет делать цветные снимки. Неужели и без того недостаточно невероятно, что журнал «Вог» заинтересовался ею и поместит на своих страницах черно-белое фото? Но Грейс сделала все так, как ей велели, и поместила цветы в единственную вазу, которая обнаружилась в крохотной кухоньке при кабинете. Эта ваза оставалась здесь после какой-то давнишней доставки цветов. (По какому случаю приносили цветы? Благодарность за лечение? «Спасибо-доктор-что-подсказали-мне-бросить-его»? Или от Джонатана?) Она распушила букет, но получилось как-то не очень аккуратно и совсем не привлекательно. Теперь цветы стояли на краю низенького журнального столика, и ваза грозила опрокинуться в любой момент, как только ее заденет пола громоздкого шерстяного пальто Ребекки.

– А знаете, – начала Грейс, – вы правы насчет рыданий. Человеку требуется преодолеть многое, чтобы отважиться прийти сюда. Или, как мне известно из моей практики, привести свою вторую половинку. Поэтому когда кто-то наконец переступает этот порог, он дает выход своим эмоциям. И это вполне естественно и нормально.

– Ну, может быть, в другой раз, – произнесла девушка.

Грейс прикинула, что на вид ей лет тридцать, плюс-минус. Довольно симпатичная, может, чересчур серьезная. Одежда на ней была нестандартная – крой позволял скрыть отдельные недостатки фигуры. Ребекка обладала пышными формами, но одежда создавала иллюзию мальчишеской стройности. Белая ситцевая рубашка словно специально была так скроена, а саржевые брюки заставляли предположить, что у их обладательницы имеется некое подобие талии. Ее наряд демонстрировал победу иллюзии над здравым смыслом и, очевидно, был изготовлен мастером, который четко представлял себе, какого эффекта нужно добиться. Хотя если ты работаешь в журнале «Вог», тебе часто приходится встречаться с такими людьми. Так решила Грейс.

Ребекка порылась в портфеле, стоявшем у ее обутых в сапожки ног, извлекла оттуда допотопный магнитофон и поставила его на стеклянную столешницу журнального столика.

– Вы не возражаете? – осведомилась она. – Понимаю, это настоящая древность, но мне так нужно для надежности. Я как-то раз потратила четыре часа на интервью с одной поп-звездой и при этом не была уверена, что та умеет изъясняться полноценными предложениями. Поэтому я взяла с собой одно из этих приспособлений космического века размером со спичечный коробок. Но когда я потом попробовала воспроизвести запись, там не оказалось ровным счетом ничего. Пожалуй, это был самый жуткий момент во всей моей карьере.

– Видимо, да, – кивнула Грейс. – Но, очевидно, вам удалось справиться со своей неудачей.

Ребекка пожала плечами. Ее светлые волосы были подстрижены так, что на голове образовалась беспорядочная копна. И еще она носила серебряное ожерелье, охватывающее шею на уровне ключицы.

– Я сделала все ее фразы слишком заумными, а она совсем спятила и не соизволила даже утвердить текст, когда я передала его для проверки. Сказать, что я волновалась, значит, ничего не сказать. Правда, ее агент сообщил моему редактору, будто эта звезда призналась, что это ее лучшее интервью, так что в тот раз я оказалась на высоте. – Ребекка в упор посмотрела на Грейс. – Вы знаете, – продолжала она с легкой улыбкой на губах, – а ведь сдается мне, не нужно было все это сейчас рассказывать. Вот вам и еще одно воздействие визита к психоаналитику. Стоит только сесть на кушетку в его кабинете и тут же начинаешь выдавать всю подноготную.

Грейс улыбнулась.

Ребекка нажала на кнопку магнитофона. Раздался отчетливый щелчок. Она еще немного порылась в портфеле и достала старомодный блокнот для стенографических записей и свежие гранки будущей книги.

– У вас моя книга! – воскликнула Грейс. Блокнот был новехонький – странно, что кто-то еще, кроме нее самой, пользуется таким. Как будто все происходящее было подготовлено лишь для того, чтобы удивить Грейс такими вот вещичками.

– Разумеется, – спокойно отозвалась девушка. Казалось, профессионализм и способность держать ситуацию под контролем мгновенно вернулись к ней.

А вот Грейс повела себя как маленькая. Не сумела сдержаться. Ей было так необычно видеть книгу такой, какой она должна быть. Ее книгу, правда, еще не настоящую, но готовящуюся вот-вот увидеть свет, буквально в новый год, уже совсем скоро, да и время выбрано удачное. На этом настояли ее агент Сарабет, редактор Мод и публицист Дж. Колтон (да-да, Дж. Колтон – это ее настоящее имя!). Даже после месяцев доработки теперь уже есть самые настоящие гранки (их даже можно потрогать, и это убедительно), договор, чек (деньги тут же положены на счет в банке, словно они могут внезапно испариться), внесение в каталог, – все это весьма реалистично, и, как говорится, «и это происходит со мной». Прошлой весной она провела презентацию на конференции по продажам у издателя, где присутствовала целая плеяда репортеров. Они непрерывно что-то записывали и скалились на нее, а потом некоторые тайком подходили к ней, чтобы проконсультироваться по поводу собственного неудавшегося брака. (Что ж, решила она, к подобному, наверное, придется привыкнуть.) За год до этого невероятного дня Сарабет звонила ей чуть ли не каждый день и сообщала нечто совсем уж фантастическое. Эта книга нужна. Ее хотят. Ее снова хотят. Еще предложение… нет, сразу два… нет, уже три. Потом она переходила на какой-то свой непонятный жаргон, и Грейс уже ничего не понимала. Эти хотят предвосхитить, а эти этажи попутали. Какие этажи? Этим надо аудиовариант, а этим цифровой, потом нужно кое-кого подмазать, чтобы пролезть в нужный список (она так и не поняла, что за список, пока не подписала договор). И все это никак не укладывалось в голове. Уже несколько лет Грейс читала лишь о том, как издательское дело умирает. А здесь все живет, дышит и пульсирует. Книжная индустрия движется вперед, и нет никакого разлагающегося трупа наподобие сталелитейных заводов и золотых приисков. Как-то раз она заговорила об этом с Сарабет. Тема поднялась на третий день книжного аукциона, когда запоздалая заявка вызвала настоящую бурю и шквал новых ставок. Разве издатели еще не перестали существовать? Так во всяком случае пишут в журналах. Сарабет от души расхохоталась. Да, издательское дело затухает, уверила она Грейс, но эта новость ее даже радовала. Потому что это лишь в том случае, если ты не сумела ухватить дух времени. А здесь речь идет о книге «Ты же знала». О ее книге. Которая в ближайшем будущем захватит дух времени.

Грейс потребовалось целых два года, чтобы написать эту книгу. Она сидела, раскрыв ноутбук, за этим письменным столом в углу и работала в промежутках между приемами пациентов. А еще за столом в спальне, в доме у озера. За дубовым столом в старых темных пятнах от воды, у окна с видом на причал. И за стойкой на кухне в городском доме на Восемьдесят первой улице, по ночам, когда Джонатан либо еще дежурил в больнице, либо уже спал, устав после работы. Генри в это время тоже спал с раскрытой книгой на груди и зажженным ночником. Когда она писала, в опасной близости от клавиатуры стояла кружка с имбирным чаем, а по всей стойке до самой раковины красовались разложенные заметки. С другой стороны расположились старые истории болезни пациентов с кучей закладок в каждой папке. Когда она писала, давно созревшие в голове теории становились похожими на реальность. Потом они превращались в отточенную, авторитетно изложенную реальность, насыщенную мудростью, о существовании которой она и сама не подозревала, пока не прочитала все, что сама же и написала на бумаге. К заключениям, описанным в книге, она, похоже, пришла еще раньше, чем начала практику психоаналитика пятнадцать лет назад.

(Потому что так ничему больше и не научилась? Или потому что была права уже с самого начала?)

На самом деле Грейс даже не помнила, чтобы училась тому, как нужно выполнять работу психоаналитика. Ну, кроме того, что прилежно выполняла задания в аудитории и практические работы, читала учебники и писала курсовые, защищая все необходимые ученые степени. Грейс всегда знала, как выполнять свою работу. И не помнила, чтобы был момент, когда она чего-то не знала. Она могла бы сразу после школы войти в этот небольшой чистенький кабинет и стать точно таким же профессионалом, каким являлась сейчас. И помогла бы стольким же семейным парам и не допустила бы столько же браков, которые обязательно бы стали в дальнейшем неудачными. Она понимала, что эти знания не делали ее какой-то особенной или даже просто умной и никогда не считала свои способности даром Божиим (Бог был для нее всего лишь объектом исторической, культурной и художественной ценности). Это результат соединения природных данных и полученного образования. Вроде того, как балерина, наделенная талантом от природы, имеет к тому же длинные ноги и родителей, которые готовы водить ее в балетный кружок. По какой-то причине, а скорее всего, вообще без всяких на то причин, у Грейс Рейнхарт-Сакс была склонность к наблюдению за социальным поведением людей, способность строить предположения и делать правильные выводы, а еще выработанное годами умение вникать в суть любого дела в ходе беседы или простого обмена мнениями.

Она не умела петь и танцевать и ничего не понимала в высшей математике. Не играла на музыкальных инструментах, как ее сын, и не спасала умирающих детей, как ее муж. К этим талантам Грейс относилась с трепетом и уважением, но зато она могла сесть рядом с человеком и увидеть, причем очень быстро и с изумительной ясностью, какие ловушки он сам для себя расставил и как ему не попасться в эту западню. А если уж попался – как правило, если он оказался рядом с ней, значит, уже увяз, – как освободиться из ловушки. И то, что записи вполне очевидных вещей привели в ее ничем не примечательный кабинет журнал «Вог», стало, разумеется, слегка волнующим и одновременно в какой-то степени странным событием. Почему кто-то должен снискать славу и известность только за то, что указал на тот факт, что день сменяет ночь, или что в экономике случаются провалы, или на некое столь же очевидное явление? (Иногда, размышляя о своей книге и о том, что она скажет женщинам, которые собираются ее прочитать, Грейс чувствовала, что ей становится чуть ли не стыдно за себя. Как будто она намеревается выставить на рынок некое чудодейственное средство, которое давным-давно продается в любой аптеке.) И опять же, не надо забывать о том, что существуют вещи, о которых нельзя говорить постоянно или произносить громко вслух.

Несколько недель назад она присутствовала на особом приеме в частном обеденном зале в «Крафте» в компании циничных, но тем не менее профессионально восхищенных книжных агентов, занимающихся заказами статей в средствах массовой информации. Под нежный звон столового серебра Грейс вела беседу о своей книге и отбивалась от провокационных вопросов. Один особенно агрессивно настроенный мужчина в лиловом галстуке-бабочке поинтересовался, чем же книга «Ты же знала, или Почему женщины не слышат того, что говорят их мужчины» отличается от подобных, написанных на ту же тему о личных отношениях. Было вполне очевидно, что угощения от Тома Количчио спасали положение, переводя спор в ничью. Грейс слишком много времени уделила редактору журнала, сидящему рядом с ней (другими словами, он буквально напичкал ее рассказами о своем очень дорогом разводе), и к своему великому огорчению, увидела, что официант унес ее тарелку до того, как она успела расправиться с бараньей ножкой. Но как автору обсуждаемой книги ей было неловко попросить его завернуть остатки еды, чтобы забрать их с собой.

Однако в результате после этой трапезы публицист Дж. Колтон занялась планированием предстоящих интервью и выступлений по телевидению. Редактор, переживший очень дорогой развод, обещал поместить материал о книге в «Мор», а агрессивный мужчина в галстуке-бабочке попросил ее выступить для Ассошиэйтед Пресс. Самой Грейс пришлось признать, что дело того стоило, обед удался. Вскоре после этого журнал «Вог» тоже решил опубликовать статью о книге. Как говорится, бал был в полном разгаре.

По просьбе редактора Мод Грейс набросала план статьи о том, почему возникло обыкновение подавать заявление о разводе именно в январе. Тут и праздничный стресс, и новогодняя горячка играют роль, и так далее. А по настоянию Дж. Колтон прошла очень странный курс у специального тренера, занимающегося с работниками средств массовой информации. Она научилась правильно поворачивать и наклонять голову в сторону телеведущего, завоевывать симпатии аудитории в студии, по поводу и без него упоминать название своей книги, при этом, однако, не становясь похожей на самовлюбленного робота (Грейс очень на это надеялась). И, конечно, быть идеальной в своей речи, пересыпанной всевозможными изюминками.

– Редактор прислал мне это пару недель назад, – пояснила Ребекка, положив гранки на столик рядом с коробкой салфеток. – Мне понравилось. А знаете, ведь многие люди ничего подобного и не слышали никогда. «Только не облажайся с самого начала, и тогда у тебя будет не слишком много проблем в ходе всего процесса». Довольно вызывающе. Обычно книги на эту тему пишут в более мягком, осторожном тоне.

Осознавая, что, по сути, интервью уже началось, Грейс, призвала на помощь и нужный наклон головы, и те самые отточенные изюминки в своей речи. Голос, прозвучавший в следующий момент, показался ей совсем не похожим на ее обычную манеру речи, но как нельзя лучше подходившим к данной ситуации. Это было то, что она называла «голос врача».

– Я знаю, о чем вы говорите. Но, если честно, мне думается, что «более мягко и осторожно» нам не сильно помогло. Полагаю, женщины готовы услышать то, что написано в моей книге. Нам не нужно нежное обращение. Мы уже выросли, и если уж облажались, то надо принять правду, а затем прийти к собственным правильным выводам. Вот что я всегда говорю своим клиентам. Если они хотят услышать только то, что все будет хорошо, или что на все есть своя причина, или какую-то другую банальность, то им не следует приходить ко мне и платить за мои услуги. Или, наверное, покупать мою книгу. – Она улыбнулась. – Они могут купить другую. Любую. «Как любовью сделать ваш брак снова здоровым». «Как бороться за свои отношения».

– Да, но название вашей книги несколько… конфронтационное, не правда ли? «Ты же знала». То есть именно эти слова мы и говорим себе, когда, например, на пресс-конференции выясняется, что некий политик только что выложил фото своего пениса на всеобщее обозрение. Или обнаруживается, что он живет на две семьи. А его жена стоит тут же, ошеломленная новостями. Так и хочется ей сказать: «И что? Тебя это удивляет?»

– Не сомневаюсь в том, что его жена удивлена, – кивнула Грейс. – Вопрос в том, а должна ли она удивляться? Могла ли она избежать всего этого, чтобы не очутиться в подобной ситуации?

– Значит, это окончательное название, выбранное вами?

– И да, и нет, – ответила Грейс. – На самом деле это второй вариант. Сначала я хотела назвать ее «За внимание надо платить». Но такое название никто не понял. Сказали: слишком заумно.

– Правда? Да мы же все читали Артура Миллера в школе, разве не так? – насмешливо спросила Ребекка, выдавая свое истинное лицо.

– Ну, может, так было у вас в школе, – дипломатично отозвалась Грейс. Сама она прочитала «Смерть коммивояжера» в средней школе интенсивного обучения Рирден, славившейся тогда своими социалистическими веяниями. Сейчас в седьмом классе этой частной нью-йоркской школы учился ее сын. – Так или иначе, мы нашли компромисс. Вы, наверное, знаете, как мы говорим сами себе, если кто-то совершает какой-то непредвиденный поступок: «Откуда мне было знать?» Мы просто в шоке, когда узнаем, что человек, оказывается, бабник. Или растратчик. Или наркоман. Или отчаянный врун. Или заурядный эгоист. И тот факт, что он женился на вас и что у вас есть общие дети, его не изменил. Он продолжает вести себя так, как будто до сих пор холост и свободен от семейных обязанностей.

– О да, – согласилась Ребекка, и Грейс тут же поняла, что это затронуло девушку. Впрочем, ничего странного. Именно об этом ведь и шел разговор.

– А когда это происходит, мы лишь разводим руками. И говорим: «Вот это да! Другого человека не поймешь!» И мы никогда не отдаем себе отчет в том, почему столкнулись с ложью. Надо научиться понимать других. Если этого не произойдет, мы же сами не сможем действовать в своих собственных интересах. И не сможем предотвратить повторения того, что произошло.

– Ну-ну. – Ребекка бросила на Грейс неодобрительный взгляд. – Мы же не собираемся обвинять жертву?

– А никакой жертвы нет, – произнесла Грейс. – Смотрите сами. Я занимаюсь практикой уже пятнадцать лет. Снова и снова мне приходится слышать от женщин, как они описывают начало отношений со своим партнером и свои первые впечатления. Я слушаю их и все время думаю: «А ты ведь была права еще в самом начале». Она знает, что он никогда не перестанет заглядываться на других женщин. Она сознает, что он не умеет экономить и копить деньги. Она понимает, что он ведет себя с ней слишком высокомерно. Это все происходит уже в первую встречу, после первой беседы, или на втором свидании, или на первой вечеринке, когда она знакомит его со своими подружками. Но потом она каким-то странным образом перестает все это замечать. Эти первые впечатления, это понимание истины, затмеваются чем-то другим. Она убеждает себя, что все то, что она интуитивно прочувствовала в мужчине, с которым едва знакома, неверно в корне. И вот теперь она должна – цитирую – «узнать его получше». А импульс отрицания наших же собственных впечатлений удивительно мощный. И может создать разрушительной силы коллизию, которая, в свою очередь, повлияет на жизнь этой женщины. Мы сами всегда стараемся выпутаться из неприятной ситуации. Но когда смотрим на других женщин, введенных в заблуждение и окончательно запутавшихся, думаем: «Не может быть, чтобы она не знала». Я твердо уверена, что именно так мы и должны реагировать. Но только еще до того, как попасть в неприятную ситуацию, а не после.

– Видите ли, – Ребекка оторвала взгляд от блокнота, все еще продолжая в нем что-то записывать, и это выглядело впечатляюще, – дело не только в мужчинах. Женщины ведь тоже врут, да? – Она нахмурилась, и на лбу у нее между бровями проступила заметная галочка. Стало ясно, что, к счастью, в журнале, для которого она писала, ее не стали убеждать делать инъекции ботокса.

– Да, вы правы. Конечно. Об этом я тоже рассказываю в книге. Вот только в девяти случаях из десяти у меня на кушетке сидит женщина. Она смущена, она сходит с ума, потому что, как ей кажется, ее мужчина что-то от нее скрывает. Поэтому я с самого начала решила: это будет книга для женщин.

– Хорошо. – Девушка вернулась к своему блокноту. – Я поняла.

– Я становлюсь нравоучительной, – с грустью усмехнулась Грейс.

– Просто вы сердитесь.

«Верно», – подумала Грейс. И дала себе слово запомнить это.

– В любом случае, – медленно начала она, – я дошла до той точки, когда более не в силах была терпеть происходящее. Я видела немало приличных женщин, действующих из лучших побуждений, которым приходится лечиться месяцами, а то и годами. Они выворачиваются наизнанку, тратят состояния, и все только ради того, чтобы осознать истину: их мужчина так и не изменился, возможно, он никогда и не пытался что-либо поменять или даже выразить такое желание. И женщина возвращается на исходную точку. Все опять начинается с самого начала, как тогда, когда она впервые пришла сюда и села вот на эту самую кушетку, где сейчас сидите вы. Эти женщины заслуживают услышать правду, узнать, что их положение никогда не улучшится. Ну, или по крайней мере в той степени, как им бы того хотелось. Им нужно услышать, что ошибка, которую они совершили, может быть непоправимой.

Она замолчала, отчасти потому, что хотела дать возможность успеть все записать, а отчасти для того, чтобы посмаковать эффект от этой «бомбы» (именно так выразилась агент Сарабет, когда они встретились впервые год назад). Эти слова до сих пор производили впечатление, подобное легкому землетрясению. Грейс и в самом деле помнила тот момент, когда решила записывать все, о чем думает, все очевидные вещи, которые становились просто ослепительно очевидными с каждым последующим годом ее практики. Она убеждалась в своей правоте, изучив массу руководств по поиску и выбору партнера (в которых об этом ничего не говорилось) и пособий по сохранению брака (которые тоже замалчивали данные проблемы). Таких учебников в ходе создания книги она проглотила немало. В своей правоте она убеждалась и на каждой конференции консультантов Международной ассоциации по проблемам брака и семьи (но и тут никто эту тему не затрагивал). Дело в том, что хотя никто и не говорил об этом вслух, но, как она подозревала, коллеги понимали сложность проблемы не хуже ее самой. Стоит ли упомянуть об этом в книге и прослыть язвительной среди таких же специалистов, как и она сама? Или же стоит просто упрямо твердить, будто любые «отношения» (какими бы они ни были) можно «спасти» (что бы это ни значило).

– Надо выбрать правильного мужчину, – продолжила Грейс, воодушевленная присутствием журналистки из «Вог» в своем маленьком, ничем не примечательном кабинете. Не от природы, а силами стилиста утонченная женщина сидела на бежевой кушетке, ловко орудуя ручкой в старомодном блокноте и призвав на помощь старый диктофон. – Если ваш выбор падет не на того человека, то будет уже неважно, как сильно вы хотите исправить ваш брак. У вас все равно ничего не получится.

После секундной паузы Ребекка посмотрела на нее и заявила:

– Это слишком резко.

Грейс пожала плечами. Да, бесспорно, резковато. Но это так и должно было прозвучать. Если женщина выбрала не того мужчину, он всегда будет не тем. Вот и все. И самый лучший психоаналитик в мире не сможет тут ничего поделать, разве что немного успокоить. По мнению Грейс, такое положение дел в лучшем случае можно было назвать злосчастьем, а в худшем – наказанием. Причем пожизненным. Таких браков не должно существовать вообще. Если у такой пары нет детей, их старания должны закончиться разводом. А если дети есть, тогда придется проявлять взаимное уважение, вместе воспитывая их. И все равно в итоге развестись.

Конечно же, ей было их жаль. Она искренне жалела таких людей, особенно собственных родителей. Они тоже приходили к ней за помощью, но было уже слишком поздно что-то сделать. Все равно что посоветовать мешки для мусора и стеклоочиститель при пролитой нефти. Но больше всего ее бесило то, что подобных ситуаций можно было избежать. Родители Грейс были образованными, интеллигентными, заботливыми людьми. Среди ее клиентов попадались даже почти гении. И вот они встречаются в молодости, жизнь сводит их дорожки. Потом потенциальный супруг предлагает то, что потом наверняка или скорее всего вызовет страдания. Но, несмотря на грозящие невзгоды, они все равно соглашаются и в результате, конечно, получают эти обещанные страдания… Вот это всегда ставило Грейс в тупик. И даже раздражало. Иногда она с трудом подавляла желание просто подойти поближе и хорошенько встряхнуть этих людей.

– Представьте себе, – продолжала она, обращаясь к Ребекке, – что вы впервые в жизни сидите с кем-то за столиком. Может быть, это свидание. Или в гостях у друзей, в любом месте, где вы могли бы пересечься с мужчиной, которого вы, возможно, находите привлекательным. В первые минуты вы видите кое-что, связанное с этим мужчиной, а некоторые вещи постигаете интуитивно. Мужчины охотно поддаются наблюдению и изучению. Вы чувствуете его открытость по отношению к другим людям, его интерес к миру, вы понимаете, насколько он умен или глуп, и в какой мере умеет использовать свои умственные способности. Вы уже можете сказать, добрый ли он или чересчур ведомый, или предпочитает быть лидером, любознателен ли он и насколько щедр. Вы видите его отношение к вам. Узнаете кое-что из того, что он решает рассказать вам о себе сам. А именно о своей роли в семье, о своих друзьях, о женщинах, с которыми был связан до вас. Вы видите, как он сам о себе заботится, судя по его здоровью, о благополучии, в том числе и финансовом. Вся эта информация доступна, и вы этим можете воспользоваться. Но потом…

Она замолчала. Белокурая Ребекка что-то быстро записывала, опустив голову.

– Потом…

– Потом идут рассказы. Они у него есть. Причем множество. И я не намекаю на то, будто он где-то недоговаривает, а где-то откровенно врет. Такое вполне возможно, но даже если это не так, мы сами за него досочиняем. Потому что в каждом человеке глубоко заложена жажда к повествованию. Особенно в том случае, если мы будем играть в этом повествовании немаловажную роль. Ну, что-то вроде: «Я уже настоящая героиня, а вот и мой герой». И даже впитывая факты или формируя новые впечатления, мы испытываем желание подстроить их под желаемый контекст. Вот так мы сами сочиняем историю о том, как он рос, как к нему относились женщины, как с ним обходились его работодатели. И то, в каком виде он предстает перед нами теперь, как раз и является частью этого рассказа. Как он хочет жить завтра – еще одна часть того же рассказа. И вот мы сами уже должны войти в этот рассказ. Итак. «Никто не любил его так сильно, пока не появилась я. Ни одна из его бывших подружек не была равной ему по интеллекту. Я недостаточно симпатична для него. Он восхищен моей независимостью». Но ничто из этого не является достоверным фактом. Это некая смесь из того, что рассказал он и что напридумывали мы. Таким образом он становится вымышленным героем вымышленного рассказа.

– Вы хотите сказать, персонажем из книжки?

– Да. А выходить замуж за книжного персонажа не такая уж замечательная мысль.

– Но… вы рассказывали сейчас все так, будто это неизбежно.

– Вовсе нет. Если бы мы в подобной ситуации проявили хотя бы долю осторожности и внимания, которые проявляем, например, принимая потребительское решение, проблем возникало бы гораздо меньше. Я хочу сказать, что же с нами происходит? Мы готовы перемерить два десятка пар туфель, прежде чем купить одну. Мы прочитаем отзывы и рекомендации совершенно незнакомых нам людей и только потом доверим кому-то постелить нам ковролин. Но мы отключаем этот проклятый природный детектор и пинками гоним прочь нашу интуицию, потому что считаем кое-кого привлекательным или потому что нами кто-то заинтересовался. Он мог бы держать в руках плакат с таким текстом: «Я заберу у тебя деньги, буду изменять тебе с твоими же подругами, мало-помалу оставлю тебя без любви и поддержки», – но мы все равно найдем способ об этом забыть, хотя сами прекрасно обо всем знали. Оправдание мы обязательно найдем.

– Но… – начала Ребекка. – У людей ведь возникают сомнения. Может быть, они просто не предпринимают соответствующих действий.

Грейс кивнула. Ей приходилось сталкиваться в своей практике с сомнениями. С очень старыми сомнениями, высохшими и хранившимися долгое время, а потом высказываемыми печальными израненными женщинами. Вариантов тут бесчисленное множество: «Я знала, что он много пьет. Я знала, что он не умеет держать язык за зубами. Я знала, что он меня не любит, ну, не так сильно, как я его».

– У многих людей возникают сомнения, – согласилась она. – Проблема вот в чем: лишь немногие сознают, что такое сомнение на самом деле. Сомнение – это дар, идущий из глубины нас самих. Я так считаю. Как страх. Вы удивитесь, как много людей испытывают страх как раз перед тем, как с ними случается что-то нехорошее. Когда потом они мысленно возвращаются к моменту происшествия, то понимают, что просто не воспользовались возможностью его предотвратить. Ну, что-то вроде: «Не ходи по той улице. Не разрешай тому парню подвозить тебя до дома». Похоже, мы обладаем высокоразвитой способностью игнорировать то, что наверняка знаем или подозреваем. Это удивительно даже с точки зрения эволюции, но мои интересы более частного порядка. Я думаю, сомнения могут быть исключительным даром. Полагаю, нам следует научиться прислушиваться к своим сомнениям, а не игнорировать их, даже если это и будет означать отмену помолвки. Понимаете, ведь гораздо проще отменить свадьбу, чем брак.

– Ну, я даже не знаю, – с сарказмом в голосе заметила Ребекка. – Мне тут доводилось присутствовать на таких свадьбах, что легче было бы отменить Олимпийские игры.

Даже не зная недавно сочетавшихся браком друзей Ребекки, следовало признать, что это правда. У самой Грейс свадьба была скромной, потому что ее семья состояла из отца и ее самой. А родственники Джонатана предпочли отговориться от присутствия на торжестве. Но Грейс, конечно, успела поприсутствовать на изрядном количестве самых безумных свадеб.

– В прошлом месяце, – пояснила Ребекка, – моя соседка по комнате из колледжа устроила прямо-таки ошеломительный праздник. Пятьсот гостей в Пак-билдинге. Цветов было – море! Не меньше чем на пятьдесят тысяч долларов. Я не шучу. А все подарки они выложили в соседнем зале на длиннющий стол. Ну, как раньше когда-то делали, помните?

Грейс помнила. Этот старый свадебный обычай, как и другие забытые традиции, неожиданным образом возродился во всем своем материальном блеске. Может, потому что современным свадьбам как раз не хватало шумихи и помпезности. На свадьбе ее родителей в Сент-Регисе как раз и выставлялись подарки в соседнем с танцевальным зале. Антикварное столовое серебро. Премиальный лиможский фарфор и огромное количество уотерфордского хрусталя. И все это теперь попало в лапы Еве, второй жене ее отца.

– Половина всего Тиффани. Плюс вся кухонная техника, посуда и утварь, которые могли предложить у Уильяма Сономы. Вот умора! – Тут Ребекка рассмеялась. – Потому что моя подруга вообще не умеет готовить, и я сомневаюсь, что она когда-нибудь вообще научится пользоваться столовым серебром.

Грейс кивнула. Она слышала это и раньше, со всеми мельчайшими подробностями, в своем кабинете, от сидевших на бежевой кушетке. Она слышала о том, как сложно найти леденцовую карамель, именно такую, которой угощали гостей еще на свадьбе родителей невесты (как выяснилось, ее до сих пор изготавливали, но продавалась она только в одном магазинчике гостиницы «Он-Ривингтон»). Ей рассказывали и об изысканных медальонах со сложной гравировкой для подружек невесты. А еще о том, как на точной копии старинного автомобиля молодожены поехали в Доминиканскую Республику, чтобы провести там первую брачную ночь. После чего они еще десять дней отдыхали на Сейшелах, на том же курорте, где какая-то знаменитая парочка тоже провела свой медовый месяц, в хижине на сваях прямо в синем Индийском океане.

Вот там-то они и поссорились, и это событие не только омрачило всю шикарную свадьбу, но и отдалось эхом спустя годы. Причем именно здесь, в присутствии психоаналитика. А она уже понимала, что эти двое вываливают на поверхность самое плохое, что только есть у их второй половинки, не только в данный момент, но так было всегда и, конечно, всегда будет.

Иногда Грейс хотелось вооружиться копьем с отравленным наконечником и разгромить всю свадебную индустрию. Ну, снизьте свою даже средненькую буффонаду бракосочетания XXI века до негромкой клятвы, произнесенной в присутствии родных и самых лучших друзей – и тогда половина помолвленных (причем правильная половина) тут же вообще оставит всякие мысли о свадьбе. Убедите парочки поберечь весь шик вечеринки до двадцать пятой годовщины, когда у жениха появится лысина, а у нее исчезнет талия после рождения детей, – и тут же большинство отпрянут в ужасе. Но к тому времени, когда они окажутся у нее в кабинете, будет уже слишком поздно что-либо исправить. Как говорится, амбар закрыт, лошадка сдохла.

– Сомнение – это дар, – громко произнесла вслух Ребекка, словно проверяла, насколько весома эта фраза и будут ли ее повторять. – Отлично.

Грейс почувствовала груз скептицизма в ее голосе. А потом и в собственных словах тоже.

– Не то чтобы я не верила в способность человека измениться, – начала она, стараясь, чтобы ее слова не прозвучали так, будто она заняла оборонительную позицию, хотя это именно так и выглядело. – Любые перемены возможны. Они требуют огромной смелости и самоотверженности, но все же порой случаются. Дело в том, что мы тратим куда больше сил на маловероятную возможность что-то исправить, но совсем не стараемся предотвратить возникновение такой ситуации. Тут тоже наблюдается некая дисгармония, вы не полагаете?

Ребекка чуть заметно кивнула, целиком погрузившись в работу. Она быстро записывала речь Грейс, крепко сжав левую руку, а ее ручка, чуть подрагивая, так и порхала по разлинованным страничкам блокнота. Очень скоро она закончила писать все то, что хотела, подняла голову и тоном профессионала-психоаналитика поинтересовалась:

– Можете ли вы что-то добавить?

Грейс набрала в легкие побольше воздуха и продолжила. Она говорила об удивительном парадоксе, с которым частенько встречалась на практике. Когда вы спрашиваете, что данная женщина хотела бы увидеть в своем партнере, она начинает говорить вполне осмысленно, со сформировавшейся способностью к трезвой оценке ситуации. И ее требования верны. Это, по ее словам, защита и понимание, обучение и поощрение, надежная гавань, откуда можно плыть дальше. Но при взгляде на реальных партнеров этих женщин возникает вопрос: и где же их проницательность была раньше? Все эти умные и красноречивые женщины либо оставались в одиночестве, либо находились в состоянии вечной борьбы, постепенно теряя при этом силы сражаться. Имеются лишь разногласия, споры, пререкания, невнимание и трения. И все потому, что в какой-то момент они сказали «да» не тому человеку. А теперь пришли к ней, чтобы она все исправила. Но только уже бессмысленно объяснять, почему все так произошло. Это надо было сделать еще до того, как было сказано «да» не тому человеку.

– А я выхожу замуж, – совершенно неожиданно заявила Ребекка, закончив конспектировать кое-что и из этих слов.

– Примите мои поздравления, – отозвалась Грейс. – Замечательная новость.

Девушка рассмеялась.

– Правда?

– Да. Правда. Надеюсь, у вас будет замечательная свадьба и, что еще важнее, замечательный брак.

– Значит, замечательные браки возможны? – спросила Ребекка, явно довольная собой.

– Конечно. Если бы я в это не верила, меня бы тут не было.

– И, как я полагаю, вы не были бы замужем.

Грейс невозмутимо улыбнулась. Она боролась с желанием выдать даже небольшой кусочек информации, на чем настаивал ее издатель. Психоаналитики не рекламируют свою личную жизнь. Писатели, скорее, поступают наоборот. Она давно обещала Джонатану, что их супружеская жизнь, их семейные дела останутся скрыты от посторонних, насколько это только возможно. Вообще-то его как раз это никогда и не волновало так, как ее саму.

– Расскажите мне про своего мужа, – попросила Ребекка, и именно это Грейс ожидала сейчас услышать.

– Его зовут Джонатан Сакс. Мы познакомились в колледже. Точнее, я училась в университетском колледже, а он в медицинской школе.

– Значит, он врач?

Педиатр, ответила Грейс. Ей не хотелось упоминать название больницы. Это могло на многое повлиять. Впрочем, данную информацию можно было бы получить и через Интернет, введя ее имя в поисковик. Несколько лет назад журнал «Нью-Йоркер» опубликовал список лучших врачей года, и в небольшой статье было упомянуто ее имя. На фотографии красовался Джонатан в хирургическом халате, его темные волнистые волосы уже давно отросли дальше того предела, когда Грейс обычно просила его подстричься. На шее у него висел неотъемлемый атрибут – стетоскоп, а из нагрудного кармана торчал круглый леденец на палочке. Выглядел он так, словно сильно устал и пытался вымученно улыбаться. На коленях у него сидел лысый ухмыляющийся мальчишка.

– А дети есть?

– Сын Генри, ему двенадцать.

Ребекка кивнула, как будто эти слова подтверждали что-то такое, что было понятно только ей одной. В это время на письменном столе зажужжал зуммер.

– О, отлично! – обрадовалась Ребекка. – Это, наверное, Рон.

Видимо, Рон и был фотографом. Грейс поднялась, чтобы впустить его.

Он стоял в вестибюле в окружении тяжелых металлических ящиков и набирал какое-то сообщение в тот момент, когда она открыла дверь.

– Привет, – произнесла она скорее для того, чтобы привлечь к себе его внимание.

– Привет, – негромко отозвался он и взглянул на нее. – Рон. Вам сказали, что я приеду?

– Здравствуйте. – Она пожала ему руку. – Что, без прически и косметики?

Рон посмотрел на нее как-то странно, словно не мог понять, шутит она или нет.

– Шучу. – Грейс рассмеялась, втайне расстроившись, что не причесалась, как надо, и не воспользовалась косметикой. Она еще раньше позволила себе пофантазировать насчет всего этого. – Ну, заходите.

Он прошел вперед тяжелой поступью, занес два ящика, затем вернулся за остальными. Он был примерно одного роста с Джонатаном и фигурой тоже походил на него, как подумала Грейс, если бы ее муж волне сознательно не выпячивал свое брюшко.

– Привет, Рон, – поздоровалась Ребекка, подходя к двери, ведущей в кабинет. Все трое сгрудились в прихожей, которая была еще меньше, чем кабинет. Казалось, Рона огорчила обстановка: два стула в миссионерском стиле, коврик навахо и старые номера «Нью-Йоркера» в напольной плетеной корзине.

– Я думала, там, в кабинете, – сказала Ребекка.

– Давайте посмотрим.

Делать снимки в кабинете, конечно, оказалось лучше. Рон принес прожектор, свернутый белый экран и еще один ящик, из которого начал вынимать фотокамеры. Грейс стояла у кушетки и нервничала. Она оказалась чужой на собственной территории и молча наблюдала, как гости перенесли в прихожую ее кожаное кресло. Рон задвинул письменный стол подальше, чтобы установить освещение – горячую яркую коробку на высоком хромированном штативе, затем втиснул экран в пространство на противоположной стене и закрепил его.

– Мне обычно помогает ассистент, – коротко пояснил он.

«Низкооплачиваемый заказ, – тут же подумалось Грейс. – И несрочный».

– Миленькие цветочки. На фоне этой стены будут смотреться отлично. Я перемещу их в кадр.

Грейс кивнула. Ох уж эта Сарабет. И правда же, удивительно!

– Вы хотели бы… – Рон замолчал и посмотрел на Ребекку. Та стояла, скрестив руки на пышной груди.

– Немного привести себя в порядок, – закончила Ребекка вместо него, успев перевоплотиться в фоторедактора.

– Да, конечно.

Грейс оставила их и отправилась в крохотную уборную, настолько тесную, что как-то одна весьма тучная клиентка здесь впала в истерику со слезами. К тому же тут было довольно темно. Грейс сейчас пожалела об этом. Ведь даже если бы и знать, как магическим образом перевоплотить себя нынешнюю в себя ту самую, которая достойна предстать перед глазами читателей журнала «Вог», она сильно сомневалась, что ей удалось бы справиться с этой задачей в столь маленьком помещении при тусклом освещении.

Желая хоть как-то исправить положение, Грейс решила умыться с туалетным мылом, после чего вытерла лицо бумажным полотенцем. Никакого видимого эффекта это не произвело. Она уставилась на свое чистое, такое знакомое лицо, и все внутри у нее опустилось. Грейс достала из сумочки тюбик с тональным кремом и растерла крем под глазами. Однако лучше от этого не стало. Теперь она походила на утомленную женщину с размазанным под глазами тональным кремом. Да кто она такая, чтобы настолько презрительно относиться к «Вог»?

Наступил ли достаточно серьезный момент для звонка Сарабет? За последние несколько месяцев Грейс поняла, что ей не хочется отвлекать своего агента от настоящей работы, то есть работы с настоящими писателями. Другими словами, было бы неправильно прерывать, например, встречу с лауреатом национальной премии литературных критиков, для того чтобы спросить, стоит ли ей – Грейс – тайком сбежать в ближайший салон красоты и попросить кого-нибудь из специалистов быстренько привести в порядок ее лицо. И что насчет прически? Оставаться ли ей в своем привычном образе – тугой пучок, прилизанные волосы, сколотые при помощи довольно толстых длинных шпилек (такие использовали когда-то для пластиковых бигуди, поэтому теперь их с каждым годом все труднее и труднее доставать). Или распустить волосы и расчесать? Но так она всегда ощущала себя неопрятной и сама себе казалась девчонкой.

«Радоваться надо, – уныло подумала Грейс, – что я могу выглядеть, как девчонка».

Конечно, она была не девочкой, а вполне зрелой женщиной, самодостаточной и в чем-то даже утонченной, с массой обязанностей и привязанностей. Она уже давным-давно обозначила для себя некие критерии своей внешности и сознательно оставалась в этих рамках. Она даже испытала облегчение оттого, что не приходилось бесконечно менять стиль в поисках более приемлемых вариантов или же стремиться к высотам идеальной красоты. Грейс понимала, что большинство людей считают ее сдержанной и суховатой особой, но это ее ничуть не беспокоило. Ведь существовала и другая Грейс, которая носила джинсы, жила в доме у озера и распускала волосы, как только возвращалась домой с работы. Но только эта Грейс не выставлялась напоказ всему свету. Она была в достаточной мере молода и довольно привлекательна. И вполне компетентна. Хотя…

Что касается пункта, связанного со славой, то этот момент тоже приближался. Вот бы нанять актрису (повыше и посимпатичнее самой Грейс!), чтобы та сыграла бы роль автора ее книги. Актриса надела бы наушник, а Грейс подсказывала бы ей нужные слова («В большинстве случаев ваш потенциальный супруг очень скоро расскажет вам все, что вы должны были бы узнать…»), а Мэтт Лауэр или Эллен Дедженерес только бы убедительно кивали. «Но я уже большая девочка», – подумала Грейс, машинально вытирая пыль с зеркала тыльной стороной ладони, и вернулась в кабинет.

Ребекка сидела в кресле Грейс, уставившись в экран своего телефона, журнальный столик чуть сдвинули углом от кушетки, а вазу с розами и гранки ее книги переместили вбок и вперед, чтобы они тоже попали в кадр. Никто не удосужился подсказать ей, куда садиться.

– У вас очаровательный муж, – произнесла Ребекка.

– А, да, – отозвалась Грейс. Ей не нравилось, когда разговор начинался вот так внезапно. – Благодарю вас.

– Как же ему это удается? – продолжала Ребекка.

Рон, в это время уже смотревший в объектив одной из своих камер, поинтересовался:

– А что именно?

– Он лечит больных раком детей.

– Он педиатр-онколог, – сдержанно сообщила Грейс. – В Мемориальном центре.

Вообще-то клиника называлась «Онкологический мемориальный центр имени Слоуна-Кеттеринга», но она очень надеялась, что репортеры сейчас сменят тему разговора.

– У меня бы ни за что не получилось. Он, наверное, святой.

– Он хороший врач, – согласилась Грейс. – Это сложная область.

– Боже мой! – подхватил Рон. – У меня бы тоже ничего не вышло.

«Ну и хорошо, что вас об этом никто и не просит», – раздраженно подумала Грейс, а вслух добавила, надеясь отвлечь их от этой темы:

– Я пыталась придумать, что мне сделать с волосами. А вы как считаете? – Она дотронулась до тугого пучка на затылке. – Я могу их распустить, у меня есть массажная щетка.

– Не надо, оставим так. Лицо хорошо видно. Ладно? – спросил Рон. Правда, эти слова были адресованы не ей, а Ребекке.

– Давай попробуем, – согласилась та.

– Хорошо.

Он снова взял камеру, посмотрел в нее и произнес:

– Значит, пока что потренируемся, хорошо? Не волнуйтесь!

И прежде чем Грейс успела отреагировать, раздался громкий металлический щелчок.

И в тот же миг она буквально окаменела.

– Только не это, – рассмеялся Рон. – Я же сказал: будет совсем не больно. Вам удобно?

– Вообще-то нет, – отозвалась Грейс и попыталась улыбнуться. – У меня раньше ничего такого не было. Я хотела сказать, меня никогда не фотографировали для журнала.

«Вот так и сформировалась окончательно моя инфантильность на публике», – подумала она, и остатки храбрости тут же покинули ее.

– Что ж, для первого раза лучшего журнала и не найти! – весело заявил Рон. – А я все сделаю так, что вы будете выглядеть потрясающе и даже подумаете, что сюда приходила какая-то супермодель и выдавала себя за вас.

Грейс выдала какой-то совсем уж неестественный смешок и расслабилась, устроившись поудобнее.

– Очень хорошо! – бодро поддержала ее Ребекка. – Только поменяйте положение ног, скрестите их по-другому, ладно? Тут нужен другой угол наклона.

Грейс повиновалась.

– А теперь начали! – жизнерадостно объявил Рон и тут же с дикой скоростью принялся за работу. Щелк-щелк-щелк. – А как же, – продолжал он, изгибаясь, подаваясь то вперед, то в сторону, добиваясь, как догадалась Грейс, едва заметных изменений ракурса в каждом кадре, – как же называется ваш роман?

– Роман? Но я писала не роман. Да и не смогла бы я написать роман.

Тут до нее дошло, что, возможно, сейчас не стоит разговаривать. Как будут выглядеть губы и рот в кадре, если она станет что-то при этом говорить?

– Так у вас нет новой книги? – продолжал Рон, не отрываясь от камеры. – А я думал, вы писательница.

– Нет. То есть да. Я написала книгу, но я не писательница. Я хотела сказать… – Грейс нахмурилась. – Это книга о браке. Я специализируюсь на работе с супружескими парами.

– Она психоаналитик, – пришла на помощь Ребекка.

«Но неужели я при этом еще и не писательница?» – подумала Грейс, и это ее возмутило. Она написала книгу, разве это не делает ее писательницей? Тут ей в голову пришла еще одна мысль.

– Я никого не нанимала, чтобы писать, – убедительно продолжала она, как будто Рон ее в чем-то обвинил. – Я написала ее сама.

Рон остановил съемку и теперь что-то разглядывал на цифровом мониторе.

– Вообще-то, – начал он, даже не поднимая на нее глаз, – мне хотелось бы, чтобы вы сели чуть левее. Простите, с моей стороны левее. И немного отклонились назад, можно?.. Хорошо. – Он о чем-то задумался и добавил: – Мне кажется, мы все-таки ошиблись насчет волос.

– Согласна, – не стала спорить Ребекка.

Ловкими движениями Грейс удалила из прически три внушительные шпильки. Пучок ухоженных волос распустился и темно-каштановым водопадом мягко лег ей на плечи. Грейс уже собиралась распушить пряди, но Рон вовремя остановил ее.

– Нет, не надо, – попросил он. – Так лучше. Рельефнее, что ли. Вам не видно, но темные волосы прекрасно контрастируют с цветом вашей блузки.

Грейс не стала его поправлять. Разумеется, это была не блузка, а тонкий и мягкий свитер светло-кофейного цвета, один из примерно пяти имевшихся у нее. Но ей действительно не хотелось разговаривать с Роном о блузках, пусть даже он и работал фотографом в журнале «Вог». Затем последовала очередная перестановка вазы. И небольшое перемещение книги на столике.

– Отлично, – объявил Рон. – Теперь все правильно. Давайте начнем.

Он приступил к съемкам. Ребекка молча наблюдала за процессом. Грейс пыталась выровнять дыхание.

Она крайне редко садилась сюда, и вид с кушетки показался ей непривычным. Она отметила, что плакат с пейзажем Элиота Портера висит криво, а на стене возле выключателя образовалось жирное пятно. «Надо этим заняться», – подумала она. И, возможно, уже пора снять Элиота Портера и заменить на что-то другое. Она устала от этой картинки. И разве все остальные тоже не устали от нее?

– Брак, – неожиданно произнес Рон. – Это же просто жуть как важно. Похоже, ничего нового уже и сказать-то нельзя.

– Сказать что-то новое всегда можно, – парировала Ребекка. – Ведь именно в браке никому не хочется оступиться и совершить ошибку.

Рон встал на одно колено и сделал снимок под большим углом. Грейс попыталась вспомнить, какой эффект давал такой кадр: казалась ли от этого шея длиннее или короче.

– А я об этом как-то сильно и не задумывался. Мне казалось, вот ты встретил кого-то, и если это правильный, твой человек, то сразу все становится понятно. То есть когда я познакомился со своей женой, мне сразу было все ясно. Я вернулся домой и тут же сказал парню, с которым мы вместе снимали жилье: «Это та самая девушка». Ну типа там, любовь с первого взгляда и все такое.

Грейс закрыла глаза. Потом вспомнила, что происходит, и снова открыла их. Рон отложил одну камеру, взялся за другую и, пока он колдовал над ней, Грейс поняла, что разговаривать можно.

– Сложность заключается в том, что если человек считает, что ему уже «все понятно», он может не обратить внимания на других, попросту теряя их. Я искренне считаю, что у каждого человека существует множество подходящих кандидатов для счастливого брака, и они постоянно встречаются нам на жизненном пути. Но мы все так преданы идее о любви с первого взгляда, что можем пропустить куда более подходящий вариант, потому что этот человек не ослепил нас при первой встрече и гром в этот момент не прогремел.

– Вы не могли бы посмотреть вот сюда? – попросила Ребекка.

«Другими словами, не могли бы вы заткнуться?» – тут же пронеслось в голове у Грейс. Она взглянула на Ребекку. Та устроилась в личном кресле Грейс за ее личным столом. Чтобы как-то сгладить этот неприятный факт, Грейс попыталась улыбнуться. И от этого ей сделалось еще хуже.

Но было кое-что еще. Пока она сидела, напряженная, зажатая и перекрученная, это кое-что начало движение у нее в голове, несмотря на серьезную фотосессию для журнала «Вог». (Ну, читатели-то уж точно никогда не перепутают ее с фотомоделью!) Еще на Грейс подействовал дискомфорт ситуации – не должна она была сидеть на этой кушетке. И вот теперь это «кое-что» уже ясно вырисовывалось в голове. Это был неопровержимый факт. Потому что ей – точно так же, как фотографу Рону, как множеству ее пациентов в этой самой комнате, как неведомому числу будущих читателей ее книги – все сразу же стало абсолютно понятно, как только она увидела Джонатана Сакса. Она сразу поняла, что выйдет за него замуж и будет любить его до конца своей жизни. Эту правду она скрывала и от агента Сарабет, и от редактора Мод, и от публициста Дж. Колтон, как скрывает и сейчас от журналистки Ребекки, которая вот-вот сама вый – дет замуж, и от Рона, которому, как и ей самой, сразу, при первой же встрече стало все понятно насчет его будущей жены.

Тем вечером она очутилась на другом берегу реки Чарльз. Наступали первые осенние холода, она была в компании своей подружки Виты и ее бойфренда. Они отправились на вечеринку в честь Дня Всех Святых в какое-то жуткое подобие пещеры, расположенное в здании медицинской школы. Ее друзья пошли вперед, а она замешкалась, ей нужно было в туалет. Грейс стала искать уборную и заблудилась в коридорах подвала, как мышка в лабиринте. Она испугалась и разозлилась на себя.

И вдруг, совершенно неожиданно, она оказалась не только уже не одна, а в компании с мужчиной, которого сразу же узнала, хотя и была абсолютно точно уверена, что никогда его раньше не видела. Это был сухопарый парень с неухоженной лохматой шевелюрой и совершенно безвкусной недельной щетиной, в футболке «Джонс Хопкинс». Он нес пластиковую бадью с грязным бельем, поверх которого лежала книга о Клондайке. Увидев Грейс, он улыбнулся, и ей показалось, что от этой улыбки земля сошла со своей оси, а мрачные коридоры засияли. Это было то, что надо, и вся ее жизнь сразу изменилась.

В мгновение ока этот пока еще безымянный мужчина стал для нее самым желанным, самым драгоценным, самым-самым. Ей сразу стало все понятно. Итак, она выбрала его, и в результате все в ее жизни стало правильным, в том числе правильный муж, правильный ребенок, правильный дом и правильная работа. С ней все произошло именно так. Только она не могла рассказывать об этом. В особенности сейчас.

– Послушайте, а может, мы сделаем несколько портретов крупным планом? Не возражаете? – осведомился Рон.

«Разве я могу возражать?» – пронеслось в голове у Грейс. Разве ей дали право голоса?

– Хорошо, – кивнула Ребекка, подтверждая подозрение Грейс, что вопрос был адресован не ей.

Она подалась вперед. Объектив приблизился на такое расстояние, что до него оставалось всего несколько дюймов. Грейс подумала о том, как было бы интересно заглянуть в него и увидеть глаз фотографа с другой стороны. Она впилась в объектив взглядом, но перед ней оставалась только темная стеклянная гладь да слышалось мерное пощелкивание. Никого там больше не оказалось. Потом мелькнула мысль, а ощутила бы она то же самое, если бы камеру держал Джонатан. Правда, ей так и не удалось припомнить ни единого случая, чтобы Джонатан вообще когда-либо держал в руках фотоаппарат. Щелк! И уж тем более так близко от ее лица.

В их семье по умолчанию роль фотографа всегда доставалась ей, правда, камера была простая, без всех тех прибамбасов, которые сейчас Грейс наблюдала в своем маленьком кабинете. Не обладала она и профессионализмом в этом деле, как Рон, да и не было у нее особой страсти к фотографии. Она просто снимала дни рождения, отдых в лагере на выходных, поездки в гости. Щелк! Фото Генри, так и заснувшего в костюме Бетховена. Щелк! А вот он играет с дедушкой в шахматы. Щелк! Вот ее любимая фотография Джонатана в День памяти павших, всего через несколько минут после окончания гонки на шоссе. На щеках еще капли от вылитого на лицо целого стакана воды, выражение гордости, которое ни с чем не спутаешь, а еще вполне различимая страсть. «Или это только взгляд в прошлое?» – подумала Грейс. Щелк! Может, только она видела страсть на этой фотографии, потому что позже, произведя подсчеты, поняла, что Генри они зачали через пару часов после того, как она сделала этот снимок. После того, как Джонатан перекусил и долго-долго стоял под горячим душем, после того, как уложил Грейс в ее же собственную детскую кровать и… Щелк! Перекатился через нее, снова и снова повторяя ее имя, и она хорошо помнила, как была счастлива тогда и… Щелк! Бесконечно счастлива, и не только из-за того, что они занимались любовью и делали ребенка, о котором она так мечтала, потому что в тот момент даже возможность зачатия была не так уж важна сама по себе, нет, самое главное – это он и… Щелк! И они, и вот этот момент, который сейчас вдруг всплыл на поверхность: один глаз и другой глаз, который, должно быть, смотрит на нее через объектив.

– Чудесно, – объявил Рон и опустил камеру. Теперь она снова смогла разглядеть его глаз: карий и, по большому счету, самый обыкновенный. Грейс чуть не рассмеялась от растерянности. – Нет, правда, все было замечательно, – сказал он, видимо, не сумев понять ее. – Вот мы и закончили.

Глава вторая

Что может быть лучше, чем растить детей?

В высшей степени умышленное пренебрежение состоянием таунхауса, расположенного на Восточной семьдесят четвертой улице и принадлежащего Салли Моррисон-Голден, явствовало прежде всего из его фасада. В наружных ящиках для растений торчали немыслимого вида увядающие и уже давно засохшие цветы, а к железной решетке над входной дверью был привязан сдувшийся красный воздушный шарик. Дом стоял на густо усаженной деревьями стороне улицы между двумя безупречными особняками, возведенными в старинном стиле в то же время (и, скорее всего, теми же архитектором и строителями). Казалось, эти элегантные здания с ухоженными и, безусловно, дорогими растениями и до блеска вымытыми окнами уже давно запаслись терпением и снисходительно относились к своему соседу, все больше напоминающему городские трущобы.

Дверь Грейс открыла дородная домработница, немка по происхождению. В доме царил такой же полный беспорядок, граничащий с разрухой, и это впечатление усилилось уже у самой двери (та не открывалась до конца из-за сваленных за ней переполненных пакетов). Такой же бардак наблюдался повсюду, и причиной ему были дети. Повсюду были разбросаны следы их бурной игровой деятельности – в коридоре до самой кухни и на лестнице, ведущей наверх (в такие же, вне всяких сомнений, захламленные помещения которых Грейс отсюда не видела). Но все это делалось умышленно, как показалось Грейс в тот самый момент, когда женщина (Хильда? Или Хельга?) открыла ей дверь и она осторожно вошла внутрь.

Салли была, пожалуй, самой богатой женщиной из всех знакомых Грейс, и имела несколько человек прислуги, по крайней мере кто-то из них должен был поддерживать порядок в доме. О чистоте говорить не приходилось из-за присутствия тут четверых детей (а были еще двое от первого мужа Саймона Голдена, они приезжали сюда на выходные с полным набором своего добра, куда входило все для выполнения домашних заданий плюс спортивное снаряжение и всевозможные электронные приспособления). И все же Салли упорно продолжала скапливать немыслимое количество всевозможного хлама. Все пространство возле лестницы было завалено им. Тут лежали горами бесчисленные пары изношенной обуви, высились похожие на неустойчивые башни пачки старых газет и журналов и, конечно, пакеты с покупками из детских магазинов. Взглянув на них, Грейс машинально произвела в уме быстрый расчет.

Пять минут на то, чтобы передвинуть их, распаковать, аккуратно свернуть пакеты и положить в то место, где хранятся подобные им для дальнейшего использования. Две минуты – чтобы собрать все кассовые чеки и спрятать в папку или ящик, где они обитают (или должны обитать), снять ярлыки с одежды и отнести ее к стиральной машине. Еще две минуты – отправить краски и бумагу туда, где дети рисуют. И наконец, две минуты на то, чтобы собрать упаковочную бумагу и вынести ее на улицу к мусорному баку. На всё ушло бы максимум одиннадцать минут. Неужели это так трудно сделать?

Элегантный дом, выстроенный в стиле греческого Возрождения, задыхался и требовал разгрузки. Зубчатые контуры лепнины и мелкозернистая штукатурка стен почти не проглядывались из-за бесчисленных детских рисунков, намалеванных пальцами, и аппликаций из макарон, налепленных комками и лентами, как попало, словно прихожая и вся территория у двери были игровой площадкой на улице за территорией детского сада.

Даже ктубу, брачный контракт Моррисон-Голден, по изяществу и красоте иллюстраций больше напоминающий еврейскую Келлскую книгу, обрамляла рамка из палочек от замороженного сладкого льда, беспорядочно переплетенных вперемешку с какими-то перьями и пушинками, склеенных как попало. (Вот это, подумалось Грейс, как ни странно, было вполне уместно. Салли приняла иудаизм по настоянию своего тогдашнего жениха, а сразу после свадьбы с легкостью позабыла обо всем, что было связано с евреями. Впрочем, как и в первую очередь он сам.)

Грейс пошла на звук голосов, означавших, что собрание шло полным ходом в небольшой новой пристройке к кухне, выходившей в садик. Салли восседала между льстивой по натуре Амандой Эмери и Сильвией Стайнмец, матерью-одиночкой умницы Дейзи Стайнмец. Дейзи была удочерена из Китая в возрасте одного года, а теперь, минуя третий класс, сразу стала самой юной ученицей в средней школе Рирден.

– Слава богу, – засмеялась Салли, поднимая глаза. – Ну, теперь мы действительно сможем все закончить.

– Неужели я так здорово опоздала? – спросила Грейс, хотя знала, что это не так.

– Нет-нет, просто похоже на то, что без твоего успокаивающего влияния на всех нас мы так и не договоримся. – Она попыталась угомонить вертлявую годовалую малышку, сидевшую у нее на коленях, самую младшую из всех ее детей. Девочку назвали Джуна (как объяснила сама Салли, в честь ее покойной свекрови Дорис).

– Может, сварить еще кофе? – поинтересовалась то ли Хильда то ли Хельга, которая прошла на кухню вслед за Грейс. Она стояла босая, при этом ее ступни чистотой не отличались, как успела отметить Грейс. В носу у нее было украшение в виде колечка из темного металла, которое тоже не мешало бы хорошенько почистить.

– Ага, можно. И, если ты не против, забери малышку. Без ее активного участия мы закончим намного быстрее, – отозвалась Салли, словно ей пришлось извиняться.

Помощница молча протянула руки к извивающемуся ребенку, которого Салли передала ей через стол. Джуна, понимая, что перестает быть центром внимания, в знак протеста издала пронзительный крик, не хуже, чем самая настоящая звезда эстрады.

– Пока-пока, моя сладенькая, – заворковала Сильвия. – Боже, какая же она умненькая.

– Хоть бы так и вышло, – заметила Салли. – Больше у меня детей не будет.

– Да ну! А ты уверена? – подключилась к разговору Аманда. – Для нас с Нилом этот вопрос пока что остается открытым.

Грейс не очень хорошо знала Аманду и поэтому не поняла, к чему могли относиться ее слова. К вазэктомии? Замораживанию яйцеклетки? У Аманды были десятилетние дочки-близняшки. Несмотря на то, что она недавно сделала себе «омоложение лица», ее возраст – сорок пять лет – легко угадывался.

– Нет, это уже всё и окончательно. Честно говоря, Джуна стала для нас настоящим сюрпризом, но мы подумали – какого черта? То есть почему бы и нет?

«В самом деле, почему бы и нет?» – подумала Грейс. При этом и она, и остальные присутствующие женщины прекрасно понимали, что такое иметь четверых (а по большому счету – шестерых) детей в Нью-Йорке. Двое детей – это значит, что ты размножилась, да еще как, а это уже достаточно дорого. Три ребенка могут означать, что в третий раз оплачивать частную начальную школу, летний лагерь, хоккейные тренировки в престижном клубе и репетиторов для поступления в колледж было бы нелогично. Но четыре ребенка… Немногие семьи на Манхэттене имеют четверых детей. Ведь это не только дополнительная няня, а еще и таунхаус. Не будете же вы просить детей жить по двое в комнате. Детям требуется личное пространство, чтобы выразить свою индивидуальность.

– А еще я рассуждала так, – продолжала Салли, – что может быть лучше, чем растить детей? У меня была блестящая карьера, но я совершенно забыла о ней после того, как родилась Элла. Даже на встрече однокурсников в прошлом году, когда все женщины наговорили мне всякой чепухи из-за того, что я бросила работу. Как будто у меня остались какие-то обязательства перед университетом, и теперь они будут диктовать мне, как жить дальше. Я просто смотрела на них и думала: «Вы неправы». И не позволяйте никому убеждать себя в том, будто это не самое важное, что вы способны сделать. – Последние слова были обращены к Аманде, как будто сегодня здесь обсуждался именно этот вопрос.

– Да-да, я знаю, – негромко произнесла Аманда. – Но только у меня ведь близнецы, а это так трудно! И они ни разу не захотели заниматься чем-то вместе, упаси боже! Одна хочет петь вместе с «Бродвей кидс», другую тянет заниматься гимнастикой. Сильвия ни за что не поедет в один и тот же лагерь со своей сестрой. Слава богу, родительские дни два раза в месяц, и я успеваю навещать обеих.

То ли Хильда то ли Хельга принесла поднос с кофе и поставила его на длинный стол. Грейс достала коробку сливочного печенья, ради которого специально останавливалась около «Гринберга», и при появлении угощения все присутствующие разом оживились.

– Беда моим бедрам, – вздохнула Салли и ухватила сразу несколько штук.

– Твоим бедрам нечего опасаться, – возразила Аман – да. – Я их видела. Они – повод для зависти у половины населения Верхнего Ист-Сайда.

– Ну, что ж… – Салли выглядела довольной, – а я ведь вроде как тренируюсь. Саймон сказал, что если я пробегу полмарафона на пляже, он свозит меня в Париж.

– Моя мама точно такие же покупала, – заявила Сильвия, откусывая кусочек печенья. – А еще там пекут такие крохотные булочки с корицей. У них какое-то немецкое название.

– «Шнекен», – подсказала Грейс. – Очень вкусные.

– Давайте начнем? – предложила Салли. Она не росла в этом городе и не могла поделиться ностальгическими воспоминаниями. Поэтому в голосе ее прозвучало легкое раздражение.

Все достали блокноты, сняли колпачки с ручек и уважительно посмотрели на Салли. Она являлась председателем их комитета и сейчас вела собрание.

– Хорошо. Остается два дня. А у нас… – Она замолчала и по-девичьи непосредственно пожала плечами. – Но я не волнуюсь.

– А я немного обеспокоена, – вставила Сильвия.

– Да нет, все в порядке. Вот… – Салли повернула свой блокнот к присутствующим. Их взорам предстал внушительный перечень предлагаемых комитетом услуг, написанный синим фломастером. – Люди хотят прийти к нам, они готовы потратить деньги. Вот что самое главное. А остальное – детали. Уже двести человек подтвердили свое желание участвовать в аукционе. Ну, почти двести.

Грейс посмотрела на Сильвию. Из трех женщин она знала ее лучше остальных. Или по крайней мере была знакома с ней дольше, чем с остальными. Не то чтобы они были особенно близки. Сильвия больше помалкивала.

– Вчера утром я была у Спенсеров. Помощница Цуки и хаус-менеджер все мне показали.

– А самой Цуки не было? – спросила Сильвия.

– Нет, но я осмотрела все с помощниками.

Грейс кивнула. Добиться разрешения осмотреть жилище Спенсеров было удачным маневром и огромным успехом комитета. И к тому же прекрасной мотивацией для тех двухсот счастливчиков, кто пожелал присутствовать на мероприятии, заплатив за это по триста долларов. Цуки Спенсер, третья жена Джонаса Маршалла Спенсера и мать дошкольников, которые собирались учиться в школе Рирден, проживала в одной из самых престижных многоуровневых квартир в городе. (Вообще-то это были три квартиры на двух этажах, объединенные в одну и простирающиеся на всю ширину здания на Пятой авеню.) Она неожиданно позвонила в прошлом месяце, точнее, передала через помощницу, и та сообщила, что так как миссис Спенсер сама не сможет участвовать в работе комитета, она с удовольствием предоставит помещение для проведения мероприятия. А ее помощники помогут сервировать угощения, которые будут доставлены в дом, а также смогут предложить гостям вино. Семейство Спенсеров владело собственными виноградниками в Сономе.

– А ты сама с ней знакома? – спросила Грейс у Салли.

– Практически нет. Киваю в знак приветствия, когда вижу ее в школе, вот и все. Ну, я, конечно, отправила ей по электронной почте приглашение поработать в комитете, но не ожидала получить ответ. Тем более такой.

Все приглашения успешно прошли проверку системы защиты, которая оказалась серьезной преградой для успешного проведения мероприятия. Впрочем, старания комитета увенчались успехом, и дело того стоило.

– Господи, я так рада! – проворковала Аманда. – Вы видели картины Джексона Поллока?

Эти картины висели на фасадных стенах в обеденном зале Спенсеров. Грейс видела их только в журнале, посвященном современной архитектуре.

– Наверное, видела, – достаточно честно сообщила Салли. – Сильвия, твой приятель уже договорился? Как же все-таки здорово, что он согласился сделать это для нас.

Сильвия кивнула. У нее был друг в «Сотбис», который действительно изъявил согласие провести аукцион.

– Он сказал, что это будет его благодарность за то, что я помогала ему с тригонометрией. Сказать по правде, мне это далось нелегко.

– А как у нас насчет аукциона в целом? – поинтересовалась Грейс, просматривая список в блокноте Салли и стараясь ускорить ход собрания.

– Да, верно. У меня есть сигнальный экземпляр каталога. Аманда, куда я его задевала?

Аманда указала на брошюру с неровным обрезом, лежавшую среди бумаг на столе.

– Отлично, – произнесла Салли. – Это не окончательный вариант, мы можем внести кое-какие изменения до завтрашнего утра, но уже завтра днем каталог будет напечатан и… Сильвия?

– В субботу в час мы забираем тираж, – бодро отозвалась та.

– Хорошо. – Салли надела очки, открыла брошюру и принялась зачитывать отпечатанный текст.

Цветы от «Л’Оливье» и «Уайлд Поппи». Сдающиеся для кратковременного отдыха дома – шесть в Хэмптонсе, один на Файер-Айленде («Вариант для семейного отдыха», – уточнила она), пара домов в Вейле и Аспене и один в Кармеле, штат Нью-Йорк (последнее предложение особого энтузиазма не вызвало). В список входила консультация одного из ведущих декораторов города (его дочка училась в двенадцатом классе), мастер-класс по кулинарии на восемь человек в весьма популярном ресторане (сын помощника шеф-повара в седьмом классе), возможность на целый день стать тенью мэра Нью-Йорка (близнецам эксперта по внешнеполитическим вопросам предстояло учиться в школе на следующий год) и даже нечто под названием «подтяжка лица стволовыми клетками» с участием врача из университета, что звучало устрашающе и поэтому вдвойне интригующе! Грейс мысленно сделала для себя заметку обязательно расспросить на этот счет Джонатана.

– И вот еще что… Кажется, я делала рассылку по этому поводу, – сказала Салли. – А может быть, и нет. Но Натан Фридберг предлагает место в своем лагере.

– Салли, это просто замечательно! – воскликнула Аманда.

– Что за лагерь? – поинтересовалась Грейс.

Аманда повернулась к ней.

– Ну, это же его собственный лагерь. Он скоро начнет работать.

– В «Авеню» писали, – подсказала Салли. – У него будет новый лагерь.

– И путевка на лето туда будет стоит двадцать пять тысяч долларов, – подхватила Сильвия.

– Там… много катаются на водных лыжах? – поинтересовалась Грейс.

– Никаких лыж. И морские узлы не вяжут. И костры не жгут, – продолжала Сильвия, вполне довольная собой. – Но дети простых смертных могут даже не мечтать.

– Но… Простите, но я ничего не понимаю. Это ведь летний лагерь? – медленно проговорила Грейс.

– Мне кажется, это просто восхитительно, – начала Аманда. – Ну, давайте разберемся сами. У нас есть дети, которые в будущем сами станут руководителями. Им надо знать, что такое бизнес, а еще научиться самим быть филантропами. Натан мне об этом рассказывал. Он поинтересовался, не захотят ли там поучиться мои близнецы. Я сказала, что лично я только «за», но мои девчонки убьют меня, если я лишу их любимых лагерей. У них же там у каждой своя компания.

Грейс пока что ничего не понимала.

– Куда же поедут дети? И чем будут заниматься?

– Они все остаются дома. Утром их забирает автобус. И к ним приходят разные известные личности и проводят беседы, – пояснила Салли. – Бизнесмены и люди искусства. Дети узнают, что такое бизнес-план и инвестиции. Они совершают экскурсии в известные нью-йоркские компании, а также выезжают за город. Например, в Гринвич как минимум один раз. А на уик-энд у них что-то вроде выходных дней, и они могут заниматься всем, чем обычно. Я записала туда Эллу. Бронвен же хочет все лето пролежать на пляже. У нее еще там любимая лошадка. А потом я подумала: а что, если отдать это место, пожертвовать его? Оно стоит двадцать пять тысяч долларов! Если мы используем эти деньги для школы, будет же здорово!

– Браво, Салли! – улыбнулась Аманда. – Это восхитительно! Просто великолепно!

– Да, конечно, – растерянно пробормотала Грейс. Все это показалось очень странным и шокировало ее.

Женщины вернулись к списку. Консультант приемной комиссии в колледж. Женщина-специалист по составлению генеалогического древа. Она приходит прямо на дом, и вам не нужно долго заполнять анкеты и отвечать на вопросы онлайн. После этого она рисует ваше потрясающее генеалогическое древо в современном стиле. (Грейс на секунду задумалась, а не купить ли ей самой такую услугу. В любом случае надо будет что-то приобрести, а разве это не станет приятным сюрпризом для Генри? Но потом она вспомнила о жутких родственниках Джонатана и передумала. Она представила этих пышущих ненавистью людей на генеалогическом древе своего сына и рассердилась. Потом злость сменило чувство вины, а затем ей стало грустно. Ведь у Генри фактически был только один дедушка. А сознание того, что эти люди жили всего в нескольких часах езды от них, но ни разу не высказали ни малейшего желания посмотреть на своего единственного внука, еще больше ее расстроило.) В списке присутствовали врачи, дерматологи, пластические хирурги. И еще один специалист, которого Аманда назвала «эксперт по пальцам ног».

– У него одна дочь в третьем классе, а другая учится вместе с Дафной, – пояснила она Сильвии.

Та нахмурилась.

– Он так и называется – «эксперт по пальцам ног»?

– Он известен тем, что укорачивает второй палец на ноге, если тот длиннее первого. Поэтому я специально познакомилась с его женой и спросила ее, не согласится ли он пожертвовать одну такую операцию.

«Только одну? – подумала Грейс. – А как же другая нога?»

– То есть я еще в любом случае поспрашиваю знакомых. А почему бы нет? Что они могут ответить, кроме «да» или «нет»? Но они почти никогда не отказываются. Да и почему они должны отказываться, ведь речь идет о школе, где учится их ребенок. Они должны быть счастливы предложить свои услуги и поучаствовать в нашем мероприятии. И какая разница, кто именно согласится, сантехник или врач, верно же?

– В общем, да… – не смогла не вмешаться в разговор Грейс. – Но тут надо кое-что уточнить. Большинству врачей не приходится иметь дело с… – Она чуть не сказала «с человеческим тщеславием», но вовремя остановилась. – Ну, в общем, к любому врачу люди ходят только в силу необходимости.

Аманда откинулась на спинку стула и уставилась на Грейс. Она не сердилась на нее, скорее была несколько озадачена.

– Ничего подобного, – возразила она. – Я вот что скажу. Мы все хотим следить за своим здоровьем. Даже если речь идет… ну, даже не знаю, живот у вас заболел или сердце… Мы заботимся о себе, и поэтому нам всегда хочется попасть к лучшему специалисту, будь то консультант по финансам или врач. Представьте, сколько жен с радостью заплатили бы за возможность проконсультировать своего мужа у знаменитого кардиолога?

– А у Грейс муж врач, – обронила Сильвия как бы между прочим, и Грейс поняла, почему она это сделала именно так. Теперь они обе предчувствовали неизбежность реакции на подобное высказывание.

– Точно. А я и забыла совсем, – спохватилась Аманда. – А какая у него специализация, напомни нам.

– Джонатан – педиатр-онколог.

На какую-то долю секунды Аманда нахмурилась, потом вздохнула. Она совершенно справедливо решила, что вряд ли кому-нибудь захочется воспользоваться услугами педиатра-онколога, и неважно при этом, насколько он известен.

Салли покачала головой.

– Я все время об этом забываю. Он всегда такой веселый и жизнерадостный, когда я его вижу. То есть он действительно все это делает?

Грейс повернулась к ней:

– Что именно делает?

– Работает с больными детьми и их родителями. У меня бы это никогда не получилось.

– У меня тоже, – подхватила Аманда. – Я с трудом справляюсь, когда у кого-то из моих дочерей просто голова болит.

– Когда речь идет о твоем собственном ребенке, тут совсем другое дело, – пояснила Грейс. Она всегда с сочувствием относилась к родителям, у которых болели дети. Сама она тоже чувствовала себя очень плохо, когда Генри нездоровилось, правда, это случалось крайне редко. Он рос здоровым ребенком. – Когда перед тобой пациент, ты должен проявить все свое умение и навыки, чтобы справиться с болезнью. Ты обязан помочь. И ты должен сделать жизнь этого ребенка лучше.

– Ну да, – с сомнением в голосе проговорила Аманда. – А потом они умирают.

– Но ты сделал при этом все возможное, – не уступала Грейс. – Неважно, что могут сделать врачи, люди все равно болеют и умирают, в том числе и дети. И так будет всегда. Но я бы предпочла иметь больного раком ребенка сейчас, чем двадцать лет назад. И к тому же лучше, чтобы это было в Нью-Йорке, а не в каком-то другом городе.

Аманда, судя по всему, не согласилась с этим утверждением и только покачала головой.

– Все равно я бы не смогла. Ненавижу больницы. И этот больничный запах. – Ее передернуло, как будто в дорогих трущобах Салли Моррисон-Голден на нее вылили целую бутыль лизола.

– А мне бы хотелось, чтобы у нас было побольше… ну… как сказать… всяких художников и писателей, – заметила Сильвия. Она сама подняла эту тему и теперь намеревалась развить ее. – Обед с оперным певцом или визит в студию художника. Почему у нас так мало художников?

«Да потому что их дети не учатся в школе Рирден», – с раздражением подумала Грейс. На карте частных школ Нью-Йорка Рирден занимала место на перевале между хребтом Уолл-стрит и пиками, где располагались крупные корпорации. Дети родителей творческих профессий, актеров и писателей обучались в других школах – Филдстоне, Далтоне, Санта-Анне. Конечно, в то время, когда сама Грейс ходила в школу, разграничение было не столь очевидным. У одной ее подружки отец был поэтом и преподавал в Колумбийском университете. У другого приятеля, напрочь лишенного музыкального слуха, оба родителя трудились в нью-йоркской филармонии. А одноклассники Генри росли в семьях управляющих состояниями и прочих бойцов хеджевого фонда. Такое положение дел было, разумеется, не самым удачным, но тут уж ничего не поделаешь.

– Что ж, мне кажется, у нас все очень хорошо получается, – объявила Салли. – Итого сорок лотов, каждый что-нибудь да выберет, верно ведь? Я ничего не упустила? У нас еще остается время, можно что-нибудь добавить, если кто-то хочет.

– Я вот что подумала… – начала Грейс и сама удивилась, насколько скромно прозвучали ее слова. – Ну, то есть если вы захотите. Моя книга практически готова. Правда, пока только в виде гранок, но я могу пообещать экземпляр. Ну, в смысле, с дарственной надписью и моим автографом.

Женщины посмотрели на нее.

– Ой, точно, – вспомнила Аманда. – А я и забыла, что ты книгу написала. А про что твоя книга? Детектив? Я всегда ищу интересные книги, чтобы потом читать их на пляже.

Грейс осознала, что начинает хмуриться. Это было лучшей альтернативой смеху, как она уже давно убедилась.

– Нет-нет. Я не такой писатель. Я психоаналитик, вы же знаете. Эта книга посвящена бракам. Моя первая, – продолжала она, на этот раз с неудовольствием отметив оттенок гордости в своей интонации. – А называется «Ты же знала».

– Как? – переспросила Аманда.

– «Ты же знала», – повторила Грейс, на этот раз громче.

– Нет-нет, это я расслышала. Мне интересно, что я должна была знать?

– А, вот оно что… Дело в том, что мы всегда лучше видим человека в самом начале отношений.

Во время очень долгой, затянувшейся паузы, которая последовала за ее словами, у Грейс появилось достаточно времени, чтобы переоценить многое в своей жизни – звание, ученую степень и многое из того, что прежде было так дорого. Все в отношении ее профессиональной деятельности.

– А может, ты проведешь сеанс психотерапии? – воодушевленно предложила Салли. – Ну, мы это опишем так: «Известный специалист по вопросам брака примет семейные пары и проведет сеанс терапии».

Сраженная таким предложением, Грейс только и смогла, что покачать головой.

– Не думаю, что это было бы тут уместно.

– Да, но люди могли бы клюнуть.

– Нет. Простите, но нет.

Аманда чуть нахмурилась на какую-то долю секунды. Как раз в этот момент у входной двери раздался звонок, довольно тихо и как будто с ленцой. Испытав невероятное облегчение и даже благодарность этому событию, Грейс сразу почувствовала, как напряжение в их небольшой группе мгновенно улетучилось.

– Хильда! – позвала Салли. – Посмотри, кто там?

Вскоре в кухне послышалось какое-то движение.

– Еще кто-то должен прийти? – поинтересовалась Аманда.

– В общем, нет, – ответила Салли. – Не совсем так.

– Не совсем так? – переспросила Сильвия и хихикнула.

– Нет, я хотела сказать, кое-кто обещал, но я не поняла, точно это или нет, вот и подумала, что…

Из прихожей доносились голоса, приглушенные и плохо различимые. И еще какой-то скрип, как будто от пружин. Вскоре появилась Хильда.

– Можно оставить коляску в коридоре? – спросила она у Салли.

– Да-да, – немного смутившись, ответила та. – Хорошо. – И покачала головой. – Хорошо. – Когда она в следующий раз подняла голову, на ее лице сверкала широкая крупнозубая улыбка. – Привет! – радостно произнесла Салли и встала.

Из-за спины Хильды показалась женщина. Она была среднего роста, с темными волнистыми волосами до плеч, кожей цвета карамели и черными глазами. А изящный изгиб широких бровей, казавшихся еще чернее глаз, создавал впечатление, будто женщина постоянно заигрывает с собеседником. На ней была рыжевато-коричневая юбка и белая блузка с широко распахнутым воротом, открывавшим взорам золотое распятие и довольно впечатляющую глубокую ложбинку между грудями. Женщина, казалось, была немного напугана обстановкой этого большого захламленного дома и горсткой смущенных женщин. По всему было видно, что собрание уже шло полным ходом, а судя по распечаткам и прочим бумагам на столе, уже даже близилось к завершению. Она едва заметно кивнула всем присутствующим, продолжая стоять в дверях и чувствуя себя весьма некомфортно.

– Прошу тебя, садись. – Салли указала на стул рядом с Грейс. – Внимание всем, это миссис Альвес. Она мама Мигеля Альвеса из четвертого класса. Простите, но вам придется напомнить мне ваше имя.

– Малага, – пришла на помощь молодая женщина. Голос у нее был легкий и мелодичный. – Малага, – повторила она уже медленнее, делая явное ударение на первый слог.

– Малага, – проговорила Грейс вслед за ней и протянула руку. – Привет. А я Грейс.

Сильвия и Аманда тоже обменялись рукопожатиями с новой гостьей.

– Привет, привет, – говорила та. – Я поздно, простите. Малышка, она беспокойная.

– Все в порядке, – успокоила ее Салли. – Но, знаешь, мы тут многое успели обсудить. Пожалуйста, присаживайся, – снова попросила она.

Женщина устроилась на стуле рядом с Грейс и, отодвинувшись от приземистого массивного деревянного стола, закинула ногу на ногу. Довольно полные, оценила ее ноги Грейс, но тем не менее изящные. Когда Малага двигалась, под тонким шелком блузки угадывалась крепкая фигура. И опять нельзя было не признать, что при столь пышном телосложении женщина все равно выглядела привлекательной. «Она упомянула о ребенке?» – вдруг промелькнуло в голове Грейс. Да, Малага производила впечатление женщины, которая действительно не так давно родила. Округлые формы ясно говорили о способности к деторождению. Она сложила руки на столешнице, и Грейс сразу заметила тоненькое золотое колечко на безымянном пальце ее левой руки.

– Мы говорили о лотах нашего аукциона, – сказала Салли, и Грейс сразу же невольно отметила, что она произносит слова нарочито медленно. – Все, что мы там заработаем, пойдет на благо школы, именно для этого собираются деньги. Мы способствуем получению образования, – добавила она и заглянула в свои записи. – Как правило, мы просим родителей выступить со своими предложениями. Может быть, кто-то может предложить что-то, связанное с работой. Например, это художники или врачи. Если у тебя есть какие-то мысли по этому поводу, поделись ими.

Женщина по имени Малага кивнула. Она выглядела чрезвычайно серьезной, как будто только что выслушала какую-то страшную новость.

– Ну, тогда… давайте продолжать, – предложила Салли, и они продолжили. Появление новой женщины подействовало на них, как выстрел стартового пистолета, и дела вдруг пошли заметно быстрее. Они мгновенно обсудили расписание каждой участницы на ближайшие дни, уточнили, кто предоставит обслуживающий персонал для угощения прибывших внизу, в вестибюле (не очень завидная роль), и кто будет встречать гостей наверху, в огромном мраморном зале Спенсеров. Выяснили, есть ли у Сильвии необходимое программное обеспечение, чтобы она смогла подсчитать выручку по окончании вечера. Обсудили препати «Коктейль с директором школы», хотя официально это не входило в их обязанности, но все же требовало координирования действий, а также афтепати, которое должно было проходить в баре-ресторане «Стандарт». Вот за это частично отвечала Аманда (другими словами, ее друзья как раз входили в самую важную группу гостей). Все это, в конце концов, было тщательно проработано.

Малага во время обсуждений молчала – даже выражение ее лица не менялось – и лишь иногда поворачивала голову в сторону той или иной говорившей женщины. Но вот настал момент для решения весьма деликатного вопроса – как поступить с основной массой гостей, когда придет время объявлять афтепати. Недопустима даже мысль об избранных и обойденных, хотя число присутствующих в «Стандарте» было давно оговорено и никаких «кандидатов» второго плана даже не предполагалось. И как раз в этот миг обсуждение прервал громкий захлебывающийся крик младенца, и молчаливая женщина тут же вскочила со стула и вышла. Через несколько секунд она вернулась на свое место, держа на руках смуглую малышку, завернутую в зеленую полосатую ткань. Кивнув в знак благодарности женщинам, которые тут же принялись дружно успокаивать младенца, она вытянула руку из рукава шелковой блузки и резким движением стянула с себя белый бюстгальтер, обнажив таким образом чуть ли не половину туловища. Это произошло так быстро, что Грейс не успела даже смутиться, а лишь украдкой поглядывала на Аманду, которая, судя по всему, была буквально шокирована происшедшим. Она вытаращила глаза и чуть заметно покачала головой, выражая свое недовольство. Однако эмоции она продемонстрировала так аккуратно, что заметить их мог только тот, кто в данный момент пристально на нее смотрел.

Проблема, конечно, заключалась не в кормлении грудью, поскольку все присутствующие женщины успешно прошли через это (за исключением разве что Сильвии), и даже не в сочетании принципов, гордости, удобства и заботы о здоровье ребенка. Вопрос был в том, что уж слишком резко и беспечно эта женщина вынула грудь и прижала к ротику малышки. Да еще эта толстая плоть ее живота, да полная рука, поддерживающая головку младенца. У этой женщины не было специально сшитого для таких случаев платья, которое в свое время носила Грейс. Там был крохотный вырез для соска, а крой платья не позволял груди оказаться на всеобщем обозрении и быть доступной, например, для похотливых глаз подростков, не способных отличить сексуальные желания от материнской заботы. Малага Альвес, устроив малышку, продолжала смотреть на присутствующих, ожидая возобновления беседы. Остальные женщины, словно после перемены декораций в некоем театре, упорно продолжали делать вид, будто просто не замечают ее.

Ребенок активно сосал грудь, иногда урча при этом. Прошло несколько минут, и Грейс уже мало-помалу смирилась с ситуацией, но тут Малага вынула сосок изо рта младенца, влажно шлепнув им по щеке малышки, после чего, вместо того чтобы спрятать грудь, прежним небрежным способом обнажила вторую и так же беспечно пристроила к ней свое чадо.

К этому моменту напряжение присутствующих стало почти осязаемым. Женщины говорили быстро, сминая фразы и торопясь, только чтобы поскорее закончить собрание. Никто не смотрел на Малагу, кроме (как отметила Грейс) Хильды, которая стояла в дверях и злобно взирала на недавно прибывшую полуоголенную гостью. Малага продолжала невозмутимо сидеть на своем месте, ее шелковая блузка болталась на спине, как накидка, а бюстгальтер клинышком торчал меж двух пышных грудей. Грейс пришло в голову, что если бы эта женщина была настроена агрессивно, то ее поведение показалось бы сейчас умышленно непристойным. Однако все выглядело по-другому. И даже если жительница Нью-Йорка по имени Малага Альвес и испытывала неприязнь к другой жительнице того же города по имени Салли Моррисон-Голден, она никоим образом этого не показывала. Напротив, она выглядела равнодушной, погруженной в себя, как будто хотела оставаться невидимой для других, и ее поведение нельзя было назвать вызывающим.

Украдкой посмотрев в ее сторону, Грейс вдруг вспомнила еще одну личность, которую как-то раз наблюдала в раздевалке спортзала на Третьей авеню. Она сама переодевалась после занятий аэробикой и тут заметила женщину, стоявшую у зеркала возле двери, ведущей в душевые кабины. Та была совершенно голая, даже без привычного полотенца, которое женщины, как правило, оборачивают вокруг бедер или груди. Ей было лет тридцать или сорок – как раз тот самый возраст, когда твоя внешность зависит от того, насколько ты ею занимаешься, а не от количества прожитых лет, – среднего сложения, не худая и не полная. Пока Грейс, как обычно, выбиралась из пропотевшего спортивного трико, принимала душ, сушила волосы, отпирала свой шкафчик, она обратила внимание, что та женщина все так же продолжала стоять возле большого зеркала в полный рост, не меняя позы, неторопливо расчесывая волосы. Ее поведение да и вообще вся ситуация нервировали остальных, а в раздевалке тогда находилось десятка два женщин, и все они осторожно обходили обнаженную и старались не смотреть в ее сторону. Нагота в раздевалке, конечно же, дело обычное, как и расчесывание волос возле зеркала. Но было в ее позе что-то неестественное. Уж слишком близко она стояла к зеркалу, слишком внимательно рассматривала себя, и ноги расставила чуть шире, чем следовало, и при этом левую руку положила на бедро, а правой медленно и ритмично расчесывала пряди влажных каштановых волос. Вот выражение ее лица было точно такое же, решила Грейс, еще раз взглянув на Малагу Альвес, а потом перевела взгляд снова на Салли, стараясь казаться безразличной. Женщины торопились, подводя итоги собрания, избегая ненужных задержек, только чтобы побыстрее все закончилось. Салли, видимо, вспомнив деньки своей «головокружительной карьеры», беспощадно скомкала заключительную часть обсуждения, не уделяя внимания частной жизни своих подопечных. Все получили личные задания, все важные встречи на субботу в доме у Спенсеров тоже были распределены. («Малага, это тебе подойдет? – на секунду отвлеклась Салли. – Вот и хорошо».) Все это время младенец продолжал сосать грудь, и Грейс показалось очень странным то, что это крохотное создание так долго терпело голод. И тут, совершенно неожиданно, малютка оторвалась от огромной материнской груди и внимательно оглядела комнату.

– Я думаю, на сегодня мы закончили, – уверенно заявила Салли. – У меня все. Сильвия, тебе есть что добавить?

– Не-а. – И Сильвия шумно захлопнула папку в кожаном переплете.

Аманда уже поднималась со своего места, одновременно собирая со стола бумаги. Она не теряла времени. Малага одним резким движением привела ребенка в более или менее вертикальное положение, но до сих пор не проявила ни малейшего намерения прикрыть наготу.

– Было приятно познакомиться. По-моему, ваш мальчик ходит в тот же класс, что и моя дочка Пайпер. У мисс Левин, да? В четвертый класс?

Женщина кивнула.

– Я в этом году еще не познакомилась с родителями новых учеников, – пояснила Аманда, запихивая бумаги в бледно-зеленую сумочку. – Надо будет как-нибудь всем собраться – всем, чьи дети учатся у мисс Левин.

– Как дела у Мигеля? – поинтересовалась Салли. – Такой милый мальчик.

В ответ Малага отреагировала едва заметной улыбкой и похлопала младенца по спине.

– Да, все хорошо. Учительница с ним работает.

– Пайпер рассказывала, что играла с ним на крыше, – сказала Аманда.

На крышу ученики начальных классов выходили во время перемен. Та была выстлана резиновым безопасным покрытием, заставлена различными предметами для детских развлечений и имела надежное сетчатое ограждение, не позволяющее ребятам свалиться вниз.

– Хорошо, – отозвалась Малага. Ее малышка как-то уж очень неэстетично отрыгнула молоко, и Грейс захотелось побыстрее уйти отсюда.

– Ну, всем пока, – бодро заявила она. – Салли, если тебе еще что-нибудь придет в голову, позвони мне, пожалуйста. Хотя, судя по всему, мы здорово со всем справились. Не верится даже, что ты все успела за такое короткое время.

– Ну, мне немного помогла Цуки Спенсер, – засмеялась Салли. – Не требуется особого труда провести такую работу, если тебе помогает мультимиллионерша с собственным танцзалом и виноградниками.

– Вот именно этого мне и не хватает, – добродушно заявила Грейс. – До свидания, Малага, – добавила она, обратив внимание на то, что та наконец-то принялась убирать свои пышные груди назад в бюстгальтер. Грейс повесила портфель через плечо.

– Ты снова на работу? – спросила Сильвия.

– Нет. Отведу Генри на скрипку.

– Ах, ну да. Они все еще занимаются по системе Судзуки? – поинтересовалась Сильвия.

– Уже нет, не совсем. После восьмой книги или, кажется, девятой, они отошли от этой методики.

– И ты до сих пор водишь его на занятия? – спросила Салли с легкой ноткой осуждения в голосе. – Боже, если бы я сопровождала повсюду своих детей, я бы ничего не успевала. Двое ходят на гимнастику, а еще у нас фортепьяно, балет и фехтование. И Джуна, разумеется. Она, правда, пока только легкие упражнения делает в центре «Джимбори», но ты ведь знаешь, какие там повороты бывают. Я не в силах это выносить. Ее туда Хильда водит. Там такие мамочки попадаются, вроде тех, что заявляют: «Моя крошка особенная! Она сама съехала с горки!» Так и хочется ей сказать: «У меня уже четвертый ребенок. Конечно, мне не очень приятно вас информировать, но из-за силы притяжения Земли абсолютно все дети сами съезжают с горки». А на уроках музыки я вообще как-то раз чуть не спятила. Пришлось попросить Хильду и музыку тоже взять на себя. У меня возникало такое ощущение, будто я трясу один и тот же маракас уже десять лет подряд.

– Я уверена в том, что если бы у меня был не только Генри, я бы уже давно все бросила, – убежденно произнесла Грейс. – А когда у тебя только один ребенок, все не так страшно.

– Я подумывала о том, не начать ли Силии ходить на скрипку, – продолжала Аманда. Силия – сестра-близняшка Дафны, крепкая девочка, на голову выше своей сестры и с неправильным прикусом, исправление которого будет со временем стоить весьма дорого. – А где живет его учитель?

Грейс так и подмывало сказать, что это совершенно неважно, поскольку он вряд ли вообще согласится взять одиннадцатилетнюю начинающую ученицу по классу скрипки. И ему нет дела до того, кто ее родители и сколько они готовы платить за уроки. Учитель Генри, язвительный и депрессивный венгр в возрасте под восемьдесят, взял мальчика в ученики только после сложнейшего прослушивания и тщательнейшей проверки его музыкальных способностей. И хотя всем давно было известно, что Генри будет учиться в университете, а не в консерватории (и такое положение дел вполне устраивало Грейс и Джонатана, не говоря уже о самом Генри), тем не менее у мальчика хватило таланта, чтобы оставаться в маленькой, но престижной группе учеников известного музыканта. Видимо, Грейс сумела ответить на вопрос Аманды, сообщив ей, что Виталий Розенбаум проводил занятия в Джульярдской школе (а это до недавнего времени было сущей правдой) или даже в Колумбийском университете (и это тоже было не так далеко от истины, поскольку часть его студентов – те, кто отклонился от дорожки в консерваторию, – сейчас учились именно там, а за консультациями приходили к нему домой в Морнингсайд-Хайтс). В данном случае требовалось отвечать на третьем уровне правды, чтобы закрыть тему, и Грейс сумела это определить.

– Он на Западной сто четырнадцатой улице, – сказала она.

– Ах, вот как, – отреагировала Аманда. – Ну, неважно.

– Мне очень нравится Генри, – вступила в разговор Салли. – Всегда такой вежливый, внимательный. И еще он такой красавчик. У него потрясающие ресницы, я бы всё отдала за такие. Ты обратила внимание на его ресницы? – обратилась она к Сильвии.

– Я… вряд ли, – улыбнулась Сильвия.

– Это нечестно, самые красивые ресницы достаются мальчикам. Представляете, я трачу целое состояние, наращивая ресницы, а Генри Сакс просто проходит по коридору, разок моргнет, и вы реально чувствуете ветерок.

– Ну… – только и смогла выговорить Грейс. Она понимала, что Салли хотела сделать комплимент Генри или даже самой Грейс, что более вероятно, и все же разговор о красоте сына был ей неприятен. – Мне кажется, они чуть длиннее, чем надо, – наконец нашлась она. – Я как-то не задумывалась над этим в последнее время. Когда он был совсем маленький, да, я действительно замечала, что они длинные.

– У нее ресницы длинные, – неожиданно заявила Малага Альвес, кивнув на малютку, заснувшую у нее на коленях. Да, у нее и в самом деле ресницы оказались тоже достаточно длинные.

– Она красивая, – заметила Грейс, благодарная женщине за то, что той удалось переключить внимание на своего ребенка. Подтвердить красоту младенца было совсем не сложно. – А как ее зовут?

– Елена, – отозвалась Малага. – Как мою маму.

– Красивая, – повторила Грейс. – О боже, мне пора идти! Мой ребенок с длинными ресницами всегда расстраивается, когда мы опаздываем на скрипку. Всем до свидания, – добавила она, поворачиваясь к выходу. – Увидимся в школе или… в субботу! Это будет что-то!

И с портфелем через плечо она направилась в сторону кухни.

– Погоди секунду, я с тобой пойду, – попросила Сильвия. Грейс нехотя остановилась в коридоре, хотя предпочитала всем остальным собравшимся именно Сильвию. Когда входная дверь за ними закрылась, они еще несколько секунд стояли на ступеньках крыльца и смотрели друг на друга.

– Вот это да! – наконец произнесла Сильвия.

Грейс ничего не ответила, поскольку не была уверена, чем именно вызвано такое восклицание.

– Ты сейчас в школу? – поинтересовалась она.

– Да, у меня встреча с Робертом. Очередная встреча из длинной серии подобных встреч. Удивляюсь, почему про нас до сих пор еще не сплетничают.

Грейс улыбнулась. Роберт был директором школы. О его свадьбе со старинным партнером и арт-директором небольшого гастролирующего театра писали даже в «Таймс» на страничке «Вот это да!» как об одном из первых однополых браков.

– Насчет Дейзи? – спросила Грейс.

– Да, всегда только насчет Дейзи. Продвигать ее дальше по учебе или притормозить? И что для нее лучше – заниматься тригонометрией с десятиклассниками или санитарной культурой с пятиклассниками? Можно ли пропустить начальный курс биологии и сразу перейти к продвинутой химии? Или лучше всего все-таки продолжать заниматься со своими одноклассниками? Все это так меня выматывает… Я понимаю, что не должна жаловаться. И знаю, что должна поддерживать ее достижения в учебе. Но в то же время мне хочется, чтобы она была простой ученицей седьмого класса. Понимаешь? Я не хочу, чтобы она рвалась вперед из детства. Оно ей дано всего один раз, как и всем нам, – сказала Сильвия.

Так они прошли на восточную часть Лексингтона и направились в сторону городской окраины. Эта истина, выданная с напускным безразличием, больно обожгла Грейс. Генри, как и Дейзи, был единственным ребенком в семье, и Грейс мысленно уже представляла себе окончание того периода в его жизни, который называется детством. Пока, конечно, он оставался крохой Генри (и еще, по крайней мере, для матери – малышкой Генри), но время шло очень быстро, и Грейс это понимала. И тот факт, что больше детей у нее не было, делал взросление сына еще более удручающим. И когда закончатся все эти обнимашки, она в каком-то смысле снова станет бездетной.

Конечно, они не планировали иметь всего одного ребенка. Теперь Грейс понимала, что они безрассудно растратили драгоценное время, когда Генри даже не интересовался, когда же появится братик или сестричка (и появится ли вообще). А Джонатан так часто сталкивался с проблемами онкологии, что не мог ей позволить зайти слишком далеко на пути лечения бесплодия. Он решительно положил этому конец после полудюжины неудачных попыток исцелиться с помощью кломида. Со временем Грейс перестроилась, и Генри стал центром их семейства. Но при этом возникли и свои трудности, как, впрочем, случается во всех нью-йоркских семьях. Если семьи с двумя детьми скромно производят потомство, а те, у кого их трое или больше, имеют уже особые права в обществе, то родители единственного ребенка исполняются невероятной гордостью в отношении своего чада. Еще бы! Он такой один, идеальный во всем, а потому заслуживает их исключительного внимания и особенного воспитания. Единственный ребенок, такой замечательный, естественно, сводит на нет необходимость заиметь еще одного. Это потому, что он один будет способен со временем дать миру больше, чем любое количество менее ценных детей. Родители единственного ребенка в семье выставляют его таким образом, будто делают миру большое одолжение. С этим необычным явлением Грейс была знакома давно. Вместе со своей подругой детства Витой они даже сочинили стихи про таких родителей на мотив известной песенки «Прощай, птичка»:

Один ребенок уникален

И замечателен для мамы,

Всего один – не три, не два…

Один ребенок уникален,

Любить он будет только маму.

Запомни это навсегда…

Разумеется, Грейс и сама была единственным ребенком в семье. Правда, ее родители не возвысили дочь до статуса спасительницы мира, и очень часто она чувствовала себя одинокой. Вернее, как она потом сама себя поправила, не одинокой, а одной. Одна в доме и одна летом у озера. Одна вместе с мамой. Одна с папой. Сложные отношения с братьями и сестрами и сила их привязанности друг к другу всегда восхищали ее. Иногда, находясь в квартире у Виты на Восточной девяносто шестой улице, чем-то напоминающей лабиринт, она замирала в одном из коридоров, ощущая, как движение и споры (обычно это были именно споры) между Витой и ее тремя братьями накатывают на нее, словно волна. И это чувство вполне соответствовало тому, как и должен ощущать себя член настоящей семьи, а совсем не такой, какая была у самой Грейс. Она хотела, чтобы и у Генри была настоящая семья, но только это у нее не получилось.

Виты больше не было. Нет, не в том смысле. Она не умерла. И все равно ее больше не было. Вита обитала где-то тут – подружка, компаньонка, соседка по комнате в старом (а на самом деле полуразрушенном) доме на Центральной площади, – когда они заканчивали учебу, Грейс в Гарварде, а Вита в университете Тафтса, и, наконец – она подружка невесты на свадьбе у Грейс. А потом Вита… просто испарилась, исчезла из жизни Грейс, оставив ее в компании подобия подруг. В очень притом небольшой. Прошли годы, но Грейс была настолько благодарна ей за все, что у нее не находилось повода сердиться. И все-таки она так на нее злилась, что не могла грустить.

– Ты знала, что она придет? – через секунду спросила Сильвия.

– Кто? Та женщина, которая опоздала?

– Да. Тебе Салли что-нибудь говорила?

Грейс отрицательно покачала головой.

– Я не очень хорошо знакома с Салли. Мы видимся только в школе.

Впрочем, то же самое можно было сказать и о Сильвии, даже несмотря на то, что Грейс и Сильвия учились в одной школе (Грейс была на два года младше). Сильвия ей даже нравилась, и сейчас, и еще тогда, в прошлом. Грейс восхищалась Сильвией. Нелегко было в одиночку растить дочь, при этом работая полный день (Сильвия была адвокатом по трудовым спорам) и ухаживая за родителями, когда они вслед друг за другом заболели и умерли, и все это произошло за последние два года. Но больше всего она уважала Сильвию за то, что та не стала выходить замуж за человека, который не смог бы сделать ее счастливой, только ради того, чтобы родить долгожданного ребенка. Более того, когда Грейс объясняла своим клиентам – в частности, женщинам, – что отказ выйти замуж не за того парня вовсе не означал, что они останутся бездетными, в такие моменты она частенько вспоминала именно Сильвию. И еще ее удивительно талантливую дочку из Китая.

Как-то раз, когда родители привозили детей в школу, одна мамочка начала расхваливать потрясающий и совершенно очевидный ум Дейзи Стайнмец, но Сильвия лишь неопределенно пожала плечами. Грейс услышала тогда, как она заявила: «Но ко мне это не имеет никакого отношения. Это не мои гены. Дейзи почти до года вообще не слышала английскую речь, но стала бегло разговаривать уже через месяц-другой после того, как я привезла ее в Нью-Йорк, а в три года уже читала. Конечно, я радуюсь за нее, она такая умница. Думаю, это поможет ей в жизни. Я хорошая мать, но тут моей заслуги нет».

Такое заявление прозвучало как минимум неожиданно в мраморном фойе школы Рирден.

– Она очень странная, – сказала Сильвия.

– Салли?

– Нет. – Сильвия позволила себе хихикнуть. – Та женщина, Малага. Она подолгу сидит на лавочке в парке через дорогу от школы, понимаешь? После того, как приводит сына на уроки. Просто сидит там и все.

– С малышкой? – нахмурилась Грейс.

– Сейчас да. Раньше, когда была беременная, тоже сидела там. При этом она даже книжку не читает. Неужели ей нечем заняться в течение дня?

– Наверное, – ответила Грейс. Для нее, как, вероятно, и для всех остальных обитателей острова Манхэттен, не иметь дел, вернее, даже не так… не быть весь день занятой, как ненормальная, каждую минутку, было просто непостижимо. И для таких женщин, как они сами, обидно и даже оскорбительно. – Может, она сильно переживает за своего мальчика? Мигеля, если не ошибаюсь? – предположила Грейс.

– Да, его зовут Мигель.

– Ну, может, ей хотелось находиться рядом на тот случай, если ему понадобится ее помощь.

– Хм…

Пару кварталов они прошли молча.

– Это как-то очень уж нелепо, – наконец высказалась Сильвия. – Ну, то есть сидеть вот так, как она.

Грейс ничего не ответила. Не то чтобы она была не согласна с таким утверждением. Но ей не хотелось соглашаться всегда и во всем.

– Может, у них так принято, – наконец предположила она.

– Я тебя умоляю, – парировала женщина, у которой дочка-китаянка уже прекрасно разбиралась в тонкостях религий.

– А кто у нее муж? – поинтересовалась Грейс. Они уже подходили к школе, сливаясь с группой других мам и нянек.

– Ни разу его не видела, – призналась Сильвия. – Учти, я была шокирована не меньше тебя, когда Салли предложила выставить на аукцион парочку твоих сеансов по психотерапии.

Грейс рассмеялась.

– Ладно. Спасибо за поддержку.

– Я понимаю: чтобы воспитать наших детей, требуется достаточно сил, как говорится, целая деревня. Только почему в нашей деревне оказалось столько идиотов? Я ушам не поверила, когда услышала про укорачивание пальцев на ноге.

– Боюсь, ты права. Хотя у меня самой несколько лет назад была клиентка, которую муж бросил из-за того, что у нее, по его словам, были уродливые ступни.

– О боже! – Сильвия остановилась. Вслед за ней остановилась и Грейс. – Вот болван. Он что, был фетишистом?

Грейс пожала плечами.

– Возможно. Но это не столь существенно. Дело в том, что он очень ясно дал понять, что для него важно. И постоянно напоминал ей о том, какие уродливые у нее ступни. С самого первого дня. А когда они разошлись, ее ноги шли первым пунктом в списке причин, почему он не может больше с ней жить. Он, конечно, полный болван, но при этом болван честный и прямолинейный. И ведь она все равно вышла за него замуж, хотя было предельно ясно, что он проявляет к ней неуважение. Неужели она думала, что он изменится?

Сильвия вздохнула и, достав из заднего кармана телефон, судя по всему поставленный на виброзвонок, заметила:

– Говорят, люди меняются.

– Это ошибка, – авторитетно заявила Грейс.

Глава третья

Не мой город

Рирден не всегда был вотчиной владельцев спекулятивных инвестиционных фондов и прочих разного рода Властелинов Вселенной. Основанная в девятнадцатом веке для обучения сыновей и дочерей рабочих, эта школа сразу стала ассоциироваться с интеллектуалами-атеистами еврейского происхождения и их детишками-леваками. Ее также посещали отпрыски журналистов и художников, некогда попавших в черные списки актеров и фолк-певцов с высокой социальной ответственностью. Ровесники Грейс, учившиеся там, испытывали некую болезненную гордость оттого, что их школу уничижительно называли «богемной» (и не где-нибудь, а в «Путеводителе по частным школам»). Однако за следующие десятилетия Рирден, как почти все частные школы на острове Манхэттен (в дополнение к нескольким в Бруклине), значительно изменил свою «направленность» – не столько в политическом, сколько в финансовом отношении.

Сегодня типичный папаша учащегося Рирдена делал деньги из других денег, только и всего. Это был самоуверенный, настырный и чрезвычайно богатый человек, почти всегда отсутствовавший дома. А типичная мамаша являлась бывшим адвокатом или финансовым аналитиком, теперь поглощенная тем, что следила за содержанием многочисленных домов и занималась воспитанием многочисленных детей. Это была очень худая дама, почти всегда крашеная блондинка, обычно спешившая в фитнес-центр, а вся ее жизнь умещалась в дорогой дамской сумочке «Биркин» с белой прошивкой. В школе учились в основном белые (причем евреи уже не составляли большинство), хотя было и немало детей, происходивших из Азии и Индии. Об этих учащихся и гораздо меньших по численности выходцах из афроамериканских и латиноамериканских семей много говорилось в рекламных буклетах Рирдена, но о тех, кто действительно пользовался привилегиями при поступлении, умалчивалось. Это были отпрыски прежних выпускников Рирдена, мужчин и женщин, которые вовсе не относились к титанам современной промышленности или ее жонглирующим деньгами аналогам, а были простыми людьми, как и их предки, работавшими в сфере искусства, науки или, как Грейс, занимавшимися так называемым лечебным делом. Они ходили в эту школу до наплыва денег, когда это учебное заведение еще не поглотило чувство собственной исключительной важности.

Эра Грейс (1980-е годы) пришлась на закат простоты и непритязательности этой школы, на период до того, как все эти Властелины Вселенной наводнили независимые городские школы и выбросили за борт старую гвардию. В те дивные времена Грейс и ее одноклассники знали, что они не из бедных, однако в то же время не считали себя и богатыми. (Даже тогда в Рирдене училось несколько детей очень и очень состоятельных родителей, их привозили в школу в длинных лимузинах с шоферами в форменных фуражках, из-за чего дети сразу же подвергались насмешкам.) Большинство семей жило в стандартных шестикомнатных апартаментах в Верхнем Ист– и Вест-Сайде (в те времена подобное жилье могли себе позволить почти все семьи с одним работающим взрослым – врачом или бухгалтером), хотя некоторые бунтари обитали в Гринвич-Виллидж и Сохо. По выходным и на лето они перемещались в небольшие (и не очень благоустроенные) дома в округах Уэстчестер или Патнам, или же, в случае Грейс, – в скромный домик у озера на северо-западе штата Коннектикут, загадочным образом приобретенный ее бабушкой (и тезкой) в разгар Великой депрессии за смешную по теперешним временам сумму в четыре тысячи долларов.

Нынешние родители, которых Грейс встречала на празднике по случаю начала учебного года, с недоумением смотрели на нее, узнав, что она психоаналитик, а ее муж – врач. Им было непонятно, как вообще возможно обитать в таком тесном жилище, как квартира Грейс на три спальни, или же какой смысл ехать далеко, куда-то в Коннектикут, если там не загородное поместье с конюшней, теннисным кортом и гостевым домиком. Мир, который населяли эти родители, предназначался для титанов и работников, которых они нанимали, чтобы те их обслуживали. Титаны обитали на Пятой или Парк-авеню в апартаментах, состоявших из нескольких смежных квартир, простиравшихся на два или три этажа, с помещениями для постоянно проживающей там прислуги и для роскошных увеселений. Когда эти новые рирденские семейства уезжали на выходные, то обязательно на частные острова, в имения высоко в горах или во дворцы в Хэмптонсе, где в конюшнях их ждали лошади, а на пирсах стояли яхты.

Грейс пыталась не обращать на это внимания. Старалась напоминать себе, что в школе учится Генри, а не она, и почему ее должно так сильно волновать неравенство между богатыми и отвратительно богатыми, если Генри рос добродушным и независтливым ребенком. Его одноклассники, возможно, росли в роскошных апартаментах, где прислуживала жившая там семья (муж – дворецкий, жена – повар), за детьми ходили табуны нянек, которых потом сменяли табуны гувернеров и учителей. Им, наверное, еще в детском саду дарили айфоны, а в третьем классе – кредитные карточки, однако это, похоже, никак не влияло на Генри. И Грейс изо всех сил старалась, чтобы это никак не влияло и на нее.

Затем как-то раз в субботу ее унизили, да так безыскусно и нарочито, будто с размаху ударили лицом о дверь, и это раз и навсегда разрушило все ее старания смотреть на жизнь жизнерадостно и оптимистично. Грейс подвозила Генри на празднование дня рождения в пентхаус на Парк-авеню, где из окон открывался головокружительный вид на все стороны света. Оттуда, где она стояла на мозаичном полу лестничной площадки рядом с частным лифтом, за выложенным мрамором сводчатым проходом можно было разглядеть детей, носившихся по огромной гостиной за волшебником в шляпе-котелке. Грейс едва успела передать кому-то из прислуги (секретарю? аниматору?) подарочный набор «Сделай сам», как к ним вышла радостная хозяйка дома.

О ней, матери именинника, Грейс знала не очень много, разве что ее звали Линси и родом она была откуда-то с Юга. Высокая и стройная, с непропорционально большой и подозрительно округлой грудью, вовсю использующая расплывчатое местоимение «вы», общаясь с родителями и детьми, когда по утрам привозила сына в школу. (Грейс пришлось признать, что «вы» – очень мило и чрезвычайно полезно, когда не можешь вспомнить чье-то имя. Она была совсем не уверена, что Линси за те три года, что их сыновья проучились в одном классе, запомнила, как ее зовут.) Помимо одноклассника Генри в Рирдене учились старшие дети мужа Линси от первого брака. Он занимал какой-то высокий пост в инвестиционном банке. Надо сказать, Линси всегда вела себя очень мило, и только, но за внешним лоском хороших манер больше, похоже, ничего не скрывалось.

Еще одним фактом, который Грейс удалось узнать о Линси, было то, что она обладала потрясающей коллекцией сумочек «Биркин» от «Гермеса» во всей цветовой гамме из страусиной, крокодильей и простой кожи. Грейс нравились эти сумочки, и у нее была одна такая, из коричневой шагреневой кожи, подарок от Джонатана на тридцатилетие. (Беднягу Джонатана заставили буквально стоять на ушах в бутике «Гермес» на Мэдисон-авеню, так как по своей очаровательной наивности он вообразил, что можно просто зайти и купить сумочку «Биркин». Восхитительно!) Она с большим трепетом относилась к этой дивной вещице, и сумочка обитала в платяном шкафу на выстланной тканью полке со своими вдовствующими тетушками – двумя «Келли» от «Гермеса», унаследованными от матери. В глубине души Грейс очень хотелось посмотреть на сумочки Линси, особенно в коллекции, находящейся где-то в недрах огромных апартаментов (возможно, в отдельном шкафу или даже погребе!), и надеялась, что ее пригласят на экскурсию.

– Здравствуйте! – приветствовала Линси прибывших Генри и Грейс.

Генри без приглашения ринулся в гостиную к ребятам, а Грейс стояла перед хозяйкой, гадая, могут ли они установить более близкий контакт. Через еще один сводчатый проход, очень длинную столовую и открытую дверь она заметила еще нескольких матерей, пивших кофе, рассевшись вокруг «кухонного островка». Вообще-то кофе можно выпить, подумала Грейс, ведь сейчас субботнее утро. Хотя днем она и назначила внеочередной сеанс паре в кризисном состоянии, до того времени никаких дел у нее не было.

– Очень рада, что вам удалось выбраться! – продолжила хозяйка со своим всегдашним радушием. – Праздник закончится в четыре часа. – Затем она сообщила Грейс, что в случае необходимости один из консьержей с удовольствием вызовет ей такси.

Консьерж с удовольствием вызовет ей такси.

Грейс оцепенело двинулась к двери и оцепенело вошла в лифт, потом долго ехала вниз. В доме, где она выросла и жила по сей день, консьержами работали преимущественно ирландцы, болгары или албанцы, дружелюбные ребята, добровольно отбывавшие вахту в пожарной команде в Куинсе и показывавшие ей фотографии детишек. А еще они придерживали дверь и подносили вещи, если не дать им знать, что это не нужно. И, конечно, они вызывали такси. Разумеется. Ей не надо говорить, что вызывали.

Выйдя тем утром на Парк-авеню, она ощутила приступ тошноты, словно провинциалка из Канзаса, внезапно попавшая в нереальный мир цветного кино. Именно это здание, где жила Линси, было знаменито тем, что в свое время там во множестве проживали дельцы эпохи дикого капитализма. Адвокат, партнер ее отца, долгие годы там жил, и Грейс много раз бывала на новогодних празднествах в зале несколькими этажами ниже Линси, в нарядном платье, тщательно выбранном матерью, лакированных кожаных туфельках от «Тру Тред» и с маленькой сумочкой. Вестибюль с тех пор, разумеется, много раз отделывали заново – наверное, часто – и Грейс поняла, что больше не может припомнить особенную пышность «Века джаза», которую она всегда ассоциировала с этим зданием. Сегодня здесь царили гранит, мрамор, глянец и высокие технологии с привратниками в униформе и охранниками, заметными лишь настолько, чтобы знать, что они здесь. И из этого холодного воплощения отвратительного богатства она вышла на улицу. Стояла весна, и цветы, растущие на клумбах разделительных полос Парк-авеню, распускались на дорогущей земле, ярко-розовые и ярко-желтые, соперничавшие с неярким солнечным светом. Сколько лет и она любовалась цветами на разделительных Парк-авеню? Сколько лет рождественских елок, статуй Фернандо Ботеро и стальных скульптур Луизы Невельсон на Девяносто второй улице, олицетворяющей собой Манхэттен? Она даже помнила стародавний праздничный крест, образованный зажженными в рождественскую ночь огнями офисов, из тех времен, когда здание «Метлайф» принадлежало авиакомпании «Пан-Ам», когда изображение креста, освещавшего южную часть Парк-авеню, не вызывало никаких эмоций, не говоря уже о возмущении – вот в какие времена она могла припомнить этот проспект.

Консьерж с удовольствием вызовет ей такси.

«Не мой это город, – подумала она тогда, повернув на север вдоль проспекта. – Когда-то был моим, а больше не мой». Она никогда, за исключением учебы в колледже, нигде больше не жила, и никогда на самом деле и не думала куда-то переехать. Но опять же – Нью-Йорк не придавал особого значения тем, кто всю жизнь тут прожил. Забавный в этом отношении город: он принимал тебя сразу, как только ты выходил из автобуса, самолета или на чем ты там добрался. Никакого долгого вынужденного испытательного срока, в течение которого тебя могут считать иностранцем, уроженцем Великих равнин или Новой Англии, пока у тебя, наконец, не появятся праправнуки, которые унаследуют привилегии коренного жителя. Здесь ты становился своим по приезде или как только начинал выглядеть так, будто тебе есть, куда ехать, и нужно поскорее туда добраться. Нью-Йорку не было дела до твоего акцента или до того, приехал ли кто-то с отцами-поселенцами. Вполне достаточно, что ты решил приехать сюда, хотя мог бы отправиться куда-то еще (впрочем, почему кому-то захотелось бы податься куда-то еще, само по себе являлось загадкой). Грейс, родившаяся на Семьдесят седьмой улице и выросшая на Восемьдесят первой, сейчас жившая в квартире, где провела детство, определившая сына в школу, где сама училась, ходившая в ту же химчистку, что и ее мать, ужинавшая в тех же ресторанах, что нравились ее родителям, покупавшая сыну обувь в «Тру Тред», том самом магазине, куда ее водили маленькой девочкой (где Генри мог сидеть на том самом стульчике, где сидела Грейс, и ножку ему мерили той же линейкой, что и его матери), была жительницей Нью-Йорка. Джонатан вырос на Лонг-Айленде, но тоже превратился в ньюйоркца в ту самую минуту, когда повернул ключ в двери их первой безликой нью-йоркской квартиры в башне белого кирпича на Восточной шестьдесят пятой улице рядом с Мемориалом. И Линси, недавно прибывшая под ручку с новым мужем и проведенная прямиком в шикарные апартаменты в легендарном доме, – жизнь на Манхэттене ей преподнесли в своеобразном подарочном наборе «Большое яблоко» (этот магазин, эта школа, этот косметолог, это агентство недвижимости), – чьих подружек так же привезли, взяли замуж и «упаковали», воспринимавшая город не как историю, которая началась задолго до ее появления и продолжится (хочется надеяться) долго-долго и после ее ухода, а как место, где ей довелось жить вместо, скажем, Атланты, округа Ориндж или милого пригорода Чикаго, – она тоже была жительницей Нью-Йорка. Господи боже!

Салли, конечно же, была права в том, что Генри не нужно отвозить на занятия музыкой, не говоря уже о том, чтобы забирать его оттуда. Нью-йоркские дети обычно свободно передвигались по городу с десяти лет, и многим другим двенадцатилетним мальчишкам не понравится видеть мамаш в мраморном вестибюле школы Рирден в три пятнадцать дня. Однако Генри по-прежнему выискивал ее своими с опушенными длинными ресницами глазами, когда спускался из класса, по-прежнему выказывал едва заметное облегчение, что она здесь, что она все-таки за ним приехала. Для нее это было лучшей минутой.

И вот он пришел, неся скрипку в рюкзачке, при виде его Грейс всегда замирала (такой дорогой инструмент, с ним так небрежно обращаются и т. д.). Он легко обнял маму, говоря скорее «Пошли отсюда», нежели «Рад тебя видеть», и Грейс вышла за ним на улицу, подавляя привычный порыв застегнуть сыну куртку.

Когда они отошли примерно с квартал от школы, он взял ее за руку. Он не избавился от этой привычки, и она старалась не сжать его руку в ответ. Вместо этого спросила:

– Как день прошел? Как Джона?

Джона Хартман был у Генри бывшим лучшим другом. Как-то раз в прошлом году он холодно заявил, что их долгое партнерство теперь окончено, и в последующие месяцы едва его замечал. Теперь у Джоны появилось двое новых друзей, с которыми он, похоже, не расставался.

Генри пожал плечами.

– Тебе тоже можно заводить новых друзей, – продолжила она.

– Знаю, – ответил Генри. – Ты и раньше мне говорила.

Но ему хотелось дружить с Джоной. Разумеется. Они вместе ходили в детский сад, и в результате стали играть вместе каждое воскресенье. Каждое лето Джона в августе гостил в их доме у озера в Коннектикуте, и там ребята ходили в местный дневной лагерь. Но в прошлом году семья Джоны распалась, отец уехал, а мать перевезла детей в квартиру в Вест-Сайде. По правде сказать, Грейс вовсе не удивлялась тому, что Джона вел себя импульсивно, стараясь управлять тем немногим в жизни, чем, как ему казалось, он мог управлять. Она пыталась обсудить создавшуюся ситуацию с Дженнифер, матерью Джоны, но безуспешно.

Преподаватель, учивший Генри игре на скрипке, жил в неухоженном доме на Морнингсайд-драйв с просторным темным вестибюлем, населенным пожилыми беженцами из Европы и профессорами Колумбийского университета. По идее, возле входа должен был дежурить консьерж, но у него, похоже, постоянно был перерыв, когда бы они ни приехали и какое бы ни стояло время суток. Грейс нажала на кнопку домофона за внешними дверьми и выждала обычные минуту-две, пока мистер Розенбаум неспешно дойдет из комнаты для уроков до телефона на кухне и впустит их. В скрипевшем лифте Генри вытащил из рюкзачка скрипку и взял ее, как полагается, за шейку. Похоже, он использовал эти последние минуты, чтобы приготовиться к встрече с придирчивым мистером Розенбаумом, который из года в год частенько напоминал своим ученикам, что другие – подразумевалось, более одаренные – всегда поджидают за кулисами, надеясь заменить любого, оказавшегося менее талантливым, чем предполагалось изначально, или же занимавшегося не столь усердно. Генри знал, потому что Грейс заставила его знать, что ему выделили место в реестре Виталия Розенбаума по причине его способностей и перспективности, и как ни странно, с течением лет это, похоже, обретало для Генри все большее значение. Грейс понимала, что сын не хотел лишаться места в расписании учителя. И не хотел, чтобы за него принимали решения.

– Добрый день. – Учитель музыки ждал их на пороге, за его спиной тянулся плохо освещенный коридор. Из кухни доносился сильный запах капусты, являвшейся частью очень ограниченного репертуара местечковой кухни Малки Розенбаум.

– День добрый, – отозвалась Грейс.

– Здрасьте, – поздоровался Генри.

– Занимаешься? – тотчас спросил Виталий Розенбаум.

Генри кивнул.

– Но сегодня утром я писал контрольную по математике, к которой надо было готовиться. Так что вчера вечером – нет.

– Жизнь все время устраивает нам контрольные, – вполне предсказуемо проворчал учитель. – Нельзя прерывать занятия ради математики. Музыка полезна для математики.

Генри снова кивнул. На протяжении нескольких лет ему говорили, что музыка полезна также для истории, литературы, физического здоровья, душевного здоровья и, разумеется, для математики. А еще он знал, что надо учиться.

Грейс не пошла с ними в комнату для занятий. Она уселась на свое обычное место в коридоре, взяв низкий, резной деревянный стул из стародавних времен, когда комфорт в мебели ценился не очень высоко, и вынула мобильник, чтобы просмотреть сообщения. Их было два. Одно от Джонатана: он писал, что к нему в больницу поступили два пациента и что домой придет поздно. Второе – от одного из ее пациентов, чтобы отменить завтрашний сеанс без всяких объяснений или намеков на перенос. Грейс нахмурилась. Она раздумывала, стоит ли переживать по поводу этой женщины, муж которой на предыдущем сеансе признался, что его так называемые студенческие эксперименты с мужчинами не закончились в студенческие времена, а на самом деле продолжались и, по мнению Грейс, экспериментами вовсе не являлись. Пара восемь лет состояла в браке и воспитывала двух пятилетних дочерей-двойняшек. Через пару минут Грейс разыскала номер этой женщины и отписала, чтобы та ей перезвонила.

Коридор наполнился музыкой: соната для скрипки Баха номер один соль минор, часть третья «Сицилиано». Какое-то время она слушала, пока голос мистера Розенбаума не прервал игру сына и ее легкую дремоту, затем вернулась к расписанию сеансов и вычеркнула оттуда отмененный. Грейс примерно восемь месяцев работала с этой парой, и ее изначальная неясная настороженность по поводу мужа быстро обрела форму в виде его сексуальной ориентации. Она решила не расспрашивать его об этом напрямую, дав им обоим немного времени, чтобы увидеть, не всплывет ли эта тема сама собой. Так оно и случилось. Затем последовали долгие недели разговоров по кругу о его отстраненности, недостатке внимания и нечуткости, из-за чего его жена с грустным и вялым видом сидела на бежевой кушетке. Потом она вдруг вспомнила о каком-то моменте на их первом или втором свидании, когда он обмолвился об отношениях с кем-то из своего «братства».

«Ну, я в том смысле, – сказал он тогда, – что я тебе об этом говорил. Не знаю, зачем ты сейчас об этом вспомнила. Мне всегда было интересно».

Дзинь. Словно колокольчик прозвенел в кабинете.

«Но это было с одним человеком. Серьезно – с одним. С остальными…»

Дзинь.

«Ой, не надо», – думала Грейс, машинально рисуя круглую морскую раковину вокруг вычеркнутого сеанса. И вот сейчас снова, сидя на очень неудобном стуле в пропахшем капустой коридоре квартиры мистера Розенбаума на Морнингсайд – Хайтс, она ощутила прилив жуткого раздражения, которое охватило ее тогда, в кабинете. Столь знакомого раздражения.

Ему она могла бы сказать: «Что можно и что нельзя делать, если вы гей? Можно быть геем. Нельзя лгать о том, что вы гей. Нельзя делать вид, что вы не гей. Нельзя жениться на женщине и иметь с ней детей, такое допустимо только тогда, если она совершенно точно знает, что вы гей, и это ее собственное решение».

А ей вот что: «Когда мужчина говорит вам, что он гей, не выходите за него замуж. Бестолково, не совсем правдиво и совершенно безответственно, но он же вам сказал. Так что не говорите, что вы не знали. Ведь знали же!»

Грейс закрыла глаза. Вот уже восемь лет она приходит в эту квартиру, и каждый раз, когда поворачивает за угол со Сто четырнадцатой улицы, вспоминает свою пожилую научную руководительницу времен учебы в магистратуре, которая жила на Морнингсайд-драйв, только в двух кварталах севернее. Доктор Эмили Роуз – мама Роза, как все ее называли, поскольку ей самой нравилось такое обращение, – была психоаналитиком из былых времен. Из эпохи долгих объятий, когда приходишь, и еще более долгих, когда уходишь. Рукопожатий (в буквальном смысле держаний за руки) и прочих проявлений двигательной активности человека, о которых она написала свою научную работу по «трансличностной психологии». Мама Роза встречалась со студентами в том же кабинете, где принимала пациентов, светлой комнате с видом на Морнингсайд-парк, заставленной горшками с паучником, с абстрактными картинами без рам на стенах и огромными подушками из ковровой ткани на полу, где все были должны сидеть, скрестив ноги. Каждое занятие, консультация и, несомненно, терапевтический сеанс начинались с этих душещипательных (по крайней мере, так казалось Грейс) объятий. Такое жуткое вторжение в личное пространство. Грейс долгое время хотела найти другого научного куратора, но в итоге осталась по самой худшей из причин. Насколько она знала, мама Роза никогда и никому не ставила оценки ниже «отлично».

Приглушенные шаги в другом конце квартиры. Это Малка Розенбаум, которую редко видели и которая обычно молчала, когда появлялась. Ее мужу первому удалось перебраться сюда после войны, но она угодила за «железным занавесом» в бюрократические сети и застряла там на несколько лет. Грейс полагала, что супруги упустили возможность завести детей, но по какой-то причине сочувствовала им куда меньше, чем многим своим клиентам, которые раньше или теперь боролись с бесплодием. Виталий умел и обожал играть на скрипке, хотя учеников не очень-то жаловал, но личностью он был безрадостной, а Малка и вовсе не была личностью. Не их в этом вина. Их многого лишили, они пережили боль и унижения, видели массу ужасов, и если после всего этого кто-то и может воспринимать мир как неиссякаемый источник добра и радости, то большинство людей – нет. Розенбаумы явно относились к последним. Представив их в заботах о младенце, о начинающем ходить ребенке, о любимой крошке, Грейс ощутила давящую боль, словно медленно гас свет.

Следующая ученица Виталия, худенькая девушка-кореянка в балахоне с эмблемой колледжа «Барнард» и с длинными волосами, стянутыми розовой резинкой, появилась за несколько минут до окончания занятия Генри и проскользнула мимо стула Грейс, стараясь не смотреть ей в глаза. Прислонившись к стене в узком коридоре, девушка мрачно просматривала ноты, а когда Генри закончил, им всем пришлось неуклюже топтаться вокруг друг друга. Грейс и Генри вышли на площадку, чтобы надеть куртки.

– Все нормально? – спросила Грейс.

– Порядок.

На Бродвее они взяли такси, проехали на юг и направились через парк в сторону Ист-Сайда.

– Я слышала дивную игру, – начала Грейс главным образом ради того, чтобы вызвать сына на разговор.

Генри пожал плечами, под свитером задвигались выступающие косточки.

– А вот мистер Розенбаум так не считает.

– Вот как? – удивилась Грейс.

Еще одно пожатие плечами. Один из пациентов Грейс как-то пошутил, что пожатие плечами – самый точный барометр переходного возраста. Больше одного пожатия в час – сигнал о его наступлении. Больше двух – уже разгар. Когда выговариваются слова, если вообще произносятся, – парень из него уже выходит.

– По-моему, ему кажется, что я впустую трачу его время. Он просто сидит с закрытыми глазами. Не то чтобы он говорит, что у меня все нелады…

– Неладно, – тихо поправила его Грейс. Не смогла сдержаться.

– Неладно. Но раньше он больше хорошего говорил. Думаешь, он хочет, чтобы я бросил музыку?

Грейс ощутила, как на нее накатывает отчаяние, словно по жилам струится контрастное вещество для рентгена, которое потом вырывается из сердца. Она ждала, пока эта волна уляжется. Виталий Розенбаум, человек почтенного возраста и не обладающий отменным здоровьем, вполне мог при желании избавиться от учеников, неспособных достойно выступать на концертном или даже консерваторском уровне, но ей он пока ничего не говорил.

– Нет, конечно, нет, – ответила она, стараясь, чтобы голос звучал бодро. – Дорогой мой, ты играешь не для мистера Розенбаума. Ты обязан ему уважением и упорными занятиями, но твои отношения с музыкой – глубоко личное дело.

Но, произнося эти слова, она все же подумала о многолетних занятиях, о дивной игре сына, о гордости, которую испытывали они с Джонатаном, и да, о деньгах. Господи, столько денег. Ему нельзя бросать. Разве он не любит музыку? Разве не любит играть на скрипке? Она вдруг поняла, что не вполне отдавала и не хотела отдавать себе в этом отчет.

Генри – теперь уже ожидаемо – снова пожал плечами.

– Папа сказал, что я могу бросить, если захочу.

Потрясенная, Грейс смотрела прямо перед собой на немой экран телевизора, где демонстрировался ресторанный рейтинг: «Часы», «Дом Каза», «Амбар».

– Вот как? – только и сумела выговорить она.

– Прошлым летом. Мы уехали на озеро, а я не взял с собой скрипку. Помнишь?

Грейс вспомнила. Тогда она очень разозлилась. Три недели в доме в Коннектикуте обернулись тремя неделями безделья.

– Он меня спросил, по-прежнему ли мне это нравится, а я ответил, что не уверен. Тогда папа сказал, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить так много времени на то, что не нравится. И еще, что моя главная ответственность – перед самим собой и что многие люди проживают жизнь, так этого и не усвоив.

У Грейс голова пошла кругом. «Моя главная ответственность – перед самим собой?» Что это значило? Конечно же, он так не думал. Никто из работавших так, как ее муж, не мог думать подобным образом. Джонатан посвящал всего себя своим больным и их родным. Отвечал на звонки в любое время суток, вскакивал с постели, чтобы мчаться в больницу, вставал на страшную «вахту смерти» и лихорадочно искал какое-то упущенное решение, чтобы спасти ребенка, словно адвокат рядом с камерой смертников в день казни. Он был прямой противоположностью гедонисту. Отказывался от большинства удовольствий и от всех излишеств. Его жизнь и ее жизнь сделались служением безумно несчастным людям, тщательно уравновешенным драгоценным счастьем и радостями семейной любви и скромными удовольствиями от комфорта. «Моя главная ответственность – перед самим собой?» Генри, наверное, неправильно его понял. Грейс словно вышвырнули из такси, и она не знала, что же ее одолевало больше всего: то ли необходимость как можно быстрее переменить подобное представление, то ли чувство собственной вины, то ли внезапная, всепоглощающая обида на Джонатана, то ли чужеродность всего происходящего. Что на него нашло, если он начал говорить подобное?

– А ты хочешь бросить? – спросила она, изо всех сил выдерживая ровный тон.

Генри снова пожал плечами, но уже мягче и медленнее, будто устало.

– Вот что я тебе скажу, – произнесла она, когда такси свернуло на юг по Пятой авеню. – Давай вернемся к этому разговору через несколько месяцев. Это очень важное решение, и ты должен окончательно быть в нем уверен. Может, нам стоит придумать что-то еще, например, взять другого учителя. Или же, возможно, тебе захочется попробовать играть на другом инструменте.

Однако даже это выбило ее из колеи. Язвительный и деспотичный, но очень востребованный Виталий Розенбаум не был заурядным преподавателем игры на скрипке. Каждый год в августе он проводил конкурс среди многих десятков мальчишек и девчонок из семей, достаточно осведомленных, чтобы его найти, и лишь немногим позволял стать его учениками. Он взял Генри четырехлетним ребенком с выпадающими молочными зубами, большими для его возраста руками и абсолютным слухом, доставшимся ему от какой-то неведомой родни, но уж точно не от родителей. Что же до других инструментов, то Грейс втайне недолюбливала их. Да, в их квартире стояло пианино как напоминание о ее «недобровольных» занятиях музыкой в детстве, но ей никогда не нравилась фортепьянная музыка, и она давно бы избавилась от этого инструмента, если бы две попытки отдать его в дар не потерпели фиаско. (Поразительно, но никому не было нужно расстроенное пианино примерно 1965 года неизвестной марки, а его вывоз стоил сумасшедших денег.) Ей не нравилась духовая музыка, флейта, гобой и прочие деревянные духовые, а также большинство других струнных инструментов. Грейс нравились скрипка и скрипачи, которые всегда казались ей целеустремленными и невозмутимыми. И умными. В Рирдене с ней училась одноклассница, которая почти каждый день исчезала пораньше, пропуская физкультуру и факультативные клубные занятия, явно не обескураженная недостатком общения в стенах школы. От нее исходили спокойствие и уверенность, которые импонировали Грейс. Потом как-то раз, когда Грейс было около десяти лет, мама привезла ее в зал для музыкальных вечеров по соседству с Карнеги-холлом. Там они с одноклассниками и их матерями в течение часа слушали выступление этой девочки – концерт, состоявший из поразительно сложной музыки, – в сопровождении очень пожилого, очень лысого и очень толстого пианиста. Дети в большинстве своем беспокойно ерзали в креслах, но их матери, особенно мама Грейс, пребывали в полном восторге. После выступления она подошла поговорить к маме скрипачки, величественной женщине в классическом платье от «Шанель», а Грейс осталась сидеть, слишком смущенная для того, чтобы поздравить свою одноклассницу. Девочка та ушла из школы после седьмого класса, чтобы получить домашнее образование и еще сильнее приналечь на занятия музыкой, и Грейс потеряла с ней контакт. Но когда пришло время, ей захотелось, чтобы ее ребенок играл на скрипке.

– Как скажешь, – услышала она голос сына. Или решила, что услышала.

Глава четвертая

Губительная доброта

Жертвуя собой ради общего дела, Грейс наконец очутилась в роскошных апартаментах Спенсеров в тот вечер, когда проводился сбор денег для школы Рирден. Она отмечала прибывших гостей и выдавала им брошюры для участия в аукционе, расположившись за небольшим столом перед частным лифтом. Она немного удивилась, осознав, как мало родителей знает по именам. Лица некоторых матерей были ей знакомы, большей частью они встречались в школе днем, когда забирали детей домой после занятий.

Проходя мимо Грейс и цокая каблучками по мраморному полу, те тоже бросали на нее беглые взгляды, скорее всего, тоже пытаясь припомнить ее имя. А может, задумываясь над тем, была ли она мамой одного из учеников или просто профессиональным администратором, нанятым специально для работы на этом мероприятии. Затем, боясь ошибиться или просто из осторожности, они приветствовали ее ничем не обязывающими фразами вроде: «Привет! Рада видеть!» Мужчины оказались ей совершенно незнакомыми. С кем-то из них она когда-то училась вместе, много лет назад, но их лица сейчас как будто закрывала ширма лет и благосостояния. Большинство из них она и не видела никогда в жизни, может быть, пару раз на родительских собраниях. Отцы, как правило, и не переступали школьный порог после собеседований при приеме на учебу их детей (но вот на это время у них, разумеется, всегда находилось). Грейс была уверена, что они пришли на школьное мероприятие в субботу вечером только под сильным давлением своих домочадцев.

– У нас будет удивительный аукцион, – сообщила Грейс одной из женщин. У той были такие распухшие губы, что Грейс не удивилась бы, узнав, что скромно выглядевший и чуть смущенный мужчина рядом с ней недавно ударил ее по лицу.

– Вид отсюда открывается просто невероятный, – поделилась она впечатлениями с одной из мамочек, чей ребенок ходил в один класс с Генри и которая так и рвалась побыстрее пройти наверх. – И не пропустите картины Поллока в обеденном зале.

К половине восьмого поток гостей схлынул, и Грейс осталась одна в огромном мраморном вестибюле. Она барабанила пальцем по столику, который здесь разместили специально для нее, и думала о том, сколько еще времени придется здесь сидеть.

Участие в комитете, организующем сбор денег, было единственным волонтерским занятием Грейс в школе Рирден, и этого ей оказалось вполне достаточно. Правда, она первая осознала, насколько безумным стало само это мероприятие. Раньше, не так уж и давно, такие вечера отличались особым милым очарованием с нарочито вычурными декорациями и меню в стиле ретрогламура. Оно включало сыр, фондю и сосиски в бисквитном тесте, которые запивались очень крепкой смесью напитков урожая прошлого года. В целом получалась веселая, не слишком серьезная вечеринка, и аукцион превращался в сплошное развлечение, а подвыпившие гости азартно торговались за серию занятий с персональным тренером. Все прекрасно проводили время, а в результате в кассе оказывалось двадцать, а то и тридцать тысяч. Вся выручка шла в школьный фонд, поскольку не у всех детей были обеспеченные родители. И тогда такие ученики, как, например, Мигель Альвес, могли продолжать учебу, отчего школа только выигрывала и становилась более интересной по составу учащихся. А вот это было уже совсем неплохо, напомнила себе Грейс. И достойно похвалы.

А в своем сегодняшнем виде сбор денег для школьного фонда, который ей (а она была тем еще снобом) казался безвкусным, являл собой лишь улучшенную версию того же самого достойного похвалы мероприятия. Только заработать они могли больше денег (много, много больше!) для дела, заслуживающего восхищения. И это должно бы ее порадовать. Но только она ничего подобного сейчас не ощущала.

Грейс продолжала сидеть в вестибюле за своим столом. Одной рукой она передвигала оставшиеся карточки с именами гостей по столешнице, как игрок, пытающийся запутать того, кто должен был отгадывать масти. Другой рукой трогала левую мочку уха, которая болела чуть сильнее, чем правая, что тоже ее расстраивало. Она надела серьги с крупными бриллиантами, вернее, клипсы, которые когда-то принадлежали ее матери (у которой, как и у самой Грейс, уши не были проколоты). Грейс решила, что именно такие камни будут более чем уместны, в таком умопомрачительном доме, где лужайка соседствует с Центральным парком. Остальные элементы наряда были подобраны в соответствии с клипсами. Шелковая блузка черного цвета (излюбленный у Грейс, так же, как у многих ее манхэттенских сестер), туфли на очень высоких каблуках (в которых она становилась одного роста с Джонатаном) и ярко-розовые брюки из плотной шелковой ткани. Она приобрела их осенью год назад, и эта покупка удивила многих, но больше всех ее саму. Этот костюм как нельзя больше соответствовал тому, что ей предстояло испытать сегодня, а именно – благоговейно рассматривать произведения Джексона Поллока или объяснять какому-нибудь промышленному магнату, что она психоаналитик и занимается частной практикой.

Клипсы являлись частью коллекции в каком-то смысле показных драгоценностей, которые одну за другой год за годом дарил Марджори Рейнхарт отец Грейс, Фредерик. Все эти вещи Грейс до сих пор хранила в зеркальном трюмо своей матери в спальне, тоже когда-то принадлежавшей ее родителям, а теперь им с Джонатаном.

Среди множества других вещей в коллекцию входила брошь-заколка с каким-то розовым камнем в золотых ладонях на куске золота неопределенной формы. Тут было массивное нефритовое колье, которое ее отец отыскал неизвестно где, браслет «под леопарда» из желтых и черных бриллиантов, сапфировое ожерелье и ожерелье из массивных золотых звеньев. Все эти украшения объединяло одно – их вполне очевидная… как бы получше выразиться? – вульгарность. Уж больно крупными они были, крупнее, чем хотелось бы. И звенья цепочек, и драгоценные камни. Одним словом, все они как бы недвусмысленно своим видом кричали: «Посмотри на меня». И то, что отец выбирал именно такие вещи для утонченной во всем матери, казалось Грейс в чем-то даже довольно милым. Отец ровным счетом ничего не смыслил в украшениях, а потому, заходя в ювелирный магазин, чтобы купить жене подарок, сразу становился легкой добычей продавца, убеждающего его в том, что «чем больше, тем лучше». Такими подарками человек как бы хочет сказать: «Я люблю тебя», – а одаряемая, понимая все, отвечает ему: «Я знаю».

Тук-тук-тук… Грейс продолжала постукивать ноготком по столешнице. По случаю сегодняшнего мероприятия она сделала маникюр. Не в силах больше терпеть, Грейс сняла клипсы и положила их в свою вечернюю сумочку. Потом с облегчением потерла мочки ушей и внимательно осмотрела пустой вестибюль, словно это могло каким-то образом ускорить события. Прошло двадцать минут, но ни один гость больше не появлялся. На столе оставались только пять несчастных невостребованных карточек с именами приглашенных. Не явились только Джонатан и еще две супружеские пары, которых Грейс не знала.

Все остальные уже находились наверху, включая членов комитета, директора школы и большую группу гостей, с которыми он приехал с предшествующей аукциону вечеринки «Коктейль с директором школы». (Это мероприятие проходило в том самом доме, где Линси, любительница дорогущих дизайнерских сумочек «Биркин», сказала Грейс, что консьерж вызовет ей такси.)

Грейс даже видела, как мимо ее стола прошла Малага Альвес, правда, не останавливаясь. Впрочем, это было даже лучше, потому что именную бирку для нее не подготовили.

Грейс не удивлялась и не расстраивалась из-за того, что Джонатан до сих пор не появился. Два дня назад умер его восьмилетний пациент. Это было ужасно и очень тяжело, и такие события с годами практики не становились ничуточки легче. Родители больного были ортодоксальными евреями, поэтому похороны устроили очень быстро, почти сразу, и Джонатан на них присутствовал. А сегодня днем он опять отправился в Бруклин, чтобы нанести визит родителям умершего в знак памяти об усопшем. И там он пробудет столько, сколько потребуется, а потом приедет сюда. Вот и все.

Грейс не знала имени этого ребенка. Она даже не могла сказать, мальчик это был или девочка. Когда муж рассказал ей о своем пациенте, Грейс с благодарностью подумала о барьере, воздвигнутом между жизнью Джонатана в семье и жизнью в больнице, который они оба сохранили или старались сохранить. Именно благодаря этому шаткому барьеру умерший ребенок был всего лишь пациентом, правда, восьмилетним, и одно это уже было плохо. Но насколько же хуже все могло стать, если бы она знала о нем больше…

– Мне так жаль его, – сочувственно произнесла Грейс, когда Джонатан сообщил ей о своем визите к родителям пациента, из-за чего, по всей вероятности, ему придется опоздать.

И тогда Джонатан ответил:

– Мне тоже. Ненавижу рак.

В тот момент она почти улыбнулась. Он произносил эти слова очень часто, из года в год, словно выражал свое мнение по поводу какого-то пустяка, как будто между прочим. Впервые эти слова она услышала от него в Бостоне много лет назад, в его комнате в медицинской школе. Хотя тогда они прозвучали как боевой клич.

Джонатан Сакс, который вскоре должен был стать интерном, а потом педиатром-онкологом, специализирующимся на раковых опухолях, ненавидел рак. Поэтому, рак, берегись! Дни рака сочтены! Рак предупрежден, и наказание неминуемо!

Сегодня от былой бравады не осталось и следа. Но он ненавидел рак даже больше, чем тогда, когда был еще студентом, и эта ненависть росла с каждым потерянным пациентом, день ото дня все больше и сильнее. Но раку было ровным счетом наплевать на его чувства.

Грейс не хотелось напоминать мужу о мероприятии по сбору денег для школы. Не хотелось отвлекать его от боли за ребенка и от страха его родителей. Но она должна была это сделать. Все же это сбор денег. И школа. И Спенсеры. Три квартиры, объединенные в одну в роскошном городском доме, о котором она рассказала мужу несколько недель назад. Джонатан помнил все, но ему приходилось столько держать в голове, что порой не так-то просто было достучаться до его разума. Как будто заказываешь внимание заранее, как книгу в городской библиотеке. Это зачастую требовало определенного времени.

– Грейс, – сказал тогда Джонатан, – надеюсь, тебе не придется тратить на это впустую столько времени. Неужели нельзя поручить сбор денег неработающим женщинам? У тебя есть более важные дела, чем собирать деньги для частной школы.

Но разговор тогда шел именно об участии, как она коротко и резко заявила в ответ. И он сам это понимал. Они были не настолько богаты, чтобы спокойно объяснить свой отказ от участия в данном мероприятии. И это он тоже понимал.

Подобные проблемы, разумеется, возникали и раньше. При долгом браке все уже было раньше и продолжало повторяться, и в близких отношениях проявлялось не только тепло, но и некоторая прохлада. Естественно, они не могли всегда и во всем соглашаться друг с другом.

Он просто… приедет сюда, когда приедет. А если кому-то захочется узнать, почему его здесь нет, она с радостью их просветит. Да потому что у него слишком много других дел и не хватает времени на болезненное любопытство посторонних, чем же он все-таки зарабатывает на жизнь.

У Джонатана была одна особенность, понять которую, кроме самой Грейс, не сумел никто. Если пробить тонкую оболочку приветливого и любезного джентльмена, можно было сразу же наткнуться на сурового мужчину, закаленного постоянным контактом с человеческими страданиями. Непосредственность Джонатана и спокойное отношение к таким серьезным проблемам, как рак и смерть ребенка, вселяли мужество во всех, кто с ним разговаривал. Но если собеседники начинали вникать в подробности этих страшных проблем, вопросы, как правило, звучали почти с обвинительными нотками в адрес Джонатана.

Как вы можете этим заниматься? Как выдерживаете все это, видя, как страдает ребенок? Разве не ужасно, что ребенок, которого вы лечили, все равно умирает? Что же такого должно было произойти в вашей жизни, чтобы вы выбрали именно эту специальность?

Иногда Джонатан честно пытался отвечать на подобные вопросы, но только это не помогало. Несмотря на то, что любопытным было просто интересно узнать о некоторых подробностях его работы, большинство из них никогда не смогли бы даже просто находиться в той обстановке, в которой приходилось работать Джонатану. Как правило, собеседник быстро уходил в сторонку, чтобы подыскать себе новую жертву для расспросов, но только с более оптимистической профессией. В течение многих лет Грейс приходилось наблюдать разные варианты этого сценария на званых обедах, в родительские дни в лагерях и на вечеринках, подобных сегодняшней. Каждый раз Грейс переживала подобные моменты. Она хорошо понимала, что и милая мамочка, у которой ребенок учился в одном классе с Генри, и потрясающая пара, снимавшая как-то летом их домик у озера, и ведущий ток-шоу на радио, который жил двумя этажами выше (и считался самой крупной знаменитостью в их доме), вряд ли когда-нибудь станут друзьями их семьи.

Раньше Грейс предполагала, что в их жизни обязательно появятся многочисленные онкологи, такие же скупые на эмоции люди, как и Джонатан. Да-да, онкологи и их жены. Но этого не произошло. Грейс решила, что, видимо, коллеги Джонатана поставили себе скромную цель, уходя с работы домой, оставлять рак в стенах больницы. И, возможно, преуспели в этом больше, чем ее муж. Несколько лет назад Грейс и Джонатан общались со Стю Розенфельдом и его супругой. Стю тоже был онкологом и до сих пор замещал Джонатана на работе, если тому приходилось по каким-то причинам отсутствовать. И это общение было довольно сносным.

Розенфельды были заядлыми театралами. Каким-то образом им за несколько месяцев удавалось узнать, какие билеты будет вскоре невозможно достать. В результате на премьере они сидели в четвертом ряду рядом с Элани Стритч в первую же субботу после того, как спектакль был расхвален в «Нью-Йорк таймс». Грейс, скорее, больше восхищали способности Трейси Розенфельд, чем она сама. Трейси – кореянка американского происхождения – работала адвокатом и фанатично занималась бегом. И все же было приятно проводить время вместе с другой супружеской парой, наслаждаться городом и тем, что он может предложить вам в выходные дни. Женщины уводили мужей от ненужных разговоров (больничный персонал, больничная политика, больные раком дети) и, по большому счету, притворялись близкими подругами, которыми они в реальной жизни, конечно, никогда не были. Они могли обсуждать и мюзиклы, и серьезные постановки, и то, как и кого и за что раскритиковали в последнем номере журнала «Нью-Йоркер».

Все это было довольно безобидно и могло бы продолжаться до сих пор. Но как-то раз, лет пять назад, Джонатан пришел домой и заявил, что Стю сообщил ему очень интересную вещь. Они собирались поужинать вместе (так, ничего особенного, просто провести вечер в одном из местных ресторанов), но пару раз эти планы срывались. И тут вдруг Стю сказал, что ему очень жаль, но с сегодняшнего дня мужчины будут общаться только в больнице и только по работе. Трейси поддержала мужа и… ну…

– Ну? – переспросила Грейс, чувствуя, как у нее запылали щеки. – И что же?

– Ты с Трейси… не ссорилась случайно? – спросил Джонатан.

Грейс тогда охватило странное чувство вины, которое ощущаешь всякий раз, когда уверен, что не делал ничего плохого. Ну, или почти уверен, потому что нельзя быть в чем-то абсолютно уверенным. Люди стараются скрыть свои слабые места. Поэтому вы порой и не знаете, что случайно задели больную тему.

И они перестали встречаться с Розенфельдами, разве что только на мероприятиях, связанных с работой в больнице, а таких было очень мало. Иногда они случайно сталкивались в театре и тогда мило болтали ни о чем, обещая друг другу когда-нибудь поужинать вместе. Конечно, никто из них для этого ничего потом и не предпринимал. Впрочем, так вели себя и другие многочисленные супружеские пары, всегда безумно занятые работой, какими бы их действительные намерения при этом ни были.

Джонатан никогда больше не вспоминал о том эпизоде. Он привык к потерям, конечно же, причем даже не к потерям в прямом смысле слова, а к смерти, из-за этой жуткой, изнурительной, мучительной и безжалостной болезни. Были и другие потери, которыми нельзя было пренебречь, тем более что некоторые люди продолжали жить и трудиться где-то рядом, скажем, на Лонг-Айленде. По личному и весьма профессиональному мнению Грейс, на это повлияли отношения с семьей, в которой вырос сам Джонатан. В частности, родители, которые ни в чем и никогда не поддерживали его, разве что только не применяли физической силы, а также его брат, который так и не понял, что сам потерял оттого, что лишился братской любви. Джонатану не требовался большой круг общения, да у него никогда такого и не было. По крайней мере в то время, когда он уже состоял в отношениях с Грейс. Он создал собственную семью с Грейс и Генри.

Шли годы, и Грейс стала чувствовать то же самое. И тоже научилась отпускать людей. Сначала это было трудно, – самый сложный момент наступил, когда исчезла Вита, – потом все легче и легче, когда одна или две подружки из магистратуры перестали с ней общаться. Пропадали друзья из Киркленд-хаус (сейчас они где только не обосновались, а встречались лишь на свадьбах у общих знакомых). Пропадали и те подружки, которые вообще непонятно откуда взялись, но ей было хорошо в их компании.

Конечно, ни она, ни Джонатан не были затворниками. Оба активно участвовали в жизни города, и дни их были насыщены встречами с разными людьми и всевозможными событиями. И хотя Грейс никогда не считала себя очень мягкой и милой особой, ничего страшного в этом не было. Она заботилась о своих пациентах, и ей было вовсе не безразлично, что эти люди делают и что с ними происходит после того, как они покидают ее кабинет. Она считала это нормой. Ей тоже часто звонили посреди ночи в течение многих лет, и она всегда отвечала на эти звонки и делала то, что должна была делать. Ей приходилось даже беседовать с потерявшими голову от безысходности людьми в отделениях экстренной медицинской помощи, связываться по телефону с диспетчерами, парамедиками и специалистами приемных отделений разных больниц и реабилитационных центров по всей стране.

Однако ее стандартная настройка была на режиме «выкл», а не «вкл». Так что если не приходилось волноваться за перевозбужденное состояние или депрессию пациентов, или задумываться о том, станут ли они ходить к ней каждый день, как обещали, в остальном она ни о чем не тревожилась.

А вот Джонатан был совсем другой породы. Он обладал прямо-таки губительной добротой, этот исключительно бескорыстный человек, абсолютно лишенный эгоизма. Он мог успокоить и умирающего ребенка, и почти потерявших надежду родителей, найти для них нужные слова. Иногда одно только его прикосновение возвращало и укрепляло эту надежду, которой, казалось, уже не было места в их душах. И делал он это умело и обязательно с исключительной добротой.

Бывали времена, когда печаль о тех, кого он оставил в палатах, а иногда и в морге, так прихватывала его, что он не мог даже говорить по возвращении домой. Тогда он шел в свой кабинет в самой дальней части квартиры – в комнату, которая должна была принадлежать, как они надеялись, их второму ребенку, – и оставался там, вне семьи, пока не выходил из этого ужасного состояния.

Как-то раз, в ту самую осень, когда они познакомились, Грейс приехала к нему в больницу (Джонатан уже был интерном) и увидела, как он обнимает пожилую женщину, сотрясаемую горестными рыданиями. Сын этой женщины, мужчина средних лет с синдромом Дауна, умирал в этой больнице от врожденного порока сердца. Эта смерть была ожидаема с самого момента его рождения, но женщина все равно безутешно рыдала. Грейс приехала за несколько минут до того, как должно было закончиться тридцатишестичасовое дежурство Джонатана. Но теперь, стоя в конце коридора и наблюдая эту сцену, она испытывала чувство стыда, будто само ее присутствие пачкало эти чистейшие человеческие отношения.

В то время она сама уже училась на последнем курсе и считалась образцовой студенткой, достойный врач-практик в ближайшем будущем, специалист по психотерапии. И все же, и все же… то, что она увидела в конце длинного больничного коридора, подействовало как сокрушительный звуковой удар. Сила и мощь происходящего… никто не предупреждал ее о чем-то подобном, когда на семинарах она изучала фрейдовскую Дору из «Фрагмента анализа истерии». Не говорили ей об этом и на замечательном курсе по патопсихологии на первом году обучения. Чего только они там не проходили – были и шестеренки, и зубчатые колесики, и мышки в лабиринте, всевозможные теории, испытания лекарств и самые разные методы терапии: примитивные формы, антипатия, искусство и музыка, и долгие нудные беседы. Но вот это… Происходящее стало для нее невыносимым, хотя ее это совсем даже не касалось.

Истина заключалась в том, что Джонатан находил страдальцев повсюду. Или, если быть более точным, страдальцы сами находили его, как будто просто прятались или дремали в ожидании подходящей души, чтобы прицепиться к ней. Он подбирал грусть и печаль совершенно незнакомых людей и выслушивал исповеди провинившихся. Таксисты раскрывали ему все свои тайные переживания. Оказавшись на первом этаже их дома, он не мог пройти мимо консьержа, не выслушав его неутешительные новости о парализованном племяннике или родителе, постепенно впадающем в слабоумие. Он не мог спокойно поесть в их любимом итальянском ресторанчике, не расспросив хозяина, как переносит новое лекарство его дочь, страдающая фиброзно-кистозной болезнью. Такие беседы обычно заканчивались полным унынием, не меньше. Когда они оставались только втроем, Джонатан был бодрым и жизнерадостным, и это была одна из причин, по которой Грейс охраняла семью от постороннего вмешательства, причем достаточно успешно. И все же эти посторонние люди, казалось, не могли отказать себе в возможности воспользоваться его добротой и участием.

Видимо, в конце концов все это привело к тому, что, несмотря на все профессиональные страдания, Джонатан, казалось, в отличие от остальных перестал бояться боли. Наоборот, с ходу ввинчивался в ее водоворот, уверенный в том, что не отступит, пока не разгромит противника. Похоже, ему всегда это удавалось – победить с первого же легкого удара. За это Грейс любила мужа, восхищалась им, хотя и полагала, что такое положение дел истощает и ее силы. А иногда ситуация начинала ее беспокоить. Видимо, все же рак должен был когда-нибудь одолеть его. Боль и переживания, которые испытывали пациенты Джонатана во время борьбы с болезнью, и нескончаемое разноликое проявление печали и горя, сопровождающее этот процесс, – все это никогда, ни на йоту не ослабеет. И от этого ее муж становился таким ранимым и чувствительным. Сколько раз Грейс пыталась все это объяснить Джонатану! Ведь его чрезмерная вежливость, тонувшая в бесцеремонности окружающих людей, могла сильно навредить ему. Вот только он отказывался это понимать. Похоже, Джонатан был лучшего мнения о людях, чем его супруга.

Глава пятая

Доступ к сути вещей

Как только Грейс вышла из лифта и очутилась в заполненном гостями фойе апартаментов Спенсеров, ей стало ясно, что главной темой вечера стало отсутствие здесь самих хозяев. В частности, Салли все еще заметно трясло от столь неожиданных новостей. Мало того что Спенсеры не встречали прибывающих на мероприятие гостей до его начала, теперь еще выяснилось, что они вообще вряд ли появятся. Джонас, как им доложили, находился в Китае, но это было еще не так вопиюще, потому что место пребывания Цуки на данный момент было вообще неизвестно. Возможно, она отдыхала на другом конце города в своих владениях в Хэмптонсе. Она могла находиться даже где-то здесь, в своих необъятных апартаментах. Вот и все, что удалось разузнать членам комитета, но это уже не имело никакого значения. Главное, Цуки не было там, где они предполагали ее увидеть, а именно вместе с такими же родителями в жилище Спенсеров.

Салли была раздражена до предела, и ее состояние можно было назвать почти комичным – настолько усердно, но не очень успешно она пыталась сохранить видимость веселости и благодарности за прием перед обслуживающим персоналом семейства Спенсеров.

Пока Грейс сидела за своим небольшим столом в вестибюле, только один прибывший гость напрямую спросил ее, пришли ли уже сами Спенсеры и находятся ли они наверху.

– Я думаю, он сейчас в Азии, – ответила она с легким налетом неопределенности. Ей показалось, что Салли ожидала бы от нее именно такой реакции. Но теперь стало очевидно, что Салли этого совсем не хотела. Похоже, она решила, что гостей следует немедленно поставить в известность о положении вещей.

Грейс наблюдала за происходящим в фойе с бокалом шампанского в руке, которое с искренней признательностью приняла у принесшей вино Сильвии. Салли оживленно порхала от одной группы гостей к другой, одаряя своим вниманием каждого, словно несчастная колибри, в одиночку опыляющая весь сад и оставляющая за собой явный шлейф паники. Грейс и Сильвия угощались шампанским и следили за ее передвижениями.

Чуть раньше они уже пытались успокоить Салли, напомнив ей, что жилище Спенсеров было умопомрачительно огромным и достойным сравнения с музеем по количеству произведений искусства. И даже если это не служило извинением и гости были огорчены, обнаружив, что сам хозяин, титан мирового значения в области СМИ, отсутствует, они по крайней мере могут получить удовольствие, пируя на таком обширном пространстве. А титанам СМИ мирового значения вполне простительно находиться сейчас в более важном месте, нежели вечеринка по сбору денег для частной школы. Если подумать, то и большинство гостей тоже по вполне уважительным причинам могли бы заниматься более важными делами. А мужчины даже и не заметили бы (не говоря уж о том, что им было все равно), что супруги титана здесь тоже нет. Но с женщинами все обстояло иначе. Именно дамы могли накалить обстановку, узнав о том, что оба супруга улизнули от участия в мероприятии. Но это будет позже, когда закончатся торги и будут выписаны соответствующие чеки. А разве не ради этого все затевалось?

Там, где, собственно, жили Спенсеры, сейчас стоял кордон из их обслуги и секретаря, старшей в этой группе, а также не менее десятка охранников в форме, стерегущих двери комнат приватной зоны в апартаментах и обо всем докладывающих секретарю. (Это, конечно, не считая горничных, официантов и еще двух женщин, судя по всему, родом из стран Карибского бассейна, которые, как успела заметить Грейс, вынесли из кухни подносы с едой и, пройдя через кордон охранников, скрылись на неведомой территории.)

Предполагаемого эффекта избежать было нельзя. Получалось, что все мероприятие проводилось на шикарной, но как бы сданной в аренду территории. Скажем, как роскошный особняк в Ньюпорте или храм Дендур, а не просто дом семьи школьника, распахнувший двери для родителей одноклассников.

Грейс чуть раньше удалось подавить разочарование, и теперь она хорошо понимала, на что надеялась Салли, а может, и ждала прямо сейчас – остроумных комментариев о произведениях искусства и вообще обо всем, что они здесь видят. Ох, каких же трудов стоило достать вот именно такое камчатное полотно для штор в гостиной!.. Может быть, даже украдкой заглянуть в знаменитый гардероб (Цуки Спенсер нередко получала титул «Одета лучше всех»). Грейс знала, что Салли (впрочем, как, честно сказать, и она сама) надеялась исследовать огромный и богатый по запасам кухонный буфет, который Цуки (родом с Хоккайдо) набила всевозможными японскими экзотическими припасами. Грейс сама читала в журнале «Ванити фэйр», что дети Спенсеров строго соблюдали специальную диету для тех, кто стремится к долголетию. Еще хотелось увидеть то, что считалось типичной составляющей элитной нью-йоркской недвижимости, а именно огромную комнату-прачечную. Ее снимки опубликовал архитектурный журнал – там три прачки в специальной форме утюжили бесчисленные шелковые простыни наивысшей плотности.

Правда, без хозяев доступ к этой демонстративно охраняемой территории осуществить было невозможно, и когда Салли поняла, что планы придется скорректировать, ей пришлось трудновато.

За час до официального начала вечера по сбору денег для школы Рирден она металась с места на место (в сопровождении двух охранников, которые не оставляли ее одну ни на секунду), то поправляя стол для аукциона, то проверяя временный бар (возведенный в фойе под парадной лестницей). Сильвия и Грейс тоже неотступно следовали за ней. Видимо, ей хотелось хоть как-то скомпенсировать свое разочарование, и теперь она буквально утопала в безумных фантазиях, воображая себя хозяйкой этого городского поместья. Она, разумеется, оделась вполне подходяще для такой роли в жуткое платье тигровой расцветки от Роберто Кавалли, демонстрирующее достаточную часть большой (но по крайней мере своей, настоящей) груди, и выбрала туфли на таких высоких каблуках, что с трудом удерживала равновесие. Бриллианты в буквальном смысле осыпали ее с ног до головы. Грейс сразу вспомнились наборы для маленьких девочек с пластмассовыми сережками, ожерельем, кольцами и браслетами. Только здесь драгоценности были настоящими и на взрослой женщине.

– Посмотри на Малагу, – неожиданно произнесла Сильвия, и Грейс тут же проследила за ее взглядом. Малага Альвес стояла напротив огромного окна с бокалом красного вина в руке. Вторую руку она неловко держала за спиной. Женщина выглядела смущенной и одинокой. Правда, одиночество ее длилось всего несколько секунд. На глазах у Грейс и Сильвии начала разворачиваться очаровательная сцена.

Сначала к Малаге присоединился один, а затем и второй мужчина в смокинге – это был Натан Фридберг, тот самый, у которого путевки в лагерь стоили по двадцать пять тысяч долларов. Она взглянула на них и улыбнулась. И Грейс сразу же увидела мгновенно происшедшие изменения. Нет, даже не изменения, а полную метаморфозу. Поначалу она даже не поняла, свидетельницей чему стала. Малага, стоявшая между двумя высокими мужчинами – один красивый, а другой нет, – начала распускаться, как цветок (так, наверное, выразился бы Фицджеральд), становясь захватывающе великолепной.

На ней было простенькое розовое платье, сшитое по фигуре, но не обтягивающее тело недавно рожавшей женщины, длиной чуть выше красивых коленей. На шее золотой крестик и более никаких украшений. Она чуть заметно улыбалась мужчинам, поворачивая голову то к одному, то к другому, демонстрируя при этом чудесный изгиб шеи. Грейс по-новому посмотрела на ее гладкую кожу и несомненно естественный контур бюста (вырез платья был достаточным, чтобы подчеркнуть его), а также чуть полноватые, но при этом совсем не тренированные руки. Итак, она выглядела… Грейс постаралась подыскать нужное слово… очень женственной.

В этот момент к Малаге подошел третий мужчина, довольно тучный, и Грейс смутно угадала в нем отца одноклассницы Генри – он работал в банке «Морган Стэнли». Очень, очень богатый господин. Все трое разговаривали то с Малагой Альвес, то друг с другом поверх ее головы, а она только смотрела на них. Она не только просто молчала, но и всем своим видом даже не пыталась реагировать на их высказывания и соглашаться с услышанным. А эти трое суетились и кидали реплику за репликой, стоя рядом с ней гораздо ближе, чем на расстоянии вытянутой руки. И пока Грейс и Сильвия наблюдали это действо, к группе подошел четвертый мужчина. Он сделал вид, что хочет поприветствовать одного из стоявших там, но почти сразу же переключил внимание на Малагу Альвес.

Что касается человеческих взаимоотношений, тут Грейс, конечно, не была новичком. Но сейчас она наблюдала проявление неконтролируемого притяжения между людьми. Малага Альвес обладала непримечательными чертами лица (к тому же она такая пухленькая! ее щеки были полноваты, так же, как и шея, и руки), но все это, вместе взятое, в целом представляло собой совсем иное создание. Наблюдая за мужчинами, Грейс была озадачена и немного расстроена. Их лицемерие вызывало у нее отвращение. Вполне очевидно, что у каждого из этих четверых были женщины среди обслуги, внешне напоминавшие Малагу Альвес, с такими же невыразительными лицами, гладкой кожей, оплывшей талией, полной грудью и бедрами под традиционно скромной форменной одеждой. Вполне вероятно, им приходилось общаться с женщинами, напоминавшими Малагу Альвес, по несколько раз в день во время работы или в собственных домах.

Женщины, похожие на Малагу Альвес, в этот самый момент могли ухаживать за их детьми или стирать им белье. Но вели ли себя эти мужчины с теми женщинами так же, как сейчас по отношению вот к этой незнакомке? Конечно, нет, если только хотели сохранить свой брак. Вот о чем рассуждала Грейс.

Великолепный зал был полон холеных женщин, всем известных и даже прославленных красавиц. Все они прошли всевозможный массаж и солярий, были подстрижены и причесаны, одеты в самые модные наряды. И все же вполне очевидный источник притяжения в этой толпе находился возле Малаги Альвес. Эта чистая и мощная сила могла свалить с ног любого титана, одновременно оставаясь незаметной для всех остальных сверкающих драгоценностями присутствующих дам. Грейс пришло в голову, а не напоминает ли все это песнь сирены. Она скользила взглядом от золотистых стен до сияющих окон, понимая, что такое притяжение смогла определить только лишь хромосома игрек.

Грейс передала свой бокал одному из официантов и отправилась помогать Салли. Та то ли сопровождала, то ли уводила всю толпу гостей из фойе в огромную гостиную, чтобы начать аукцион. Сильвия уже пребывала в компании со своим другом, когда-то отстающим по тригонометрии, а сейчас, судя по всему, возглавившим группу, представляющую американскую мебель в «Сотбис». Он был лысый и очень худой и предусмотрительно надел шелковый сине-зеленый галстук-бабочку (цвета Рирдена). Сильвия провела его за кафедру, установленную в углу зала.

– Всем привет! – пронзительным голосом произнесла Салли в микрофон и принялась стучать по нему длинным ногтем, пока все присутствующие не прекратили разговоры и не начали закрывать уши ладонями. – Все хорошо? – спросила она.

Толпа одобрительно загудела, давая ей понять, что у них все просто отлично.

– Привет! – повторила Салли. – Прежде чем начать, я хотела бы попросить вас поаплодировать нашим хозяевам, Джонасу и Цуки Спенсер. За их благородное и чудесное предложение, – совершенно неискренне добавила она. – Мы все так благодарны им!

Родители школьников зааплодировали, и Грейс присоединилась к ним.

– Я также хочу поблагодарить наш комитет, усердно работавший все это время, – продолжила Салли. – Они убедили вас прийти сюда, позаботились о достойном угощении, а также подготовили много такого, на что вы смогли бы потратить свои деньги. Аманда Эмери, где ты? Аманда?

– Привет! – проворковала Аманда где-то среди толпы и помахала сверкающей манжетой над белокурой головой.

– Сильвия Стайнмец? Грейс Сакс?

Грейс подняла руку, подавляя невольное раздражение.

Никогда она не была «Грейс Сакс». Не то чтобы ей не нравилась эта фамилия или мнимые ассоциации с «Нашей толпой» (линия Джонатана, между прочим, не имела ничего общего с Уорбургами, Лоэбами и Шиффами. Его предки были родом из штетла – еврейского местечка в Восточной Польше, – а потом очутились в Бостоне). И все же это была не ее фамилия. Она всегда была Райнхарт. Райнхарт на работе. Райнхарт на обложке книги, которая вот-вот увидит свет. И Райнхарт во всех документах, относящихся к Рирдену, в том числе и аукционных. Как ни странно, единственным человеком, называвшим ее Грейс Сакс, был ее родной отец.

– А я Салли Моррисон-Голден, – заявила Салли и выдержала паузу, чтобы ее смогли оценить по достоинству. – Я так счастлива, что мы сегодня здесь все вместе. Мы прославим нашу замечательную школу и сделаем все возможное, чтобы школьные годы наших детей стали самыми лучшими их днями, насколько только это возможно. Я знаю, – весело усмехнулась она, – что некоторые из вас сейчас подумают: «Неужели я и без этого недостаточно много плачу за обучение?»

Ожидаемый нервный смешок пробежал где-то в глубине толпы.

– Конечно, так оно и есть. Но наша обязанность сделать так, чтобы в Рирдене могли учиться дети, которых мы хотим там видеть, чтобы они могли посещать занятия, несмотря на сложные финансовые обстоятельства.

«Неужели? – подумала Грейс. – С каких это пор?»

Толпа похлопала без особого энтузиазма.

– И конечно же, – добавила Салли, – мы должны быть уверены в том, что наши замечательные преподаватели получают достойную зарплату и мы не потеряем их, как это происходит в других школах. Мы любим наших учителей!

– Эва как! – выкрикнул кто-то из стоявших у картины Джексона Поллока, вызвав взрыв смеха, если не своим просторечием, то столь неожиданным выражением чувств.

Разумеется, в Рирдене действительно ценили преподавателей, отметила про себя Грейс. Правда, недостаточно для того, чтобы пригласить их на сегодняшнее мероприятие. Но ведь лишь очень немногие из них могли позволить себе купить билет за триста долларов.

– Так что надеюсь, вы все захватили с собой чековые книжки, друзья мои, поскольку хотя мы и собрались здесь для того, чтобы выпить чудесного вина, попробовать изумительные закуски, все же чистая прибыль – это чистая прибыль, и итоги никто не отменял! – Салли широко улыбнулась толпе, радуясь собственной речи и остроумию. – Мы принимаем карты «Виза». «Мастеркард», «Американ экспресс блэк кард». А еще акции и облигации!

– Произведения искусства! – подхватила Аманда Эмери. – Недвижимое имущество!

Толпа ответила неуверенными смешками.

– А теперь, – заявила Салли, – прежде чем мы засучим рукава и займемся серьезным делом, то есть начнем тратить наши денежки, наш собственный мистер Чипс, Роберт Коновер, был бы счастлив дополнить этот вечер своей приветственной речью. Роберт?

Директор школы помахал рукой из дальнего конца зала и стал пробираться сквозь толпу к кафедре.

Грейс позволила себе мысленно отвлечься от его вполне предсказуемой речи. Он снова начал говорить о благодарности всем и вся, снова напомнил всем присутствующим, зачем им нужны деньги, и как же будет здорово, если родители проявят уважение по отношению к превосходному образованию, получаемому их детьми, и какое огромное значение все это имеет для преподавателей.

Потом Грейс позволила и своему взгляду бесцельно блуждать по залу. Сильвия сидела рядом с ней за маленьким столиком с портативным компьютером наготове, чтобы начать записывать ставки. На экране ноутбука было хорошо видно время: 8:36. Это означало, что Джонатан уже не просто опаздывает, а опаздывает очень серьезно. Она взглянула сначала на гостей в углах зала, потом пробежала глазами по всей толпе, словно мысленно прочесывая ряды людей слева направо и с задних рядов до передних. Мужа здесь не было. Не было его и среди стоявших в дверях гостей, и даже среди группы опоздавших, ввалившихся в тот самый момент в фойе. Это были родители дошколят, прибывшие сюда, судя по всему, после какой-то гулянки. Будучи изрядно навеселе, они, видимо, не заметили раздевалку внизу и явились в аукционный зал, как некое облачко мехов и кашемира, заливаясь смехом, словно не имели ничего общего с вечером, посвященным Рирдену. Наконец, до одного из вновь прибывших дошло, где они находятся, и он быстро угомонил остальных. Но этот человек явно был не из их компании и стоял не вместе с ними в лифте, когда дверцы раскрылись, выпуская их сюда. Поэтому он сразу же удалился.

Итак, что мы имеем. Траурный визит вежливости, очевидно, затянулся, чего Джонатан не предполагал. Его пригласили к столу, а может быть, мама ребенка не отпускала его. Потому что, наверное, когда уходит врач ее ребенка, сам ребенок тоже как бы навсегда покидает ее. Или же начался каддиш или миньян, и Джонатану пришлось остаться. Грейс сомневалась, что он помнит наизусть поминальные молитвы (несмотря на пережитое количество похорон), но он мог просто поприсутствовать, кивая в такт остальным.

Ее удивило, что он снова пошел с траурным визитом к родителям умершего ребенка, что вообще смог это выдержать. И снова убитые горем люди, и снова молитвы. «Груз, который ему пришлось нести, – больные дети и их родители – все это принадлежало другому миру, для которого данный зал оставался непроницаемым», – размышляла Грейс. Она смотрела на присутствующих, на их чуть раскрасневшиеся лица, радостно кивающие в ответ на жизнеутверждающую речь директора головы… Скорее всего, их здоровые и воспитанные дети были по достоинству оценены в очередной статье по анализу положения дел в частных школах Нью-Йорка. Или же они планировали достичь еще большего успеха в Лиге Плюща, чем школы Тринити или Ривердейл. Гости дружно улыбались и смеялись, словно кто-то дирижировал ими с кафедры. А почему бы и нет? В их мире наверху, над городом, все было чудесно. Эти люди делали деньги из других денег, а женщины набивали ими свои гнездышки. Даже она, как и все остальные, попыталась поучаствовать «пожертвованием» ради – о, какое совпадение! – той самой школы, где учились их дети. Неужели все это находится на одной планете с тем, чем сейчас занимался ее муж?

Она попыталась представить его себе в крохотной квартирке в Краун-Хайтс, плечом к плечу со скорбящими людьми. К пальто приколот лоскуток ткани. Рукопожатия, склоненные в молитве головы. И еще чувство – в этом она была абсолютно уверена – чувство собственного полного провала.

Теперь уже было неизвестно, когда он приедет. И приедет ли вообще, вынуждена была признаться сама себе Грейс. И на очень короткое время она позволила волне возмущения захватить ее. Но это ощущение сразу же прошло, сменившись чувством вины.

Иногда она по-настоящему ненавидела себя.

В этот момент, без всякого предупреждения аукционист «Сотбис» нарушил сценарий.

– Посмотрите сюда, – начал он.

Он держал в руке стакан, наполовину заполненный водой. Самый обыкновенный стеклянный стакан. Грейс, сразу понявшая, к чему это приведет, не осмеливалась посмотреть на Салли.

– Мое личное пожертвование школе Рирден – это и есть причина, по которой мы все сегодня здесь собрались. Таким образом, я предлагаю купить стакан водопроводной воды из крана на кухне. Это обычная водопроводная вода Нью-Йорка. Любой из вас мог бы пройти отсюда на кухню и налить себе точно такой же.

«Да нет, не могли бы», – подумала Грейс.

– Позвольте мне кое о чем спросить вас. Какова же цена этого стакана воды? Насколько он для вас ценен? – Аукционист оглядел присутствующих. Очевидно, он исполнял тот же трюк или нечто подобное много раз, но все равно наслаждался моментом, и это было видно.

– А этот стакан наполовину полный или наполовину пустой? – выкрикнул кто-то из толпы.

Аукционист улыбнулся.

– Какие будут ставки? – И он поднял стакан над головой.

– Тысяча, – заявил какой-то джентльмен в самом центре зала. Им оказался Натан Фридберг.

– Ага! – обрадовался аукционист. – Вот теперь этот стакан воды стоит тысячу долларов. Значит ли это, сэр, что вы готовы пожертвовать одну тысячу долларов родительской ассоциации Рирдена, а в обмен на это станете обладателем стакана воды?

Натан Фридберг рассмеялся. Грейс увидела, как его жена, стоявшая рядом с супругом, в одной руке, украшенной камнями, держит бокал, а другой сжимает локоть мужа.

– Нет, – отозвался Натан, усмехаясь. – Но я желаю пожертвовать две тысячи долларов!

Казалось, в этот момент с толпы схлынуло напряжение. Все гости как будто разом выдохнули и пришли в движение.

– Теперь этот стакан воды стоит две тысячи долларов. – Аукционист одобрительно кивнул. – А сейчас наступает тот самый момент, когда мы должны напомнить себе, зачем мы всё же оказались здесь. Может быть, нам нужна контрамарка на бродвейское шоу? Вероятно, нет. В состоянии ли мы сами забронировать апартаменты в Париже? Конечно же, да. Но не в этом суть нашей встречи. Мы собрались здесь, чтобы отдать деньги школе, а забота о наших детях дорогого стоит. И все лоты, которые мы выставим на аукцион, действительно достойны наших денег. Хотя, должен сказать, – тут он усмехнулся, – я присутствовал на многих аукционах, и вы, друзья мои, тоже понимаете, чего стоит провести большой аукцион.

– Три тысячи, – вмешался Саймон Голден, поднимая руку.

– Благодарю вас, – отозвался аукционист, поднимая стакан еще выше и демонстрируя, таким образом, еще раз уже столь ценную воду. – Я же говорил вам, что намерен собрать максимум на этом лоте, не так ли?

Гости снова засмеялись. В битву вступил еще один родитель, потом еще. Цена лота росла, увеличиваясь на тысячу долларов с каждой новой ставкой. Аукционист снова продемонстрировал стакан, когда его стоимость достигла одиннадцати тысяч долларов. Складывалось впечатление, что он сам уже понял: дальше повышать цену не имело смысла.

– Еще ставки будут? Нет? Я вас предупредил.

Ставок больше не было.

– Продано! Стакан водопроводной нью-йоркской воды уходит джентльмену в симпатичном синем галстуке за одиннадцать тысяч долларов. Ваша вода, сэр.

Зал взорвался аплодисментами. Натан Фридберг пробрался в переднюю часть зала, принял стакан из протянутой руки аукциониста и осушил до дна свой приз.

– Очень вкусно, – доложил он. – Вода того стоила. До последнего цента.

Тестостерон был сброшен, и начался собственно аукцион. Путешествия и драгоценности, угощения от шеф-повара в гостинице «Блу хилл», билеты на вручение премии Тони, неделя на курорте Каньон-Ранч… Появлялись всё новые лоты, их описания представляли на специальной гелиевой подушечке, а каждый звонкий удар молотка по кафедре сопровождался возбужденным дружным выдохом присутствующих.

Салли была вне себя, Грейс это сразу поняла. Только половина лотов была объявлена, а результаты уже давно превзошли все их ожидания. Происходящее казалось абсурдом, однако подобные вечера не были чем-то исключительным, и даже Грейс это знала. В школе Далтона кто-то выставил на аукцион визит в Овальный кабинет для ребенка, чей родитель купит этот лот. Кто-то из родителей в школе Спенса купил право сидеть рядом с Анной Винтур на шоу во время Недели моды (правда, беседа с самой королевой моды, по-видимому, в стоимость не входила). Ходили слухи, что в университетской школе «Коледжиет» с молотка пошла личная встреча с главами приемных комиссий в Йельский университет и школу Амхерст. Другими словами, доступ к тем вещам, которыми не пренебрегают. И даже такая мелочь, как экскурсия за кулисы гастролирующего театра, могла оказать частной школе неоценимую услугу. Доступ к информации. Доступ к сути вещей.

Грейс позволила себе выскользнуть из зала в разгар жаркой битвы за недельный отдых в Монтоке и направилась к туалетным комнатам, расположенным за фойе. Но кабинка оказалась занята.

– А еще одна есть? – шепотом поинтересовалась она у неотвратимого охранника, и он кивком головы указал на дверь, за которой час назад скрылись две женщины из кухни.

– А мне туда можно? – спросила Грейс.

Она очутилась в не очень широком коридоре, выстланном хрустящим под ногами покрытием из сизалевого волокна. С потолка через каждые три-четыре метра свисали миниатюрные люстры, свет в лампах был приглушен. Однако картины старых мастеров на стенах имели собственное освещение, и эти яркие пятна, казалось, сияли сами по себе. Не в силах устоять, она замерла перед картиной Рембрандта в стиле ню, дивясь тому, что находится сейчас не в музее, а в частной квартире, да еще и в коридоре ее задней части. Когда она закрыла за собой дверь, ей показалось, что вся остальная квартира с колоссальной вечеринкой просто испарилась.

По одну сторону коридора шли двери, как в студенческом общежитии или в крыле для прислуги, что, видимо, как раз и соответствовало действительности, как решила Грейс. Она вспомнила женщин в форменной одежде, и то, как они исчезли за этой дверью с подносами, видимо, освободившись от своих обязанностей. Неизвестно, находились ли они сейчас здесь или нет. Если нет, то, возможно, вместе с другой прислугой, ушли уже в какой-то другой дом Спенсеров.

Все двери были закрыты. Она шла дальше, от картины к картине, словно перепрыгивала на реке с одной кувшинки на другую, минуя двери комнат. И вот в конце коридора показался туалет. По контуру двери горели лампочки, и еще она определила его по ослепительно-белому кафелю. Эта дверь тоже была надежно заперта. Внутри ровно гудел вентилятор. Текла вода. И доносился еще какой-то звук. Грейс нахмурилась. Этот звук ей, как и любому психотерапевту, был хорошо известен. Кто-то плакал, причем горько и искренне, заглушая рыдания ладонями. Даже спустя годы, в течение которых она столько раз видела и слышала, как плачут люди, оставалось в этом звуке что-то острое и невыносимое. Грейс стояла в паре метров от двери. Ей не хотелось своим присутствием усилить боль неизвестной женщины, если та вдруг поймет, что ее услышала незнакомка.

Несложно было догадаться, кто находится внутри и почему плачет. Грейс, как и любая другая мать, живущая в Нью-Йорке и мало-мальски сведущая в житейских делах, понимала, что женщины, заботящиеся о чужих чадах из привилегированных семей, имеют и собственных детей. Но они, как правило, находились очень далеко. На других островах, в других странах. Сколько же сожаления, сколько горечи таилось за такими контрактами? Эта проблема никогда не обсуждалась ни между матерями, ни в школьном вестибюле. Конечно, она никогда не считалась секретом, но некая тайна тут присутствовала, в чем и заключалась чудовищная ирония, жестокая и бездонная.

«Неудивительно, что она рыдает», – подумала Грейс, глядя на запертую дверь и продолжая стоять на сизалевой дорожке в двух метрах от цели. Возможно, эта женщина оставила собственных детей в каком-нибудь убогом жилище, таком далеком во всех смыслах от этого роскошного пентхауса, чтобы заботиться о детях Джонаса и Цуки Спенсер, чтобы отдавать им свою любовь, вот здесь, на самом верху этого неизмеримо дорогого города. Возможно, она просто воспользовалась моментом, когда дом был переполнен гостями, а сами хозяева отсутствовали, чтобы излить свое материнское горе – горечь разлуки с собственными детьми.

Грейс сделала шаг назад, надеясь, что дорожка у нее под ногами не захрустит. Так и вышло. Еще один шаг, потом она повернулась и отправилась назад тем же путем, как и очутилась здесь.

Войдя в фойе, Грейс почувствовала легкую вибрацию в сумочке и сразу достала телефон, чтобы прочитать сообщение от Джонатана. К своему удивлению, узнала, что он побывал здесь, в апартаментах Спенсеров, и провел по крайней мере какое-то время на аукционе.

«Приехал поздно из-за траур. визита, – писал он. – Только что звонили из больн. С одним пац. плохо, постараюсь приехать позже. ПРОСТИ».

В жизни Джонатана очень часто с его «пац.» было очень плохо. Это маленький мальчик или девочка, которых только что диагностировали. Или начался рецидив. Или кризис. В таких случаях Джонатану звонила обезумевшая от горя мать, для которой весь мир рухнул вместе с болезнью ее пятилетнего одаренного крохи. И шаткая гильотина, как колесница, привидевшаяся Иезекиилю, уже материализовалась над ее головой. Всегда находились родители, разъяренные от своей собственной беспомощности, готовые взорваться в любой момент. В течение многих лет на Джонатана нападали, к нему кидались и рыдали, его осыпали миллионом вопросов. Его призывали выслушивать исповеди…

«Это потому, что она когда-то занималась проституцией? Все это потому, что она курила тайком последние четыре года и даже во время беременности?»

Рабочие дни Джонатана походили на конвейерную ленту бесконечных кризисов, каждый отдельный случай угрожал жизни пациента, и все они имели свои всепоглощающие последствия. Даже Грейс, у которой зачастую простой сеанс обычной терапии превращался то в кирпичную непробиваемую стену, то в бездонную пропасть полного непонимания, даже она с трудом понимала, с какими поворотами болезни и реакции на нее приходилось иметь дело ее мужу каждый день.

«Не видела тебя», – напечатала она большими пальцами – этим навыком Грейс, к сожалению, уже овладела.

«Махал тебе, как идиот!» – написал он в ответ.

Грейс вздохнула. Не было смысла продолжать этот диалог. По крайней мере ему удалось сюда приехать.

«Увидимся дома, – напечатала она. – Чмоки».

«Чмоки», – пришел короткий ответ. Они всегда так заканчивали электронную переписку.

Когда из туалета выпорхнула Дженнифер Хартман, Грейс добродушно кивнула ей и вошла внутрь. Здесь сияла другая люстра, огромными и грубыми кусками стекла, оставляющими светлые пятна на стенах. Над унитазом висел автопортрет Уорхола, как раз та самая вещь, чтобы мужчины перестали мочиться. Грейс почему-то именно это пришло в голову. Она тщательно вымыла руки мылом с ароматом лаванды.

Аукцион подходил к концу. Оставался только лагерь для маленьких миллионеров (так окрестила Грейс предпринимательский опыт Натана Фридберга). Лот ушел за тридцать тысяч долларов после борьбы между четырьмя, потом тремя, а потом двумя претендентами. Сам Фридберг объявил во всеуслышание, что эта сделка будет оформлена в налоговой декларации как некоммерческое пожертвование. Грейс не узнала ухоженную супружескую пару, которой достался этот лот.

На этом аукцион закончился, все вздохнули с облегчением и принялись поздравлять сами себя. Салли, как заметила Грейс, наслаждалась крепкими объятиями директора Роберта. Аманда не отставала от нее и, выкрикнув не очень приличное «опа!», тоже обхватила руками свою более высокую подружку, заставив ее неуклюже подпрыгнуть на месте, как делали когда-то Хиллари и Типпер на съезде демократов. Мужчины обменивались крепкими рукопожатиями и активно перемещались по залу, по ходу рассыпая поздравления. Затем начался массовый исход. Несколько пар уже осмотрительно стояли у дверей, готовые удалиться. Здесь же находилась и Малага Альвес. Она держала аукционный каталог у лица, как будто это был веер. Кроме коротких приветствий на первом этаже, Грейс так и не поговорила с ней и теперь быстро проскользнула мимо женщины, опустив голову.

Через мгновение рядом с ней материализовался Роберт Коновер. Он положил ей на плечо широкую ладонь, прижавшись колючей щекой к ее щеке. Какую же замечательную работу проделала Грейс, заметил он.

– Это в основном Салли, – парировала Грейс. – И Спенсеры, конечно же. Надо отдать им должное.

– Ну, разумеется. Правда, заочно.

– Не нам обсуждать причины этого. – Она пожала плечами. – Лично я не стала бы цепляться за такие недостатки при столь щедром подарке. Кроме того, признайтесь: в их отсутствии было даже нечто привлекательное. Ну, примерно как в «Портном из Глостера».

– Скорее, это похоже на «кот из дома – мыши в пляс», – возразил директор школы. – Могу поспорить, мужчины сейчас разрабатывают план, как проникнуть в святая святых Спенсеров там, наверху.

– А женщины мечтают заглянуть в их гардероб, – подхватила Грейс.

Роберт рассмеялся.

– Черт! Я сам не прочь туда заглянуть.

– А Джулиан не смог прийти? – спросила Грейс. Она видела последнюю постановку в его театре, экспериментальную и достаточно трудную для понимания интерпретацию «Процесса» Кафки, и теперь ей хотелось поговорить об этом.

– К сожалению, он сейчас на конференции в Лос-Анджелесе. А где ваш супруг? Я видел его во время аукциона.

– Ему позвонили из больницы. Пришлось уехать.

Она заметила, как дернулась мышца на лице у Роберта. Но это было для нее привычным. Так происходило нередко, когда слово «больница» произносилось в связи с ее мужем.

– Боже, – словно прочитав ее мысли, произнес Роберт. – Как ему это удается?

Она вздохнула.

– Он делает для детей все возможное. И прогресс есть.

– Значит, все-таки он существует, этот прогресс?

– Конечно, – подтвердила Грейс. – Не такой заметный, как хотелось бы, но тем не менее да, существует.

– Даже не представляю, как он может каждый день просто входить в эти двери. Когда там лежала мать Джулиана – у нее был рак толстой кишки…

– Мне очень жаль, – машинально произнесла Грейс.

– Да. Она лежала там целый месяц года четыре назад, а потом еще несколько недель перед самым концом. Когда все закончилось и мы вышли оттуда в последний раз, я подумал: «Надеюсь, больше никогда в жизни не окажусь в этом здании». То есть я хотел сказать, что там повсюду, куда ни глянь, – боль, боль и боль.

«Да-да», – подумала Грейс, стараясь сохранять профессионализм, выражая свое сочувствие. Если бы Джонатан был здесь, то сказал бы Роберту Коноверу, что, да, конечно, работа напряженная, эмоции мощные, но при этом он остается привилегированной особой, поскольку именно ему позволено вторгаться в человеческую жизнь в моменты наивысшего напряжения и проявления сильнейших чувств. Именно тогда, когда инстинкт подсказывает окружить себя стеной и вежливо попросить всех посторонних удалиться. Потому что самое плохое, что только может случиться, самое ужасное, что только можно представить себе, все это уже происходит с ними, с их сыном или дочерью. Джонатан сказал бы, что не смог вылечить их ребенка, который был его пациентом, но ему почти всегда удавалось хоть чуточку облегчить ход болезни, то есть уменьшить боль, а это имело большое значение и для него самого, и для семьи ребенка. Ему задавали разные вопросы, суть которых сводилась к одному: «Как вам это удается?» Он слышал нечто подобное сотни раз, и это только в присутствии Грейс. И всякий раз отвечал без тени раздражения и с неизменной широкой улыбкой. Но Джонатана здесь не было. А сама Грейс не была уполномочена отвечать вместо него.

– Это очень сложно, – ответила она Роберту.

– Боже мой! Я вообще там полностью теряюсь. – Он повернулся, чтобы горячо, но в довольно привычной манере поприветствовать какого-то мужчину. Тот только успел положить ему на плечо свою тяжелую ладонь по пути к лифту. Затем Роберт снова повернулся к Грейс.

– Я был бы там совершенно бесполезен. Только голосил бы, вот и все. Я хочу сказать, что теряюсь и буквально схожу с ума, когда детям приходит отказ из колледжа, который они поставили первым в своем списке.

– Ну, что же, – сухо отозвалась Грейс. – Это, конечно, трагедия мирового масштаба.

– Я серьезно, – подтвердил Роберт. По всему было видно, что он ждет серьезного ответа.

– У моего мужа очень сложная работа. Но он помогает людям, следовательно, это того стоит.

Роберт кивнул, хотя, похоже, такой ответ его не удовлетворил. Чуть позже Грейс подумала, почему подобные вопросы до сих пор не считаются невежливыми? Вы же не спросите у парня, который чистит отстойники: «Как вам это удается?» Но сейчас ей хотелось, чтобы и Роберт подумал, будто у нее самой тоже остаются сомнения на этот счет. Роберт ей нравился.

– А у меня есть отличные новости о вашем маленьком школьнике. Он очень, очень хорошо успевает.

Грейс смущенно улыбнулась. Конечно же, в отличной успеваемости Генри не было ничего странного. Он рос таким умницей, но это было не его заслугой, а просто случайным сочетанием ДНК. Однако он так усердно занимался, что его достижения нельзя было отнести только на счет некоей мозговой лотереи. Он не относился к тем, кто пускал на самотек или, что еще хуже, топил свой потенциал, поскольку не ценил его или просто не хотел считать, что это важно для окружающих его людей. И все же было как-то странно обсуждать его успехи сейчас, как будто они находились на родительском собрании, куда родители наряжаются в пух и прах, только чтобы узнать, как учатся их дети.

– В этом году ему нравится их учитель математики, – честно признался директор школы.

И тут к ним присоединилась Салли Моррисон-Голден. Она обняла Роберта за плечи, возможно, больше чтобы удержать равновесие, нежели выразить свои чувства. Грейс заметила, что Салли пьяна, причем далеко не «чуточку». Она покачивалась на своих высоких каблуках, а на левой щеке у нее красовался розовый полумесяц чьей-то губной помады. После того, как были подведены итоги аукциона или хотя бы примерно подсчитаны его результаты, она, видимо, позволила себе расслабиться. А теперь окончательно слетела с катушек.

– Какой чудесный вечер, – сообщил ей Роберт.

– Просто на «ура», – с сарказмом в голосе ответила Салли. – Как мило со стороны наших хозяев показаться гостям, правда же?

«Ее до сих пор это гложет?» – удивилась Грейс, а вслух сказала:

– Это неважно. Все было замечательно, и у нас все получилось. Как вам понравились апартаменты, Роберт? Просто невероятные.

– Если бы я здесь жил, то уже был бы дома, – дружелюбно отшутился директор школы. – И тот Френсис Бэкон над диваном принадлежал бы мне. А это было бы очень мило. – Он расцеловал обеих женщин в щеки и покинул их. Салли совершенно не расстроилась оттого, что он ушел.

– Тебя Малага нашла? – поинтересовалась она. – Она тебя искала.

– Меня? – нахмурилась Грейс. – Зачем я ей?

– Боже, ты можешь себе представить, как у всех тех мужиков слюнки текли, когда они на нее смотрели? Они мне напомнили собак Павлова. Мы с Амандой решили, что тоже будем такими, как она. А Джилли Фридберг чуть с ума не сошла. Она выбралась из толпы и буквально оттащила от нее своего мужа.

Грейс только скромно улыбнулась, втайне пожалев, что не стала свидетельницей такого замечательного эпизода, а вслух произнесла:

– Она выглядела очень мило.

Салли стояла, чуть заметно покачиваясь. Когда она двинулась вперед, создалось впечатление, что она идет на цыпочках. Впрочем, учитывая высоту ее каблуков, это было недалеко от истины. Затем она изменила направление и двинулась к обеденному залу. Грейс, которой не терпелось уйти отсюда, отправилась искать Сильвию.

– Мы уже можем уйти? – спросила она. – Как считаешь, это будет нормально?

– Более чем, полагаю. Думаю, это обязательное условие, – согласилась Сильвия. – Ты видела, как на нас эти охранники поглядывают? Они хотят, чтобы мы ис-чез-ли.

– Ну, тогда ладно, – с облегчением в голосе произнесла Грейс. Она была уверена, что прислуге не понравится, если гости задержатся в доме. Но еще ее беспокоило то, что Салли, возможно, постарается не только не спешить с уходом, а еще и начнет разбирать результаты аукциона под картиной Джексона Поллока. – Я ухожу. Я уже готова.

– А где Джонатан? – спросила Сильвия. – Кажется, я его сегодня тут видела.

– Да, он здесь был, – подтвердила Грейс. – Но ему позвонили насчет одного пациента, и пришлось вернуться в больницу.

– В центре Слоуна-Кеттеринга? – спросила Сильвия. Как будто Джонатан работал где-то еще.

Грейс приготовилась выдержать еще один раунд допроса из серии «Как у него это получается?», но, к счастью, Сильвия сдержалась. Она ничего не сказала, и Грейс удалось уйти, прежде чем кто-то еще успел ее остановить.

Ей хотелось оказаться дома к тому времени, как вернется Джонатан, ждать его на тот случай, если она будет ему нужна. И если опыт правильно подсказывал ей, он может очень сильно в ней нуждаться. Он только что помогал хоронить восьмилетнего пациента в Бруклине, а теперь у еще одного его пациента наступил кризис. Джонатан будет в ужасном состоянии, когда бы ни вернулся. Он принимал все это слишком близко к сердцу.

Часть II

Во время

Глава шестая

Не очень долго

Конец ознаменовался не грохотом и не хныканьем, а безмолвным миганием иконки конверта на ее сотовом телефоне. Когда-то иконку запрограммировали вспыхнуть один раз на первом сообщении, два раза – на втором, и так далее, пока не образовывалась некая внутренняя критическая масса сообщений, после чего иконка мигала непрерывно, словно дрожащее крылышко переливчато-зеленого цвета в углу дисплея ее мобильника. Позже она вспомнит это мигание, такое обычное, что она не обратила на него внимания при приеме первых за утро пациентов (пару, обреченно сражавшуюся за сохранение брака), во время второго сеанса (давнего пациента на пороге маниакального психоза) и даже в обеденный перерыв, который она посвятила интервью с продюсером из издания «Тудэй».

Со времени благотворительного аукциона «Рирденский вечер» прошло четыре дня.

Статья в «Тудэй» появится не раньше, чем после Нового года, но в преддверии наступающих праздников, как объяснила продюсер, они старались работать на опережение.

– Вам уже дали выступить в срочных новостях?

Грейс ответила «нет». Не дали, но разве это не было очевидно?

– Да, подобные истории могут немного меняться, если обнаружится что-то новое.

Бравшую у нее интервью журналистку звали Синди Элдер. Грейс записала ее имя в блокнот по старой привычке, сложившейся за годы разговоров с потенциальными клиентами. Забавно, но голос у Синди Элдер был молодой, почти как у студентки.

– Что, как вам кажется, следует узнать о заинтересовавшем вас человеке в первую очередь?

– Я думаю, – ответила Грейс, – тут скорее встает вопрос о том, чтобы слушать то, что кто-то пытается вам сказать, нежели о том, чтобы задавать вопросы о каких-то личностных особенностях, так называемых краеугольных камнях или же об отрицательных моментах, на которых люди заостряют внимание, когда с кем-то встречаются. Например, деньги или религия. Подобные вещи, конечно, важны, однако я бы поспорила: куда важнее услышать и определить, что уже сообщают вам поведение и интонации человека, когда он рассуждает о каких-то идеях или людях.

Грейс слышала, как чуть вдалеке Синди Элдер щелкает пальцами по клавиатуре и прерывисто и поощрительно бормочет: «Мм-хм…»

Она дала уже достаточное количество интервью, чтобы определить, куда подует ветер. Нравится это ей или нет, но книгу «Ты же знала» представят миру как руководство по свиданиям, которое – очень возможно – поставят на полки по соседству с одиозным «Руководством по отношениям для чайников». Она полагала, что избежать этого нельзя, если ей хотелось, чтобы книга стала бестселлером.

– Что конкретно можно определить по поведению или интонациям мужчины?

– Можно услышать презрение или пренебрежение к бывшим партнерам, коллегам, родителям, братьям или сестрам. В жизни все мы испытываем негативные чувства к некоторым людям, но враждебность как модель поведения весьма проблематична. А у мужчин враждебность к женщинам как таковым является огромным «красным флагом».

– Хорошо, – отозвалась Синди Элдер, стуча по клавишам. – Что еще?

– Недостаток интереса к другим. Разговоры о людях, словно они существуют лишь по отношению к нему, а не как отдельные личности. В этом он, возможно, никогда не изменится, ни с женитьбой, ни даже с появлением детей. Необходимо помнить, что это человек, который вступил в зрелый возраст со сформировавшимися убеждениями, и они его устраивают достаточно, для того чтобы демонстрировать их перед человеком, которого он не очень хорошо знает и на которого теоретически хочет произвести впечатление.

– Правильно, – раздался голос Синди.

– Так что наша обязанность, в особенности как женщин, состоит в том, чтобы быть очень внимательными. Нам свойственно проявлять узость взглядов, особенно с мужчинами, которые привлекают нас физически. Если симпатия и влечение достаточно сильны, они могут притупить восприятие.

Синди перестала печатать.

– У вас все как-то очень по-научному. Это вы специально?

– Ну, – ответила Грейс, – и да, и нет. По-моему, вполне можно быть романтичной, но все же не позволять себе терять голову. Не всякая симпатия обязательно приводит к долгим отношениям. Неприятности начинаются тогда, когда влечение к потенциальному партнеру становится настолько сильным, что мы перестаем слышать, что он на самом деле нам говорит.

– Ну, например…

– Например… «Вообще-то ты меня не очень интересуешь как партнер». Или: «Меня никто не интересует как партнер». А вот еще: «Не интересует любая женщина как партнер». Подобное всплывает гораздо чаще, чем вы думаете. Или же: «Ты меня интересуешь как партнер, но только на моих условиях, и условия эти сделают твою жизнь невыносимой».

– Отлично! – воскликнула Синди. – Кажется, у меня все.

– Вот и прекрасно, – ответила Грейс. Они поблагодарили друг друга, и Грейс сбросила вызов. Потом снова посмотрела на мобильник. Чуть раньше, ожидая, пока зазвонит городской телефон, чтобы напомнить о назначенном сеансе, она проглядела отправителей и решила не обращать внимания на сообщения.

Первое из них высветилось как «М-Г», ее собственное сокращение для Салли Моррисон-Голден, чей поток информации после аукциона был едва ли меньше, чем до благотворительного мероприятия. Второй отправитель – школа Генри, но не конкретный человек в администрации, который связывается с родителями в случае болезни ребенка или необходимости обсудить оценки или поведение с преподавателем. Это была типичная циркулярная рассылка Рирдена на электронные адреса с объявлением о проведении завтра дня «Безумной шляпы», о раннем роспуске учительского семинара в следующий понедельник или о подтвержденном случае педикулеза в детском саду. Отвечать на это не требовалось. Грейс иногда просыпалась зимним утром от этих безличных сообщений о снегопаде или позднем начале занятий, а этим утром снег и вправду пошел, несильный, ранний для зимы, но не очень густой, на который едва ли требовалось реагировать. Она пролистала вниз. Сильвия Стайнмец. М-Г. М-Г. М-Г.

«Девушки, да успокойтесь вы», – раздраженно подумала она.

Это станет последним моментом в ее жизни, который она потом станет определять как «еще до того».

Затем она открыла сообщения.

Первое от Салли. «Всем привет. Люди до сих пор пишут, как все было потрясающе, и поступило несколько запоздалых пожертвований. Нам еще нужно кое-что разобрать, не очень много. Думаю, закончим через час, самое большее – полтора. Аманда любезно предложила свой дом. Следующий четверг в 9 утра всем подойдет? 1195 Парк-авеню, квартира 10Б. Дайте мне знать как можно быстрее».

Потом из школы. «С прискорбием вынуждены сообщить родителям, что в семье одного из наших учеников четвертого класса произошла трагедия. Завтра с учениками всех трех четвертых классов будут работать психологи. Хотим попросить всех членов нашего школьного сообщества проявить чуткость и понимание. Благодарю вас. Роберт Коновер, директор школы».

«И что бы это конкретно значило?» – подумала Грейс. Это заявление – или электронное письмо, или объявление, или что там еще – было явно составлено таким образом, чтобы смысл его оставался неясен. Очевидно, что кто-то умер, но этот кто-то не был четвероклассником. Это, подумала она, не описывалось бы как «семейная трагедия». А «семейные трагедии», разумеется, случались и раньше, и в Рирдене, и везде. Только в прошлом году у двоих учащихся средних классов скончались отцы: один от рака, другой погиб на разбившемся в Колорадо частном самолете. И ни одна из тех смертей не вызвала такой электронной рассылки. «Речь явно о самоубийстве», – подумала Грейс. С собой покончил либо кто-то из родителей, либо брат или сестра, но не те, что учились в Рирдене – это тоже облеклось бы в другую словесную форму. Все это, на самом деле, легло тяжелым грузом. Зачем делать подобную рассылку, которая лишь подстегнет досужие рассуждения и нанесет урон чуткости и понимаю, которые как раз и требовались? Если не собираетесь ничего сообщать, зачем выпускать коммюнике?

Раздраженная, она удалила сообщение.

От Сильвии: «Да, в четверг устраивает. Могу на несколько минут опоздать, утром нужно сдать врачу Дейзи ее анализ мочи».

От Салли: «Тема: семейная трагедия в 4 классе. Кто-нибудь что-нибудь знает?»

«Она не в теме», – подумала Грейс, удаляя сообщение.

Снова от Салли: «Грейс, срочно позвони мне».

Опять от Салли: «Грейс, это Малага Альвес. Слышала?»

Вот этот текст она не удалила. Она его перечитала, потом еще раз, словно что-то изменится или по крайней мере обретет смысл. Малага Альвес – «это»? Что еще за «это»?

Когда телефон у нее в руке и вправду зазвонил, она вздрогнула и крепче сжала аппарат, потом нетвердой рукой поднесла к уху. Звонила Сильвия. Грейс замешкалась, но лишь на мгновение.

– Привет, Сильвия.

– Господи, ты слышала о Малаге?

Грейс вздохнула. Казалось, нужно слишком много сил, чтобы определить, что она знает, а что нет.

– Что случилось? – спросила она.

– Она умерла. Поверить не могу. Мы ведь только в субботу все с ней виделись.

Грейс кивнула. Она на секунду осознала, что ей хочется сказать все приличествующие слова, а затем просто продолжить разговор. Ей вообще-то не хотелось узнать больше или принимать это близко к сердцу, или испытывать боль при мысли о мальчишке-четверокласснике или о ребенке, которого так экстравагантно нянчили на плановом собрании несколькими днями раньше.

– Что ты узнала?

– Ее сын… Как его зовут?

– Мигель, – быстро ответила Грейс, удивившись сама себе.

– В понедельник Мигель сам вернулся домой после того, как мать не пришла за ним. Он обнаружил ее в квартире, рядом с ребенком. Просто ужас.

– Подожди-ка… – Грейс попыталась расставить все по местам, по-прежнему не желая ничего знать. – А… с ребенком все нормально?

Похоже, Сильвия крепко задумалась.

– Понимаешь, этого я не знаю. Думаю, нормально. По-моему, в противном случае мы бы об этом услышали.

«Ах, вот как», – подумала Грейс. Выходит, теперь она принадлежала к заинтересованной стороне под названием «мы».

– Ты получила уведомление из школы? – спросила Сильвия.

– Да. Вообще-то не очень его поняла. Конечно, я догадалась, что произошло что-то очень нехорошее.

– Ну, – чрезвычайно ядовито произнесла Сильвия, – там же было слово «трагедия».

– Да, но… Не знаю. Там вроде как развели огонь, а потом подлили туда масла. Вот только зачем? Я в том смысле, что это, разумеется, очень печально, но почему они прямо не заявили, что скончалась родительница четвероклассника? Именно так они и поступили в прошлом году, когда умер Марк Стерн. По-моему, тогда психологов-утешителей не привлекали.

– Тогда все было по-другому, – кратко возразила Сильвия.

– У нее случился инфаркт? Или аневризма аорты? Наверняка произошло что-то скоропостижное. Тем вечером она выглядела очень даже здоровой.

– Грейс… – протянула Сильвия. Похоже, она чего-то ждала. Позже Грейс решит, что Сильвия растягивала удовольствие от передачи печальных новостей. – Ты не понимаешь. Ее убили.

– Ее… – Сознание Грейс отказывалось воспринимать это слово. Оно шло откуда-то от дешевых детективов и репортажей в «Нью-Йорк пост» – ни того, ни другого она, естественно, не читала. Людей, которых она знала, пусть даже мимоходом, как она была знакома с Малагой Альвес, – таких людей не убивали. Давным-давно сын их домработницы с Ямайки, которую звали Луиза, связался с бандой и кого-то убил. Его приговорили провести остаток жизни в тюрьме на севере штата, подрывая при этом здоровье матери и укорачивая ей жизнь. – Это… – Но она не смогла выразить словами, что именно это было. – Это… О господи, бедный мальчик. Это он ее обнаружил?

– Сегодня в школу приезжала полиция, зашла в кабинет к Роберту. Это он принял решение привлечь психологов. Не знаю, как ты думаешь, это правильно?

– Ну, очень надеюсь, что они не станут объяснять четвертому классу, что маму их одноклассника убили. – Она помедлила, чтобы представить себе это жуткое зрелище. – И, разумеется, надеюсь, что родители не расскажут об этом своим детям.

– Может, и не напрямую, – согласилась Сильвия. – Но тебе же известно, что они о том прознают.

Грейс очень хотелось сменить тему, но она не могла придумать способа, как прекратить этот разговор.

– И как ты думаешь сообщить Дейзи? – спросила она, словно Сильвия являлась специалистом по человеческому поведению, и Грейс просила у нее совета, а не наоборот.

– Дейзи мне и сказала, – без обиняков ответила Сильвия. – А ей рассказала Ребекка Уайсс. Ребекка узнала об этом от матери, которая все услышала от нашей общей подруги Салли Моррисон-Голден.

– Черт, – машинально вырвалось у Грейс.

– Так что всех котов выпустили из мешка.

– Ты думаешь… – начала Грейс, но заканчивать фразу было бессмысленно.

– Нет, не думаю. Вообще-то я от Салли многого не жду. Но к делу это не относится. Может, эмоциональное развитие у нее и на уровне семиклассницы, она иногда ведет себя хуже некуда, но Салли никого не убивала. Все это будет зубодробительно, и неважно, кто кому что скажет. А нам всем придется несладко. И не только детям. Я подумала о газетчиках – раздуют историю типа «Убита мамаша ученика частной школы». Хотя она такой мамашей вовсе не была, понимаешь?

Грейс нахмурилась.

– В том смысле… Погоди, а что ты хочешь сказать?

Она слышала, как Сильвия раздраженно вздохнула.

– Сама знаешь, Грейс. Мамаша, полностью оплачивающая обучение в частной школе. Полную стоимость обучения в Рирдене по тарифу тридцать восемь тысяч долларов в год. И да, знаю, как нехорошо это звучит, но это правда. Газетчики вывернут школу наизнанку, а потом в последнем абзаце напишут, что ее сын был из малоимущих и учился на стипендию, но мы по-прежнему останемся школой, где убили одну из родительниц.

Грейс заметила, что ее раздражение – из-за эгоистичности Сильвии, истерики Роберта и из-за раздражающей привычки Салли непонятно каким образом распространять новости, – явно оттесняет шок на второй план, и из-за этого ей, на удивление, стало легче.

– По-моему, этого не произойдет, – ответила она Сильвии. – Что бы ни послужило причиной, к Рирдену это отношения не имеет. Вообще-то я считаю, что нам нужно дождаться более конкретной информации. Лучше уделить больше внимания детям, на них это может тоже повлиять. Ведь четвероклассники… – Это станет для них по-настоящему сильным потрясением, подумала Грейс. Когда родитель одноклассника внезапно умирает, а уж тем более насильственной смертью, общее воздействие, разумеется, скажется на детях постарше, тогда как младших (хочется верить) все-таки оградят от подобных известий. Она на мгновение подумала о Генри, который еще никогда не сталкивался со смертью (мама Грейс умерла до его рождения, а родители Джонатана, хотя и вообще не вмешивались в его жизнь, были по крайней мере живы). Как лучше всего себя повести, когда сегодня, завтра или на следующей неделе он вернется из школы и спросит: «Ты слышала о парнишке из четвертого класса, у него маму убили?»

– Уверена, что мамаши из Далтона уже обзванивают друг дружку и говорят: «В нашей школе такого никогда бы не случилось!»

– Но это случилось и не в нашей школе, – напомнила ей Грейс. – Мы понятия не имеем, какой жизнью жила Малага. О ее муже я вообще ни словечка не слышала. На благотворительном аукционе его не было, верно?

– Ты шутишь? А как бы она флиртовала со всеми мужчинами?

– Это они с ней флиртовали, – поправила Грейс.

– Я тебя умоляю!

В голосе Сильвии явственно слышалась горечь. Отчего бы это? Никто из тех мужчин не был ее мужем. Она сама вообще не была замужем!

Вместо того чтобы ей все это высказать, Грейс спросила:

– Но ведь Малага была замужем, так?

– Да. Ну, согласно спискам родителей. Муж – Гильермо Альвес, проживает по тому же адресу. Однако никто его никогда не видел.

Скольких людей, лениво подумала Грейс, Сильвия опросила, чтобы заявить, что «никто»?

– А ты его когда-нибудь видела? – спросила Сильвия.

– Нет, – вздохнула Грейс.

– Вот. Всегда только она по утрам приводила сына в школу, потом сидела в парке с младенцем, а затем днем возвращалась.

Грейс вновь ощутила ужас: убитая мать, осиротевшие дети, бедность (очевидно, относительная) и скорбь. Это ведь кошмар-то какой. А Салли и Сильвия понимали весь ужас случившегося?

– Ой, мне пора бежать, – сказала Грейс. – Уже слышу, как зашел назначенный на час дня пациент. Спасибо, что рассказала мне, Сильвия, – несколько неискренне поблагодарила она. – Давай постараемся сидеть тихо, пока не узнаем от полиции, что же произошло на самом деле.

– Конечно, – так же, если не лицемернее, согласилась Сильвия. И добавила, словно оставляя за собой последнее слово: – Мы с тобой еще завтра поговорим.

Грейс нажала кнопку, сбрасывая вызов, и положила телефон на стол. Назначенный на час дня пациент еще не прибыл, но скоро появится. Странно, но она не знала, чем заполнить эту паузу. Разумеется, ей очень хотелось поговорить с Джонатаном, но днем она ему почти никогда не звонила, работа у него и так была суетная, чтобы отвлекаться на пустяки, да и она считала несправедливым его расстраивать известием о чем-то чрезвычайном. Но сегодня Джонатан был не в больнице. Он находился в Кливленде на конференции онкологов и, возможно, отключил телефон. А значит, она может позвонить и оставить сообщения без опасения, что их прервут. Но что именно стоит ему рассказать?

Генри поставил ей в телефон фотографии: скрипку для себя, стетоскоп для отца, камин для городского номера квартиры, лодочный причал для дома в Коннектикуте. Отца Грейс обозначала трубка (хотя он уже много лет ее не курил), а Рирден – логотип школы. Все остальное – обычные номера и звонки. Зрительные образы явно были остовами существования Генри и, возможно, ее собственной жизни. Она нажала на стетоскоп и поднесла телефон к уху.

– Говорит Джонатан Сакс, – прозвучал голос ее мужа после переключения на голосовую почту. – Сейчас я не могу ответить на ваш звонок, но перезвоню вам при первой возможности. Если у вас что-то срочное, пожалуйста, звоните доктору Розенфельду по номеру двести двенадцать-девятьсот три-восемнадцать-семьдесят шесть. Если срочно нужна медицинская помощь, звоните девять-один-один или вызывайте неотложку. Спасибо.

После сигнала она произнесла: «Привет, дорогой. Все прекрасно, но кое-что случилось в школе. – Она быстро соображала. – Нет, с Генри все хорошо, не волнуйся. Просто позвони мне, когда выдастся минутка. Надеюсь, конференция проходит хорошо. Ты не говорил, когда вернешься: завтра или в пятницу. Дай мне знать, чтобы я известила папу и Еву, если ты завтра поспеешь к ужину. Люблю тебя, пока-пока».

Она подождала, будто бы он мог как по волшебству появиться на другой оконечности голосовой почты из железного зала, куда отсылались бестелесные голоса, пока их не услышат – словно бесшумно падающие в лесу деревья. Она представила его в безликом, но уютном конференц-зале в Кливленде, со стоящей на подносе неоткрытой бутылочкой воды – дар обосновавшегося в вестибюле представительства амбициозной фармацевтической компании, – записывающим обескураживающую статистику последних клинических испытаний некогда перспективного препарата. Что значила смерть незнакомой взрослой женщины – человека, которого ни он, ни его сын даже в глаза не видели, – для того, кто ежедневно старался лечить детей, могущих или не могущих знать, что они умирают, и утешать родителей, которые всегда знали правду? Это все равно что тыкать в пятнышко грязи уборщиков и мусорщиков, очищавших от сора и хлама целые кварталы. Грейс нажала кнопку, сбрасывая вызов, и положила телефон на стол.

Теперь она уже жалела, что позвонила. Жалела, что поддалась детскому желанию попросить его сказать что-нибудь волшебное, от чего бы ей сразу полегчало. Джонатана, занимавшегося куда более важными проблемами, не надо отвлекать от его обязанностей лишь потому, что она нуждалась – опять же, почему нуждалась? – в его сочувствии. Как все остальные, как, разумеется, Сильвия, Грейс прекрасно научилась реагировать на вещи из серии «со мной этого никогда не случится». В Центральном парке изнасиловали женщину? «Конечно же, это ужасно, но надо бы спросить, зачем она отправилась на пробежку в десять вечера?» Ослеп переболевший корью ребенок? «Прошу прощения, но что за идиоты-родители, не сделавшие прививку?» Разбойное нападение на туристов в Кейптауне? «Вы удивлены? Но это же Кейптаун!» Но в случае с гибелью Малаги Альвес винить было некого и нечего. Не ее вина в том, что она латиноамериканка и явно не очень богатая. И разумеется, нет ничего плохого в том, что ей удалось выбить своему ребенку стипендию для обучения в одной из лучших школ города. Для того стипендии и существуют! Где все они – и Грейс в частности – должны были построить стену, отделявшую их от этой бедной женщины?

Везение. Чистое везение. И деньги, которые в ее случае тоже относились к везению.

Она жила в квартире, где выросла, в квартире, которую никогда не смогла бы себе позволить по нынешней рыночной цене, и отправила сына – возможно, не более, но уж никак не менее способного, чем его одноклассники, – в ту школу, где сама училась. Там благосклонно принимали детей прежних выпускников, и ее отец иногда помогал оплачивать обучение, поскольку стоило оно просто головокружительно дорого, а практическая психоаналитика и детская онкология – не очень-то эффективные средства для обретения богатства в прародителе Уолл-стрит. Отвратительное везение. Не как у Сильвии, которая, наверное, тоже извлекла выгоды из статуса бывшей выпускницы, но которая работала, как одержимая, чтобы определить свою талантливую дочь в Рирден и как-то жить вместе с ней в однокомнатной квартирке. «Мне надо больше общаться с Сильвией», – поймала себя на мысли Грейс, будто была знатной помещицей. Возможно, она этим подразумевала, что в свое время надо было больше общаться с Малагой, но опять же – возможно, теперь так себя чувствовать было безопаснее.

Наконец она и вправду услышала звонок во входную дверь и нажала клавишу интеркома, удерживая, пока не щелкнул открывшийся замок. Из вестибюля послышался разговор, пока пара усаживалась там на стулья. Она слышала их голоса, спокойные и приглушенные, что было очень необычно для ее пациентов, которые зачастую являлись к ней, готовые броситься друг на друга. Прекрасные люди, открытые к диалогу, серьезно настроенные и серьезно пытавшиеся вылечиться, и они ей нравились, хотя обоих в ранней молодости жизнь так крепко потрепала, что Грейс исподволь надеялась, что они придут к решению не заводить детей. Кому-то надо обзавестись детьми, но они не могут, кто-то может, но им того не надо, – как же все несправедливо. Эта пара, обретшая друг друга, была счастливее остальных.

Она ничего не добьется, сидя за столом и глядя на телефон, вновь и вновь безуспешно пытаясь найти какую-то точку опоры в сложившейся ситуации. Ничего не мешало ей уделить несколько лишних минут сидевшим по ту сторону двери мужчине и женщине – своего рода подарок, дружелюбный жест с ее стороны. Она могла сейчас встать, открыть дверь и поздороваться с ними. Могла, возможно, так и следовало бы поступить, но по какой-то причине Грейс этого не делала, и часы продолжали отсчитывать минуты, словно ничего не изменилось, а она все сидела, будто ничего не изменилось, поскольку и хотела, и могла. Но не очень долго.

Глава седьмая

Набор бесполезных фактов

Генри был первой скрипкой в оркестре Рирденской средней школы, что они с Грейс хранили в строгой тайне от Виталия Розенбаума, который, вообще-то говоря, категорически возражал, чтобы любой другой преподаватель как-то воздействовал на его ученика. Репетиции проходили днем по средам после уроков, а затем Генри шел домой один, по крайней мере один в компании телефона. Она, конечно, переживала, но не сильно, потому что теперь в городе стало безопасно. Даже если и не во всем городе, то в Верхнем Ист-Сайде точно. И телефон – именно он играл решающую роль.

После сеанса с последним пациентом она по дорогое домой заехала в пару мест. Сначала в магазин «Дуэйн Рид» на углу Лексингтон-авеню и Семьдесят седьмой улицы за подарочными конвертами (в них вкладывали праздничные чаевые консьержам и управляющему домом), затем в супермаркет «Гристедс» за отбивными из барашка и цветной капустой: эти блюда ее сын всегда ел с удовольствием. Поворачивая за угол своего дома на Восточной восемьдесят первой улице, она подумала, что нужно еще вскипятить воду и прогреть плиту, потом стала вспоминать имя нового консьержа, стоявшего прямо у двери под навесом с надписью «Вэйкфилд» и разговаривавшего с двумя крепкими мужчинами, один из которых курил. Затем о том, стоит ли вкладывать в конверт новому консьержу столько же, сколько и проработавшим целый год. Так по-честному будет? А после, когда консьерж без имени поднял глаза и заметил ее, он указал в ее сторону и двое мужчин повернулись. Куривший выбросил сигарету (или сигару? с виду она была темной или коричневой, вроде тонкой сигары, которую может курить женщина, или когда-то женщины такие курили) на землю, и Грейс подумала: «Подними окурок, урод».

– Это она, – раздался голос консьержа.

Грейс едва не оглянулась через плечо посмотреть, о ком речь.

– Миссис Сакс?

Один из них был жилистый и лысый, с золотой серьгой в ухе, одетый в дешевую на вид коричневую куртку. Второй, курильщик, повыше ростом, в очень неплохом костюме. Подделка под итальянский, хотя материал хороший. У Джонатана был такой, подумала Грейс. Но только настоящий.

И тут ее словно ударило.

Что-то случилось с Генри. Что-то произошло… по пути из Рирдена сюда? Сколько кварталов ему нужно было пройти? Но теперь уже неважно, сколько именно. Это дело одной секунды. Отвлекшийся водитель. Грабитель-наркоман. Псих какой-нибудь. Почти всех ненормальных с улиц убрали, а в девяностых их там было полно, спасибо гребаному Джулиани. Но достаточно всего одного. У Грейс язык прилип к нёбу.

– В чем дело? – Ей не хотелось произносить имя Генри. Она что, спятила? – Что-то случилось?

Конечно же, случилось. Иначе зачем они здесь?

– Что-то с моим сыном? – спросила она у них, прислушиваясь к себе. Голос совершенно чужой, но спокойный.

Они торопливо переглянулись.

– Миссис Сакс? Я детектив О’Рурк.

Естественно, поймала она себя на мысли. Какая банальность.

– Дело не в вашем сыне, – произнес другой. – Простите, если мы вас напугали. Иногда случается. Мы не нарочно.

Она повернулась к нему, но ее взгляд, похоже, двигался сам по себе, то и дело стопорясь. Словно под ЛСД, как ей показалось. Сама она кислоту никогда не пробовала.

– Джо Мендоза, – представился тот, что сказал, что дело не в Генри. Он протянул ей руку, и она вроде бы ее пожала. – Детектив Мендоза. Извините. Мы могли бы переговорить пару минут?

Не Генри. Что-то с Джонатаном? Авиакатастрофа? Но вылет у него не сегодня. Сегодня он на конференции. А в Кливленде преступники есть? Конечно же, в Кливленде есть преступники. Они есть везде. Потом она подумала: «Что-то с папой?»

– Прошу вас, не молчите, – обратилась она к обоим. Она видела, как новый консьерж таращится на нее. Мелькнула мысль: «Психопатка из шесть-В. Да и ладно. А теперь проваливай».

– Вы, вероятно, слышали, что убили женщину, сын которой ходит в ту же школу, что и ваш, – сказал Мендоза. – По-моему, школа устроила циркулярную рассылку? А имени не назвали.

«Ой!» Она почувствовала облегчение, будто над ее головой разбилось яйцо, бесконечное яйцо, отчего у нее словно камень с души свалился. Она могла бы их обоих обнять и отчитать: «Я из-за вас так распереживалась! Больше так не делайте!»

– Да, конечно. Мне так жаль. Просто… ну, любой родитель пришел бы в ужас.

Они оба кивнули, но один чуть любезнее, чем другой.

– Верно. У меня своих двое, – произнес классический полицейский-ирландец. Тот, с серьгой и в дешевой куртке. Может, не такой уж он и классический. – Не извиняйтесь. Не возражаете, если мы где-нибудь поговорим? Не на улице?

Она кивнула. Это ее спаситель, и ей хотелось его отблагодарить. Как она могла теперь ему отказать? И все же какой-то новый голос пытался привлечь ее внимание, идя наперекор охватившему ее облегчению. Он говорил: «Не пускай их наверх». И она послушалась его.

– Там внутри можно присесть, – ответила она. В большинстве вестибюлей нью-йоркских жилых домов стояли стулья, диванчики или и то, и другое, и их дом не был исключением. Ими, похоже, никто никогда не пользовался. У консьержей были свои стулья или столы. Коммивояжеры ждали в вестибюле, пока их пустят наверх, курьеры из доставки тоже ожидали, пока им заплатят те, кто спустится в лифте. Эти стулья или диванчики было своего рода пережитком прежних времен как нечто лишнее и неуместное. За всю свою жизнь – детскую в этом здании, а теперь взрослую, когда она растила здесь ребенка, – Грейс не припоминала ни одного случая, чтобы в этих креслах (несколько лет назад обитых какой-то гостиничной цветастой тканью) кто-то действительно сидел и разговаривал. Она провела детективов в вестибюль, присела и поставила рядом сумочку и пластиковый пакет из «Гристедс».

– Я недавно узнала о случившемся с миссис Альвес, – начала она, как только все расселись. – Прочтя письмо, я понятия не имела, о чем была речь. Письмо из школы, – уточнила она. – Я не поняла, о чем оно. Потом мне кто-то позвонил и сказал, что погибла миссис Альвес. Ужас какой.

– А кто вам об этом рассказал? – спросил О’Рурк, доставая блокнот из кармана своей мешковатой куртки.

– Моя подруга Сильвия, – ответила Грейс. И тут же совершенно нелогично пожалела, что назвала это имя. Могла ли Сильвия нажить неприятности из-за сплетен? Потом вспомнила, что на самом деле это была не Сильвия. – Но… Знаете, до этого другая подруга прислала мне на мобильный сообщение. Так что это была не Сильвия.

– Сильвия? – переспросил О’Рурк. – А фамилия ее как?

– Стайнмец, – как-то виновато ответила Грейс. – Хотя сообщение пришло от женщины по имени Салли Моррисон-Голден. Она возглавляла наш школьный комитет, куда мы все входили. В том числе и миссис Альвес. – Хотя Малага Альвес вообще-то в комитет не «входила». То есть она ничего не сделала, кроме как поприсутствовала на одном заседании. А в аукционном каталоге ее имя фигурировало среди членов комитета? Грейс не помнила.

– И когда все это было?

– Не поняла?

– В котором часу вы узнали о смерти миссис Альвес?

Вот это вопросик, с некоторым раздражением подумала Грейс. Если они станут перебирать всех в школьном сообществе и спрашивать, кто и когда это узнал – это станет походить на социологический опрос, а не на полицейское расследование.

– Ой… – Она задумалась. – Так, подождите, дайте я проверю телефон.

Она вытащила из сумочки аппарат и пролистала журнал вызовов. Найти нужное оказалось несложно.

– В двенадцать сорок шесть, – объявила она, испытав странное облегчение, словно что-то этим неопровержимо доказав. – Мы говорили чуть больше восьми минут. Но почему это так важно? В смысле, если можно спросить.

Детектив по имени Мендоза рассмеялся как-то на редкость мелодично.

– Я больше не думаю, что важно, а что нет, – ответил он, слегка улыбнувшись. – Когда-то я спрашивал лишь то, что казалось мне важным. Вот почему у меня ушло так много времени, чтобы выбиться в детективы. Теперь я спрашиваю все подряд, а потом отсеиваю ненужное. А вы мозгоправ, да? Вы спрашиваете только то, что важно?

Грейс поглядела на него. Потом на напарника. Они не улыбались.

– Откуда вы узнали, что я мозгоправ? – спросила она. – То есть я не мозгоправ, а психоаналитик.

– Разве это тайна? – поинтересовался он. – Вы же книгу выпустили, верно?

– Она не была моей пациенткой, – ответила Грейс, перейдя к совершенно нелогичному выводу. – Миссис Альвес? Я не была ее психоаналитиком. Я вместе с ней входила в школьный комитет. По-настоящему мы с ней никогда и не разговаривали. Так, знаете, просто болтали.

– О чем болтали? – спросил Мендоза.

Грейс внезапно заметила шедшую через вестибюль соседку, жившую прямо над ней. На поводке она вела тучного тибетского терьера, а в руке несла пакет с продуктами. Соседка изумленно смотрела на сидевших в вестибюле троих людей, похоже, о чем-то разговаривавших. «Она знает, что мужчины из полиции?» – машинально подумала Грейс. Эта женщина жила этажом выше почти десять лет одна, лишь с собакой, а чуть раньше – с другой собакой. Ее звали Вилли или Джозефина – собаку, а не женщину. Фамилия женщины была Браун, имени ее Грейс не знала. «Вот тебе кондоминиум на Манхэттене», – подумала она.

– Я не… Ой, – вдруг вспомнила она. – Ее дочка. Маленькая. Мы все восхищались ее ресничками. Это я помню. Я же вам говорила – ничего особенного.

– Она обсуждала ресницы дочери? – нахмурившись, спросил Мендоза. – Вам это странным не кажется?

– Мы просто восхищались малышкой. Ну, знаете… – Хотя, возможно, они и не знали. Наверное, они никогда не восхищались ребенком из вежливости. – «Какая славная девочка. Какие длинные реснички». Встреча особо не запомнилась.

О’Рурк кивал, записывая эту чрезвычайно важную подробность.

– И все это происходило на заседании комитета в прошлый четверг, пятого декабря.

«А я сказала „пятого декабря“?» – отстраненно подумала Грейс. Похоже, они тасовали набор бесполезных фактов.

– Ну, вроде бы да. Я тогда единственный раз с ней говорила.

– Кроме благотворительного аукциона в субботу вечером, – добавил Мендоза.

И тут Грейс все поняла. Конечно же, они успели поговорить с Салли. «Салли, наверное, сама им позвонила, – раздраженно подумала она. – И наверняка сказала: „Я ее знала! Я возглавляла комитет! Грейс Сакс это подтвердит!“ Чтоб ее, эту Салли».

– В субботу я видела миссис Альвес на вечеринке, – поправила его Грейс. – Но я с ней не разговаривала.

– А почему нет?

«Почему нет?» Нескладный какой-то вопрос. Если бы она на аукционе поговорила с Малагой, то вопрос звучал бы «Почему?», а не «Почему нет?».

Она пожала плечами.

– Особого повода не было. На вечеринке я практически ни с кем не разговаривала. Я очень долго пробыла внизу, раздавала листочки и бирки с именами. Когда я поднялась наверх, там уже собралась большая толпа. А потом начался аукцион. Мне со многими не удалось поговорить.

– А вы, случайно, не заметили кого-нибудь, с кем миссис Альвес точно разговаривала? Даже если сами с ней не говорили. Кто-нибудь особенно привлек ваше внимание?

«Ага», – подумала Грейс. Она поглядела на них, разрываясь между своим феминистским и дофеминистским «я», не говоря о желании помочь и о злобе на Салли. Она не Салли, у которой разливалась желчь при появлении более симпатичной женщины, обладавшей более сильным феромоном и способной отбить потенциального кавалера. Если мужчины, подобные тем, кто оказался на благотворительном аукционе для Рирдена, хотели роиться вокруг Малаги Альвес, позабыв своих жен ради такой аппетитной «новенькой», ей это было безразлично, особенно потому, что ее мужа среди них не оказалось. Малагу нельзя винить за ее очевидную чувственность, которую она, похоже, напротив, не выставляла напоказ даже при таких благоприятных обстоятельствах. А вившимся вокруг нее мужчинам отвечать лишь перед своей совестью и, разумеется, перед своими женами.

И опять ей нечего было показывать пальцем.

– Полагаю, вы спрашиваете, заметила ли я увивавшихся за ней мужчин, – сказала она, принимая подачу, но на своих условиях. – Конечно, заметила. Это трудно было не заметить. Она… была… привлекательной женщиной. Но из того немногого, что я видела, могу заключить, что вела она себя достойно.

Она подождала, пока Мендоза все это запишет, размышляя: «Даже если бы и вела себя не так, надеюсь, вы не подумаете, что она заслуживала смерти. Мне казалось, что подобные взгляды давно в прошлом», – едва не вырвалось у нее, но она сдержалась.

– Вы сказали, что не говорили с ней. В субботу, – закончив, произнес Мендоза.

– Нет, не говорила, – согласилась Грейс. Она вдруг подумала, что в любую минуту вернется Генри. Ей не хотелось, чтобы он видел эту сцену в вестибюле.

– Но вы наверняка с ней поздоровались, когда она вошла.

Кто это сказал? Она оглядела их, словно могла прочесть ответ на их шейных мышцах. Но у одного, О’Рурка, шею закрывала щетина, а у другого, Мендозы, складки жира. Жирная шея всегда вызывала у нее отвращение. Она никогда всерьез не задумывалась о пластической операции, но если когда-нибудь ее нижняя челюсть скроется под шейным жиром, она уж точно не сможет жить в своем теле. «Мое жизненное мерило, – вдруг подумалось ей, – это линия подбородка».

– Да? – нахмурилась Грейс.

– Вы сказали, что были внизу, в вестибюле. На вечеринке.

– На благотворительном аукционе, – поправил другой, Мендоза, тот, что без линии подбородка.

– Да. Вы наверняка с ней говорили. По вашим словам, вы раздавали людям бирки.

– И каталоги, – добавил Мендоза. – Так ведь?

– Ой. Конечно. Может быть. Не помню. Сразу столько людей приехало.

Она почувствовала сильнейшее раздражение. Какое вообще имеет значение, дала ли она Малаге Альвес дурацкий каталог и бирку? Бирки с ее именем вообще не было! Малага даже не ответила на приглашение!

– Значит, вы хотите вернуться к прежнему заявлению? – спросил Мендоза, пусть и дружелюбно.

У нее в голове вертелось слово. Последние… как долго? Пять минут – самое большее. Но пять минут – время немалое. Это слово – «адвокат». Слов вообще-то было больше. В дополнение к адвокату она думала: «Не так». Точнее: «Тут что-то не так». А еще по какой-то необъяснимой, смешной и, между прочим, выводившей ее из себя причине: «Вот идиоты».

– Миссис Сакс? – произнес О’Рурк.

– Послушайте, – ответила она, – я, конечно же, хочу вам помочь. Но не пойму, что смогу добавить такого, что может оказаться важным. Об этой женщине я ничего не знаю. Я всего лишь раз с ней говорила, да и то о каких-то пустяках. Случившееся с ней – ужасно, что бы то ни было. Я даже не знаю, что именно произошло! – повысила голос Грейс. – Но в любом случае я уверена, что к школе это никакого отношения не имеет. И знаю, что это не имеет никакого отношения ко мне.

Они смотрели на нее какими-то странно довольными взглядами, словно ждали, когда же она выкажет некое негодование или возмущение, и вот она соизволила это сделать и укрепила их мнение о себе. Она уже пожалела о своей несдержанности. Но ей хотелось, чтобы они ушли. Сейчас же – до того, как Генри вернется и увидит их. А они всё сидели.

– Миссис Сакс, – наконец проговорил О’Рурк, – мы приносим извинения, что побеспокоили вас. Не смею вас больше задерживать. Однако мне бы очень хотелось переговорить с вашим мужем. Он наверху?

Она пристально посмотрела на них. Затем, без всякого перехода, ее мысли молнией перенеслись в некую вселенную 1950-х годов, в которой эти люди – эти мужчины – должны были обрести стойкое изменение Y-хромосом, прежде чем оставить ее в покое, что сводило с ума. Но она смогла лишь спросить:

– Зачем?

– А разве это проблематично?

– Ну, дело в том, что он отсутствует. Он на медицинской конференции. Но даже будь он дома, он бы понятия не имел, о ком вы ведете речь. Он даже не был знаком с этой женщиной.

– Правда? – спросил первый, ирландец. – Не по школьным делам, как вы?

– Нет. Только я отвожу сына в школу и забираю его оттуда.

Они оба, нахмурившись, глядели на нее.

– Каждый день? Ваш муж никогда его не отводит? – спросил Мендоза.

Она едва не рассмеялась. Ей почему-то вспомнилась пара, из ее пациентов: у мужа и жены был бизнес, который они создали и вместе им управляли, успешно и в согласии. И все же, когда дело доходило до дома и воспитания двоих детей, женщина оказывалась в полном одиночестве, следя за тем, чтобы за обучение было заплачено, а в туалете не кончалась бумага. Она следила за календарем прививок, уплатой налогов и обновлением паспортов, приходя домой, готовила ужины, следила за успеваемостью детей и вытирала со столов, пока муж расслаблялся после тяжелого трудового дня. Раздражение жены достигло неослабной точки кипения. Во время сеансов она беспрестанно кружила вокруг этой сводившей их с ума ситуации, намеками ссылаясь на семейные установки мужа, породившие его представления о том, какой должна быть супружеская жизнь, и потрясшую ее саму раннюю потерю отца. Появились тактично предлагаемые таблицы и списки для коррекции баланса степеней взаимной ответственности. И вот однажды, когда жена объясняла мужу, почему не следовало бы назначать «мальчишник» в день праздника «Снова в школу», он внезапно испытал одно из внутренних озарений, за которые столь справедливо восхваляют психотерапию. В порыве неподдельной ярости мужчина сел на кушетке, повернулся к жене, бизнес-партнеру, матери своих детей, единственной женщине, которую он – по его же словам – когда-либо любил, и заорал: «Ты не будешь счастлива, пока я не возьму на себя хотя бы половину!»

Так что, наверное, она чуточку лицемерила. А может, именно так ей и хотелось жить: провожать сына в Рирден, ждать его, водить на уроки музыки, ни секундой драгоценного времени с Генри не делиться с Джонатаном, который, если уж начистоту, никогда и не просил ее делиться. Да как бы там ни было, им-то какое до этого дело? И почему, черт подери, это имело значение?

– Ну, – ответила она с легким смешком, который даже ей показался наигранным, – наверное, это веяние времени и все такое, однако сомневаюсь, что у ваших детей в школе все по-другому. Что, в родительских комитетах и клубах полно отцов?

Они быстро переглянулись. Потом тот, кто заявлял, что у него двое детей, пожал плечами.

– Не знаю. Жена этим всем занимается.

«Вот именно», – подумала Грейс.

– Но все же они могли бы встретиться, верно? Ваш муж и эта дама, миссис Альвес?

И тут появился Генри. Он неуклюже ввалился в вестибюль, неся в рюкзачке скрипку, тяжелый кожаный портфель с книгами при каждом шаге бил им по бедру. Потом непривычный вид сидевших на стульях людей заставил его поднять глаза. Сердце у Грейс упало, хотя она сама бы не сказала, почему именно.

Генри был красивым мальчиком, из которого вырастет красивый мужчина, однако он задержался на пороге переходного возраста, над левой губой у него едва пробивались темные волоски. У него были курчавые черные волосы, как у Джонатана, и тонкая фигура и длинная шея, как у Грейс. Как они оба, он думал куда больше, нежели говорил.

– Мам? – произнес Генри.

– Привет, дорогой, – машинально ответила она.

Генри стоял, вертя в пальцах ключ, который достал из портфеля. «Отмычка», – подумала она, хотя он вовсе не был безнадзорным ребенком. Возможно, он считал, что она уже дома и ждет его, а оказавшись в квартире один, решил бы, что она уже на подходе, как оно и было бы – вообще-то и было, – прежде чем ей преградили дорогу эти два доставучих типа. Генри по-прежнему ждал.

– Поднимайся, – сказала она. – Я через минуту догоню.

Чуть задержавшись, давая ей понять, что потребуются объяснения, он повернулся и ушел, чуть покачивая рюкзачком со скрипкой. Детективы молчали, пока за ним не закрылись двери лифта.

– Сколько вашему сыну? – спросил один из них.

– Генри двенадцать.

– Возраст веселья. Это когда они заходят к себе в комнату и не выходят лет десять.

Это замечание стало для них своего рода сигналом. Оба театрально усмехнулись, а О’Рурк покачал головой, поглядев в пол, словно вспомнив свое отвратительное поведение в двенадцать лет. Грейс разрывалась между желанием защитить сына, который и вправду несколько месяцев назад стал закрываться у себя в комнате (обычно почитать или порепетировать на скрипке), и стремлением просто встать и уйти прочь. Разумеется, ни того, ни другого она не сделала.

– А ваш сын знает сына этой Альвес? – как бы между прочим спросил Мендоза.

Грейс поглядела на него.

– Как там его звать? – обратился Мендоза к О’Рурку.

– Мигель.

– Мигеля, – доложил он Грейс, будто та не сидела в метре от него.

– Нет, конечно, нет.

– А почему «конечно»? – спросил он, нахмурившись. – Школа-то маленькая, верно? В смысле, я это на их веб-сайте прочитал. Вот почему обучение стоит больших денег. Весь этот индивидуальный подход. Сколько там платят за обучение? – спросил он у напарника.

«Я уже могу идти?» – гадала Грейс. Это вообще разрешается? Или это вроде разговора с монаршей особой, когда беседа заканчивается лишь по желанию их величества?

– Он сказал, тридцать восемь тысяч.

«Он?» – подумала Грейс.

– Вот это да! – крякнул Мендоза.

– Ну, – добавил О’Рурк, – ты же сам видел. С виду чистый особняк.

Этот особняк, раздраженно подумала она, построен в 1880-х годах для обучения детей рабочих и иммигрантов. Он также стал первой частной школой в Нью-Йорке, куда принимали детей из темнокожих и латиноамериканских семей.

– Как, по вашему мнению, она могла себе это позволить? – спросил ее Мендоза, снова посерьезнев. – Соображения есть?

– Я… – нахмурилась Грейс. – В смысле – миссис Альвес? Мы едва были знакомы, я же говорила. Она вряд ли стала бы со мной откровенничать о финансовых вопросах.

– Однако хочу сказать, что она не была богатой дамой. Ее муж… Чем он занимается? – Это вопрос О’Рурку.

– Полиграфией, – ответил О’Рурк. – У него большая типография в центре. Типа рядом с Уолл-стрит.

Вопреки самой себе Грейс удивилась, а потом устыдилась своего удивления. А что она себе воображала? Что муж Малаги Альвес раздает на Пятой авеню листовки с рекламой распродажи разорившегося «известного бренда» в его шоу-рум? То, что их сын учился на стипендию, обязательно означает, что его отец – бедняк? Разве семья Альвес не соответствует американской мечте?

– Полагаю, весьма возможно, – тактично начала Грейс, – что Мигель учился на стипендию. В нашей школе имеется давняя и традиционная стипендиальная программа. Думаю, я не ошибусь, если скажу, что в Рирдене самый большой процент стипендиатов среди всех независимых школ на Манхэттене.

«Господи, – пронеслось в голове, – надеюсь, так оно и есть». Где она это вычитала? Наверное, в «Нью-Йорк таймс», но когда? Может, Далтон и Тринити за это время успели их обойти.

– В любом случае, говоря о том, что мой сын не знает сына миссис Альвес, я хотела сказать, что семиклассники практически не пересекаются с четвертым классом. Не в моей школе. Он мог столкнуться с этим малышом в коридоре или где-то еще, но он не стал бы с ним знакомиться. И вот что еще, – добавила она, поднявшись со стула и надеясь, что это не правонарушение. – Давайте я его расспрошу. Если я ошибаюсь, то позвоню вам и скажу. У вас есть карточка или что-то вроде того? – протянула она руку.

О’Рурк уставился на нее, но Мендоза поднялся, вытащил бумажник и достал грязноватую визитку. Потом вынул ручку и что-то вычеркнул.

– Карточки старые, – сказал он, протягивая ей визитку. – Город Нью-Йорк отказал мне в заказе новых. Это мой мобильный, – добавил он, показывая авторучкой.

– Ну, спасибо, – машинально произнесла она и так же машинально протянула ему руку. Ей не терпелось сбежать от них, но Мендоза ее задержал.

– Слушайте, – сказал он, – я знаю, что вы хотите его защитить.

Он поднял голову, задрав вверх подбородок, и возвел глаза к потолку. Грейс машинально посмотрела вверх и все поняла. Он говорил о Генри. Разумеется, она хочет его защитить!

– Знаю, что хотите, – продолжил он с чересчур дружелюбным выражением лица, – но не надо. Только хуже сделаете.

Грейс пристально смотрела на него. Он по-прежнему удерживал ее ладонь в своей лапище, и просто так она уйти не могла. Она подумала: «Может, вырвать руку?» И тут же следом: «Черт, о чем это ты говоришь?»

Глава восьмая

Кто-то только что отправил твоему мужу электронное письмо

Как же она разозлилась! Разозлилась так, что все время, пока ехала в лифте на шестой этаж, пыталась успокоиться и понять, не постигло ли ее острое физическое многофункциональное расстройство, требующее немедленного и экстренного медицинского вмешательства. Но она всего лишь очень сильно рассердилась. В лифте висело зеркало, которого Грейс намеренно избегала, боясь увидеть себя раскаленной добела, поэтому пристально рассматривала обшитый пленкой под дерево потолок, сильно двигая челюстью, будто пыталась и не могла разжевать что-то твердое.

И все же злоба продолжала кружиться рядом, заполняя замкнутое пространство. «Как они смеют?» – неустанно думала она, пока поднимался лифт. Но: как они смеют… что именно? Ее не обвиняли ни в чем предосудительном, только, возможно, в том, что она в качестве члена родительского комитета в школе своего сына не очень-то приветливо повела себе по отношению к новой, не очень богатой родительнице, которая вследствие непредвиденного стечения обстоятельств оказалась убитой. Но зачем выбирать для этого именно Грейс? Почему не пройтись по всем родителям четвероклассников или не провести классного руководителя по осевой Парк-авеню, похлопывая ее по мягким частям, если уж хочется показать пример. В чем их проблема?

Самое худшее, думала она, гремя ключом в замке входной двери квартиры, это то, что ей некуда выплеснуть накопившуюся злобу. В приводивших ее в ярость ситуациях она предпочитала лежавшие на поверхности способы эмоциональной разгрузки. Например, «закипевшая» или ведомая на буксире машина может очень сильно раздражать, но тут по крайней мере знаешь, куда бежать и на кого орать. Одиозных родителей одиозных детишек в школе Генри можно было словесно окатить ледяным душем, давая понять, что ей больше не нужно делать дружелюбную мину или близко общаться с ними на школьных мероприятиях. Грубых продавцов и сомнительные ресторанчики можно потом игнорировать. В Нью-Йорке никто и ни на что не обладал монополией: даже супермодное место, куда не попасть, через неделю-другую сменится новым супермодным местом. (В этом правиле единственным исключением, с которым ей когда-либо доводилось сталкиваться, являлся прием в частные школы, но Генри в трехлетнем возрасте благополучно устроили в класс с выпуском в 2019 году, что на Манхэттене означало «надежный старт», по крайней мере с точки зрения образования.) Здесь же совсем иной случай, поскольку Грейс, разумеется, помогала полиции, как следует любому законопослушному гражданину, особенно после 11 сентября, когда башни-близнецы и человеческая жизнь рухнули в вихре пламени. Это сводило ее с ума.

И даже если бы кто-то и указал нужный клапан для выпуска пара, на что именно ей жаловаться и обижаться? Что двое полицейских детективов, внешне безукоризненно вежливых, пытающихся расследовать жуткое и чрезвычайно трагическое убийство, в результате которого двое детей остались без матери, и отдать в руки правосудия виновного в этом человека (конечно же, мужчину), явились к ней домой и задали несколько вопросов? Ничего такого, чего бы она не видела в сериале «Закон и порядок». Ничего особенного.

Поставив сумку на столик в прихожей и слушая, как на кухне хлопнула дверь холодильника (Генри, по привычке выпивающий свой огромный стакан апельсинового сока после школы), Грейс гадала, позвонить ли Джонатану. Конечно, ему вполне можно довериться и поплакаться, но, возможно, слишком эгоистично ради этого отвлекать мужа от конференции. К тому же в его мире, где умирают дети, какое сочувствие она могла ожидать к убитому незнакомому человеку, не говоря уже о себе самой, шапочной и не очень дружелюбной знакомой погибшей? Она знала, что он немного разозлится от мысли, что двое полицейских велели ей не защищать их двенадцатилетнего сына. Нет, разозлится он здорово.

«Защищать сына от чего?» – спросит он, и Грейс представила, как его настроение, словно кривая на ленте ЭКГ, начинает подпрыгивать и трепетать.

Защищать его от… известия о гибели матери четвероклассника, которого Генри толком и не замечал и не знал по имени? «Я знаю, что вы хотите его защитить». Это было бы смешно, если бы не факт, что полицейский – ирландец или тот, другой – не говорил такого на самом деле.

Может, стоит позвонить Роберту Коноверу и наорать на него, но и за ним нет особой вины, кроме рассылки идиотских писем. Вот это очень плохо. Но Роберту все-таки нужно было что-то делать, что-то сказать. Было бы в корне неверно не пытаться работать на опережение. А большинство людей, даже директора школ, были никакими писателями. Они норовили сказать что-то несуразное (или идиотское), пытаясь словесно выразить свои мысли. А может, стоило накричать на Салли, потому что она как глава благотворительного комитета явно указала полиции на Грейс, или просто потому, что она по жизни была неприятной особой? А что, если на отца наорать?

Вообще-то Грейс никогда не орала, не говоря уже о том, чтобы кричать на отца, который давным-давно твердо дал понять, что станет иметь с ней дело только как со спокойным и уравновешенным человеком, которого он вырастил и выучил на свои деньги и чьи язвительные и вдумчивые комментарии всегда приветствовались. По характеру она не была порывистой и эмоциональной, что хорошо, но даже ей пришлось пережить девичий переходный возраст, сопровождавшийся несколькими проявлениями гормонального взрыва, неприятными сценами в ресторанах и в присутствии давних друзей родителей. Грейс прекрасно знала, что подобные эксцессы производили неизгладимое впечатление на чувствительную натуру отца. К тому же она была единственным ребенком.

Отец ее по-прежнему никогда не отступал от своих понятий о родительской привязанности. Даже после смерти матери Грейс (случившейся уже после отъезда дочери из родительского дома) и даже после повторной женитьбы он ни разу не расстался с ореолом отцовского авторитета, который создал себе, став отцом, точно так же, как поступают мужчины, только что вышедшие из родильного отделения. Ей казалось, что они поддерживают хорошие отношения, если это означало, что они часто виделись, что отец говорил ей «ты прекрасно выглядишь», что одобрил ее выбор мужа и произведенного ею на свет ребенка, а также даже гордился достигнутыми ею успехами на профессиональном поприще.

И никто из них не делал напыщенных заявлений, так что все шло хорошо. А еще присутствовали некие ритуалы, которых оба придерживались, вроде еженедельных ужинов в квартире, где отец жил с женой, которую Грейс почти восемнадцать лет именовала (язвительно) «новой». (Сначала эти ужины проходили в пятницу вечером из уважения к строгому соблюдению Евой Шаббата, а потом в другие вечера из уважения к неспособности Грейс и Джонатана подстраиваться под требования вышеупомянутого Шаббата, а также оттого, что сын и дочь Евы больше не могли соблюдать хотя бы элементарные приличия в отношении этой неспособности.)

И теперь, когда Грейс подумала об отце, ей и вправду захотелось ему позвонить. Позвонить отцу или Еве следовало в любом случае, чтобы подтвердить намеченное на завтрашний вечер. Но она этого не делала, поскольку еще не знала, вернется ли Джонатан из Кливленда вовремя.

Вошел Генри с батончиком мюсли, которые рекламируют как здоровое питание, но они напичканы сахаром, как полновесные леденцы.

– Привет, – сказала Грейс.

Генри кивнул. Он посмотрел на дверь своей спальни, и Грейс поняла, что, кажется, мешает ему пройти.

– Домой дошел нормально? – спросила она.

– А кто были эти люди? – напрямую поинтересовался Генри.

– Они из полицейского управления. Ничего особенного.

Генри стоял, держа мюсли в вытянутой руке, как орел на американском гербе держит оливковую ветвь и стрелы, и хмурился, глядя на мать из-под отросшей челки.

– Что значит – ничего особенного?

– Ты слышал о мальчике из вашей школы? У которого мама погибла?

– Да, – кивнул он. – А почему они тебя об этом расспрашивали?

Грейс вздохнула. Она надеялась, что соблюдает дистанцию. И ей хотелось ее соблюдать.

– Его мама была вместе со мной в благотворительном комитете по организации аукциона в прошлую субботу. Но я ее едва знала. По-моему, мы разок поговорили на совещании. Мне нечем было помочь полицейским.

– А кто это сделал? – спросил сын, удивив ее. И тут Грейс осенило. Он, наверное, думает, что все случившееся с Малагой Альвес может произойти и с его мамой. Он всегда был немного пугливым. Боялся страшных картинок даже в мультфильмах. Психологи ей рассказывали, как в летнем лагере он дожидался, пока ребята соберутся в туалет, стоявший на опушке леса, и шел вместе со всеми, а не один. И даже теперь ему хотелось знать, где она. Она знала, что со временем такое обычно проходит, но это, похоже, стало чертой его характера.

– Дорогой, – ответила она, – они сами все выяснят. То, что случилось, – просто ужасно, но они во всем разберутся. Не надо так переживать.

«Я знаю, что вы хотите его защитить», – вспомнилось ей.

Ну, конечно же, хочет. Это ее работа. И ее обязанность, большое вам спасибо. Тут она вздрогнула при мысли о тех двоих. Навязчивых и жутких типах.

Генри кивнул. Лицо у него осунулось, подумала Грейс, или, возможно, просто так выглядело. По мере роста ребенка форма головы меняется, челюсти, скулы и глазницы меняют положение и очертания. Похоже, скулы у Генри стали выше, отчего щеки казались впалыми. Он вырастет симпатичным, весь в отца, и фигурой в него пойдет. Он вырастет, вдруг поняла она, и станет выглядеть точь-в-точь, как ее отец.

– А где папа? – спросил Генри.

– В Кливленде. Надеюсь, завтра вернется. Он тебе не говорил, когда возвращается?

И тут ее поразило, что она даже спросила у родного сына, когда вернется ее муж. Но брать свои слова обратно было слишком поздно.

– Нет. Не говорил. Я в том смысле, что он не сказал, куда уезжает.

– Надеюсь, он успеет вернуться к ужину с дедушкой и Евой.

Генри промолчал. Ему нравилась Ева, которая – если только в жизни и психике матери Джонатана не произойдет радикальных изменений – являлась бабушкой, которую он по праву должен был иметь.

Родители Джонатана несколько десятков лет провели в плену своих непризнанных пристрастий (по словам Джонатана, Наоми была алкоголичкой, а Дэвид с 1970-х годов ни дня не провел без транквилизаторов) и безграничном потакании младшему брату Джонатана, закоренелому бездельнику, который так и не окончил колледж, никогда толком не работал и жил в подвале родительского дома, узурпировав их заботу, внимание и финансовые ресурсы. Здоровые амбиции Джонатана явно сбивали его родителей с толку, а желание принимать участие в жизни других людей, особенно находящихся в чрезвычайных обстоятельствах, вызывало неприкрытое отвращение. Они все так же жили в Рослине, но с тем же успехом могли бы жить и на Луне. Генри с младенчества их не видел.

Грейс и сама провела с семьей Джонатана очень мало времени. Состоялись формальные «смотрины», потом дежурная прогулка по городу с неуклюжим и натянутым обедом в китайском ресторане, затем последовал марш будто под конвоем вокруг Рокфеллер-центра с целью осмотра рождественской елки, и все это сопровождалось осторожнейшими разговорами. Никто из родителей Джонатана на свадьбе не появился. (Явился лишь его брат, он постоял позади небольшой группы гостей на лужайке, спускавшейся к озеру у дома в Коннектикуте, и исчез, не попрощавшись, во время банкета.) С тех пор она видела родителей мужа лишь несколько раз, включая их неловкий визит в больницу «Ленокс-Хилл» после рождения Генри, куда они пришли – она этого никогда не забудет – со стеганым ватным одеялом явно ручной работы, но родом не из текущего и даже не из предыдущего десятилетия. Она допускала, что оно могло им быть по-своему дорого, но его сомнительный вид вызвал у нее отвращение. Нет, она не укроет своего долгожданного и обожаемого ребенка потертым и слегка пованивающим одеялом, которое они могли найти на благотворительной распродаже или в каком-нибудь «секонд-хенде». С разрешения Джонатана она, выписываясь, оставила одеяло в мусорной корзине.

Никто из этой троицы – ни отец, ни мать, ни младший брат – никогда не проявлял подлинного интереса ни к Грейс (что в итоге проблемой для нее не стало), ни к появившемуся на свет Генри. Теперь она понимала, что Джонатан, очень умный и самостоятельно мотивированный ребенок, с младых ногтей делал из себя человека по собственному разумению, и это представлялось Грейс почти героическим поступком. Это было гораздо больше, чем совершила она. Ее родители, возможно, и не выставляли это напоказ, но всегда заставляли ее чувствовать себя желанной и очень значимой, настойчиво и недвусмысленно внушая, что ей необходимо двигаться вперед в этом мире, получить образование, проявлять интерес к окружавшим ее людям и оставить свой след в жизни. Джонатану приходилось постигать все это самому: без поддержки, без наставлений и даже без призора. Жалости по отношению к нему Грейс не чувствовала, потому что и он не испытывал жалости к самому себе, но ей было жалко Генри, который заслуживал по крайней мере одну настоящую бабушку.

– Как с уроками? – спросила она у Генри.

– Неплохо. Кое-что успел сделать в школе. Хотя у меня контрольная.

– Хочешь, чтобы я помогла?

– Может, попозже. Сначала надо позаниматься. Сходим поужинать в «Свинячий рай»?

В «Свинячий рай», ресторанчик с продажей навынос, они ходили, когда оставались одни. Джонатан, разумеется, не был религиозен, но китайскую кухню не любил. Об этом заведении они не рассказывали ее отцу и Еве.

– Нет. Я купила отбивные из барашка.

– О! Хорошо.

Грейс отправилась на кухню готовить ужин. Генри ушел к себе в спальню, предположительно чтобы заниматься. Она окончательно избавилась от своей злобы на двух полицейских при помощи бокала шардоне из холодильника и достала пароварку для цветной капусты. Когда кастрюля стояла на столе, отбивные были приправлены, а полкочана зеленого салата лежало в центрифуге для обсушки листьев, Грейс достаточно пришла в себя, чтобы снова позвонить Джонатану, но его телефон сразу переключился на голосовую почту. Она отправила короткое сообщение с просьбой перезвонить, потом набрала номер отца, ответивший протяжным, старомодным звонком, который наверняка перейдет на автоответчик из доцифровой эры с неразборчивым приветствием и затянутым сигналом.

Но трубку сняла Ева.

– Ал-ло? – протянула она, и по ее вопросительной интонации стало ясно, что она не знает, кто звонит. В телефоне ее отца не стоял определитель номера, в его доме не было ни цифрового медиаплеера, ни компьютера. Отец и мачеха Грейс перестали идти в ногу с технологическим прогрессом с появлением кнопочных телефонов и видеокассет (в отношении последних они не расширяли свою коллекцию «Шедевров кино» 1980-х годов). Сотовые телефоны у них были, на этом настояли Грейс и дети Евы, но к каждому аппарату были приклеены бумажки с инструкциями и самыми важными номерами. Грейс знала, что не надо звонить отцу на мобильный, и он ей с него тоже ни разу не позвонил.

– Здравствуй, Ева, это Грейс.

– Ой, Грейс. – Голос у нее был не очень разочарованный, что подтверждалось чуть более ранним разочарованием. – Твоего отца нет дома.

– У тебя все хорошо? – спросила Грейс, следуя установленному сценарию. Ева, привнесшая все условности богатой жизни своих родителей в довоенной Вене в собственную богатую жизнь в послевоенном Нью-Йорке, требовала строго определенных по форме реплик. Из нее – если бы она вообще захотела хоть чем-то заниматься – получился бы великолепный инструктор по строевой подготовке.

– Да, все прекрасно. Мы ждем вас завтра к ужину, да?

– Да, мы тоже ждем этого события. Но я не уверена, сможет ли Джонатан вовремя вернуться.

И этого крохотного раздражителя оказалось более чем достаточно.

– Что значит «ты не уверена»?

– Он в Кливленде, на медицинской конференции.

– Да?

– Я не знаю точно, во сколько приземлится его рейс.

Для Евы это было чем-то совершенно вопиющим. То, что Грейс не знала дату возвращения Джонатана, было просто непостижимо. Ева даже представить себе не могла жену, чья жизнь целиком не подчинялась бы делам мужа. Все реалии и реальности семейной жизни Грейс с ее обязанностями и планами, постоянно растущими обязательствами (разумеется, Еве рассказали о выходящей скоро книге и туре, о выступлениях в прессе, но понимала ли та хоть малую толику всего?), не говоря уже о свойственных профессии врача превратностях, требующих поступаться светскими условностями, когда люди внезапно тяжело заболевали, вызывали у Евы такое стойкое неприятие, что она обычно старалась вообще о них не думать.

– Я не понимаю, – ответила Ева. – Разве ты не можешь это выяснить? Разве так трудно сделать один телефонный звонок?

Она, думала Грейс, являет собой полную противоположность классической матери-иммигрантке. Классической матери-иммигрантке любой национальности, что смогла бы вдоволь наготовить пасты, гуляша или ростбифа, если бы ты захотел пригласить друзей на ужин. Ева всегда была хозяйкой великолепного, но чрезвычайно негостеприимного дома. Родная мать Грейс готовила не очень хорошо, но по крайней мере могла создать впечатление, что очень рада вас видеть, когда разливала прекрасные супы доминиканской кухни.

– Я пытаюсь, – сбивчиво ответила Грейс. – Почему бы нам не условиться на три персоны за столом, и я, разумеется, уведомлю тебя, если что-то изменится? Слишком много всегда лучше, чем слишком мало, верно?

Она с таким же успехом могла бы спросить: неплохо бы положить в холодильник побольше мусора?

– Просто ужас, что произошло у Генри в школе, – вдруг сказала Ева, и этот внезапный и нелогичный переход настолько сбил Грейс с толку, что она не сразу поняла, о чем ее мачеха ведет речь.

– В школе? – неуверенно переспросила она, замерев с занесенным над доской ножом, которым обрезала черенки у цветной капусты.

– Одну из родительниц убили. Твой отец нынче утром звонил из офиса.

Сам факт того, что отец узнал о гибели Малаги Альвес раньше Грейс, вызывал тревогу. Отец не очень-то жаловал «горячие факты», что в личностной сфере, что в технологической.

– Да, знаю. И вправду ужасно.

– А ты была с ней знакома?

– О, нет. Ну, да. Совсем немножко. На вид она казалась очень милой.

Эти слова вырвались естественно, почти машинально по принципу «о мертвых только хорошо». Хотя вообще-то особо милой Малага не казалась. Но какое это теперь имело значение?

Грейс положила капусту в пароварку и начала растапливать масло для соуса. Она приучила Генри есть цветную капусту, приправляя ее сырным соусом, рецептом которого с ней когда-то поделилась ее давняя подруга Вита. К сожалению, сырный соус теперь представлял собой то немногое, что осталось от Виты в ее жизни.

– Это дело рук ее мужа? – спросила Ева, как будто Грейс могла что-то знать. – Обычно так и бывает.

– Понятия не имею, – ответила Грейс. – Уверена, что полиция вплотную этим занимается.

«На самом деле, – мрачно подумала она, – я точно знаю, что полиция этим занимается вплотную».

– Что же это за мужчина, если он убивает мать своего ребенка? – вопрошала мачеха, и Грейс, натиравшая на терке сыр чеддер, поморщилась. «Не знаю, – подумала она. – Негодяй?»

– Просто ужас какой-то, – сказала она вслух. – Как папино бедро? По-прежнему его беспокоит?

Грейс знала, что даже это представляло собой вторжение в личные владения Евы, и бедра ее мужа восьмидесяти одного года отроду являлись чересчур интимной темой для обсуждения с его единственной дочерью. Более обсуждаемым этот вопрос не делал даже факт, что отцу рано или поздно потребуется артропластика тазобедренного сустава, если не обоих, и скорее рано, нежели поздно.

– С ним все хорошо. Он не жалуется.

Чувствуя, что разговор заходит в тупик, Грейс повесила трубку, пообещав подтвердить присутствие Джонатана, как только он позвонит. Затем положила отбивные на рашпер и начала взбивать муку с растопленным маслом.

После ужина, когда Генри вернулся к себе в комнату, чтобы репетировать, Грейс закончила убирать со стола, отправилась в свою комнату и достала из кожаной сумки ноутбук. Их спальня по обоюдному соглашению всегда являлась свободной от высоких технологий зоной за исключением проигрывателя компакт-дисков рядом с кроватью Джонатана. Он хранил сотни своих дисков в кожаных кофрах на полочках прикроватного шкафа. Диски были педантично разложены по жанрам, а затем по исполнителям в алфавитном порядке.

В отличие от большинства людей, заявлявших, что им нравится «всякая музыка», но слушавших только рок, джаз или блюз, музыкальные вкусы Джонатана отличались таким поразительным разнообразием, что он мог принести домой коллекцию диджериду австралийских аборигенов, камерную музыку эпохи барокко и новейший альбом Элисон Краусс. Грейс не была противницей технического прогресса. Для своей жизни, жизни мужа (исключая профессиональную область) и жизни сына ей хватало айфона, и книгу она написала на ноутбуке, но ей не нравились водопады информации, по крайней мере не дома. В большом мире это было неизбежно, продукты и идеи постоянно лезли ей в глаза и уши, что бы она ни смотрела или ни слушала, и даже ее любимое Национальное общественное радио не избежало всеобщей участи, постоянно выдавая информацию от корпоративных спонсоров. Она могла не разделять восхищения мужа по поводу диджериду («диджери-дую», как однажды назвал эту музыку согласный с ней Генри), но эта музыка хотя бы не пыталась продать ей ничего, кроме себя самой.

И все же их спальня со стенами болотно-зеленого цвета, красными вуалевыми шторами и широкой кроватью, на которой в свое время спали ее родители (матрас там, разумеется, новый!), являлась уголком для других видов общения. Она любила здесь просыпаться, особенно когда день еще не занялся, когда царила тьма, от прикосновения изгиба худого плеча мужа. Она любила просыпаться ночью, когда Джонатан возвращался домой, переходить от сна к теплу его тела со странной и податливой неуверенностью, спит она или проснулась, заниматься любовью в переходном состоянии, в полусне, возбуждаемая желанием и зрелым уединением на супружеском ложе. Когда Генри был совсем маленьким, он спал между ними. Сначала потому, что она клала его туда, очень и очень аккуратно, чтобы, обуреваемая материнскими страхами, всегда знать, что он переживет ночь, а потом потому, что он сам туда заползал. Однако Джонатан вскоре настоял, чтобы Генри переместился в свою спальню по соседству, которую она когда-то украсила нейтральными обоями с луной и звездами, впоследствии закрашенными. Примерно в то же время она решилась изменить обстановку в их спальне. Кроме кровати, которую она всегда любила, и туалетного столика, который ей не очень нравился, но остался, потому что хранил воспоминания о матери, все из эпохи ее родителей подверглось изменениям: от износившегося паркета (во всяком случае, чистого благодаря бежевым коврам, с которыми она выросла) до бледно-зеленоватых стен. Когда нанятая Грейс оформительница пришла в ужас от ткани, которую она подобрала для штор, Грейс уволила ее и наняла швею без вкусовых предпочтений. Джонатан, со своей стороны, заявил, что ему все равно, лишь бы ей нравилось.

И ей нравилось. Она была очень счастлива здесь, в этой комнате, в своей жизни. Счастлива настолько, чтобы поучать людей, как сделать их жизнь счастливой. Она никогда не была самой богатой или самой красивой. И самой удачливой тоже не была. Она до сих пор иногда думала – нечасто, поскольку даже спустя столько лет ее одолевала глубокая печаль, – о детях, зачинаемых, чтобы стать ее, но отчего-то так и не родившихся.

Она до сих пор иногда тянулась к телефону, чтобы позвонить Вите, и отдергивала руку, а затем чувствовала некое странное, но по-прежнему болезненное отторжение, поскольку так и не поняла, почему прекратилась их дружба. Она все еще скучала по матери. Но почти все время ей не верилось, что она действительно живет этой жизнью с талантливым и заботливым мужем, на которого она продолжала смотреть с мыслью «Я его заполучу», словно этого уже не случилось, с красивым и умным сыном в этой квартире, где она одновременно была дочерью, женой и матерью. Жесткая правда состояла в том, что ей очень повезло, а Малаге Альвес, теперь вернувшейся к Грейс – на ее родительской кровати, в ее супружеской спальне, с ее сыном, спокойно делавшим уроки у себя в комнате, – ровно наоборот, не повезло совсем.

Она открыла ноутбук и начала искать то, что все, похоже, уже знали. Как и следовало ожидать, на веб-сайте «Таймс» не было ничего об убийстве женщины, сын которой посещал престижную частную школу на Манхэттене, однако «Пост» и «Ньюс» поместили небольшие сообщения, настолько похожие по изложению, что их, наверное, писал один и тот же автор. По версии «Пост»:

Расположенная в Верхнем Ист-Сайде Академия Рирден…

«Вот так!» – подумала Грейс.

…потрясена гибелью матери четвероклассника. Согласно данным полиции, десятилетний Мигель Альвес вернулся домой и обнаружил Малагу Альвес, 35 лет, мертвой в их забрызганной кровью квартире.

«Забрызганной кровью?» – подумала Грейс. Вот поэтому-то она никогда ничего не читала, кроме «Таймс».

Девочка-младенец, тоже находившаяся в квартире, не пострадала. Полиция не может разыскать мужа Альвес, Гильермо Альвеса, 42 лет, уроженца Колумбии. Альвес владеет фирмой «Амстердам принтинг» по адресу 110 Бродвей, одним из старейших и наиболее успешных предприятий по оказанию полиграфических услуг в деловой части города. Академия Рирден является одной из престижных городских школ с подготовкой к поступлению в колледж, обычно отправляющая своих выпускников в университеты Лиги плюща, а также в Стэнфордский и Массачусетский технологический университеты. Плата за обучение в Академии Рирден предположительно составляет от 30 до 48 тысяч долларов в год в зависимости от класса. В настоящее время в Рирдене обучаются дети медиамагната Джонаса Маршалла Спенсера и основателя хеджевого фонда «Эгис» Натана Фридберга.

Обладающих информацией по этому или любому другому расследуемому делу просят позвонить в департамент криминальной хроники по телефону 1-888-692-72-33.

Вот и все, что они написали, подумала Грейс. Немного, чтобы от чего-то оттолкнуться. И уж, конечно, недостаточно, чтобы начать скандал. И все же она достаточно долго читает журнал «Нью-Йоркер», чтобы знать, что по крайней мере они вряд ли просто так оставят историю об убийстве родительницы школьника из Рирдена, особенно произошедшую в «забрызганной кровью» квартире. Даже если окажется – а, по правде сказать, окажется почти наверняка, – что уроженец Колумбии Гильермо Альвес, так удобно пропавший муж, убил свою жену по классическим, проверенным временем мотивам (ревность, наркомания, финансовые трудности, измена), трудно будет удержаться от бульварной детективной шумихи в антураже манхэттенской элиты.

Больше особо ничего не было, просто бессмысленные выкрики на сайте «Городское дитя» («Кто-то что-то знает о маме из Рирдена, которую убили?»). Поиск в «Гугле» по запросу «Малага Альвес» дал обнадеживающе скудные результаты: Малага явно была человеком, как выразилась бы публицист Дж. Колтон, «с пренебрежительно малым онлайн-присутствием». (Грейс сама обладала подобным «пренебрежительно малым онлайн-присутствием» до того, как Дж. Колтон виртуально с ней поработала. Теперь у Грейс был веб-сайт, чистый аккаунт в Твиттере и страничка в Фейсбуке, которые, к счастью, администрировала какая – то молодая женщина в Северной Каролине, нанятая издательством.) Пролистывая страницы с результатами поиска и видя, как запрос «Малага + Альвес» быстро распадается на составляющие (Малага Испания, Малага Родригес, Челеста Альвес, агентство Малага/Хосе Альвес виллы без питания), Грейс с удивлением почувствовала, что и вправду далека от найденного в поиске и попавших туда людей. Она не знала никаких Малагу Родригес или Челесту Альвес. Она никогда не была в Малаге в Испании, а если бы и отправилась туда, то не стала бы арендовать виллу без питания.

Разумеется, к данному моменту муж исчез раз и навсегда. Наверное, он в Колумбии, оставив своих детей, будто принц, каковым он, очевидно, и являлся. Даже если полицейские его и разыщут, то назад не вернут, а если и вернут, то на это уйдут годы. Не будет ничего, хотя бы отдаленно напоминающего справедливость, и трудно даже себе представить, что станет с детьми. С малышкой, возможно, все и обойдется, если ее удочерят или возьмут в порядочную приемную семью, но вот сын, Мигель, никогда не оправится от увиденного и от того, что с ним сделали. Он потерян – однозначно и необратимо потерян. Чтобы это понять, не надо быть психоаналитиком. Для этого даже необязательно быть матерью.

С этими мыслями она немного смягчилась по отношению к полицейским детективам. Как же, наверное, горько осознавать, что наиболее вероятный убийца уже вне их досягаемости и, скорее всего, им не попадется, а все, что им остается, – это кружить вокруг останков загубленной жизни Малаги, бессмысленно прочесывая периферию. Воды много, а попить нечего! Размышляя подобным образом, Грейс хотела, чтобы у нее оказалось хоть что-то, чем она смогла бы им помочь. Но нечем.

Однако больше всего ей хотелось, чтобы рядом был Джонатан, столь знакомый со всеми нюансами смерти, знавший, что ей сказать, сумевший бы погасить необъяснимое, свербящее чувство вины, которое не отпускало ее с момента разговора с Сильвией. (Но почему? Ей что, надо было влезть в чужую жизнь и спросить: «Твой муж, случайно, не из тех, кто может тебя убить? А если так, тебе нужна моя помощь, чтобы уйти от него?») Ей захотелось, чтобы Джонатан уже прочел сообщения. Или просто позвонил. Или, может, не выключал телефон, когда уезжал на подобные сборища. Какой смысл в таком количестве каналов связи, если ни по одному не можешь достучаться до человека?

Ей нравился телефон. Она предпочитала его всем остальным гаджетам. Но Джонатан со временем менял свои пристрастия, сначала на электронную почту, потом на текстовую переписку. Грейс решила, что с чем-то из этих двух ей повезет больше, зайдя с ноутбука в свой аккаунт электронной почты. Почту они использовали для рутинных и повседневных сообщений, не особо влиявших на их внутреннюю жизнь как семьи, но очень удобных в качестве напоминаний («Пожалуйста, постарайся приехать до семи вечера, знаешь же, как Ева разозлится, если мы не сядем вовремя за стол») или изменений планов («У меня трудный больной. Сможешь отвести Генри на музыку?»). Теперешние обстоятельства явно подходили для электронной почты. Она набрала адрес мужа, а в теме письма написала: «Жена ищет мужа». Потом текст письма:

«Дорогой, можешь мне позвонить? Нужно определиться, когда ты вернешься, чтобы я смогла сказать Большой Е, придешь ли ты на ужин завтра вечером. Еще кое-что произошло в Рирдене, Генри тут никак ни при чем, но, веришь или нет, явилась полиция, чтобы поговорить со мной об этом происшествии. Так странно и неимоверно ужасно. Да, и знаешь что – я сегодня дала интервью „Тудэй“! Люблю, пока-пока, Грейс».

Затем она щелкнула «Отправить».

И тут она услышала звук, похожий на бульканье. Раз, потом еще и еще раз. Этот звук сопровождал ее жизнь или, по крайней мере, ее семейную жизнь. Так бывает, если ты замужем за врачом, во всяком случае, за врачом, у кого в палатах больные и родители больных, которые всегда должны знать, что в любой момент могут связаться с врачом больного ребенка. Этот звук в свое время прерывал ужины с Джонатаном, концерты с Джонатаном, прогулки, сон с Джонатаном и даже занятия любовью. Щелк-бульк, щелк-бульк, щелк-бульк – потом тишина. Звук означал: кто-то только что отправил твоему мужу электронное письмо.

Она посмотрела туда, откуда раздался звук, и увидела лишь знакомый прикроватный столик Джонатана с лампой из белой керамики (близнеца своего светильника), старый журнал «Нью-Йоркер», диск Бобби Шорта («В Таун-Холле», один из его любимых) и одну из многих пар очков для чтения, которые она регулярно ему покупала (дешевые из аптек, чтобы не тратиться на дорогие оправы, потому что он слишком регулярно терял или ломал очки). Но ни один из этих предметов не издавал подобных звуков, а звук этот Грейс слышала – она знала наверняка. Она не знала достаточно, чтобы испугаться. Зачем пугаться знакомых звуков в знакомом месте, даже если услышишь в момент, когда совсем не ждешь?

Грейс отложила ноутбук в сторону, тихонько сползла с кровати и опустилась перед ней на колени, не обращая внимания на шум в голове, так внезапно и сильно на нее навалившийся, что родись у нее в мозгу какая-то мысль, она бы не разобрала ее из-за этого гудения. Она открыла дверь прикроватного шкафчика и увидела только знакомые ей вещи: три больших кожаных кофра, полных джаза, рока, винтажных поп-записей из Брилл-билдинга и «диджери-дую». Плюс несколько меню из ресторанчиков навынос и свернутую программку последнего выступления учеников Виталия Розенбаума. Это был призрак, механическая галлюцинация, не значащая ничего за исключением разве что того, что она соскучилась по мужу и – это только-только начало приходить ей в голову – что не была целиком и полностью уверена, где именно он находится. И все же – если это правда, если Грейс действительно убедила себя, что все это ей послышалось, этот щелкающе-булькающий сигнал «кто-то только что отправил твоему мужу электронное письмо», – тогда зачем она протянула руку, схватила и вытащила сначала один кофр, затем еще один, заглянула внутрь и увидела то, что никак не была готова увидеть? До ужаса знакомый смартфон Джонатана, в немом отчаянии мигающий индикатор «низкий заряд аккумулятора», зеленый индикатор сообщений, говоривший ей – как будто нужно было что-то говорить, – что кто-то только что отправил ее мужу электронное письмо.

Глава девятая

А кто слушает-то?

Итак, конец света приближался на рокочущем нижнем уровне подспудного страха. Грейс закрыла дверцы шкафчика, спрятав загадочный телефон и щелкнув задвижкой, словно аппарат мог попытаться сбежать, а затем в течение долгой ужасной ночи сидела на кровати, мысленно ходя вокруг разверзшейся у ее ног трясины, но не ступая в нее. Края трясины, по счастью, еще не сомкнулись, хотя и не сулили ничего хорошего: там было что-то о Джонатане, а еще что-то о почти незнакомой убитой женщине и что-то о полиции. Генри лег спать примерно в десять вечера, обняв ее на ночь, и Грейс с наигранной веселостью прижала его к себе, надеясь, что он не заметит сотрясающей ее дрожи. Шли часы, а Грейс все не спала.

Перед ней, конечно же, открывалось множество возможностей. Она могла позвонить Робертсону Шарпу Третьему (которого Джонатан долгие годы называл Робертсон Шарп Третьесортный, а иногда и просто Третьесортным) и объяснить, что Джонатан – «Он иногда такой растеряха!» – забыл телефон дома. Поехал ли на конференцию кто-нибудь еще из Мемориального центра, с кем она могла бы связаться? А может, ей позвонить прямо на конференцию, если удастся узнать ее точное название и место проведения? «Детская онкология в Кливленде» звучит довольно расплывчато. Она могла позвонить Стюарту Розенфельду, который замещал Джонатана, но это все равно что во всеуслышание заявить о том, что жена Джонатана Сакса понятия не имеет, где ее муж, и сходит с ума.

Она. Не. Сходит. С ума.

И все-таки…

Грейс мысленно вернулась к утру понедельника, их обычному началу дня, включавшему кофе и завтрак для Генри (единственного в семье, кто завтракал), обсуждение планов на день, состоявших из – она с трудом припомнила – ее пациентов вплоть до четырех часов, потом занятия Генри музыкой, визит Джонатана к стоматологу, чтобы наконец поставить постоянную коронку на нижний зуб, который он сломал в прошлом году в больнице, поскользнувшись и упав на лестнице. И не было ли каких-то неясных планов насчет ужина, чтобы кто-то что-то купил по дороге домой. Кливленд, рассуждала она, вновь и вновь прокручивая события того дня, в планы не входил. Разве что он планировал улететь позже? После ужина с женой и сыном? Возможно, где-то уже в процессе он решил, что подобный расклад не слишком хорош, что весьма редкий ужин в кругу семьи недостаточно веский повод для отказа от позднего вылета на конференцию, которая должна начаться завтра рано утром? Может, он спонтанно принял это решение, проверил свободные места на рейсах, ненадолго заскочил домой за вещами, решив позвонить ей позже и сказать об изменившихся планах.

Он и вправду позвонил в понедельник днем, хотя его сообщение Грейс увидела лишь тогда, когда открыла входящие в полутемном коридоре Виталия Розенбаума во время урока Генри. И поэтому они с Генри поужинали в кубинском ресторане на Бродвее. Само сообщение было ничем не примечательно: «Еду в аэропорт, лечу на конференцию. Название гостиницы не помню – аккредитация у меня в сумке. Встретимся через пару дней. Люблю тебя!» Грейс это сообщение даже не сохранила, да и с чего бы его сохранять? Джонатан уехал на пару дней. На конференции он ездил часто, и они часто устраивались в городах на Среднем Западе с крупными больницами. В клинике Кливленда – это штат Огайо. Или в клинике «Майо» – это в… Миннесоте? Грейс не всегда помнила, что и где, да и зачем ей это? Будто бы ньюйоркцам приходилось отправляться куда-то еще за лучшей медицинской помощью. К тому же он ей звонил, или она ему звонила – в Китае ты или за углом, звонишь всегда по тому же номеру, и отвечает на звонок тот же человек – твой муж.

Но тут Джонатан забыл свой телефон.

Или нет – не забыл. Теперь Грейс с ужасающей и безжалостной ясностью поняла одно: телефон Джонатана никак нельзя было забыть там, где она его обнаружила, – засунутым за кожаные кофры в прикроватной тумбочке. Люди не «забывают» такие важные вещи, как мобильные телефоны, в местах, куда так трудно добраться.

Вот эта странность и не давала ей покоя.

Обсуждение планов на день: проверено.

Изменение планов: проверено.

Случайно оставленный телефон после впопыхах переданного сообщения об изменившихся планах: не проблема.

Но положить телефон у задней стенки прикроватной тумбочки, за кожаными кофрами?

Совершенно бессмысленно. Дело в том, что Джонатан любил проверять телефон. Он как-то сказал, что от звуков ее голоса, даже с профессиональными нотками по офисной линии, ему становилось безопаснее и спокойнее, и эти слова тронули Грейс. Она знала – всегда знала, – что с самой первой их встречи он считал ее своей настоящей «родней». Она знала, что привнесла в его жизнь то самое ощущение надежности и очага, чего он был практически лишен в своей кровной семье. То, что он начал с ничего не обещавшего старта и превратился в тонко чувствующего, любящего и целеустремленного человека, говорило ей все, что ей следовало знать о том, что он собой представляет.

Но, даже размышляя об этом, Грейс припомнила кое-что еще. Или кого-то еще. Женщину, много лет назад лежавшую на кушетке у нее в кабинете. Кушетка осталась та же, но кабинет сменился. Прежний, самый первый располагался на Манхэттене, за Йорк-авеню в районе Верхних восьмидесятых улиц. Тогда Грейс только начинала карьеру психоаналитика, только что закончила обучение, покинув тесные, жутковатые покои мамы Розы, и эта женщина, эта пациентка… Грейс не смогла бы припомнить ее имя, но помнила ее шею, довольно жилистую и длинную, которой можно было даже позавидовать. Женщина пришла одна, но заговорила не о себе. Ей хотелось поговорить о муже, поляке-юристе, работавшем помощником адвоката. Она впервые встретилась с ним в местном спортзале, а потом в своей любимой кофейне, где тот человек во время коротких ухаживаний откровенно рассказал ей ужасную историю о своем детстве, полном лишений и страданий, которая растрогала бы самого закоренелого мизантропа. Из практически неграмотной семьи в университет, потом эмиграция в одиночку, приезд без гроша в кармане и с дипломом адвоката, совершенно бесполезным в Соединенных Штатах, из-за этого работа на юристов младше и менее одаренных, чем он, жизнь в ужасной, снимаемой в складчину квартире, практически в общежитии в Куинсе, постоянные угрозы депортации – словом, жуткая история. До тех пор, пока она не спасла избранника своей любовью, браком и практическими советами и действиями для подтверждения его юридического образования. Та женщина как-то раз сказала, когда Грейс тонко намекнула, что, возможно, та не столь уж хорошо знала своего мужа, как ей казалось. «Взгляните, откуда и кем он прибыл и кто он теперь, – ответила женщина. – Вот и все, что мне нужно знать».

Она сказала, что он никогда бы не пришел на сеанс. Как поляк, объяснила женщина, он просто не верил в психоаналитику. А потом женщина тоже перестала приходить. Много лет спустя Грейс увидела ее в сырном отделе магазина «Элис» на Третьей авеню и осторожно с ней заговорила. Женщина по-прежнему жила в той же маленькой квартирке, но теперь растила дочь одна. Ее муж-поляк ушел от нее вскоре после рождения малышки, выписал в Штаты женщину еще из жизни на исторической родине, потом женился на ней и нанял партнера в своей новой юридической фирме, чтобы тот представлял его во время развода. И да, ему удалось найти надежное пристанище для своих боли и страданий.

Грейс сидела, не шевелясь. На Парк-авеню раздался вой сирен. Она натянула на плечи одеяло. Снова открыть ноутбук Грейс не смогла. Она представила, как набирает слова «детская», «Кливленд», «онкология» и «конференция», но отчего-то не могла себя заставить. К тому же все это уладится само собой. Она просто накрутила и взвинтила себя, вот и все. В своей практике она сотни раз видела подобное, и, разумеется, иногда за этим что-то стояло. Частенько. Но не всегда. Отнюдь не всегда.

На самом же деле, почти с облегчением подумала Грейс, нечто подобное уже однажды случилось без каких-либо ужасных последствий. Много лет назад, в самом начале их семейной жизни, вспоминала она – воспоминания и вправду нахлынули на нее с той же всепоглощающей и такой бессмысленной паникой! – произошел случай, немного похожий на этот, когда она прожила день или чуть больше, не совсем точно зная, где находился Джонатан. В то время он был ординатором, и, конечно же, ординаторы с их безумными полуторасуточными дежурствами и вправду исчезали в больнице, словно уходя на дно океана, и всплывали совершенно вымотанными, сбитыми с толку и неразговорчивыми. К тому же то было время без вездесущих мобильных телефонов, так что если уж ты погружался, то глубоко: ни меток на радаре и никаких пузыриков, указывающих твое примерное местоположение. Забавно, подумала она, но так, наверное, в те времена было лучше для всех – не иметь возможности вступать в контакт. Сейчас Грейс бы не допустила, чтобы Генри передвигался без мобильного телефона. Без, если уж честно (и если такое было бы возможно!), встроенного джипиэс-локатора. Однако пятнадцать лет назад не казалось столь ужасным, что Джонатан исчез на пару дней, не отвечая на сообщения, которые она оставляла ему в больнице, а потом на автоответчике.

Тогда они совсем недавно поженились, оба работали допоздна, так что ей понадобилось немного времени осознать, что она понятия не имеет, где ее муж. Ей казалось, что она знает расписание его обходов, и когда он, по идее, должен ввалиться в дверь их неуютной квартирки на Шестьдесят пятой улице и рухнуть на кровать в нише, однако когда он не объявился, она полдня гадала, что к чему, и еще несколько часов оставляла ему сообщения. Может, он кого-то подменял, взвалив на себя еще одно дежурство в дополнение к законченному? Возможно, он слишком замотался, чтобы добраться до дома, и завалился спать в одной из комнат, обустроенных в больницах после трагедии с Либби Зайон, когда в смерти девушки-подростка – праведно или неправедно – обвинили измученного хроническим недосыпом ординатора. Забавно, но чем меньше способов у них было связаться друг с другом, тем легче ей было внушить себе, что все в порядке. Это походило на скучное и неустанное перетягивание каната, переводящее ее мысли в другие плоскости, чем бы те тогда ни были заняты. (А о чем она думала тогда, до рождения ребенка? О текущих событиях? Что приготовить на ужин?) Весьма неприятно, но на теперешние ощущения не похоже. Теперь с ревом нарастало и прокладывало себе путь нечто такое, что Грейс отказывалась определять. Но что-то очень и очень плохое.

Как долго все продолжалось в тот раз? День, ночь, потом снова день и почти весь третий день, пока он внезапно не явился домой, выглядя – вот те на! – довольно бодрым. Как же она обрадовалась, увидев его. «Где ты был? – спросила она. – Взял еще одно дежурство?»

«Да».

«И заночевал в ординаторской дежурке?»

«Да, – ответил он. – Заночевал».

«И не получил мои сообщения?»

«Сообщения?» Как выяснилось, нет. Больничный коммутатор был печально известен своей забывчивостью и небрежностью. Верно, формально это их работа, но в иерархии критических информационных потоков в крупной онкологической клинике вполне допустимы небольшие потери и сбои. Да, чуть раньше этим днем ему пришло сообщение на пейджер с ее номером, но тогда Джонатан уже знал, что через несколько часов будет дома, так что ему не хотелось ее будить.

Но почему же он сам-то раньше не позвонил? Почему не сказал ей, что происходит? Он что, не понимал, что она волнуется?

«А тебе-то что волноваться?» – поинтересовался Джонатан. Он же не болен раком в отличие от тех ребятишек в больнице, которых накачивают отравой на глазах рыдающих родителей.

Конечно, все это ужасно. Разумеется, ей стало стыдно, что она позволила себе так сильно и необоснованно разволноваться. Он не звонил каждую секунду, и что с того? Он был занят. У него в больнице больные дети. Его жизнь до отказа заполнена важными вещами. Именно поэтому Грейс его и выбрала, так ведь? И кстати, чего именно она так испугалась? Если бы случилось что-то ужасное, если бы, например, с ним произошло нечто скоропостижное (сердечный приступ! инсульт! опухоль мозга!), тогда кто-нибудь, его коллеги, даже кто-то из жутко занятых операторов на коммутаторе попытался бы с ней связаться. Этого не произошло, следовательно, с мужем ничего ужасного не случилось, а значит, она повела себя неадекватно. Грейс жалела, что теперь не могла обратиться к той же логике. Она настолько сосредоточилась на мысли, что такое бывало раньше и ничего страшного не происходит, что от нее ускользнул истинный смысл слов «такое бывало раньше». Если бы пациент продемонстрировал подобную изворотливость в ее присутствии, она бы, разумеется, указала ему на это.

Грейс никогда не приходило в голову, что Джонатан может от нее уйти. Никогда. Ни тогда, во время добровольно навязанного самой себе трехсуточного психоза, ни теперь. На самом деле – ни разу с их самого первого слияния, ее вздоха удовлетворения, порыва страсти и облегчения в подвале общежития Гарвардской медицинской школы. Давняя пациентка как-то раз объяснила свои мысли при первой встрече с будущим мужем: «Вот и хорошо. Теперь можно перестать ходить на свидания». То же почувствовала и Грейс. «Финита!» – подумала она в тот раз, хотя ее спонтанное и сопутствовавшее симпатии влечение к нему почти заглушило негромкий голос практической сметки. Ее, разумеется, не миновали все эти размышления, какого мужчину она должна полюбить, потом выйти за него замуж, родить от него детей и состариться вместе с ним. Но что касается ее отношений с Джонатаном с момента их самой первой встречи, вопрос, какого мужчину, больше не стоял, существовал лишь вопрос, дозволено ли будет ей прожить жизнь с этим мужчиной. С Джонатаном Гейбриэлом Саксом, двадцати четырех лет, с ямочкой на подбородке, стройным, с взъерошенными волосами, талантливым, любящим и жизнерадостным. Стоит только глянуть, откуда он поднялся.

Вот так и прошла ночь: с некоторым физическим дискомфортом и куда более сильными моральными мучениями, прерываемая недолгими периодами некрепкого сна, после которых Грейс резкими рывками возвращалась к реальности. В семь утра она заставила себя встать и начать собирать Генри в школу, сделав ему гренки, а себе кофе, словно это было самое обычное утро. Грейс испытывала несвойственное ей нетерпение, пока ждала, пока сын соберется, что не имело для нее никакого смысла, поскольку она уже со страхом предвкушала минуту, когда придется смотреть вслед Генри, поднимающемуся по ступенькам Рирдена, а потом снова возвращаться к навязчивым мыслям.

Обстановка вокруг школы изменилась, что сразу бросилось в глаза, как только они с Генри повернули за угол с Лексингтон-авеню. У здания стоял съемочный фургон новостного телеканала «Нью-Йорк-1», а по тротуару рядом разгуливали техники и репортеры. Родители, разумеется, тоже сгрудились вокруг – множество мамаш, поскольку кто же разрешит гувернанткам отводить детей в школу после такого скандального события? Одетые как для занятий йогой и для пробежек, они держали на кожаных поводках собак и возбужденно переговаривались, толпясь на тротуаре и во внутреннем дворике. Мамаш было так много, что при виде их Грейс отвлеклась от своих переживаний и вспомнила о том, что происходит в реальном мире. Погибшая мать, пострадавшие дети, нервозная атмосфера в школе. На какое-то мгновение ей немного полегчало. Ситуация с ее мужем, конечно же, разрешится сама собой, но нельзя повернуть вспять случившееся с Малагой Альвес, ее сыном и дочерью. Грейс легонько обняла Генри за плечи и отправила его в здание, после чего позволила себе присоединиться к группе Салли Моррисон-Голден.

– О господи боже, – обратилась Салли к приближавшейся Грейс. – Как же это все ужасно.

В руке она держала большой пластиковый стакан из кофейни, качая головой и расплескивая кофе на асфальт.

– Кто-нибудь видел ее мужа? – спросила незнакомая Грейс женщина.

– Как-то раз мне довелось, – ответила коллекционировавшая сумочки «Биркин» Линси, сегодня выглядевшая даже моложе и свежее, чем в тот день, когда отправила Грейс со дня рождения своего сына с полезной информацией, что консьерж сможет вызвать ей такси. – Сначала я не поняла, что это один из родителей. Я, знаете ли, подумала, что он работает в школе. Кажется, я еще сказала ему, что в дамской комнате закончились бумажные полотенца.

Поразительно, но это было высказано без малейшей тени смущения или неловкости. Грейс, несмотря на то, что пропавший мистер Альвес явно забил свою жену до смерти, немного за него обиделась.

– На родительском празднике? – спросил кто-то.

– Да. А потом он зашел в класс, присел, и тут я подумала: «Ой! У Вилли в классе учится сын дворника!» – Происходящее явно ее занимало. – Знаете, я сама с Юга. У нас там это именно вот так.

«А что конкретно „это“?» – подумала Грейс, но решила не развивать эту тему. И попыталась получить какую-нибудь реальную информацию.

– А где дети? – спросила она, после чего все повернулись в ее сторону.

– Какие дети? – не поняла мамаша какого-то дошкольника.

– Дети Малаги Альвес. Мигель и малышка.

Мамаши непонимающе уставились на нее.

– Понятия не имею, – произнес чей-то голос.

– Возможно, их определили в приемную семью? – предположил кто-то.

– Может, их отправят обратно в Мексику? – сказала незнакомая Грейс женщина, постоянно вертевшаяся в компании Салли.

– Сегодня днем пришлют психолога, – сообщила Аманда. – В четвертый класс, чтобы поговорить там о Мигеле. Не знаю, может, надо было сначала нас спросить?

– Уже спрашивали, – ответила незнакомая Грейс женщина. – Ты разве электронку не получила? Там сказано, что если у кого-то есть возражения, то надо позвонить в секретариат директора школы.

– Ой, – пожала плечами Аманда. – Я больше почти не открываю почтовый ящик. Теперь для всего есть Фейсбук.

– А психологов прислали для всех детей? – спросила Линси. – По-моему, Редмонд об этом не говорил.

Редмонд, старший сын Линси, превратился в главного среди семиклассников интернет-тролля и вообще в довольно мерзкого подростка. Что едва ли было удивительно.

– Нет, – с важностью ответила Аманда. – Только для четвероклассников. Только тем, кто учился вместе с Мигелем. Вроде Дафны, – снова подчеркнула она. – Дафна говорила, что они уселись в кружок, говорили о Мигеле и как бы им помягче с ним себя вести, когда он вернется.

– Если вообще вернется, – вставила Салли, констатируя очевидное.

– Господи, – протянула Линси, доставая пару темных очков из очередной сумочки «Биркин» (страусовой, цвета фуксии) и глядя на школьные ступеньки. – Видели этих типов?

Грейс повернула голову. У парадного входа два ее вчерашних знакомца, ирландско-латиноамериканский дуэт из вестибюля, беседовали с Хелен Кантор, первым заместителем Роберта Коновера. Никто из детективов ничего не записывал, но оба часто кивали.

Мендоза, сказала про себя Грейс. Мендоза с толстой шеей. А вслух спросила:

– Ты с ними разговаривала?

– Вчера утром, – ответила Салли. – Они пришли расспросить про аукцион, про комитет и все такое. Конечно, я бы им позвонила, но они явились ко мне раньше.

Незнакомая Грейс подруга Салли спросила:

– И что ты им рассказала?

– Ну, разумеется, что она пришла на собрание комитета у меня дома, и о том, что произошло на аукционе.

«А что же там произошло?» – нахмурившись, подумала Грейс.

– В каком смысле – «что произошло»? – пришла на помощь Аманда.

– Ну, тебе не кажется важным, что у Спенсеров за ней увивалось с десяток мужчин? По-моему, это кое-что значит. Я не говорю, что она своим поведением их приманивала. Дело тут не в том, что «сама напросилась и виновата», – дерзко заявила Салли. – Но разве это не важно, если поможет им раскопать, чьих это рук дело?

– А чьих это рук дело? – ужаснулась Линси. – Ты что такое говоришь? Это все муж! Он же исчез, верно?

– Ну, – сказала незнакомая Грейс женщина, – знаешь, может, тут наркотики замешаны. Может, какой-то наркокартель охотился за ее мужем, искали его, а нашли ее. Так что он где-то скрывается. Он же из Мексики! Оттуда и все эти нарковойны.

«Не из Мексики, – мрачно подумала Грейс. – Из Колумбии». Но если уж речь зашла о наркокартелях, она не была уверена, что для кого-то в этой компании есть разница.

С нее, похоже, уже довольно, и Грейс стала присматриваться, как бы улизнуть. Тут и там во дворике стояли группки мамаш, и все они, как ей казалось, обменивались одними и теми же слухами. Обычного веселья почти не было – это хорошо. Но в то же время в общем настрое преобладало какое-то смятение. Приняли к сведению трагедию, выразили озабоченность состоянием своих детей, и теперь, когда дежурные разговоры подходили к концу, Грейс ощутила нарастание некоего всеобщего любопытства. Телефургон стоял на улице, ему полагалось стоять вне территории школы, но они – мамаши – находились внутри. Как группе, разумеется, им это было не в новинку. Они привыкли, что их провожают к столам и отвечают на их телефонные звонки. Привыкли, что их детей принимают в лучшие школы города, привыкли обходить список очередности, делать заказы через персонального менеджера, привыкли проезжать в ворота строго охраняемого жилого комплекса, всего лишь дружески махнув рукой охраннику. Но Грейс полагала, что очень немногим из них когда-либо доводилось попасть на «внутреннюю кухню» уголовного расследования. И вот теперь они почти трепетали от оказываемого им внимания, но не настолько близко подошли к тому, чтобы представлять интерес для полиции. Для них это стало редкой возможностью, редким… ракурсом, расширявшим их повседневную рутину.

И тут кто-то окликнул ее по имени.

Грейс обернулась. Рядом стояла Сильвия. В толпе Грейс ее не заметила.

– Ты Роберта видела? Он тебя искал.

– Да, – равнодушно отозвалась Грейс. – Зачем?

Однако она догадывалась, зачем именно. Вполне логично, что Роберт выискивал среди родителей специалистов по психологии и психиатрии, чтобы попросить совета. Она пожалела, что он не сделал этого раньше, прежде чем вызвал психологов и своим загадочным электронным письмом заставил всех родителей хорошенько понервничать.

– Не знаю, – ответила Сильвия. – По-моему, за этим.

– Похоже на то, – согласилась Грейс. – Ну, если он хочет, я могу поговорить с ребятами.

– Он сказал, что завтра может открыть заднюю аллею, – добавила Сильвия.

Аллея пролегала между улицей и игровой площадкой за задним двором школы. Иногда ее использовали для проведения учебных пожарных тревог. Грейс и не предполагала, что вместо главного входа теперь откроют ее. «Времена хуже некуда», – мелькнуло в голове.

– Ой, я уверена, что хуже этого уже и быть не может, – сказала она Сильвии. – Все уляжется. Школа тут ни при чем.

– Надеюсь, ты права, – пожала плечами Сильвия.

Грейс покинула галдевших мамаш и вошла в вестибюль, а оттуда – наверх, где располагалась администрация. Стены вдоль лестницы украшали рисунки учеников, фотографии классов в рамках и плакаты мюзиклов и спектаклей из тех времен, когда Грейс сама училась в Рирдене. Проходя мимо, она машинально посмотрела на себя в предподростковом возрасте, когда они в седьмом классе ставили «Гондольеров» (она была в хоре), и, наверное, в сотый раз подметила, как резко выделялась прямая линия ее пробора, ослепительно-белая на фоне иссиня-черных косичек. Она не помнила, когда в последний раз заплетала косы. Или расчесывала волосы на прямой пробор.

Тяжелая дубовая дверь директорского кабинета была слегка приоткрыта, но она все-таки постучала.

– Роберт?

– Ой… – Он едва не выпрыгнул из-за стола. – Прекрасно. Ой, как хорошо, Сильвия тебя разыскала?

– Да, внизу.

– Ага. – Он все-таки выглядел немного растерянным. – Закрой-ка дверь.

Прикрыв дверь, Грейс присела на стул по другую сторону стола. Вполне ожидаемо она почувствовала себя нерадивой школьницей (или матерью таковой), которую вызвали в кабинет директора. Хотя этого с ней никогда не происходило – ни в качестве ученицы, ни теперь, в качестве родительницы. Она всегда была послушной и свято чтила правила, к чему приучила и Генри.

После нескольких секунд замешательства, во время которых Роберт вроде бы из-за какой-то странности забыл, зачем хотел ее видеть, Грейс произнесла, исключительно ради собственного успокоения:

– Какое ужасное происшествие.

– Просто страшное. – Роберт сел, как-то странно отводя от нее глаза. – Как твои дела?

Грейс нахмурилась.

– О, прекрасно. Я едва была с ней знакома, но ты поступил правильно, попытавшись сразу же взять дело в свои руки.

Об электронной рассылке она не сказала ни слова. Если бы директор хотел узнать на этот счет ее мнение, он бы просто спросил. Не спросил. На самом деле он, похоже, вообще не собирался ни о чем ее спрашивать.

Наконец Грейс поинтересовалась:

– Ты хочешь, чтобы я провела беседу с ребятами? Обычно я не работаю с детьми, но с радостью помогла бы, если в этом есть необходимость.

Роберт впервые посмотрел ей прямо в глаза.

– Грейс, – произнес он, – ты знаешь, здесь была полиция.

Она чуть выпрямилась на стуле.

– Ну, надо думать. Я полагала, что полиция явилась, чтобы сообщить тебе о случившемся, – сказала она очень осторожным тоном, тщательно подбирая слова. Но он по-прежнему глядел на нее так, будто пытался уловить некий главный смысл. «Да что он ломается?» – подумала она. В нем не осталось ни малейшего следа от непринужденного, восторженного, слегка подвыпившего Роберта, с которым она болтала в субботу вечером. Сколько дней прошло? Она сосчитала. Немного. Роберт выглядел каким-то пришибленным. Впрочем, напомнила себе Грейс, удивляться тут нечему.

– Вообще-то мы довольно долго говорили.

– О ее сыне? – нахмурилась Грейс. – О Мигеле?

Он кивнул. Луч утреннего солнца случайно упал ему на волосы, высветив их в совершенно невыгодном ракурсе: сквозь них просвечивала кожа головы. «Бедный Роберт, – поймала она себя на мысли. – Все пойдет по нарастающей. А у тебя такое милое лицо».

– Их очень интересовал финансовый статус Мигеля в школе, – объяснил он. – Зашла речь о его стипендии.

– Вот ведь странное дело, – ответила она, подумав: «Как и весь этот разговор». – Я в том смысле, какое им дело до его стипендии?

Роберт смотрел на нее, надув губы, и, похоже, пребывая в полном замешательстве.

– Грейс, – наконец выдавил он, – надеюсь, ты понимаешь, что мне нужно в полной мере сотрудничать с полицией. Я могу не до конца понимать скрытые пружины и механизмы, но данную ситуацию не контролирую.

– Хорошо, – озадаченно произнесла она. – Я… Не представляю, какое значение имеет школьная система предоставления стипендий, но, как ты сказал, главные тут они.

– Стипендия Мигелю предоставлена не школой. Ее не устанавливали и не проводили по обычным каналам.

«О господи, – мелькнула в голове шальная мысль, отчего Грейс вновь почувствовала себя подростком. – Спроси: а мое какое дело!» Затем, не найдя никакого рационального ответа, она просто всплеснула руками.

Роберт смотрел на нее не отрываясь, словно тоже утратил тонкую логическую нить неописуемо странного разговора. Сколько Грейс уже сидит в его кабинете? И по-прежнему понятия не имеет, зачем он хотел ее видеть. И с каждой секундой атмосфера становилась все более мрачной. Откровенно говоря, Грейс предпочла бы остаться внизу, даже в обществе истеричных взвинченных мамаш.

– Итак… – наконец заговорила она. – Ты хотел, чтобы я побеседовала с учениками? На утро у меня довольно плотное расписание, но я могла бы зайти днем.

– Ой… – Он сел прямо и улыбнулся очень вымученной улыбкой. – Нет. Очень мило и любезно с твоей стороны, Грейс. Но, думаю, тут у нас и без того забот полно.

Она снова пожала плечами и подумала: «Ну, тогда ладно. Я просто…» А потом быстро развернулась и вышла из кабинета, пожалев об этой встрече и разговоре с Робертом, встревоженная тем, как он вел себя и держался в чрезвычайно неприятных обстоятельствах. Снова проходя мимо своей фотографии с косичками и в костюме гондольера, она вдруг подумала, что директор, наверное, нуждался в помощи. Возможно, ему было слишком трудно облечь это в слова. «Происходящее просто сбивает меня с ног. Можно мне с тобой поговорить?» Грейс вдруг ощутила жуткую тревогу за него, почувствовав себя настолько виноватой, что замерла, ухватившись рукой за перила, и оглянулась. Но вернуться она не могла. Больше всего ей хотелось поскорее выбраться отсюда. На воздух. Сделать хоть глоток свежего воздуха.

Выйдя через парадные ворота, она повернула на восток по обсаженной деревьями улице, а затем на юг, в сторону Третьей авеню, направляясь, как ей казалось, к своему офису на Семьдесят шестой улице. Но на самом деле первые пациенты появятся не раньше чем через час, и когда она подумала, что зайдет в кабинет и усядется там в полной тишине (или, еще хуже, снова откроет компьютер), то вдруг поняла, что ей страшно. Сотовый телефон, который Грейс проверяла примерно каждые десять минут, по-прежнему не выдавал ничего нового и ничего такого, что может свести с ума.

«Си-эн-эн» предупреждала о землетрясении в Пакистане, реклама магазина, о котором она слыхом не слыхивала, – про скидку на совсем ненужный ей товар, обновленная рассылка из Рирдена, информировавшая родителей, что психологи смогут побеседовать с ними в столовой для учеников приготовительного класса после трех часов дня «насчет любых переживаний касательно эмоционального состояния ваших детей».

«Какими же мы все стали самовлюбленными! – думала она, разозленная и сбитая с толку. – Какие же мы чувствительные и непомерно важные люди! Я переживаю оттого, что в мире есть люди, убивающие женщин и бросающие их в „забрызганных кровью квартирах“, где их тела потом находят дети. По-моему, для детей это очень даже нехорошо. Это может породить у них „проблемы“. Может стать причиной „психологических травм“. А еще я не знаю, где мой муж».

Грейс добралась до офиса примерно за десять минут до появления первых пациентов, совершив привычный обход: включила свет, проверила туалет, пополнила запас салфеток и еще раз пробежалась по сегодняшнему расписанию. Похоже, намечается целая тема, думала она, просматривая назначения. Должна явиться пара, которая в прошлом году после романа мужа на стороне решила пожить порознь, а затем приняла взвешенное и твердое решение прийти к примирению, хотя Грейс (одобрительно отнесшаяся к этой попытке) не верила, что муж-сценарист и вправду перестанет ухлестывать за другими женщинами. Следующей придет женщина, «студенческие эксперименты» мужа которой с мужчинами снова обострили их отношения и во время сеансов сделались доминирующей темой. Сегодня она придет одна, и, хотя Грейс обычно не соглашалась принимать пары поодиночке, на этот раз была почти уверена, что совместные сеансы практически закончились и что жена захочет посещать ее одна после того, как супруги официально разошлись. А после было назначено время новой пациентке, жениха которой арестовали за растрату в компании, где они оба работали; женщина находилась в чрезвычайно подавленном состоянии. Затем Грейс предстояло отправиться на ужин к отцу.

И она не знала, где находится Джонатан. Она открыла электронный почтовый ящик и набрала его адрес. Ее очень раздражало, что она почти приказывала ему связаться с ней. Да, он бывал рассеянным. За многие годы он пропустил массу встреч, приглашений на ужин, скрипичных концертов сына и, разумеется, таких тупых праздников, как День матери или День святого Валентина, которые служили лишь для того, чтобы распродать побольше шоколадных конфет и поздравительных открыток. Однако всегда существовала причина, и причина такого свойства, что становилось стыдно за вопрос «почему?» – например, умирающий от рака малыш.

«Джонатан, – печатала она, – пожалуйста, позвони мне сейчас же. Буквально: КАК ТОЛЬКО ПРОЧТЕШЬ ЭТИ СЛОВА. С Генри все хорошо, – писала она, чувствуя вину за озлобление, которое сама наверняка почувствовала бы после получения вот такого письмеца. – Позвони мне как можно быстрее».

И она отправила письмо в чересполосицу интернет-серверов, чтобы оно отыскало его, где бы он ни находился, в каком бы городе на Среднем Западе действительно ни проходила бы конференция по детской онкологии. Но на самом ли деле это была конференция по детской онкологии? Может, он ее так назвал из-за своего интереса к детской онкологии, но сама конференция проводилась по общей педиатрии или по общей онкологии, или по какой-то смежной области медицины. Например… по новым препаратам, основанным на антителах или генных технологиях, или же это был семинар по паллиативной или даже нетрадиционной терапии. Ну, возможно, не по нетрадиционной терапии. Она представить себе не могла, что Джонатан захотел бы поприсутствовать на конференции по нетрадиционным методам лечения. Как почти все врачи, с которыми ему доводилось работать, Джонатан твердо придерживался канонов и принципов традиционной медицины. Грейс знала лишь одну его коллегу, которая проявляла интерес к тому, что она сама называла «параллельными лечебными методиками». Она давным-давно уехала из Нью-Йорка, чтобы практиковать где-то, как смутно припоминала Грейс, на Юго-Востоке.

Нет, но Грейс вполне могла бы и сама быть во всем виноватой, потому что постоянно отвлекалась… ну, на очень многое. На работу со всеми вытекающими, на сына, на благотворительность, на книгу, в конце-то концов! Она могла легко взять несколько не связанных между собой понятий, как педиатрия, онкология, авиаперелет, и каким-то образом «синтезировать» вполне правдоподобное явление: конференция по детской онкологии в Кливленде. «Как это похоже на меня!» – почти весело подумала она. Но это было совсем на нее не похоже. И никогда раньше ничего похожего не случалось.

Прибыла пара. Когда Грейс спросила, как прошла неделя, муж завел язвительный монолог о продюсере, в прошлом году купившем у него сценарий, но теперь, похоже, передумавшем ставить по нему фильм. Его жена с мрачным лицом сидела на другом краю кушетки, донельзя взвинченная, а муж все продолжал выстраивать пирамиду из антипатий и обид: на ассистента продюсера, который вел себя то пассивно, то агрессивно, явно не понимая, что в твоих же интересах любезно вести себя с людьми, если хочешь забраться повыше; на своего агента, которому понадобилось четыре дня для ответа на звонок, хотя на второй день его видели на обеде у Майкла, и он явно не возлежал на смертном одре, чтобы не суметь нажать несколько кнопок на телефоне.

Грейс, у которой голова шла кругом, то слушая, но не слыша, то делая вид, что слушает, кивала всякий раз, когда муж переводил дух, но не могла заставить себя перебить его, и от этого чувствовала себя просто ужасно. В свое время, когда она училась на выпускном курсе, бытовал студенческий анекдот, который казался ей тогда совсем не смешным. Два психоаналитика много лет каждое утро и каждый вечер ездили вместе на лифте – их кабинеты располагались по соседству. Один из них – мрачный, подавленный, согбенный от бремени обуревавших его пациентов проблем. Другой – всегда радостный и полный оптимизма. И вот после долгих лет таких разительных контрастов, мрачный психоаналитик обратился к своему коллеге: «Видите ли, я не понимаю. Наши пациенты переживают столько ужасных страданий. Как вы можете их целыми днями слушать и по-прежнему оставаться счастливым?» На что его коллега ответил: «А кто слушает-то?»

Грейс слушала всегда. Но сегодня, именно теперь, она просто не могла слушать. Не могла слышать.

Жена ерзала на месте, явно все больше возмущаясь после очередного словесного убийства, происходившего на другом конце кушетки. Актрисы, которая должна была пробоваться на роль, но явно была старовата. Молодого фаната Тарантино из числа посещавших семинар мужа по сценарному мастерству и пожаловавшегося на него в Фейсбуке, заявив, что он ничего собой не представляет, потому что по его работам не сняли ни одного фильма. Свояченицы, настаивавшей, что в этом году они все отправятся на Рождество в поганый Висконсин. Но это же смешно, потому что она их даже не любила и всегда доставала старшую сестру, его жену. Так с чего она взяла, что они целое состояние потратят на билеты и проторчат в аэропорту в самый суматошный день года? Это лишний раз доказывает, насколько она одержима бредовыми идеями.

– Да? – спросила Грейс.

Жена еле слышно выдохнула.

– Тут все дело в мамаше Сары, – продолжал муж. – Несколько месяцев назад она позвонила Саре и сказала ей, чтобы та забрала Коринн обратно на Мэдисон-авеню жить с нами. Знаете, как будто она может совать нос в дела моей семьи.

– Стивен, – угрожающим тоном проговорила жена.

– Но моя жена вежливо отказывается. Потому что она моя жена, а Коринн – моя дочь. И какие бы проблемы у нас ни возникали, мы справляемся, спасибо, без ее мамаши. Но теперь мы должны делать вид, что ничего этого не было, а потом лететь к черту на кулички на этот проклятый пудинг.

Грейс поняла, что должна сказать. Знала, что должна сказать хоть что-то. Но не сказала ничего.

– Они волнуются за меня, – заметила Сара, его жена. – Точно так же ты бы волновался за Коринн, если бы у нее случились неприятности. В семейной жизни.

– Я же вернулся, – раздраженно буркнул муж, словно это географическое перемещение сводило на нет все сопутствовавшие проблемы.

– Да, и они это понимают. Они знают, что мы пытаемся наладить жизнь, и просто хотели, чтобы все мы… – Грейс, посмотрев на мужа, заметила, что это «мы» не убедило его так же, как и его супругу. – …Поддержали друг друга на Рождество.

Он мельком глянул на нее и сказал:

– Я еврей, Сара.

– Мы все евреи. Не в этом дело.

И тут он взорвался. Это была его очередная «песчаная ловушка», раньше они во время сеансов в нее не попадали, но она так походила на остальные (его карьеру, постоянное вмешательство родителей, внезапно исчезнувшее безоговорочное обожание со стороны дочери-подростка), что Грейс могла из своего удобного кресла заранее увидеть подъемы и спуски оставшихся сорока минут их сеанса. А он все бушевал, а обе женщины как-то необычно молчали. Грейс глядела поверх их голов сквозь жалюзи, закрывавшие окно, на фигурные рамы и на оконное стекло, покрытое слоем нью-йоркской грязи. Раньше она давала Артуру, консьержу, немного денег, чтобы тот вымыл окно, но это было давно. Она подумала, что могла бы выскользнуть и сама его протереть, и никто даже не заметит. Вот тогда она по крайней мере сделала бы что-то значительное, и в окно заглянуло бы солнце. Если солнце вообще было. Она вдруг поняла, что не может вспомнить, солнечный ли сегодня день.

Когда сеанс закончился, Грейс собрала в кулак все оставшиеся у нее силы, чтобы не извиняться перед пациентами, после чего проводила их, настоятельно попросив не обсуждать рождественскую поездку до следующего сеанса и хорошенько подумать, как именно поступить, чтобы Рождество стало настоящим праздником для них и их дочери. Затем в остававшиеся до следующего пациента пять минут проверила телефон и электронную почту.

Ничего. По крайней мере ничего от Джонатана. Некая Сью Краузе из новостного телеканала «Нью-Йорк-1» оставила голосовое сообщение с просьбой сделать заявление о «ситуации» в Рирдене и спрашивая, не помнит ли она о Малаге Альвес чего-нибудь такого, чем могла бы поделиться с семью миллионами земляков ньюйоркцев. Конечно же, порадовало, что этот неприятный запрос появился на ее офисном, а не на мобильном телефоне или в ее личной электронной почте, но в то же время и разозлило. Нет, не все вечно рвались попасть в объектив телекамеры, чтобы крикнуть «И я тоже!», добавив пустопорожний вопль в поток информации о подлинной трагедии. Грейс удалила сообщение, но в это время снова зазвонил телефон, безмолвно замигав индикатором записи. Номер она не узнала, какой-то нью-йоркский мобильный, но воспроизвела сообщение, как только оно записалось.

– Доктор Рейнхарт-Сакс, это Роберта Зигель из «Страницы шесть».

Произнесено таким тоном, словно Грейс должна ее знать. Однако на самом деле Грейс все-таки знала, что такое «Страница шесть». Все знали, что это за издание, даже те, кто – как и она – отказывались окунаться в ежедневный поток сенсаций. То, что «Страница шесть» проявляла интерес к происходившему в Рирдене, не предвещало ничего хорошего, поскольку «Страница шесть» задавала тон всему общественному мнению. По крайней мере мнению того общества, которому было некуда девать свободное время.

– Мне говорили, что вы были хорошей подругой Малаги Альвес, и я хочу спросить, можете ли вы уделить мне несколько минут для разговора.

Грейс закрыла глаза. Оставалось загадкой, как ее повысили из «однажды виделись на собрании» до «хорошей подруги», но загадку эту, кажется, не стоило разгадывать. Это сообщение она тоже удалила, но прежде подумала, получила ли такое же сообщение от «Страницы шесть» еще одна «хорошая подруга» – Салли Моррисон-Голден. Грейс надеялась, что нет.

Явилась следующая пациентка и без лишних предисловий принялась плакать. Эта женщина отменила сеанс на прошлой неделе, муж ее теперь находился где-то в Челси, домашний адрес свой скрывал, достать его можно было только на работе, да и то оставив сообщение и дожидаясь, пока тот перезвонит. Сеансы его больше не интересуют, сказала, точнее – прорыдала она, разве что консультации адвоката. Звали ее Лиза, лет ей было около тридцати пяти, довольно спортивная, невысокого роста и, по ее собственному определению, «малость неуклюжая», что Грейс вполне могла подтвердить, поскольку та несчетное количество раз ударялась об один и тот же угол журнального столика. На этой неделе ей настойчиво посоветовали прекратить семейную жизнь – в довольно доброжелательной форме, что она сообщила Грейс почти дерзким тоном, – и назвали имя адвоката, которого нанял ее муж, а также несколько имен специалистов по бракоразводным процессам, которых ей порекомендовал адвокат мужа. («Это какая-то абсурдная вежливость? – терялась в догадках Грейс. – Или же тут просто все очень нечисто?»)

Плакала пациентка долго, сминая салфетку за салфеткой, то закрывая лицо руками, то открывая. Грейс старалась ей не мешать. Она подумала, что, наверное, трудно найти время выплакаться вволю, когда работаешь на износ в одной из самых суетливых общественных служб города, когда на руках пятилетние девочки, которые только что начали ходить в детский сад. Узнав, что муж Лизы уже съехал, Грейс взволнованно подумала, что ее пациентка больше не сможет жить в своей прежней квартире, и у нее не хватит средств, чтобы в следующем году определить девочек в частную школу, как ей того хотелось раньше. И по той же причине на сеансы тоже денег не будет.

Как выяснилось, у мужа – вот сюрприз! – был бойфренд, а у бойфренда имелась роскошная двухэтажная квартира на утопавшей в зелени улице в Челси, где – еще сюрприз! – муж Лизы теперь и обитал. Она выследила его, сквозь слезы призналась женщина.

– Другого выхода не было. К телефону он не подходил. Я оставила сообщение у него на работе, но он не перезванивал. А Сэмми все спрашивала, почему папа не провожает их в садик, и я, наконец, подумала: «Я ведь вру детям. А почему – сама не знаю».

– Наверное, вам было очень горько, – заметила Грейс.

– Я хочу сказать, – с горечью ответила Лиза, – ладно, я все понимаю, он разрушил семью. С ним все ясно – он гей. Но у нас же дети остались. И что мне им говорить? Что он ушел в корейский магазинчик за творогом и не вернулся? Да, и, кстати, ваша мама – слабоумная, потому что тот красавец-мужчина вроде бы как в нее влюбился, потом захотел жениться и завести детей, а она и впрямь ему поверила?

Грейс вздохнула. По этой проторенной дорожке они уже ходили.

– Я всегда была очень практичной и очень рациональной, понимаете? Хочу сказать – да-да, – что к худым блондинкам тоже не относилась. Я не куколка. И с капитаном футбольной команды на свидания ходить не стану. Я это знаю! И все шло хорошо, потому что, по правде сказать, капитан футбольной команды не очень-то был мне и нужен. Встречалась я с хорошими ребятами, ценившими во мне то, что я не пыталась казаться лучше, чем есть на самом деле. С одним из них у меня вполне могла сложиться нормальная жизнь, но внезапно появляется этот красавчик, и тут сразу мысль: «Значит, я могу его заполучить?» И точно так же все исчезает. По-моему, он думал, что я просто ослепну и настолько размякну, что не замечу, сколько же в нем дряни, когда сказал, что хочет жениться и завести детей.

– Но, Лиза, – обратилась Грейс к своей плачущей пациентке, – по-моему, многое из того, что Дэниел вам говорил, возможно, было правдой. Ему на самом деле хотелось жениться и обрести семью. Может, он говорил себе: «Мне так этого хочется, что… я попытаюсь задавить ту часть себя, что желает другого». Но сделать этого не смог. Как и большинство из нас. Влечение к тому, чего мы на самом деле хотим, пересиливает все на свете.

– Я не поступаюсь всем ради того, что мне хочется, – с легким раздражением ответила Лиза.

– Вы никогда не старались быть непривлекательной для мужчин, – сказала Грейс. – Знаете, мужчины в свое время принимали духовный сан, потому что хотели защитить себя от своей гомосексуальности. Вот какой ужас она в них вызывала. Вообще-то искать способ всю жизнь не быть сексуальным, очевидно, волевой поступок. Чтобы это показалось достойным принципом, человеку нужно сильно не любить свою сексуальную сущность или же бояться ее. И потом я бы не стала исключать тот факт, что Дэниел действительно любил вас – и до сих пор любит. Мне кажется, ему очень хотелось стать мужем и отцом. Он пытался сделать что-то, чтобы так и произошло, и потерпел неудачу. Но это целиком его проблема, а не ваша. Ваша же проблема заключается в том, что у вас была возможность гораздо раньше это предвидеть, и вы эту возможность упустили. Уверена, на каком-то этапе, все это поможет вам взглянуть на вещи по-иному, но не теперь. Сегодня вы погружены в печаль, что совершенно естественно.

– Вы хотите сказать, что я все изначально знала? – довольно резко проговорила Лиза.

«Да», – подумала Грейс, а вслух произнесла:

– Нет. Хочу сказать, что в контексте вашей настоящей любви к нему, вашей веры в него, а также факта, что вам хотелось того же, чего, по его словам, хотелось и ему, ваша способность ясно увидеть то, что вы заметили бы при других обстоятельствах, подпала под влияние субъективных факторов. Вы человек. Вам свойственно ошибаться, и ваши ошибки – не преступление. Чего вам точно не нужно сейчас делать – это казнить себя за то, что вы что-то проглядели. Смысла это никакого не имеет и забирает у вас массу энергии, а силы вам теперь нужны для того, чтобы поддержать себя и своих дочурок. К тому же я знаю, что Дэниел казнит себя за свою неспособность быть с вами честным.

– О господи, – протянула Лиза, снова потянувшись за салфеткой.

Какое-то время они сидели молча. Грейс почувствовала, как ее мысли, помимо воли, устремились в другую степь. Ей хотелось сосредоточиться на текущем, на чужой проблеме, пусть даже и очень серьезной. Ей было слишком больно думать о своей проблеме, которая, возможно, на поверку окажется вообще пустяком.

– А вы знали? – спросила ее пациентка.

– Что знала? – нахмурилась Грейс.

– О Дэниеле. Вы могли это определить?

– Нет, – ответила Грейс, слегка покривив душой. Она что-то заподозрила с самого начала и вскоре убедилась в своей правоте. Она наблюдала, как на фронте его души разворачивалось большое военное сражение, в котором часть его личности, искренне хотевшая сохранить семью с Лизой, медленно, неумолимо и необратимо терпела поражение перед куда более разрушительной силой его сексуальности. За восемь месяцев, что они приходили к ней на сеансы, Грейс ни разу не видела, чтобы он прикоснулся к Лизе.

– У него есть картина Марка Ротко.

– У Дэниела? – спросила Грейс, думая, что они начинают разговор о финансовых вопросах.

– Нет. У Барри, того субъекта с Тридцать второй улицы.

Грейс поняла, что Лиза не может заставить себя произнести слово «бойфренд».

– Вам это важно?

– У него есть. Этот гребаный. Ротко. Висит над камином в особняке. Я увидела картину в окно, пока стояла на ухоженной и утопающей в зелени улице в суперэлитном Челси. А сама я живу в клетушке с двумя дочурками на Йорк-авеню. Я родила ему детей, чтобы он стал воскресным папой, чего ему всегда и хотелось, а в остальное время мог тешить свое «истинное я».

«Истинное я» было словосочетанием, которое Дэниел привнес в их сеансы. Для Лизы оно явно приобрело такой же статус, как и слова «крошка» или «цветик».

– Я уж точно не скажу вам, что у вас нет права злиться.

– О, это хорошо, – с горечью сказала Лиза. Потом добавила: – Хотя вам бы хотелось сказать мне кое-что еще, верно?

– А что, по-вашему, я бы хотела вам сказать?

Она проследила за тем, как взгляд Лизы – или ей показалось – уперся в лежавшие на углу стола гранки ее книги. Она специально ничего не говорила пациентам о книге (подобное поведение казалось ей неподобающим, словно врач выкладывает свои препараты напоказ). Однако некоторые заметили их или услышали о рецензии в журнале «Киркус», а один, работавший в шоу «Доброе утро, Америка», был посвящен в перипетии конкуренции среди трех главных телекомпаний за право пригласить Грейс в утренние программы.

– Что я могла бы всего этого избежать. Что могла бы внимательнее слушать интуицию.

– И вам кажется, что я именно так и думаю?

– Ой, не кормите меня всем этим фрейдизмом! – отмахнулась Лиза. В голосе ее звенела ярость. Она внезапно и без малейшего предупреждения переключилась на хорошо продуманную и узконаправленную злобу.

«Направленную, – подумала Грейс, – на меня».

– Я хочу сказать, – продолжила Лиза с нескрываемым сарказмом в голосе, – что явилась сюда не для того, чтобы меня во всем обвиняли. Знаю, вы с самого начала думали нечто вроде: «Как она могла не заметить, что выходит замуж за гея?» Я уже несколько месяцев наблюдаю, как вы осуждаете меня. Хорошо, ладно, мне совершенно ясно, что сочувствия и поддержки я от вас не дождусь, но и винить меня во всем не надо, спасибо.

«Дыши, – думала Грейс. – И ничего не говори. Она еще не выговорилась».

– Я не хотела к вам обращаться. Мне понравился другой психоаналитик, у которого мы были в январе прошлого года. Его офис рядом с Линкольн-центром. Он был огромного роста, с бакенбардами, похожий на медведя. Я думала: «Тут я в безопасности. Здесь меня поддержат». Но Дэниел предпочел вас. Он думал, что вы матерый профессионал. Считал, что такой психоаналитик нам и нужен. Но я по горло сыта матерым профессионализмом, спасибо. Да вы сами-то хоть когда-нибудь проявляете чувства?

Грейс, чувствуя сильную тяжесть в спине и скрещенных под столом ногах, заставила себя выждать пару секунд, прежде чем осторожно, тщательно подбирая слова, ответить:

– Полагаю, проявление моих чувств вам мало чем поможет, Лиза. С точки зрения терапии, я демонстрирую вам свой опыт и, если это уместно, высказываю свое мнение. Моя работа состоит в том, чтобы помочь вам справиться с проблемами, которые вас сюда привели. Вам гораздо полезнее не искать утешения у меня, а научиться самой себя утешать.

– Возможно, – кивнула Лиза. – А может, вы просто холодная и бездушная стерва?

Грейс усилием воли заставила себя не реагировать. Мучительно тянулись секунды, и тут на улице загудела машина. Потом Лиза подалась вперед и вынула из коробочки еще одну салфетку.

– Простите, – проговорила она, глядя мимо Грейс куда-то в сторону двери. – Я не хотела.

Грейс кивнула.

– Лечение – не светское мероприятие. Я переживу. Но мне интересно, почему вы решили продолжить ходить ко мне на сеансы. Особенно потому, что меня, похоже, выбрал Дэниел, а не вы. Возможно, вы поверили, что я смогу вам помочь.

Лиза смущенно пожала плечами и снова начала всхлипывать.

– И я уверена, что смогу вам помочь, – продолжила Грейс. – Я вижу, сколько в вас силы. Я всегда это замечала. Сейчас вы злитесь на него и на себя, плюс, очевидно, и на меня тоже, но я знаю, что это ничто по сравнению с горечью, которую вы чувствуете в связи с потерей семьи. Правда состоит в том, что эту злобу и горечь нельзя миновать. Вам нужно их пережить и побороть в себе, и мне бы очень хотелось вам в этом помочь, чтобы вы и ваши дочурки обрели спокойствие. И спокойствие по отношению к Дэниелу, поскольку он все равно будет присутствовать в вашей жизни. У меня нет растительности на лице, и я не так дружелюбна, как медвежонок в зоопарке, но, поверьте, вы не первая из моих клиентов, кто мне это высказывает…

Лиза шмыгнула носом и тихонько рассмеялась.

– Но если бы я не считала, что смогу вам помочь, то уже давно бы об этом сказала. И к тому же помогла бы вам найти более походящего на медведя психоаналитика, если вам и впрямь такой нужен.

Лиза откинулась на спинку кушетки и закрыла глаза.

– Нет, – произнесла она утомленно. – Я знаю, вы правы. Но… просто… иногда я гляжу на вас и думаю: «Ну, вот она никогда бы на подобное не купилась». Я вся такая воплощенная катастрофа, а вы – воплощенная невозмутимость и сдержанность. К тому же знаю, что нам нельзя говорить о вас, да мне и не хочется о вас говорить, но иногда я просто вижу невозмутимость и думаю: «Холодная стерва». Этим я вовсе не горжусь. И… ну, конечно, я вас проверила еще весной, когда мы начали сеансы. Это, надеюсь, вас не заденет, но, знаете ли, сегодня мы проверяем даже подноготную водопроводчика, не говоря уж о человеке, которому собираемся доверить все свои тайны.

– Это меня не задело, – ответила Грейс. – И не удивило.

– Так что мне известно, что вы много лет в браке, у вас вот-вот выйдет книга о том, как не выйти замуж за психа или кого-то наподобие. И вот я тут сижу, вроде как ваша тупая целевая читательница.

– О нет, – спокойно ответила Грейс. – Моя целевая читательница – не тупица. Она просто женщина, которая еще не кончила учиться.

Лиза смяла салфетку и засунула ее в сумочку. Их время, как они обе знали, почти подошло к концу.

– Думаю, мне надо бы ее прочитать.

Грейс никоим образом не дала понять, что это неплохая мысль.

– Если вам кажется, что она может вас заинтересовать, – тогда конечно, – сказала она. Потом повернулась к столу и начала выписывать Лизе счет.

– В следующий раз она мне поможет, – услышала Грейс голос Лизы.

И помимо своей воли Грейс улыбнулась. «Молодчина», – подумала она. Это указывало на то, что даже в теперешнем подавленном состоянии Лиза сможет тщательно продумать свое следующее посещение. Все с ней обойдется, решила Грейс. Теперь, даже став еще беднее, неся на себе более тяжкую ношу проблем, возможно, униженная мужем, сидевшим в набитом шедеврами искусства особняке на одной из красивейших (Грейс это точно знала) улиц города, – Лиза по-прежнему верила в будущее.

«Вот опять же, – подумала Грейс, – она по крайней мере знает, где ее муж».

Глава десятая

Царство медицины

Когда ушла последняя пара, Грейс не знала, куда себя девать. Она не могла оставаться на работе, прислушиваясь, не зазвонит ли телефон, и одновременно пугаясь звонка, который так и не поступал. Не могла думать и о том, чтобы вернуться в Рирден. Идти тем же путем, что и утром, только в обратном направлении было и глупо, и страшно. Ей не хотелось ни начинать пересчитывать телевизионные фургончики, ни лицезреть бывших когда-то застенчивыми, а теперь обезумевших родителей школьников. И меньше всего ей хотелось слушать то, что готова была выплеснуть Салли Моррисон-Голден, особенно если это касалось Малаги Альвес.

Грейс понятия не имела, что произошло с этой женщиной, и с течением времени эта история интересовала ее все меньше. Бедная женщина по имени Малага – теперь уже мертвая – не имела с Грейс ничего общего. Тем не менее на горизонте уже показалась страшная грозовая туча, и она становилась все больше, плотнее и ужаснее с каждым прошедшим часом.

Но куда пропал Джонатан? Где находится и почему не дает знать, что жив и здоров? И как он посмел так безрассудно исчезнуть? Что она теперь ответит сыну на вопрос, где его отец, он сам-то об этом подумал? И что сказать своему отцу? И этой чертовой Еве, которой непременно нужно знать, сколько тарелок ставить на стол. Грейс не могла припомнить, когда она еще так злилась на Джонатана. И когда была так напугана.

Грейс вышла из своего кабинета в два часа и тут же попала под проливной дождь, о чем ее не предупредили ни «Нью-Йорк таймс», ни утреннее небо и никто из сегодняшних пациентов. Она плотнее закуталась в пальто и сразу поняла, что продолжает мерзнуть, да к тому же ткань успела изрядно намокнуть. Она упрямо врезалась в порывы ветра, ощущая, как он впивается в нее, и это чувство, как ни странно, не показалось таким уж омерзительным, так же, как струйки дождя на лице. У всех пешеходов были мокрые лица. «Мы все сейчас как будто горько рыдали», – вдруг пришло ей в голову. Грейс подняла замерзшую ладонь к лицу, чтобы стряхнуть капли дождя со щеки. Она не плакала. В эту минуту она просто была… немного не в себе. А это не преступление, и вообще-то, если честно, ее личное дело. И больше ничье.

Она пошла в направлении на юг по Лексингтон-авеню, прочь от школы Генри, мимо корейских бакалейных лавок, магазинчиков с журналами и закусочных, которых теперь осталось так мало и которые она очень любила. Такие не очень чистые забегаловки с высокими табуретами у барной стойки, невероятных размеров бургерами и мятными конфетками в круглой стеклянной банке возле кассы, где оплачиваются счета.

Сейчас все прохожие сражались с ветром. Две пожилые женщины вышли из одной такой забегаловки под вывеской «Нилс», вскрикнули от изумления и тут же нырнули назад в тепло, в бешеном темпе застегивая свои пальто. Именно сюда частенько ходила Грейс с Джонатаном, когда он еще жил при больнице. Ему досюда было недалеко, и в то же время закусочная находилась на достаточном расстоянии от его работы, чтобы не наткнуться здесь на коллег. Больше всего в меню ему нравились «бургеры по-русски».

В те времена, в те годы, когда Грейс пыталась забеременеть, она научилась прислушиваться к своему телу, к малейшему его писку и желанию. Нередко случалось так, что она буквально срывалась с места и мчалась сюда, чтобы поглотить гамбургер, как будто, удовлетворив такой каприз своего организма, теперь она обязательно забеременеет, или же ей удастся накормить оплодотворенную яйцеклетку так, что та немедленно приживется. Здесь подавали хорошо прожаренное мясо (для надежности), тут не было сыра (ведь никто не может поручиться за качество сыра). А зачем рисковать после стольких разочарований, ведь и без того она лишена многих радостных мелочей жизни, которые в один миг стали недоступны.

Она очень давно не задумывалась над этим, потому что это было бы жестоко и неправильно делать после того, как появился Генри. Но и тогда она сумела убедить себя, что и недостающие мелочи жизни, и недоступные возможности – все это было ожидаемо и предсказуемо. Ну, как красная ковровая дорожка, которую разворачивают перед приездом настоящей кинозвезды. А с той минуты, как появился Генри, все было связано только с ним. Хотеть Генри. Ждать Генри. Быть готовой к Генри.

Грейс не была в «Нилс» много лет. Ни с Джонатаном, ни с кем-то другим. Как-то раз она заказала еду отсюда, но хотя закусочная находилась всего в паре кварталов от ее офиса и заказ она сделала в самом начале своего часового обеденного перерыва, бургер ей доставили через пятьдесят минут, причем полуостывшим. На этом ее эксперимент закончился.

Она дошла до пересечения Лексингтон-авеню с Шестьдесят девятой улицей и остановилась у светофора, ожидая зеленый свет, как тут возле бедра завибрировал телефон, лежавший в глубоком кармане пальто. Грейс принялась искать его, шаря рукой по карману, один раз ему даже удалось ускользнуть. Наконец она выудила его наружу.

При взгляде на номер звонившего ее как будто резануло раскаленным добела лезвием. Захотелось швырнуть телефон на тротуар, по которому устремились потоки воды, но она не могла это сделать, как не могла и проигнорировать звонок. Влажным пальцем Грейс включила связь.

– Привет, Мод.

– Грейс! – отозвалась та. – Подожди. Дж. Колтон? Ты здесь?

– Присутствует! – отчетливо произнесла публицист. – Я в Лос-Анджелесе, но все равно присутствую!

– Мы хотели позвонить тебе вдвоем, – пояснила Мод. – Ты сейчас у себя в офисе?

Грейс остановилась, огляделась по сторонам в надежде найти убежище и, обнаружив небольшой навес перед зданием банка «Чейз», вжалась спиной в его стеклянную лицевую сторону.

– Нет, я на улице, – объяснила она женщинам, крепко прижимая телефон к уху.

– Как Калифорния? – спросила Мод.

– Боже! Восхитительно.

– А наша кинозвезда?

– Ты мне мало платишь.

Мод восторженно рассмеялась. Грейс все это показалось очень неправильным. Смеяться на Лексингтон-авеню под проливным дождем, когда ее гнетет и не дает покоя один вопрос. Причем постоянно, перебивая все остальные мысли.

– Некая дама, имеющая отношение к театру, чье имя мы укажем позже, – начала Мод, очевидно, обращаясь к Грейс. – Скажем, не очень известная своей скромностью.

– Ну, ладно, – произнесла Грейс и закрыла глаза.

– Слушай. Тобой уже интересовались. Ты готова?

Она смотрела пустым взглядом на улицу. Какой-то крупный мужчина пытался справиться с непокорным зонтиком.

– Да! – Ее голос прозвучал почти трагически, но они, похоже, этого даже не заметили.

– «Точка зрения»!

За этим последовала тишина.

– Точка зрения?.. Чья? – удивилась Грейс.

– «Точка зрения»! Дневное ток-шоу. Пять женщин на диване. Ты не смотришь? Там Вупи Голдберг.

– Ах да. Слышала про такое. Я тоже там буду?

– Постучи по дереву, – ликующе посоветовала Мод.

– Здорово, – ответила Грейс, глядя себе под ноги. На кожаных ботинках проступили темные полосы от влаги. «Пропали», – с грустью подумала она. Грейс никак не могла понять, почему вышла сегодня в них. О чем только думала? Когда ей стало некомфортно вообще о чем-либо думать?

– Не могу даже рассказать, как трудно пристроить книгу на «Точку зрения», – говорила Дж. Колтон. Грейс представила себе женщину возле бассейна в гостинице Лос-Анджелеса, но никак не могла вспомнить внешность Дж. Колтон. – То есть, конечно, мы им всё послали, разумеется. Но кто это читает? Кто их знает? И тут мне звонит продюсер Барбары Уолтерс и заявляет: «Женщинам нужно прочитать эту книгу». И я отвечаю ей: «Вот именно!»

– Вот именно, – подтвердила Мод. – Это здорово, Грейс. Да, кстати, а как насчет Майами?

«А что насчет Майами?» – подумала Грейс, но вопрос, очевидно, был адресован не ей.

– Майами – это большая удача, – сказала Дж. Колтон из Калифорнии.

– Тебя ждут на книжной ярмарке в Майами, – пояснила Мод. Голос у нее был веселый. – А что ты, в общем и целом, думаешь о Флориде?

Грейс нахмурилась. По лицу стекала вода, а ноги замерзли окончательно. Беседа содержала много незнакомых слов. Грейс даже подумала, что женщины перешли на какой-то особый диалект. В общем и целом, Грейс не испытывала никаких особых чувств к Флориде. Жить там ей не хотелось, это она знала точно. Хотя сейчас, наверное, находиться там было бы куда приятнее, если учитывать погоду. Что они от нее хотели? Чтобы она переехала во Флориду?

– Не знаю. – Это все, что она смогла выдавить.

Мод пояснила, что Совет еврейской книги дал им понять, что она, Грейс, вернее, ее книга «Ты же знала», зимой будет числиться у них под первым номером.

– Ты представляешь, что это значит? – спросила Дж. Колтон.

– Нет, не представляю, – ответила Грейс.

Это означало новые путешествия в крупные еврейские центры, где много читателей, а их очень много во Флориде.

Грейс нахмурилась.

– Но это же не еврейская книга.

– Нет. Но зато ты еврейский автор.

Она чуть было не выпалила «вообще-то нет». В доме ее родителей почти не следовали еврейским традициям. Ее мама была настолько близка к антисемитам, насколько еврейка могла себе это позволить. Она одевалась, как положено, на церемонию бар-мицва или свадьбу детей своих приятельниц, но в собственной жизни предпочитала классическую музыку и другие красивые вещи. Ее отец как немецкий еврей презрительно относился ко всему, что было связано со штетлом. Странно было только то, что его вторая жена все же как-то придерживалась некоторых еврейских ритуалов. Грейс сама в это не верила и ничего подобного в своей жизни не делала.

– Они раньше никогда не занимались подобными книгами, – сказала Мод. – Только романы и мемуары и очень много небеллетристической литературы. Но такая книга как «Ты же»…

«Ты же» было личным сокращением Мод от полного «Ты же знала».

– Я сама не помню. Дж. Колтон, они раньше брали такие книги?

– По-моему, у них были «Правила», – ответила Дж. Колтон.

Грейс невольно поморщилась, радуясь тому, что женщины этого не видят.

– Они приняли доктора Лауру.

– О боже! – выдохнула Грейс, и ее банальная антипатия превратилась в настоящий кошмар. – Какой ужас.

– Да, ужасно, и у нее несметное число слушателей, – рассмеялась Мод. – Мы пытаемся устроить тебя к ней на шоу.

Грейс промолчала.

– А еще будет турне, – продолжала Мод. – Мы планируем на первые числа февраля. Надо дать людям шанс услышать тебя, прежде чем начнется широкая продажа. Тебе известно, что, как правило, человек, только трижды услышав название книги, решает наконец купить ее?

Грейс этого не знала. Да и вообще никогда ни о чем подобном не думала.

– Итак. Рассказ в журнале, выдающееся книжное обозрение, потом ты в ток-шоу, и народ готов. «Погодите-ка, об этой книге я что-то слышала!» Или же они идут в книжный магазин и вот она, лежит на столике сразу у входа, а это, кстати, как оплаченная недвижимость. Ну, это ты знаешь, да?

Они полагали, что Грейс сразу все станет понятно. Однако нет, она не поняла, что означает «оплаченная недвижимость». Незнакомые слова и факты громоздились друг на друга.

Дождь продолжал стучать по мостовой, капли падали и отскакивали от асфальта. Чуть подальше на улице упитанная такса отказывалась идти на прогулку. Собака съежилась и дрожала, стоя на своих толстеньких коротких ножках, а хозяин смотрел на нее чуть ли не с ненавистью. Грейс никак не могла придумать, как бы прекратить этот разговор.

– Но мы будем целый месяц находиться у «Барнс и Нобл». Ты знаешь, я так рада, что мы приблизили срок выхода. А ты разве не рада, Грейс?

Она уныло кивнула, а вслух через силу воскликнула:

– Да, рада!

Сначала выход книги «Ты же знала» был назначен на четырнадцатое февраля. Но такое совпадение Грейс посчитала даже немного циничным. И Мод передвинула его на первые числа января, чтобы не состязаться с книгой об отношениях между людьми, написанной журналистом, специализирующимся на таких статьях, причем книги выходили в одном и том же месте. Правда, январские книги хуже продавались, как объяснила Мод (как будто Грейс когда-нибудь обращала внимание на то, в какое время года была выпущена та или иная книга), но в любом случае это было здорово. Из-за того, что в январе дела с книгами шли медленно, у редакторов было меньше книг для работы, значит, увеличивались шансы получить больше отзывов и всевозможных комментариев. Кроме того, после праздников у людей появляется желание обратить больше внимания на себя, задуматься о своей жизни.

Так говорила Мод, значит, так оно и было.

– Гораздо проще попасть в списки лучших книг в январе, чем, скажем, осенью.

– Ну, например, как… помнишь те мемуары, которыми мы занимались? – спросила Дж. Колтон, стоя возле бассейна. – Про девочку, которую покусали бешеные собаки? Книга вышла в январе. По продажам она набрала всего двадцать тысяч, но попала в список лучших.

Грейс пришлось напрячься. Девочку покусали (или искусали?) собаки, о каких списках тут может идти речь? Но, разумеется, тут же выяснилось, что Дж. Колтон уже сменила тему.

Обе женщины снова завели беседу о книгах. Они постоянно говорили о книгах. Книги, которые они прочитали или хотели бы прочитать. Книги, о которых они слышали хорошие отзывы, книги, которые ей – Грейс – следовало бы прочитать, книги, которые она обязана прочитать, книги, которые она просто не могла не прочитать. «Вот это ты наверняка читала!» Грейс всегда любила читать, но после таких внушений чувствовала себя невеждой.

А в голове у нее мелькало: «Я стою под навесом на Лексингтон-авеню, в шерстяном пальто и промокших ботинках, держу телефон в дрожащей замерзшей руке. Телефон тоже дрожит. Мне тридцать девять лет, я замужем восемнадцать лет, я мать двенадцатилетнего сына. Я частный практик психоаналитик. Я написала книгу. Я ведущий автор этого сезона по версии Совета еврейской книги, и мне придется ехать во Флориду. И все это правда. Я в этом уверена».

– Грейс! – Это был голос Мод. – Ты меня слушаешь?

– Да, прости, – отозвалась Грейс. – Новости просто фантастические.

Наверное, ее слова прозвучали настолько убедительно, что женщины тут же отпустили ее. Грейс, склонив голову, вышла из-под навеса и двинулась сначала на юг по улице, затем на восток в знакомый район, где она часто бывала в те годы, когда они с Джонатаном только начали встречаться. Она не знала, куда направляется, пока не миновала грязную послевоенную башню на Первой авеню. Здесь они с Джонатаном когда-то жили в весьма непривлекательной однушке, расположенной в самом конце обшарпанного коридора с замызганными бежевыми стенами.

Казалось, эта местность совершенно не изменилась. В вестибюле на журнальном столике до сих пор стоял все тот же искусственный цветок. С потолка свисали такие популярные на Статен-Айленд светильники. Грейс не узнала швейцара в форме при входе, но машинально одарила его полуулыбкой, словно отдавая дань собственному прошлому. Из входной двери вышли и остановились под навесом молодые люди, точная копия ее самой и ее мужа, новоиспеченные специалисты, с портфелями, ковриками для занятий йогой, мешками с одеждой для химчистки через плечо и экологичными сумками для продуктов из холщовой ткани на запястьях. Грейс подумала, что сейчас она бы ни за что не согласилась жить здесь. Она и тогда ненавидела свое жилище, хотя, как могла, улучшала его, выкрасив стены тонами, модными в середине века (это было самое лучшее определение цвета, какое она только могла вызвать в своем воображении для столь безнадежно безликой комнаты). Она не стала добавлять какую-то действительно достойную мебель к изобилию дешевки, которую изготовляли для таких вот больших и пустых квартир. Впрочем, тогда ее совсем не занимало внутреннее убранство квартиры. И Джонатана тоже, потому что в те годы их головы были заняты совсем другим. В первую очередь карьерой. А еще они хотели завести ребенка.

Грейс остановилась под дождем, снова достала телефон и сердито посмотрела на него. Потом пихнула его обратно в карман и продолжила свой путь.

Теперь, когда ей стало ясно, куда ее ведут ноги, Грейс ускорила шаг, перемещаясь в южном направлении. Она входила в Царство медицины. Именно так окрестил когда-то Джонатан этот район, а теперь она и сама называла его так. Это было не просто месторасположение таких крупных медицинских центров, как Корнелл, Центр специальной хирургии и, конечно же, самый мощный Мемориальный онкологический центр. Вся местность стала как бы зависимой от них, она подчинялась им, обслуживала их, предвосхищала и претворяла в жизнь все их желания и потребности.

Разумеется, работа в больнице всегда отличалась от работы в любом другом месте. Магазины и рестораны прогорали и закрывались один за другим. Мало-помалу уменьшалось количество офисов, пока запоздалый работник не гасил последнюю лампочку. Но вот больницы никогда не пустовали и, конечно же, их никто не закрывал. Они гудели и жили своей жизнью, безоговорочно выполняя все свои обязанности в невероятно напряженных условиях постоянной критической ситуации. Они представляли собой как бы отдельный мир, получающий информацию из мира искусства, науки и, разумеется, подозрений на начало болезни. Здесь, как на своеобразной сцене, разворачивались драматические события. Бесконечное количество великих сюжетов постоянно проигрывались один за другим, демонстрируя различные человеческие качества и состояния. Понимание и отвержение, религиозные страсти, примирение, искупление вины, катастрофические потери… В Царстве медицины вас словно течением несет от одного значимого события к другому. Здесь человеческий опыт проявляется во всей полноте. Необходимость действовать быстро и четко, чтобы служить высшей цели, – вот чем насыщена здесь атмосфера.

Джонатан пышным цветом расцветал в Царстве медицины. Точно так же он чувствовал себя удивительно комфортно и в медицинской школе, и еще раньше в колледже. Он был одним из тех людей, которые каким-то таинственным образом умудряются помнить имена абсолютно всех вокруг и даже знать, что в данный момент происходит в их жизни. Грейс никогда не обладала этим качеством (но уж если быть честной, очень хотела бы приобрести такое). Она часто наблюдала за тем, как муж беседует со всеми подряд, от работников больничной администрации и врачей до санитаров, нянечек и даже парня, который возит тележку с грязным бельем в просторную прачечную в подвале. Ей было известно, что зачастую он задерживал очередь в больничном кафетерии, заболтавшись с работницами кухни, которых можно было легко узнать по аккуратно убранным в сеточки волосам. И свой искренний интерес он проявлял ко всем подряд, будь ты король или простолюдин. Внимание к проблемам других людей и необходимость живого общения тоже были отличительными чертами его характера.

Как только Джонатан оказывался рядом с другим человеком, начинало происходить нечто невероятное. Медленно, но неотвратимо он переводил луч своего всеобъемлющего внимания на эту личность. И собеседник реагировал – он постепенно переключался на этот новый и замечательный источник энергии. Это напоминало Грейс документальные фильмы с замедленной микросъемкой при увеличенных интервалах времени между кадрами. Там можно увидеть, как цветок медленно поворачивается к солнцу и открывает свои лепестки. Она наблюдала за этим процессом в течение почти двадцати лет и до сих пор находила это просто восхитительным.

Джонатан словно целиком поглощал других людей. Он хотел знать все: кто эти люди, что для них важно. Что, может быть, ранит и тревожит их, вокруг чего формировался их характер. Он мог заставить практически кого угодно разговориться о своем умершем отце или сыне-наркомане. Грейс восхищалась талантом мужа, хотя именно из-за этой привычки ей приходилось подолгу ждать его, стоя на обочине, пока он закончит долгую беседу, например, с таксистом. Бывало, он, аккуратно сложив свое и ее пальто, так и держал их на весу, записывая то название книги, то отеля где-нибудь на острове Лесбос, которые рекомендовал ему официант.

Грейс пришла к выводу, что таким Джонатан был всегда. Именно таким он представился ей в тот самый первый вечер их встречи в подвальном туннеле. Грейс решила, что он таким и родился. Люди обычно не ждут какой-то моральной поддержки от врачей. Говорят (и Грейс полагала, что в этом есть доля истины), что врачи очень холодны по натуре или же держатся высокомерно, или страдают комплексом Бога.

Но только представьте, что ваш ребенок заболел – очень серьезно заболел, – и подумайте, насколько комфортно вы будете чувствовать себя, зная, что о нем заботится человек, который превзошел самого себя в заботе о других. Он не думает о себе, он уважительно относится и к ребенку, и к вам, и вся его жизнь уже посвящена избавлению вашего чада от страданий, ведь болезнь малыша проблема не только его самого, но в каком-то смысле и всего человечества.

Грейс шла по Шестьдесят девятой улице, чувствуя себя невидимкой. Мимо нее сновали мужчины и женщины, одетые весьма разнообразно, кто скромно, кто броско. Она смотрела на курильщиков (те даже в дождь умудрялись покурить, спрятавшись в нишах ракового корпуса), осознавая, что только они сейчас ведут себя спокойно и не суетятся. Ей казалось, что от нее исходит странное сияние, привлекая внимание окружающих и вызывая подозрение, словно она совершала нечто недозволенное. Но она никогда не делала ничего подозрительного и предосудительного. Теперь ей хотелось только одного – поскорее уйти отсюда. Грейс почти дошла до угла. Вот сейчас она свернет на север, к Йорку, подальше от входа в Мемориал, и никто не узнает, что у нее произошло сегодня что-то совсем нехорошее, испоганившее весь день, а может быть, и всю жизнь. Но вместо этого, по непонятной причине, она, сама не ожидая от себя такого и не имея времени анализировать происходящее, вдруг резко развернулась, как это делают танцоры в кадрили или солдаты на марше в строю. Это произошло настолько неожиданно, что она чуть не врезалась в людей, которые только что были позади нее, а теперь уже шли навстречу. Это были очень деловые граждане Царства медицины. Некоторые недовольно и с досадой глядели на нее, а один окликнул по имени.

– Грейс?

Она подняла глаза и сквозь струи дождя разглядела лицо Стю Розенфельда.

– Не сразу тебя узнал, – довольно дружелюбно сообщил он. – У тебя волосы другие.

Она действительно поменяла оттенок волос. В последнее время Грейс стала находить у себя седые пряди возле пробора. Ей даже стало стыдно, как сильно это ее огорчило. Джонатан же не обратил внимания на перемену в цвете волос, а вот Стю Розенфельд, как это ни было фантастично и невероятно, заметил сразу.

– Привет, Стю, – отозвалась она. – Хороший денек.

Он рассмеялся.

– Вижу. Трейси велела мне захватить зонтик, но я, конечно же, забыл.

Трейси была женой Стю, той самой, с которой Грейс никогда не ссорилась.

– Как поживает Трейси? – поинтересовалась Грейс, как будто они не стояли на углу улицы под сильным дождем.

– Прекрасно! – Стю довольно осклабился. – Второй триместр пошел! У нас мальчик.

– Ух ты!.. – выпалила Грейс, стараясь не выдать своего удивления. – Вот это фантастические новости. Я и понятия не имела.

Разумеется, она ничего не знала. Одно она помнила всегда: Трейси любила весело повторять, что ни она, ни ее муж не имеют ни малейшего желания заводить детей.

«Некоторым людям это просто не нужно», – говорила она, произнося слово «это» так, будто общество давно уже считает подобные желания переходящими все границы. И Грейс, у которой только что случился выкидыш (третий по счету? или уже четвертый?), чуть не заплакала. Правда, в тот момент что угодно могло вызвать у нее слезы. Ей вполне могло бы стать даже хуже, если бы эта неприятная особа миссис Розенфельд счастливо сообщила ей, что на самом деле она и ее муж очень «этого» хотели.

Добродушный и безобидный Стю, разумеется, не помнил об этом разговоре. Он довольно улыбался и даже начал (несмотря на дождь и внезапность их встречи) рассказывать, как на странность легко проходит беременность. Никакой тошноты! Никакой слабости! Трейси, как и прежде, пробегала по утрам свои обязательные четыре километра, нарезая круги у бассейна, несмотря на предупреждения гинеколога и сложный случай, который ей представился на работе. Грейс пыталась припомнить, сколько же Трейси лет.

– А сколько Трейси лет? – спросила она. Вслух это прозвучало очень грубо. Грейс не хотела, чтобы так получилось, но, наверное, не смогла сдержаться.

– Сорок один, – все так же дружелюбно ответил Стю.

Грейс почувствовала, как ее охватывает негодование. Поменять свое решение, забеременеть в сорок один год и при этом оставаться такой беззаботной! Даже безответственной. Как можно заниматься бегом трусцой во время беременности, да еще и в таком возрасте? Она как будто бросает вызов судьбе. Зачем? Зачем поступать так безрассудно?

Но вслух Грейс произнесла совсем другое:

– Потрясающе. Какое это все-таки чудо!

– Я слышал, у тебя тоже есть чадо.

Грейс молча уставилась на него. Слова Стю так ее озадачили, что она не понимала, как на них реагировать, не говоря уж о том, что ему на это ответить.

– Трейси говорила, ты написала книгу. По-моему, об этом писали в «Дейли бист». Будто эту книгу очень ждут зимой, но не помню, когда именно. Что же это за произведение, роман?

«Нет, меня зовут не Трумен Капоте, и это не роман». Она чуть не произнесла это вслух, но потом передумала: зачем быть такой жестокой по отношению к нему?

– Вовсе нет, – улыбнулась Грейс. – Ничего особо умного. Просто книжка. Про то, что я узнала из своей практики и что, по моему мнению, может помочь тем, кто ищет свою пару.

– А, это что-то вроде «Правил»? Моя сестра несколько лет назад прочитала эту книгу.

– Ей помогло? – спросила Грейс с искренней заинтересованностью. Она знала, что не поможет. И все-таки, может, хоть кому-то?..

– Не-а. Я думаю, она не воспринимала ее всерьез. Не звони парню первая. Порви с ним отношения, если он не сделал тебе подарок в День святого Валентина. Я сказал ей, что многие парни вообще не знают, когда этот день празднуется. Мой отец никогда ничего не дарил матери в День святого Валентина, а они были женаты лет тридцать.

Грейс кивнула. Неподвижно стоя под дождем, она уже успела замерзнуть.

– А если серьезно, это здорово, что ты написала книгу. Обязательно куплю ее, когда появится в магазинах. Это будет первое, что я прочитаю, кроме статей в медицинских журналах, со времен… Ну, наверное, моей учебы в колледже.

– Не может быть! – отважно выпалила Грейс, не имея в виду ничего плохого.

Стю был умным и чутким человеком, как раз таким доктором, которого вы хотели бы видеть рядом со своим больным ребенком. Они с Джонатаном подменяли друг друга на работе уже в течение восьми лет, не меньше. И Джонатан, надо сказать, никогда не критиковал действия Стю. А это уже само по себе было замечательно, если принять во внимание всю сложность лечения таких специфических заболеваний и особенности поведения людей, окружающих больного раком ребенка.

О многих других своих коллегах Джонатан отзывался намного резче. Росс Уэйкастер, его непосредственный куратор, был чересчур осторожен, недостаточно эмоционален и начисто лишен креативного мышления. Он был попросту неспособен объяснить родителям больного ребенка простым и понятным языком, что же происходит с их малышом. Джонатан часто видел в коридорах больницы обезумевших от горя родителей, безутешно рыдающих и совершенно отчаявшихся после беседы с Россом. А это было недопустимо. Была еще одна коллега, которая потом уехала, кажется, в Санта-Фе или Седону, по имени то ли Рона, то ли Рена. Она занималась так называемыми «параллельными лечебными методиками». Этой пустышке с самого начала было противопоказано становиться врачом. Зачем вообще посещать медицинскую школу, если потом ты будешь только размахивать благовонными палочками и читать заклинания друидов? Или медсестры, которые иногда делали вид, будто не слышат его, когда он достаточно вежливо обращался к ним с какой-нибудь просьбой, поскольку были слишком заняты вечной борьбой за власть между врачами и младшим медперсоналом. Или взять, к примеру, отношение к его званию «Лучший доктор» по версии журнала «Нью-Йорк». Его не смогли оценить по достоинству, хотя сам факт признания, разумеется, притягивал внимание и поднимал репутацию и престиж всего медицинского центра. А еще был такой Робертсон Шарп Третий, – или Третьесортный – ограниченный, недальновидный администратор, не видящий ничего дальше собственного носа и ни на йоту не отходящий от правил во всех случаях жизни.

Стю Розенфельд был совсем не таким. Редеющие волосы на крупной голове, широкий нос, но при этом ангельская улыбка. Грейс представила его будущего малыша – счастливый и, скорее всего, смышленый карапуз, с пухлыми, как у Трейси, щечками и папиной улыбкой сидит на совсем не хрупких плечах Стю. Она очень радовалась за него. На какой-то момент даже почувствовала себя просто счастливой. Она больше не стояла под дождем и не пугалась какой-то таинственной неизвестности, кружившей вокруг нее, но все не приближавшейся. Грейс попыталась не прислушиваться к тревожному шепоту, неотступно следовавшему за ней. В этот момент не было слышно даже этого шепота. Исчез и заколдованный круг, и стеклянный колпак, медленно опускающийся на нее. Она была просто женщиной, стоящей на тротуаре под дождем рядом с близким приятелем и коллегой своего мужа, и просто болтала, отбросив все страхи. Разговор шел вроде бы ни о чем – о книгах, о будущем малыше, которого будут звать Сет Чин-Хо Розенфельд, а еще о Дне святого Валентина.

Джонатан каждый раз приносил ей что-нибудь в этот день. Цветы. Но только не розы. Она никогда не любила розы. Ей нравились лютики, незатейливые, но такие нежные. Грейс могла любоваться ими бесконечно. Стю Розенфельд довольно ухмылялся, потому что его жена носила ребенка, и все было хорошо. А Грейс была счастлива, потому что верила ему. Ей очень хотелось верить. И это состояние почти наступило.

И вот в этот момент Стю Розенфельд произнес нечто такое, отчего проклятый стеклянный колпак с грохотом опустился и герметично запечатал ее в отравленном пространстве. Всего пять слов. Позже Грейс пересчитает их. Она разобрала предложение на слова, переставляя их, чтобы они прозвучали не так катастрофически. Чтобы жизнь не менялась и не заканчивалась. Но у нее ничего не получилось. Вот они, эти слова:

– А что там Джонатан поделывает?

Глава одиннадцатая

Все происходящее должно сойтись в одной точке

Грейс с трудом представляла себе, как вообще добралась до Рирдена с жуткого места на тротуаре на углу Восточной шестьдесят девятой улицы и Йорк-авеню, бредя по бесконечным, мокрым и пугающим улицам Ист-Сайда. Какая сила двигала ее ноги? Что мешало заглядывать в витрины и смотреть в сторону застывших женщин, таращившихся на нее остекленевшими глазами? В отяжелевшей голове боролись две мысли: то ли бежать, то ли стоять столбом. Так они и состязались, и каждая из них становилась все более невыносимой. И, конечно же, появился стыд – для нее нечто непривычное. Грейс перестала стыдиться много лет назад, когда в зрелом возрасте осознала, что ей больше не требуется кому-то нравиться, к тому же убедилась, что всем она наверняка нравиться не станет, нужна ли ей людская приязнь или нет. После этого озарения, когда одобрять или не одобрять ее действия позволялось лишь ей самой или ближайшей родне, существовала очень малая вероятность того, что ей когда-нибудь придется чего-то стыдиться, да она никогда над этим и не задумывалась.

Но вид Стю, когда он стоял на углу! Господи, как же он на нее таращился, а она – как ей казалось – точно так же таращилась на него, и оба буквально онемели от его простого и неосторожного вопроса. Выражение ее лица ослепительной вспышкой осенило Стю Розенфельда. Он, очевидно, понял все или, во всяком случае, более чем достаточно. Она, Грейс Рейнхарт-Сакс, каким-то образом пропустила что-то очень важное. Случилось что-то такое, о чем она не знала. И теперь то, что лишь секунду назад было вопросом, – она была не уверена, совсем не уверена и не могла быть совершенно уверена, где ее муж, – все это внезапно отошло на второй план. Но выдвинувшаяся на первый план загадка оказалась куда хуже.

Грейс отшатнулась от Стю, сделав шаг назад по тротуару.

– Грейс? – услышала она голос Стю, но он уже звучал словно на другом диалекте, который еще можно разобрать, но с большим трудом. А у нее не хватило сил одновременно и услышать его, и уйти. А уйти от него ей было просто необходимо.

– Грейс?! – крикнул он ей вслед, когда она сорвалась с места, проскочив мимо него, словно игрок, заметивший брешь в обороне соперников. Обходя Стю, она даже не взглянула на него. И уж конечно не стала оборачиваться.

Угол Шестьдесят девятой улицы и Первой авеню.

Угол Семьдесят первой улицы и Второй авеню.

Угол Семьдесят шестой улицы и Третьей авеню.

Каким-то образом Грейс покрывала большое расстояние, не отдавая себе в этом отчета. Это не походило на прогулку, когда еще о чем-то думаешь, а по пути что-то замечаешь. Это больше напоминало момент, когда просыпаешься ночью, видишь цифры на часах, а потом снова погружаешься в беспокойную темноту, когда спишь урывками, толком не отдыхая. Вихрь мыслей в голове становился невыносимым, но все попытки обуздать его оказывались безрезультатными.

Еще два квартала пройдено.

Потом толчок. И приступ боли.

И еще два квартала пройдено.

Грейс никогда прежде не было так плохо.

Больше всего ей хотелось разыскать Генри, даже если бы для этого пришлось ворваться к нему в школу, позвать его в коридорах, надрывая голос, влететь к нему в лабораторию или в класс для приготовления уроков, вцепиться ему в густые темные волосы, устроив сцену, словно обезумевшая мамаша, в которую она так неожиданно превратилась. Грейс представила себе собственный визг: «Где мой сын?» И самым странным в этой воображаемой сцене оказалось то, что ей было наплевать, что на нее таращатся окружающие. А потом она вытащит сына оттуда – по коридору во внутренний дворик и поволочет домой.

И что потом?

Да ничего: она просто не могла ни на шаг продвинуться дальше. Она словно бежала вслепую, пока путь ей не преградила скала. Она замерла, движение резко прекратилось, и запыхавшись, она уперлась в равнодушный и неподатливый камень.

Кроме того, улицу у Рирдена буквально заполонили незнакомые люди. Прибавилось фургонов с логотипами телекомпаний, со спутниковыми антеннами на крышах, их стало по меньшей мере на три больше. На тротуарах толпились какие-то незнакомые люди: разумеется, репортеры-стервятники, охотившиеся хоть за какими-то слухами о бедной Малаге Альвес. Грейс уже давно и думать о ней забыла. А когда какая-то манерная молодая женщина с приклеенной дежурной улыбкой попыталась отвести ее в сторону со словами: «Здравствуйте, могу я с вами поговорить пару минут?» – Грейс едва не отпихнула ее в сторону. В другой жизни ее бы взволновала гибель женщины, с которой она и говорила-то один-единственный раз. Сегодня же перед Грейс словно пропасть разверзлась. Происходившее сейчас – нет, она больше не могла отрицать, что и вправду что-то происходит, – касалось только ее, ее сына и мужа.

С мамашами тоже не хотелось общаться, и стоя рядом с ними во внутреннем дворике Рирдена (сводчатый проход служил своего рода негласной границей, через которую пускали только своих), Грейс испытала едва ощутимое облегчение оттого, что все были погружены в мрачное молчание. Теперь мамаши почти не болтали, они стояли порознь, вместе, но поодиночке и как будто не замечали друг друга. Для Грейс выглядело это примерно так, будто каждая из них за несколько часов пережила свой личный, изменивший всю жизнь кризис. Или, возможно, во весь голос заявила о себе жестокая реальность гибели женщины, опрокинувшая устоявшиеся классовые и финансовые барьеры, которые прежде удерживали Малагу Альвес от них на очень большом расстоянии. Или же их тревожило, что за это время не стало известно ничего нового об этом убийстве. Возникло ощущение, что дело затянется надолго, и поэтому необходимо попытаться соблюдать внешние приличия.

Во внутреннем дворике, в пространстве для избранных, Грейс заметила очень мало нянек. Разволновавшиеся мамаши Рирдена, похоже, сообща пришли к выводу, что некоторые моменты в жизни ребенка вроде первого убийства в школе Макса или первого появления Хлои в средствах массовой информации слишком важны, чтобы не присутствовать при этом самостоятельно. Так что мамаши бросили все дела и прибыли сюда, ожидая, пока вызванные Робертом Коновером психологи по чрезвычайным ситуациям отпустят их детей. Эти родительницы по праву гордились собой, ведь это событие их детишки запомнят надолго. Через несколько лет их дочери или сыновья, возможно, вспомнят день, когда погибла мать их одноклассника, – нет, ее жестоко убили, – какими напуганными и растерянными они себя чувствовали, впервые столкнувшись с необъяснимой человеческой жестокостью. Как потом мама приехала забрать их в конце учебного дня, утешила и подбодрила, повезла угостить чем-нибудь вкусненьким перед возвращением домой, уроком танцев или занятием с репетитором. Очень и очень странно, но люди, похоже, старались не смотреть в глаза друг другу.

Выбежали ребята, вовсе не казавшиеся подавленными. Некоторые из них, похоже, изумились, увидев своих мам. Генри неловко шагал позади всей группы, рюкзак с учебниками съехал набок, из-под лямок торчала куртка, краем волочившаяся по земле. Грейс так обрадовалась, увидев его, что даже не велела подобрать куртку.

– Привет, – поздоровалась она.

Сын поглядел на нее из-под восхитительных ресниц.

– Видела на улице телевизионные фургоны?

– Да, – ответила она, снова надев пальто.

– Там тебе что-нибудь сказали?

– Нет. Ну, попытались спросить. Просто смешно.

– Типа – что ты можешь знать, да?

Очевидно, ничего, подумала она. Может, им показалось, что она на самом деле что-то знает.

– Папа вернулся? – спросил Генри.

Они спускались по лестнице во внутренний дворик. На тротуаре стояли люди с телекамерами. Человека два на фоне школы бойко вещали перед объективом. Грейс машинально склонила голову и переспросила сына:

– Что?

– Папа вернулся?

– Нет, – покачала головой Грейс. И тут ее осенило. – А тебе он говорил, что вернется сегодня?

Генри, похоже, задумался. Они вышли на тротуар через один из двух сводчатых проходов и намеренно зашагали на запад, к авеню.

– Не совсем, – ответил мальчик, когда они дошли почти до угла.

У Грейс перехватило дыхание. На одно жуткое мгновение ей показалось, что она сейчас расплачется. Прямо здесь, на тротуаре.

– Генри, – сказала она, – будь любезен, объясни мне, что значит это «не совсем». Я ничего не понимаю.

– Ой… – Сын, похоже, стушевался. – Нет. Я в том смысле – он не сказал, когда вернется. Просто сказал, что уезжает.

– Выезжает… куда… откуда? – спросила Грейс, вновь ощутив, будто земля уходит из-под ног…

Генри пожал плечами. На какое-то жуткое мгновение он стал похож на обычного подростка, говорившего (или не говорившего) с родителем. Это пожатие плечами, на всех языках означавшее: «Пожалуйста, не впутывайте меня в ваши дрязги». Грейс всегда над этим подсмеивалась, поскольку в свое время не вела себя так. Пусть Генри сегодня так не делает.

– Я не спросил. Он просто позвонил и сказал, что уезжает.

Грейс судорожно вцепилась сыну в плечо – собственная ладонь показалась ей клешней.

– Ты можешь припомнить, что именно он сказал? То есть – дословно?

Мальчик посмотрел ей прямо в глаза, потом, похоже, заметил что-то неприятное и отвел взгляд.

– Генри, прошу тебя.

– Нет, я понимаю. Пытаюсь вспомнить. Папа сказал: «Мне придется уехать на пару дней». Звонил он на мой телефон.

– Когда?

Голова у нее пошла кругом. Грейс сжимала в руках сумочку, словно та могла ее спасти.

И снова пожатие плечами.

– Он просто сказал, что уезжает.

– Уезжает… в Кливленд. На медицинскую конференцию.

– Он не сказал куда. Похоже, надо было у него спросить.

Уж не зародилось ли у Генри чувство вины? Здесь ли возьмет начало пожизненная психическая травма, крохотная доминанта, которая в итоге разрастется в установку: «Я мог помешать родителям в…»

Нет. Нет. Грейс показалось, что она сходит с ума.

– Генри, ты вовсе не должен был ничего спрашивать, – сказала Грейс осторожным, слишком осторожным тоном. Так, как говорит пьяный, стараясь убедить окружающих, что он трезв. – Просто хочется, чтобы папа яснее излагал свои планы.

«Вот как красиво сформулировано!» – подумала Грейс, ощутив легкое самодовольство. Фраза прозвучала с должной мерой раздражения, но в то же время и небрежно. «Ты же знаешь отца!»

– Я в том смысле, что он рассказал мне о Кливленде, но потом забыл дома телефон, то есть здорово напортачил. И тебе известно, кому уж точно будет не до веселья. Так что приготовься сегодня вечером быть суперочаровашкой.

Генри кивнул, но теперь он, похоже, вообще не мог на нее смотреть. Он стоял на тротуаре, сунув большие пальцы рук за широкий ремень рюкзака и пристально глядя на что-то на другой стороне Парк-авеню. В какой-то момент Грейс с горечью подумала, что Генри, возможно, и в самом деле знал о Джонатане нечто очень важное: где тот был, как долго планировал там оставаться, – нечто такое, чего она сама не знала. Но осознавать это было ослепительно больно, и мысли начинали путаться. В конце концов она промолчала. Генри тоже промолчал, и они вместе зашагали по проспекту на юг.

Предстоящий вечер заранее повергал Грейс в ужас. Ее отец, полная отстраненность которого могла порой (например, сейчас) играть Грейс на руку, к сожалению, сочеталась с неуемным любопытством его жены. И общая модель поведения складывалась таким образом, что как только Ева обнаруживала некое несоответствие внешним приличиям или отклонения от правил поведения, отец Грейс чувствовал себя обязанным потребовать разъяснений. По ощущениям это можно было бы сравнить с тем, как стоматолог исследует зондом поврежденный участок зубной эмали.

Вот зачем, в свое время спрашивала Ева (классический пример), Грейс возила Генри в подготовительную школу в Вест-Виллидж – да еще на метро, – когда на углу Семидесятой улицы и Парк-авеню есть чудесная школа, лучшая в городе! Пришлось объяснить, что, во-первых, как почти всех, пытавшихся поступить в школу Св. Луки, Генри туда не приняли. Кто-нибудь другой, по крайней мере тот, кто хотя бы отдаленно был знаком с обычаями нью-йоркских подготовительных школ, просто пожал бы плечами, но только не ее мачеха и, как следствие, не ее отец. «Но почему Генри не приняли?» – спросил он именно тогда, а Ева, два сверходаренных ребенка которой, отученные от оперы и изначальной уверенности в собственном превосходстве, отправились в университеты Рамаз и Йель, после чего разлетелись по своим землям обетованным (соответственно в Иерусалим и Гринвич-Виллидж с финишем на Уолл-стрит), глядела на Грейс с таким недоумением и изумлением, словно ничего более дурацкого в жизни не слышала.

Генри на самом деле был очень привязан к Еве и к дедушке, хотя, похоже, осознавал их ограниченность. Неоспоримые плюсы ужинов у Рейнхартов (прекрасная кухня, великолепный шоколад, похвалы и внимание людей, которые явно высоко его ценили) неразрывно связывались с формальностями и необходимостью демонстрировать изысканные манеры. Сидеть за широким столом красного дерева в столовой у Евы или устроиться на одной из неудобных, но длинных и стильных кушеток требовало сосредоточенности и немалых усилий от Грейс, не говоря уже о ее двенадцатилетнем сыне. Но сегодня вечером весь этот дискомфорт, возможно, их отвлечет, чем и сыграет на руку.

Деревья на бульварах Парк-авеню сверкали праздничной подсветкой, переливаясь желтыми и синими огнями на просветлевших к вечеру улицах. Они с Генри молча шагали в полутора метрах друг от друга. Пару раз в голову Грейс приходила какая-то мысль, но, даже открыв рот, чтобы ее высказать, она понимала, что слова ничего не изменят. Она с безнадежностью воспринимала обрушившуюся на нее реальность, и казалась она настолько кошмарной, что в ушах стоял оглушающий звон.

Она поплотнее закуталась в пальто. Шерстяной воротник царапал сзади шею.

Генри шагал, ссутулившись, словно пытаясь стать меньше ростом и уныло глядя себе под ноги. Взгляд его оживлялся лишь тогда, когда они проходили мимо людей, выгуливавших собак. Генри очень хотелось собаку и он безуспешно выпрашивал ее долгие годы. Грейс всегда сторонилась собак, у нее никогда не было никаких домашних питомцев, а Джонатан, у которого в детстве был черный лабрадор по кличке Ворон (вообще-то принадлежавший его избалованному младшему брату), наотрез отказывался заводить в доме собаку. Ворон, как он давным-давно рассказывал Грейс, исчез, когда Джонатан учился в девятом классе, причем исчез в тот день, когда в доме был один Джонатан, и все семейство в пропаже пса единогласно обвинило его. Его обвиняли в гибели, в пропаже – в чем угодно, хотя это был даже не его пес. Грейс поняла, как это типично для его ужасно недружной семьи. Надо же так издеваться над сыном.

К тому же у Джонатана была аллергия на собак.

У Евы, когда отец Грейс начал с ней встречаться, была собака. Вообще-то собак было две: закормленные двойняшки-таксы Захер и Зиги, которые больше всего в жизни интересовались друг дружкой и только по длительном умасливании признавали даже Генри. Их давно уже не стало, и сначала на смену им пришел слабоумный шпиц (у которого к тому же в результате инбридинга шерсть лезла клочьями), умерший от болезни, свойственной чистокровным шпицам. Совсем недавно появился кобелек-такса Карл, отличавшийся чуть более дружелюбным нравом. Обязанность выгуливать Карла лежала полностью на отце Грейс – она до сих пор поражалась, что он согласился на это. Хотя из-за проблем с коленями и тазобедренными суставами отец расстался с многолетней привычкой раз в две недели играть в теннис, поэтому нуждался хоть в какой-то физической активности.

Она заметила впереди мужчину и таксу, когда они с Генри перешли Парк-авеню у Семьдесят третьей улицы и Генри ринулся вперед, чтобы поздороваться с дедом. К своему легкому изумлению, Грейс заметила, что рядом с дедом сын ее выглядел сильно вытянувшимся, и подумала, что отец начинает горбиться. Когда они обнялись и Фредерик Рейнхарт склонился к внуку, Грейс на мгновение представила себе, что они продолжают расти в противоположных направлениях, пока один не исчезнет в земле, а другой вымахает так, что скроется за облаками. От этой мысли она содрогнулась.

– Привет, Карл, – сказал Генри, когда она с ними поравнялась. Мальчик подошел к собаке, и та легонько завиляла хвостом, за что Генри явно сверх меры ее похвалил. Фредерик Рейнхарт передал внуку поводок, и Генри принялся предельно добросовестно выгуливать пса вокруг каждого стоявшего на тротуаре дерева.

– Грейс, – произнес отец, слегка обняв дочь. – Господи, как же быстро он растет.

– Знаю. Иногда, когда я бужу его по утрам, то замечаю, что кровать становится ему мала. Как будто он попал в плен к Прокрусту.

– Очень надеюсь, что нет, – ответил отец. – Джонатан приедет?

Грейс забыла позвонить Еве и сообщить, что Джонатан не приедет. Ей вдруг стало нехорошо.

– Не уверена, – с трудом выговорила она. – Может быть.

Возможно, это вовсе и не ложь, сказала она себе. А вдруг он приедет. Каким-то чудом.

– Вот и хорошо, – произнес отец. – Холодно сегодня, да?

Разве холодно? Грейс вся горела. Шея сзади чесалась от натиравшего кожу воротника. Она заметила идеально ровную линию седых волос отца в полутора сантиметрах от воротника его теплого пальто. Ева сама стригла его длинными острыми ножницами. Этот навык она унаследовала из прежнего замужества, когда ее покойный муж (при их взаимной бережливости, казавшейся непостижимой ввиду их совместного богатства) выработал целую стратегию не тратить деньги зря. Впрочем, Грейс довольно часто разрешала Еве стричь и Генри. Ева, похоже, быстрее всех замечала (и быстрее всех реагировала), когда длина волос превышала допустимые пределы, и ей, казалось, доставляло огромное удовольствие щелкать ножницами вокруг головы единственного внука своего мужа. У нее здорово получалось орудовать ножницами, деловито и звонко двигаясь вокруг дивной головки Генри, роняя небольшие прядки его не менее дивных волос на кафельный пол большой ванной. Еве доставляло удовольствие находить изъяны где только можно, а затем устранять их.

Грейс подумала, что Ева прекрасно заботится о ее отце, глядя на ровную линию волос, когда они вместе входили в вестибюль. Конечно, она так и раньше часто думала, но этого было недостаточно, чтобы заставить ее полюбить мачеху.

– Карлос, – обратился отец к лифтеру, когда тот закрывал дверцы, – ты же помнишь моих дочь и внука.

– Здравствуйте, – произнесла Грейс, лишь на долю секунды отстав от сына.

– Здравствуйте, – ответил Карлос, глядя на цифры у себя над головой. Лифт был старый, из тех, где требовалась сноровка, чтобы остановить кабину точно на уровне этажа. Все, как обычно, ехали молча. На четвертом этаже лифтер снова открыл дверцы и пожелал им приятного вечера.

Генри отстегнул поводок от ошейника Карла. Пес весело бросился к входной двери, одной из двух на небольшой лестничной площадке. Когда отец Грейс разрешил внуку открыть ее, раздался яркий запах моркови.

– Привет, бабуля, – поздоровался Генри, проходя вслед за Карлом на кухню.

Отец снял пальто, принял пальто у Грейс и повесил их на вешалку.

– Хочешь что-нибудь выпить? – спросил он.

– Нет, спасибо. А ты выпей.

Как будто ему требовалось ее разрешение.

Квартира ничуть не изменилась с тех пор, как Грейс побывала здесь впервые – через год после свадьбы с Джонатаном молодоженов пригласили на внушающий страх ужин, где предстояло знакомство с детьми Евы и их супругами. Ребекка, всего лишь на несколько лет старше Грейс, недавно родившая второго сына (за которым в одной из спален присматривала няня), ради такого случая приехала из Гринвич-Виллидж, а Реувен, уже подумывавший об эмиграции в Израиль, прибыл с Шестьдесят седьмой улицы со своей раздражительной женой Фелицией. Это был вечер, когда всем троим «детям» совершенно определенно должны были объявить, что их родители решили пожениться. Дату бракосочетания назначили через два месяца, и отец Грейс, к всеобщему удивлению, решил взять в своей фирме беспрецедентный двухмесячный отпуск, чтобы отправиться в долгое свадебное путешествие по Италии, Франции и Германии.

Трудно сказать, кого из троих «детей» подобное известие обрадовало меньше всего. Грейс знала, что очень рада за отца, тому, что он нашел спутницу жизни. Радовало и то, что Ева с самого начала старалась заботиться о Фредерике Рейнхарте и как-то упорядочить его жизнь, с чем он не очень-то хорошо справлялся со времени кончины матери Грейс, и помощь эта была ему очень кстати. Но еще она сразу же поняла, что никогда не полюбит детей Евы.

Ужин, разумеется, проходил в соответствии с правилами Шаббата, и дети Евы с трудом скрывали свое недовольство тем, что Грейс и Джонатан не исполняют иудейские ритуалы. Это не было вопросом веры (верили ли Грейс и Джонатан, верили ли дети Евы – не это главное), речь шла о недостаточном выражении принадлежности к богоизбранному народу. В тот вечер они с Джонатаном приблизились к накрытому в честь Шаббата столу с самыми что ни на есть хорошими манерами и обычными намерениями подмечать, что делают все, и повторять за ними, но дети Евы моментально распознали их уловки.

«Ты не знаешь, что такое кидуш?» – спросил Реувен у Джонатана с таким явным презрением, что атмосфера за столом, уже оставлявшая желать лучшего, накалилась еще больше.

«Боюсь, что нет, – непринужденно ответил Джонатан. – Плохие мы евреи. Мои родители даже наряжали рождественскую елку, когда я был ребенком».

«Рождественскую елку?» – переспросила Ребекка. Ее муж, инвестиционный банкир, даже губы скривил. Грейс, наблюдая за происходящим, трусливо промолчала. И, само собой разумеется, ни она, ни ее отец и словом не обмолвились о том, что они тоже праздновали Рождество, пока Грейс была ребенком, – с марципаном, мороженым и пирожными. И получали от этого огромное удовольствие.

– Ах-ах, – произнесла Ева, появившись в коридоре в сопровождении Генри и Карла, и достаточно церемонно расцеловав Грейс в обе щеки. – Генри мне сказал, что Джонатана за ужином не будет.

Грейс посмотрела на сына. Тот стоял, нагнувшись, и гладил равнодушную таксу, которая не обращала на него ни малейшего внимания. Ева, лицо которой отражало максимально вежливое неодобрение, была одета в одну из своих многочисленных двоек из кардигана и джемпера. Ее коллекция состояла из широкого спектра оттенков цвета беж – от почти белого до почти коричневого. Но главный упор делался на цвет желтоватой почтовой бумаги: именно такую двойку Ева сегодня и надела. Она двояко оттеняла ее достоинства. Во-первых, приоткрывая довольно гладкие и изящные ключицы, а во-вторых, в наиболее выгодном свете выставляя грудь, которая казалась неестественно молодой и довольно пышной.

– Что такое? – спросил отец, вернувшись из бара в гостиной с бокальчиком виски.

– Джонатан, очевидно, не приедет к нам на ужин, – скрипучим голосом ответила ему жена. – Я считала, мы условились, что в этом случае ты мне позвонишь.

Это правда, призналась Грейс самой себе. Да, она так говорила. Да, она явно недоглядела и забыла. Но к чему все-таки такое едкое неодобрение и недовольство?

– О Ева, – произнесла Грейс, взывая к маловероятному снисхождению. – Я очень, очень виновата. У меня это как-то выскочило из головы. И я надеялась на звонок.

– Надеялась на звонок? – Лицо отца выражало горькую обиду. – Совершенно не понимаю. Почему ты должна «надеяться на звонок» от мужа?

Грейс с предостережением посмотрела на обоих и сменила тему, поинтересовавшись у Генри, нужно ли ему сегодня делать домашнюю работу.

– По природоведению, – ответил он с пола, почесывая за ушами неблагодарного Карла.

– Может, пойдешь в комнату отдыха и сделаешь домашку, дорогой?

Генри ушел. Пес остался.

Возможно, следовало бы обратить все в шутку. Возможно, случилось бы чудо, и ее отец и Ева в кои-то веки не отреагировали бы так остро.

– Он мне не звонил. – Грейс заставила себя слегка усмехнуться. – По правде сказать, я понятия не имею, где он. Плохо дело, верно?

А не должно, конечно же, быть плохо.

Они переглянулись. Ева с таким ледяным выражением лица, что Грейс вздрогнула, резко повернулась и отправилась обратно на кухню. Остался отец, еле сдерживавший ярость.

– Вот интересно, как тебе это удалось, – отрывисто произнес он. – Я знаю, тебя очень волнуют чувства твоих пациентов, но мне более чем странно осознавать, что тебя никогда не волнуют чувства Евы.

Он опустился на стул. Грейс подумала, что нужно последовать его примеру, но его слова буквально парализовали ее.

«Тебя очень волнуют чувства твоих пациентов». Нет, это отнюдь не ново. Отец Грейс всегда относился к психоанализу с достаточной долей скепсиса, и уж, конечно, не одобрял ее выбора профессии. Но, скажите на милость, какое отношение это имеет к Еве?

– Я очень виновата, – осторожно начала она. – Если уж совсем начистоту, это совершенно вылетело у меня из головы. И я все время надеялась, что Джонатан даст о себе знать, чтобы я смогла спросить, какие у него планы.

– А ты не додумалась дать ему знать о себе? – спросил отец, словно перед ним стояла десятилетняя девочка.

– Конечно. Но…

Но. «Но мой муж устроил все так, что связаться с ним невозможно, потому-то я и не могу с ним переговорить. И я с ужасом гадаю, что бы все это значило. И если откровенно, мне трудно жить и работать, не говоря уж о том, чтобы волноваться из-за того, поставила ли твоя жена – которая меня с трудом терпит и уж точно не любит и до которой мне всегда будет дело лишь в той мере, что она твоя жена, – на стол должное количество приборов и сочтет ли она нужным убрать один из них».

– Но? – произнес отец, не желая ее извинять.

– У меня нет оправданий. Я знаю, насколько эти семейные ужины для нее важны.

И вот еще что. Все куда хуже. С тем же успехом она могла бы сказать: «Будь моя воля, мы бы сейчас отдыхали в Шинь-Ли, смакуя свиные ребрышки и кантонского омара, вместо того чтобы один вечер в неделю зависать здесь и терпеть церемонную неприязнь Евы, которая давным-давно решила, что я не так хороша, как порождения ее чрева, и поэтому не заслуживаю ее изысканно приготовленной камбалы и картофельных фрикаделек, не говоря уж о добром расположении, и совершеннейшим образом недостойна… Как называется чувство, которое зрелая женщина может испытывать к единственному ребенку своего возлюбленного супруга, ребенка, у которого больше нет родной матери? Ах да! Привязанности! Материнской привязанности! Или даже, знаешь ли, напускного подобия материнской привязанности – хотя бы для соблюдения внешних приличий и проявления уважения к вышеозначенному возлюбленному супругу».

Конечно, нет.

Затем Грейс попыталась, как иногда проделывала в похожих ситуациях, представить себя пациенткой. «Мне не хватает мамы». Так пациентка-Грейс, женщина тридцати-сорока лет, замужем, с ребенком, делающая довольно успешную карьеру, скажет ей, психоаналитику-Грейс. «Естественно, я люблю отца. И когда он снова женился после смерти мамы, я была за него очень счастлива, потому что переживала, как он станет жить один, понимаете? И я очень хотела наладить хорошие отношения с его женой. Мне снова хотелось обрести мать – это нужно признать, – хотя, конечно же, я знала, что она мне не мама. Но она всегда заставляла меня чувствовать себя так, словно делает мне одолжение. Или одолжение моему отцу – так, наверное, точнее. И при всех прочих равных условиях ей хотелось, чтобы я вообще отсутствовала в их жизни».

Тут пациентка-Грейс начнет плакать, потому что в глубине души знает, что больше она в их жизни присутствовать и не будет. И это правда. А психоаналитик-Грейс посмотрит на отчаявшуюся женщину, сидящую на кушетке, и, возможно, скажет, как же грустно, что ее отец столь категорично отказался от привязанности к единственной дочери. Потом они обе – психоаналитик-Грейс и пациентка-Грейс – немного помолчат, чтобы осмыслить, насколько это все печально. Но в итоге обе придут к единственно возможному выводу: что отец ее – взрослый человек, и он сделал свой выбор. Он может передумать, но переубедить его не получится.

Что же касается жены…

«Она мне не мать, – размышляла Грейс. – Мама умерла, и на этом все. И теперь я глубоко оскорбила мачеху, не сообщив ей, что мой муж не приедет ужинать. Надо было сказать так: „Угадайте, кого не будет за ужином?“» И при этой мысли она невольно улыбнулась.

– Не понимаю, что здесь смешного, – заметил отец, и Грейс подняла на него глаза.

– Совершенно ничего, – ответила она, снова погружаясь в свои мысли.

«Нет, родителей мы не выбираем, и да, мы должны – действительно должны – бережно относиться к тем, кто у нас остался, потому что кроме них у нас никого нет». А не это ли она делала по крайней мере несколько раз в месяц в течение нескольких лет с того самого дня, когда ее отец пригласил Еву Штейнборн на ужин в ресторан после концерта, где исполняли «Четыре последние песни» Рихарда Штрауса? И все же за все эти годы она ни разу не почувствовала ни малейшей теплоты со стороны Евы и не ощутила ни малейшего проявления интереса к себе или к Джонатану. «И все же я возвращаюсь, – размышляла она, – всегда исполняя свой долг и полная надежд на лучшее».

«Какая глупость с моей стороны».

И тут, пока отец по-прежнему сердито глядел на нее, а Ева убирала со стола массивную лишнюю тарелку, причудливо свернутую салфетку, столовое серебро и неимоверно тяжелые бокалы для вина и для воды, Грейс вдруг подумала, что вполне может прямо сейчас уйти, наплевав на все. Или же выразиться подобно тем недовольно уходящим знаменитостям, которые, надув и без того накачанные губы, заявляют: «Как же мне все обрыдло». Но эти слова так и не прозвучали. Вместо этого она произнесла:

– Папа, что-то не так. Мне очень страшно.

Или нет, минутку: может, ей только хотелось так сказать. Может, она лишь собиралась это сказать, когда резкий звонок мобильного телефона из недр ее кожаной сумочки возвестил о малейшей вероятности спасения. Забыв обо всем – об отце, о выдержке характера, – Грейс сорвала сумочку с плеча и наклонилась над ней, лихорадочно вытаскивая оттуда кошелек, блокноты, бумажник, авторучки, айпад, который уже несколько месяцев не слушала, ключи, пропуск на экскурсию с классом на Эллис-Айленд, который все забывала вернуть, визитную карточку скрипичного мастера, которого Виталий Розенбаум рекомендовал, чтобы тот заменил инструмент, из которого Генри «вырос», на скрипку большего размера, – и все для того, чтобы ухватиться за тонкую соломинку надежды. Она, наверное, походила на животное, лихорадочно выискивающее пищу, или, возможно, на киногероя, у которого осталось несколько секунд, чтобы обезвредить бомбу, но она, возможно, не смогла бы остановиться, даже если бы захотела. «Не сбрасывай вызов! – лихорадочно твердила она. – Не смей сбрасывать вызов, Джонатан!»

Затем она вцепилась в аппарат, вытащила его наружу, словно жемчужину из морских глубин, и, моргая, уставилась на него, потому что дисплей показывал не стетоскоп, который она вопреки всему рассчитывала увидеть. (Да и как? Разве что Джонатан вернулся домой, достал запрятанный мобильник из прикроватного шкафчика и позвонил ей.) И не неизвестный номер из зоны Среднего Запада («Какой же я идиот! Где-то телефон посеял!»). На дисплее высветилось: «Полиция Нью-Йорка. Мендоза», – разумеется, самое раздражающее и неуместное из всего, что могло быть раздражающим и неуместным в теперешней ситуации.

И тут ее словно ударило: Джонатан мертв, полиция нашла его тело и звонит, чтобы сообщить наихудшее известие из всех, которые ей когда-либо доведется услышать. Но вот ведь странное совпадение – позвонившим оказался тот же самый офицер полиции, а не кто-то другой из штата полицейского управления Нью-Йорка. Возможно, это был ее личный полицейский куратор, звонивший осведомиться, переходила ли она улицу на красный свет, была ли мимоходом знакома с убитой или же сообщавший ей, что с ее мужем произошло какое-то ужасное несчастье. У скольких ньюйоркцев были такие кураторы из полиции? И как же странно, что всего за пару дней ей дважды понадобился некий «ангел-хранитель».

«Вот не стану отвечать, и все, – подумала она. – Все решится само собой».

Но отец, по-прежнему внимательно глядя на нее, спросил:

– Это Джонатан?

Грейс подняла телефон, словно аппарат передумает и это все-таки окажется Джонатан. Но это был не Джонатан.

– Пап? – услышала она свой голос. – Не знаю, объяснила ли я это раньше, но мне неизвестно, где находится Джонатан. Я думала, он на медицинской конференции где-то на Среднем Западе, но теперь я не уверена.

– Ты пыталась ему позвонить? – спросил отец, как будто с дурочкой разговаривал.

Телефон у нее в руке перестал звонить. «Как просто! – подумала она. – Желание исполнено».

– Да, конечно же, пыталась.

– Ну, а в больницу звонила? Они наверняка могут с ним связаться.

«А что там Джонатан поделывает?»

Грейс вздрогнула.

Мобильный телефон у нее в руке тоже задрожал. Снова звонил. Мендоза из полиции Нью-Йорка очень хотел с ней поговорить. И тут в такой глубине ее существа, о наличии которой она едва ли подозревала, не говоря уж о том, где она находится, в этот момент со скрипом чуточку приоткрылось что-то тяжелое и металлическое, покрытое ржавчиной, и породило жуткую мысль: все происходящее вокруг нее должно сойтись в одной точке.

– Мне нужно ответить на звонок, – строго и официально сказала она отцу. – Просто необходимо.

Вместо ответа он вышел из комнаты.

И тут Грейс проделала совершенно сумасбродную вещь. Заставила себя очень медленно пересечь комнату, подойти к одной из Евиных длинных и неудобных кушеток, очень аккуратно положить сумочку с беспорядочно торчавшими из нее вещами на пугающе дорогой старинный персидский ковер, а потом суровым и сдержанным голосом, в котором не сразу узнала свой собственный, она высказала себе беззастенчивую ложь, что все обойдется.

Глава двенадцатая

Щелк! Щелк!

На этот раз они не позволили разговаривать с ними в вестибюле, хотя звонили именно отсюда. Поэтому, когда Грейс спустилась на лифте в холл, они уже стояли там. Но никакой беседы, пусть даже этот вестибюль был гораздо просторнее, чем в ее доме, да к тому же с удобной современной мебелью. Нет. На этот раз полицейские выразили «просьбу» поговорить, как они выразились, «в офисе», где это можно было бы сделать в конфиденциальной обстановке. Грейс тут же поинтересовалась, к чему такая таинственность, и, не получив немедленного ответа на свой вопрос, продолжила:

– Я ничего не понимаю. Вы что же, хотите меня арестовать?

Мендоза, шедший во главе их маленькой группы, словно указывая путь, остановился. Когда он повернулся, она заметила (не без некоторого неуместного удовлетворения), что его жирная шея с трудом вмещалась в воротник пальто, то и дело выпадая из него толстыми складками.

– С какой стати я должен вас арестовать? – спросил он.

И тут Грейс поняла, что изрядно вымоталась. И часть ее существа уже была передана в руки властей. Она подождала, пока ей откроют дверцу седана, и покорно проскользнула на заднее сиденье рядом с О’Рурком. С тем, у которого росла щетина на шее. Он сам выглядел, как преступник.

– Я ничего не понимаю, – повторила она, правда, весьма неубедительно. А когда на ее замечание никто не отреагировал, продолжила: – Я же сказала вам, что совсем не знала миссис Альвес.

Сидевший за рулем Мендоза беззлобно произнес:

– Вот приедем, там и поговорим.

После этого – при таких обстоятельствах это показалось Грейс в наивысшей степени странным – он включил радио, выбрав станцию, транслирующую классическую музыку. И больше никто не произнес ни слова.

«Там», судя по всему, означало двадцать третий полицейский участок, расположенный на Сто второй улице. Всего в двух милях от места, где Грейс выросла, а сейчас воспитывала собственного ребенка. Она во время прогулок проходила большее расстояние, чем было от ее дома до этого участка. И уж, разумеется, куда больше пробегала на беговой дорожке в те редкие дни, когда посещала тренажерный зал на пересечении Шестьдесят первой улицы и Третьей авеню. И при всем том Грейс ни разу в жизни не ступала на Сто вторую улицу.

Они поехали по Парк-авеню, миновали Ленокс-Хилл, где родились и Грейс, и Генри, затем пресвитерианскую церковь, где сочетались браком две ее одноклассницы из школы Рирден, наконец, знакомое здание на Восемьдесят шестой улице, где выросла ее подруга Вита. Дом громоздился на самом краю того самого района, который родители Грейс называли между собой «допустимый Манхэттен». Грейс молча наблюдала за тем, как появляются и исчезают у нее за спиной один за другим такие значимые для ее жизни достопримечательности.

Город ее молодости закончился, когда шины заскрипели на пересечении Девяносто шестой улицы и Парк-авеню (она начиналась на возвышенности, а в том месте, где притормозила машина, словно, накреняясь, собиралась нырнуть прямо в Восточный Гарлем, туда, где метро выходило из-под земли на поверхность).

У мамы Грейс (сама она тоже родилась в Нью-Йорке) было строгое правило для дочери: к северу от Девяносто шестой улицы ходить нельзя. Как если бы там висели указатели Судного дня и было написано «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Грейс и Вита строго соблюдали это правило, хотя все же иногда, бунтуя, смотрели на Девяносто шестую улицу с Пятой авеню, разглядывая дома из бурого песчаника, которые до сих пор для кого-то оставались образцом элегантности. Девочки доходили до Ист-Ривер, где начинались опасности, которых так боялась Марджори Рейнхарт.

Разумеется, когда Грейс выросла, она много раз бывала в Гарлеме. И в этом не было ничего необыкновенного, во всяком случае, в те дни. Во-первых, тут она училась в магистратуре Колумбийского университета (принадлежность к Лиге плюща освобождала эту местность от описанного выше правила Девяносто шестой улицы). И здесь же она как консультант проходила интернатуру в приюте для женщин на Сто двадцать восьмой улице.

На Сто пятьдесят девятой улице состоялась премьера жуткой пьесы, в которой мать одного из приятелей Генри сыграла настолько экспериментальную роль, что значилась та просто как «женщина». На спектакль Грейс пошла вместе с Генри и Джоной, когда ребята еще дружили. Джонатану очень нравился ресторанчик «У Сильвии». Грейс никогда не разделала этой его страсти, но все же ему удавалось иногда затащить туда ее и Генри, и тогда они заказывали неизменные тушеные свиные отбивные с макаронами.

Между прочим, очень даже многие их знакомые все же остановили свой выбор именно на домиках из бурого песчаника в этом районе, который прежде казался таким опасным и непопулярным. Здесь за цену послевоенной клетушки в Верхнем Ист-Сайде можно было приобрести трехэтажный довоенный особняк с садиком менее чем в десяти минутах ходьбы от метро. Сейчас тут располагался даже офис компании «Браун Харрис Стивенс».

Тем не менее когда машина начала спуск, у Грейс все внутри инстинктивно сжалось от волнения.

Оставь надежду, всяк сюда входящий.

Оказалось, что здание двадцать третьего полицейского участка напоминает взорвавшийся кубик Рубика в основном бежевого цвета. Когда Грейс провели внутрь, а затем по коридору вниз и вбок в отдельный небольшой кабинет, детектив О’Рурк только усилил сюрреалистическое впечатление, предложив Грейс выпить стаканчик капучино. Она чуть не улыбнулась.

– Нет, благодарю вас, – отозвалась Грейс, едва не выпалив «лучше рюмочку виски», только вот и виски ей сейчас тоже не хотелось.

О’Рурк отправился за кофе для себя, а Мендоза поинтересовался, не нужно ли ей в туалет. Это предложение Грейс тоже отклонила. А они всегда такие вежливые? Но тут она заметила, как он смотрит на часы. Неужели ему все это успело надоесть? После этого полицейский записал время в блокноте.

– Мне понадобится адвокат? – спросила она.

Детективы переглянулись.

– Не думаю, – ответил О’Рурк. Теперь они оба что-то записывали. Один выводил длинные строчки в стандартном блокноте с отрывными страницами, другой заполнял какой-то бланк. Несколько секунд Грейс наблюдала, как поднимается пар от их бумажных стаканчиков с кофе.

– Миссис Сакс, – совершенно неожиданно произнес Мендоза, – вы удобно устроились?

Он что, совсем спятил? Как ей может быть здесь удобно? Конечно, нет. Грейс поглядела на него с некоторым неодобрением и заявила:

– Да, разумеется. Только я сбита с толку.

– Понимаю, – кивнув, согласился полицейский. Если только она сейчас не ошибалась, этот кивок вместе с безучастным выражением лица, а также тон его голоса, мягкий и даже чуточку мелодичный, – все это являлось результатом тренинга, который обязательно проходят все будущие психоаналитики. Это ее только взбесило. Но ей стало совсем плохо, когда он добавил: – Для вас, должно быть, это сильное потрясение.

– Я даже не знаю, что вы имеете в виду под словом «это», – призналась Грейс, посмотрев на одного полицейского, затем переведя взгляд на другого. – Что «это»? Я же сказала вам, что совершенно не знала Малагу Альвес. И мне очень жаль, что ее… – Что? Грейс лихорадочно соображала. Как же теперь закончить предложение, которое начато так глупо? – Что ее… ей был причинен вред. Это просто жутко. Но что я здесь делаю?

Полицейские переглянулись, и в этот момент Грейс поняла, что сейчас они словно обмениваются мыслями. Они давно знали друг друга и прекрасно понимали без слов. Теперь они разошлись во мнениях, но вскоре один из них все же одержал победу.

Им оказался О’Рурк. Он подался вперед, положив локти на стол, и спросил:

– Миссис Сакс, где сейчас ваш муж?

У Грейс перехватило дыхание. Она покачала головой, глядя на них. Они казались ей какими-то экзотическими животными, и она совершенно не понимала, что им от нее нужно.

– Я ничего не понимаю. Я думала, все это как-то связано с тем, что случилось с миссис Альвес.

– Совершенно верно, – ровным тоном подтвердил Мендоза. – Еще как связано с миссис Альвес. Поэтому я снова спрошу вас: где же ваш муж, миссис Сакс?

– Я полагаю, мой муж никогда даже в глаза не видел миссис Альвес.

– Так где же он? В вашей квартире на Восемьдесят первой улице?

– Что? – Грейс удивленно уставилась на полицейского. – Нет. Конечно же нет.

– А почему «конечно нет»? – удивился О’Рурк. В его голосе слышалось совершенно искреннее изумление.

– Ну… потому что… – Потому что, если бы Джонатан находился в квартире, она не провела бы последние двадцать четыре часа, охваченная болезненным страхом. Она бы точно знала, что он там. Она бы многое не понимала, но зато знала бы, где он. Но Грейс, разумеется, не могла дать им таких объяснений. Ведь все то, что сейчас происходило с Джонатаном, с ними обоими как супружеской парой, не имело к полицейским никакого отношения. И вместо этого Грейс произнесла: – Потому что… С какой стати ему сейчас быть в квартире? Я же сказала вам, что он на медицинской конференции. А если бы он сейчас находился здесь, в городе, то был бы на работе. Но его здесь нет.

Оба полицейских нахмурились. О’Рурк сложил губы трубочкой и чуть наклонил голову. Свет от лампы наверху отразился на его лысине.

– А работа его где?

Он произнес это как-то очень уж осторожно, словно боялся дойти до кульминационного момента. В этом было что-то жестокое, но в то же время в вопросе чувствовалась и некая жалость к женщине. Тем не менее фраза прозвучала так ядовито, что Грейс невольно вздрогнула. Оба полицейских молчали и смотрели на нее в ожидании ответа. Они оба сидели в куртках, хотя в комнате – Грейс только что почувствовала это – было достаточно жарко. Что это? Они умышленно не снимали верхнюю одежду? Или в городе, как правило, в помещениях всегда очень жарко? Сама Грейс сняла пальто и, свернув его, уложила на колени, где оно сейчас и высилось неровной горкой. Она крепко прижимала его к себе, как будто оно могло от нее убежать. Ей было жарко. Иначе она не стала бы его снимать, потому что, снимая пальто, ты как бы даешь понять, что намереваешься задержаться. А ей не хотелось задерживаться тут ни секунды дольше, чем требовалось.

Неужели им не жарко? О’Рурку, лысому парню, явно было жарковато. У него уже от пота блестел лоб. Или лысина. Короче, то место, где должны были начинаться волосы, если бы они у него имелись. Второй полицейский тоже, судя по всему, чувствовал себя не вполне комфортно. А может быть, они выглядели так из-за того, что оставались в куртках. Причем куртки на них сидели отвратительно и пузырились в области подмышек.

И вдруг, совершенно неожиданно и без всяких на то предупреждений со стороны, Грейс вдруг как наяву увидела образ самой себя, висящей на краю утеса, удерживаемой тросами. Но тросов было вполне достаточно, чтобы она чувствовала себя в безопасности. Эти тросы всегда были при ней, и она сознавала это: стабильность, крепкое здоровье, деньги, образование. И она была достаточно умна, чтобы по достоинству оценить все то, что поддерживает ее по жизни. Но только теперь эти тросы… начали лопаться. Рваться. Один за другим. Она даже слышала этот хлопающий звук. Правда, пока еще все оставалось по-прежнему, то есть в порядке. Тросов оставалось достаточно для того, чтобы удержать ее наверху. Да и она была не такая уж и тяжелая. Не так много требовалось этих тросов.

– Он работает в Мемориальном центре Слоуна-Кеттеринга. – Грейс попыталась вложить в эти слова как можно больше серьезности, чтобы полицейские осознали всю важность момента и прониклись уважением, если не к ней, то хотя бы к этому известному учреждению. Как правило, людям хватало одного только упоминания Центра. Правда, теперь, даже произнося эти слова, какая-то часть ее самой даже удивилась: «Не в последний ли раз я это говорю?» – Мой муж доктор.

– Доктор… чего?

– Он врач. Педиатр-онколог. Лечит раковых больных, – добавила она, если они уж совсем полные идиоты. – Детей.

Мендоза откинулся на спинку своего кресла. В воздухе повисла долгая и тяжелая пауза. Казалось, он сканирует Грейс, пытаясь обнаружить в ее словах некую закодированную информацию. Затем, судя по всему, он все же сделал для себя какие-то выводы.

На столе стояла коробка. Самая обычная коробка для хранения документов, ничего особенного. Она находилась здесь с самого начала, когда эти трое только пришли сюда и расселись по местам. Наверное, поэтому Грейс и не обратила на нее никакого внимания. Но сейчас Мендоза потянулся за коробкой и придвинул ее поближе к себе. Затем снял с нее крышку, бросил на соседний со своим креслом стул и извлек из коробки папку. Она оказалась не очень толстой. Хороший знак, да? По крайней мере в медицине толстая папка всегда хуже, чем тонкая. Когда полицейский раскрыл ее, Грейс с удивлением увидела знакомый логотип больницы в виде стилизованного кадуцея, в котором жезл Асклепия был направлен вверх стрелой, а обвивающие его змеи превратились в постмодернистские кресты. Грейс внимательно разглядывала этот простой образ в полном оцепенении.

– Миссис Сакс, – сказал Мендоза, – возможно, вы этого не знаете, но ваш муж больше не работает в Мемориале.

Щелк!

На секунду она была захвачена врасплох и никак не могла сообразить, что же поразило ее больше – то, что он сказал, будто Джонатан больше не работает в больнице, или то, что он упомянул такое знакомое, но мало известное посторонним название этой больницы.

– Нет, – произнесла она. – Это невозможно. То есть я этого не знала.

Он поднес листок поближе к себе и принялся внимательно изучать его, и Грейс оставалось только продолжать пялиться на знакомый логотип, просвечивающий через бумагу.

– Как утверждает доктор Робертсон Шарп…

«Третий, – мысленно произнесла Грейс. – Третьесортный».

– Доктор Джонатан Сакс был освобожден от занимаемой им должности первого марта этого года.

Щелк! Щелк!

Он посмотрел на Грейс поверх листка.

– Вы этого не знали?

«Ничего не говори, – предупредил ее какой-то отчаянный внутренний голос. – Не предоставляй им ничего такого, что они могли бы использовать и ухудшить положение дел». Поэтому она лишь отрицательно покачала головой.

– Вы хотите сказать, что, мол, нет, не знали.

Необходимо сказать вслух, поняла Грейс. Для протокола.

– Я не знала, – с трудом выдавила она.

– Вы не знали также, что перед увольнением у него были дисциплинарные взыскания в количестве двух?

Она опять покачала головой, потом, вспомнив о необходимости говорить, произнесла вслух:

– Нет.

– А также имело место третье нарушение больничного кодекса поведения, вследствие чего юридический консультант рекомендовал увольнение из центра без права восстановления.

Нет. Щелк! Щелк!

«А что там Джонатан поделывает?»

– Я хочу закончить на этом, – сообщила Грейс полицейским. – Мы можем остановиться?

– Нет, к сожалению, мы не будем останавливаться.

– И вы говорите, что мне не нужен адвокат?

– Миссис Сакс, – сердито буркнул О’Рурк. – Зачем вам адвокат? Вы что же, прячете своего мужа? Потому что если вы его скрываете, тогда да, адвокат вам понадобится, причем очень хороший.

– Но… Но я никого не прячу. – Грейс почувствовала, как горит у нее лицо. Правда, она не плакала и не собиралась этого делать. – Я думала, он сейчас находится на конференции. Он сказал, что уезжает на конференцию по медицине. – Ее голос показался жалким даже ей самой. Грейс-психоаналитику хотелось накричать на себя. – На Среднем Западе.

– Средний Запад большой. Где именно? – поинтересовался Мендоза.

– Я думаю… в Огайо?

– В Огайо.

– Или… в Иллинойсе?

О’Рурк недовольно фыркнул.

– Или в Индиане. Или в Айове. Они все кажутся одинаковыми, верно?

Для жительницы Нью-Йорка, да, они все были одинаковы. Как весь мир для Саула Стейнберга: все то, что находилось за пределами реки Гудзон, называлось «где-то там».

– Я не помню, что он сказал. Там должна была проводиться конференция по детской онкологии. Он…

Ее передернуло. Потому что скорее всего он уже не был тем, кем она хотела его только что назвать. Господи Иисусе! Джонатан.

– И в вашей квартире его нет.

– Нет! – выкрикнула она, адресуя ответ им обоим. – Я же говорила, его там нет.

– Хотя телефон его, похоже, там. Его местоположение уже определили.

– Да, верно. Его телефон в квартире.

О’Рурк подался вперед. Казалось, его щетина успела вырасти даже за один час. «Наверное, он бреется дважды в день», – как-то неясно мелькнуло в голове у Грейс. Джонатан брился по утрам, но иногда пропускал эту процедуру, если очень торопился на работу.

– Телефон вашего мужа находится у вас в квартире, а его самого там нет.

Грейс кивнула, так как в этом по крайней мере не было ничего необычного. Или так должно было быть.

– Все верно.

– Эту деталь вы могли бы упомянуть, – неодобрительно заметил О’Рурк.

Она неопределенно пожала плечами. Ей было даже приятно видеть его раздраженным.

– Вы не спрашивали меня, где находится сейчас его телефон. Вы спросили только, где он сам. Он не взял телефон с собой – просто забыл его дома. И это не первый раз, когда он забывает его. Ну и что из этого? Я обнаружила телефон вчера вечером, поэтому и не знаю, где сейчас мой муж. Потому что он забыл свой телефон, и я не могу с ним связаться.

«Вот так выпад! – подумала она в заключение, а Грейс-психоаналитик добавила: – И это о чем-то говорит?»

– И это вам о чем-то говорит? – тут же отреагировал Мендоза.

Грейс чуть не рассмеялась. Нет, конечно, это ей ни о чем не говорило. В этом деле ей вообще ничего ни о чем не говорило.

– Послушайте, это… – Неважно, что сейчас подразумевалось под емким словом «это». – То, что вы сейчас рассказываете мне про Джонатана. Я не обвиняю вас в том, что вы все сочиняете. Все это ужасно, и, по всей вероятности, мне придется усвоить очень многое, что я узнала здесь, но мне все равно непонятно, какое отношение это имеет к вам. Я хочу сказать, что если вдруг он действительно потерял работу, но ничего мне не сообщил, тогда ясно… – Она замолчала и перевела дыхание. Даже это ей стоило большого труда выговорить. – Нам с ним придется о многом поговорить. И разговор будет тяжелым, но все это произойдет только между нами. Так почему мы сейчас разговариваем об этом в полицейском участке?

О’Рурк потянулся через стол и взял папку с документами. Он просмотрел несколько страниц, тихо вздохнул и, закрыв ее, принялся барабанить пальцами по серой обложке.

– Знаете, что меня смущает? – наконец высказался он. – Вы не спрашиваете, почему его уволили. Разве вы не хотите это узнать?

Грейс задумалась. Истинный ответ был такой: «Нет, не хочу». Она и правда, правда не хотела этого знать. Разумеется, со временем она все равно все узнает. Было очевидно, что Джонатан и его начальник никогда не ладили друг с другом. Человеку, с которым у вас хорошие отношения, вы не дадите прозвище «Третьесортный». Из того, что Джонатан сам ей рассказывал, Грейс знала, что Робертсон Шарп был ужасен в обращении с пациентами. Он был одержим только клиническими результатами, а отношения с самими больными и членами их семей сводились лишь к формальным контактам. А когда заработали разные социальные системы поддержки в рамках больницы, он и вовсе отстранился от таких контактов. Он считал, что адвокаты и помощники пациента, семейные консультанты и оказывающие поддержку психоаналитики во всей их радужной перетасовке вполне могли обеспечить эмоциональное раскрепощение больного. А доктору Шарпу нужно только осматривать пациента, оценивать его состояние, направлять на анализы и выписывать лекарства. Их так учили, такова была тактика шестидесятых, и поколение Шарпа, конечно, нельзя в этом винить. Что же касается его личности… что ж, некоторым людям даже неинтересно узнать, нравятся ли они окружающим или нет.

– Миссис Сакс?

Она встрепенулась.

– Вчера мы получили документы из Мемориала.

Она выпрямилась в кресле.

– Вы их получили. Его конфиденциальные документы?

– Да. По постановлению суда.

– Документы о его работе? – не веря услышанному, переспросила Грейс.

– Да. Все записи о его трудовой деятельности. Включая постановление суда. Они здесь. Вы действительно не хотите ознакомиться ни с одним документом?

Грейс отрицательно покачала головой. Она пыталась дышать, сейчас это стоило ей некоторых усилий.

– Ну, хорошо. С две тысячи седьмого по две тысячи двенадцатый год – многочисленные жалобы на преследования от младшего медицинского персонала больницы. Дважды он получал денежное вознаграждение от членов семей пациентов. Дважды замечен в недопустимых контактах с членами семей пациентов.

– Подождите-ка… – перебила его Грейс. – Сейчас вы… Но это же очевидная чушь.

– В январе этого года, – продолжал О’Рурк, – он получил официальное предупреждение после физического конфликта с доктором из больничного персонала. Результатом стычки стали телесные повреждения. Однако пострадавший отказался выдвигать обвинение.

– Что вы говорите! – Она не выдержала и рассмеялась. Джонатан наносит телесные повреждения. Они вообще видели Джонатана? Тут и до истерики недалеко. – Ну, конечно! Телесные повреждения!

– Два сломанных пальца и рваная рана, на которую были наложены два шва. Это у пострадавшего.

Щелк! Щелк! Щелк! Она вытянула руки вперед и уперлась ладонями в столешницу. «Только не это, – подумала Грейс. – Кто-то, как по заказу, сочинил страшный сценарий моей жизни». Как эти писаки, которые пользуются семейными мемуарами, чтобы потом переложить их в песню и исполнить ее на праздновании золотой свадьбы? Только здесь все было по-другому. В этой страшной истории, например, требовалось объяснить, что он сломал зуб, когда упал на лестнице.

– Вот как он сломал зуб, – сказала Грейс.

– Простите? – не понял Мендоза.

– Он сломал его не так. Он упал на лестнице. Споткнулся.

Хорошо еще, что он не стал подавать иск против больницы!

– Пострадавшему доктору была оказана неотложная медицинская помощь в Мемориале. Последствия происшествия наблюдали несколько человек, а тот второй доктор, жертва нападения, сделал заявление о необходимости дисциплинарного взыскания.

Происшествие. Жертва. Дисциплинарное взыскание. Как много неприятных терминов. Как будто все это происходит здесь и сейчас. Но все это, конечно, просто какое-то безумие.

– Он упал на лестнице. И ему пришлось ставить протез. Зуб не удалось спасти.

«Ну пожалейте же меня!» – мысленно и с отчаянием взмолилась Грейс.

– Протез даже чуточку отличается по цвету. Если приглядеться поближе, это можно увидеть.

– И наконец, в феврале этого года, в больнице состоялось серьезное разбирательство по поводу его недопустимого контакта с членом семьи одного из пациентов.

– Да послушайте же! – Грейс никак не могла понять, что этот крик как-то связан с ней самой. – Это рак! Это дети, больные раком! Он очень добрый человек. Он не такой идиот, который приходит к вам и напрямую заявляет, что ваш ребенок одной ногой в могиле! Он заботится о людях. То есть конечно же есть такие врачи, которые целиком следуют книжным правилам и готовы спокойно доложить вам самые страшные новости вашей жизни, а потом так же хладнокровно повернуться и уйти. Но Джонатан не такой. Конечно же… он мог обнять кого-то или дотронуться, но ведь это не означает… – Она уже не пыталась восстановить дыхание. – Как же ужасно обвинять его в домогательствах!

Мендоза качал головой, а его шея, вернее, оплывший на ней жир, так и перекатывался из стороны в сторону. Грейс ненавидела и его шею, и его самого.

– Пациента зовут…

– Это конфиденциальная информация! – во весь голос заорала Грейс. – Не называйте мне фамилию пациента. Меня это не касается.

«Я и знать ее не желаю», – подумала она, потому что знала ее, уже знала, и все это было так неправильно. И оставался всего один трос, одна тонкая шелковая нить, которая удерживала ее над пропастью на вершине утеса. А там, внизу, так далеко, что она не могла различить дна, находилось то самое место, где она еще ни разу в жизни не оказывалась. Даже в самые темные дни после смерти матери. Даже когда детки, которых они так сильно хотели вместе с мужем, никак не появлялись на свет. Это было невыносимо, но сейчас все казалось еще хуже.

– Пациентом вашего мужа был Мигель Альвес. Его диагноз – опухоль Виль… – Он прищурился, вглядываясь в буквы на листке бумаги, потом повернулся к своему напарнику.

– Вильмса, – устало подсказал тот таким тоном, словно вся эта беседа уже сильно утомила его.

– Опухоль Вильмса. Диагностирован в сентябре двенадцатого года. Мать Мигеля… очевидно, Малага Альвес.

Очевидно, все происходящее должно сойтись в одной точке.

– Простите, что спрашиваю вас, миссис Сакс, но я очень сильно рассержусь, если вы будете повторять, что я неправ, что ошибаюсь, что ваш муж сейчас на какой-то чертовой конференции ради чертовых больных раком детей, что он забыл свой телефон – ну, что там вы еще собираетесь мне сказать. Я вам уже говорил: не защищайте его. Это не будет – как там у вас, психиатров, это называется – здоровым решением? Я не знаю, насколько хорошо вы справляетесь со своей работой, но я знаю свою, и где бы ни находился сейчас Джонатан, я его найду. Так что, если вам что-то известно, то сейчас настало самое время сообщить об этом мне.

Но Грейс ничего ему не ответила, потому что вокруг нее свистел ветер, потому что больше ее ничто не удерживало, и она падала и падала вниз. И так она будет падать вечно.

Глава тринадцатая

Проемы между домами

Возможно, было что-то еще. Не могло не быть. Она просидела там еще два часа. Или три. Или… В общем, было уже довольно поздно, когда Грейс вышла из участка и зашагала по одной из улиц Восточного Гарлема в вечернее время, что в любой другой день заставило бы ее волноваться, но сегодня никак на нее не повлияло. Сегодня днем… вечером… она чувствовала лишь сладостный леденящий декабрьский холод и мечтала о гипотермии. Оказывается, это не самый жуткий способ умереть. Кстати, ей об этом рассказал Джонатан. Ему очень нравились холодные места и полярные снега. В тот вечер, когда они познакомились, он читал книгу о Клондайке, а потом прочел еще множество подобной литературы. На стене его комнаты в общежитии, куда Грейс пришла тем же вечером, висела открытка с репродукции известной картины, на которой длинная цепочка старателей времен золотой лихорадки медленно одолевала «золотые ступени» перевала Чилкут, идя след в след, сгибаясь под ветром в поисках сокровищ, шагая наперекор метели и сильному морозу. Ее муж любил рассказ Джека Лондона о человеке, собаке и погасшем в полярной ночи костре – там все кончилось гипотермией. Если бы она остановилась прямо тут, на тротуаре, то тоже бы умерла от гипотермии.

Довезти до дома Грейс не предложили, а она, наверное, отказалась бы, даже если бы такое предложение последовало. Ей не терпелось убраться от них из жуткого и грязного участка с его закутком для ожидания, полным несчастных людей: донельзя уставших мужчин и женщин, иногда целых семей, что напомнило ей отделение скорой помощи в больнице. «Что они там делают?» – думала она, пробегая мимо по направлению к входной двери, словно спасалась из задымленного дома. – «Что могли кому-то предложить сотрудники двадцать третьего участка в этот поздний час?» Они едва взглянули на нее, когда Грейс неслась к выходу, но она до сих пор не могла избавиться от страшной и неотвязной мысли, что они увидели в ней – на ней – нечто такое, что Грейс сама не замечала. От этой мысли ей становилось дурно.

Выбравшись на улицу, она со всех ног бросилась бежать на запад по Сто второй улице в сторону Лексингтон-авеню, а потом перешла на шаг. Было закрыто все, кроме винного погребка с памперсами и мексиканской газировкой в витрине и дверью, оклеенной рекламными постерами лотерей. Одолев полквартала, Грейс начала задыхаться, но лишь оттого, что ее душили рыдания.

Добравшись до угла Парк-авеню, она поняла, что ей недоступно то, к чему она привыкла в обычной жизни. Здесь Парк-авеню представляла собой нечто другое, чем за шесть кварталов отсюда. Когда она подошла к линии надземки, ей показалось, что рельсы тянутся куда-то в бесконечность без какой-либо возможности сесть на поезд. Автобусов тут, конечно, не было. Они не ходили по Парк – авеню. (Почему, подумалось ей впервые за всю жизнь в окрестностях Парк-авеню, на этом проспекте не существовало автобусного сообщения?) В итоге Грейс повернула на юг и зашагала вдоль рельсов, холодный ветер щипал щеки, а за ней по пятам неотступно плелось мрачное отчаяние.

Генри, разумеется, по-прежнему оставался у отца и Евы – они вряд ли отвезли его домой, хоть Грейс и могла попросить их об этом. Когда раздался телефонный звонок, она сказала, что ее пациент находится в критическом состоянии и ей придется отправиться в больницу. Эта ложь родилась у нее столь быстро и столь правдоподобно, она выдала ее столь естественно, что сама удивилась своему таланту врать. «Много же времени мне потребовалось, чтобы стать законченной вруньей», – думала Грейс, переходя Девяносто девятую улицу, заметив перекресток Девяносто девятой и Парк-авеню, манивший ее видом домов с навесами у подъездов.

Когда она снова увидит Джонатана, разъяренно думала Грейс, то потребует объяснить, каким образом произошли подобные перемены, как они оба так быстро стали способны беззастенчиво друг другу врать. Этим умением она всегда внутренне восхищалась с той поры, когда обнаружила его у одного из пациентов: плавные переходы и великолепное маневрирование, с помощью которых некто брал частичку необсуждаемого факта, на ходу его изменял и передавал обратно как совершенно новый, ясный и реальный посыл. Вот так конфликт с коллегой превратился в падение с лестницы. Вот так пара детективов, ждущих в вестибюле, превращаются в пациента на грани самоубийства, которому срочно нужен специалист.

Но ложь Грейс и ложь Джонатана – совсем не одно и то же. Ей было совершенно безразлично, что именно она сказала Еве или отцу. Она могла бы вывалить все свои переживания, чтобы сбросить с души жуткое и грызущее ее бремя, но чутье – а введение их в заблуждение диктовалось исключительно чутьем – подсказывало ей удерживать весь яд в себе.

И тут Грейс подумала: «А откуда мне знать, что Джонатан не поступает точно так же? Откуда мне знать, что нет… чего-то такого… от чего он нас защищает? Какой-то угрозы, какой-то информации, что делают его жизнь невыносимой?» Из этих смутных предположений родилась надежда, взошедшая на скудной почве. Может быть. Вполне возможно. Нечто столь ужасающее, трагичное или пугающее, что он защищал их, ее и Генри, так же, как она защищала Генри и своего отца. Сейчас Джонатан защищает их, где бы он ни находился, отводя это нечто жуткое от тех, кого любит.

– Стоп! – сказала она себе, поразившись тому, что произнесла это вслух.

Словно в ответ на это, рядом с ней притормозила машина – старая, черная (Грейс не разбиралась в автомобилях). Грейс понеслась через Девяносто восьмую улицу. А водителю пришлось ждать у светофора.

Она побежала в гору мимо выезда из туннеля, откуда поезда выкатывались из-под земли на поверхность. Словно по некоему предопределению, в тот момент, когда она достигла пересечения Девяносто шестой улицы и Парк-авеню, появилось такси. Она запрыгнула в салон.

– Пожалуйста, на угол Восемьдесят первой и Парк – авеню.

Водитель, если вообще заметил ее присутствие, едва повернул голову в сторону Грейс. Висевший на разделительной перегородке видеоэкран ожил с какой-то несуразной рекламой воскресной распродажи открытых веранд, и Грейс впустую потратила минуту, пытаясь сообразить, как выключить звук. Когда же это не удалось, она раздраженно зажала руками уши. Распродажа веранд. Ей хотелось всех поубивать. Прикончить любого, кто залезет ей в голову.

На Восемьдесят шестой улице их остановил светофор, и Грейс наблюдала, как водитель постукивает пальцем по рулю. Он так и не оглянулся на нее и ни разу – что ее поразило – не посмотрел в зеркало заднего вида. Ей сразу вспомнился таксист-невидимка из рассказа Элизабет Боуэн «Демон-любовник», где объятая ужасом женщина переносится духами в глухой район с пустынными улицами. Грейс тут же подметила, что Парк-авеню, главная магистраль, рядом с которой она прожила всю жизнь, теперь превратилась в нечто новое, тревожащее, в неезженый тракт, в дорогу, по которой никто не возвращается.

Загорелся зеленый.

Она расплатилась с таксистом наличными и вышла на углу, двинувшись по безмолвной улице, прошагав полквартала, который проходила около двадцати тысяч раз с тех пор, как ее привезли сюда из роддома. Улица не изменилась, внушала себе Грейс, заметив уже высокие деревья, саженцы которых ее мама вместе с комитетом жильцов затребовала у муниципалитета. А вот и бугорок у пожарного гидранта, где она шестилетней девочкой поскользнулась и сломала локоть в двух местах. Вспомнила она и приемную кардиолога, напротив которой стояла, глядя, как Генри поставил велосипед «на попа», а потом с торжествующим видом принялся крутить педали. Вита однажды назвала Восемьдесят первую улицу между Мэдисон – и Парк-авеню «улицей вне зоны радаров», потому что та не могла похвастаться достопримечательностями вроде престижных и элитных зданий, церкви, больницы или частной школы. И хотя на большинстве боковых улиц в Верхнем Ист-Сайде стояло по крайней мере несколько таунхаусов, что могли привлечь настоящих магнатов или богатых выскочек, на ее улице таких не было. Там стояли лишь четыре многоквартирных дома (все, кроме одного, довоенной постройки из известняка, а последний – хотя и из неприглядного, но все же малозаметного белого кирпича). Между ними теснились приемные врачей, иногда примыкавшие к вестибюлям цокольных этажей. Это была тихая заводь для семей, в одной из которых Грейс выросла, и для той, которую обрела сама.

«Да, да, – твердо заявила она своему повергнутому в ужас „я“. – Для семьи, которая у меня есть».

Консьерж встретил ее у двери и впустил с привычным «добрый вечер». Проводил ее до лифта, и Грейс поймала себя на том, что старается не смотреть на стоящие в вестибюле диван и кресло. Уже было трудно представить себе время до появления О’Рурка и Мендозы, до того, когда она внимательно разглядела поросшую щетиной шею, переваливающуюся за воротник, или рассыпанные по лицу О’Рурка рыжеватые веснушки. Лишь вчера, подумала она, или – с учетом того, что уже перевалило за полночь, – позавчера, она слыхом о них не слыхивала, а теперь эти двое настолько вторглись в ее жизнь, что она чувствовала их тягостное влияние на все, о чем пыталась думать. После пары болезненных попыток она прекратила даже пытаться.

Практически машинально консьерж открыл ей дверь лифта, и когда Грейс вошла, стоял снаружи, пока та за ней не закрылась.

Как только Грейс вошла в квартиру, на нее словно разом обрушилось бремя пережитого. Неверным шагом она прошла через прихожую к каминному креслу, опустилась в него, почувствовав сильную тошноту. Она опустила голову между коленями, как иногда учила пациентов, когда они, казалось, вот-вот утратят над собой контроль, но тошнота упорно не отступала. Единственное, что удерживало ее от рвоты, была абсолютная уверенность в том, что в желудке нет ничего, чем ее могло бы вырвать. Она не ела с… Грейс принялась вспоминать, почти довольная тем, что ей нужно решить конкретную проблему… с самого утра. Со вчерашнего утра. Неудивительно, что ей сделалось так дурно. Она подумала, что неплохо бы, наверное, сейчас что-нибудь съесть. А потом – что казалось совершенно логичным – ее может вырвать, после чего сразу полегчает.

В квартире было темно. Грейс встала и включила свет, потом, словно обычным вечером, вернувшись домой с приема пациентов или обсуждения благотворительного аукциона для школы, где учится сын, прошла через столовую на кухню, открыла холодильник и заглянула внутрь. Негусто. Она не заходила в магазин… трудно припомнить, когда она там была. Постойте: отбивные из барашка и цветная капуста. Она купила их в «Гристедс» до того, как разговаривала в вестибюле с детективами. Как давно это было? Еще в холодильнике стояли обычные полупустые пакеты с молоком и соком, обычный набор приправ, упаковка булочек для гренок и контейнер с острыми блинчиками с мясом, которые они с Генри взяли навынос в кубинском ресторане, где ужинали в понедельник вечером – вечером того дня, когда уехал Джонатан. Блинчиков ей не хотелось. Она их так возненавидела, что в ярости вытащила мусорное ведро и швырнула их туда. В холодильнике остался только сыр.

В ее холодильнике сыр был всегда. Большие куски, завернутые в блестящий, скользкий от жира изнутри целлофан, занимающие добрую половину полки. Сыр покупал Джонатан. Это единственное, что он покупал из продуктов, если только Грейс его не просила о чем-то еще или просто вручала ему список. Он покупал его большими кусками или кругами, словно боялся, что сыра не хватит, однако не очень-то стремился перейти на другие сорта, кроме висконсинских или вермонтских. Как-то раз ей пришла в голову мысль подарить ему на Рождество подписной сертификат на «сыр месяца», чтобы каждый месяц им доставляли экзотические и самодельные сорта из самых далеких уголков Америки, изготовленные различными кулинарными «диаспорами». Он ел их покорно и с должными изъявлениями благодарности, но когда срок действия сертификата истек, тотчас же вернулся к бледным и ничем не примечательным клиновидным кускам самого банального сыра. Будучи студентом-медиком, он только на нем и жил, загружая сыр в крохотный холодильник вместе с другими обычными средствами для недосыпающих, вроде холодного кофе, и для недоедающих – вроде эдамамэ, варенных прямо в стручках соевых бобов (в те времена очень экзотичных). «Студенты-медики – люди очень неприхотливые», – говаривал он ей тогда. Они бегали так быстро и работали так напряженно, что времени оставалось лишь на самые элементарные вещи – проглотить белок, опорожнить мочевой пузырь и превыше всего поспать.

Грейс не очень-то любила сыр, особенно чеддер. Но сейчас сложились совершенно чрезвычайные обстоятельства. «Теперь я очень неприхотливый человек, – подумала она. – Проглотить белок. Опорожнить мочевой пузырь. Спасти сына. Спасти себя». Она залезла в холодильник, разломила кусок сыра толщиной в большой палец и заставила себя его съесть. И тотчас же нахлынула очередная волна тошноты.

Затем Грейс снова вытащила мусорное ведро, схватила чеддер обеими руками и с силой швырнула его туда. Секундой позже ее уже рвало над раковиной. «Нет белка, нет преступления», – подумала она, сдавшись, и, все еще согнувшись над раковиной, безнадежно рассмеялась.

Где-то в темной, безмолвной квартире какое-то явление, сочетание явлений или даже целый их клубок ускользнули от ее внимания. Существовала некая недоступная пониманию Грейс система, разбившая ее жизнь на мелкие кусочки, и она должна была найти в себе силы как-то объяснить ее этим ужасным людям, ведя мелом на доске линию от дисциплинарного слушания к убитой женщине, словно она что-то знала и о том, и о другой. Эти осколки маршировали перед ней какой-то сбивающей с толку чередой. Банковская карточка? Банковский счет, о котором она понятия не имела, из «Эмигрант-банка»? И что она смогла бы им сообщить? (К тому же что это за «Эмигрант-банк»? Похоже на что-то из прошлого века. Где он располагался? В Нижнем Ист-Сайде?) И пара вельветовых брюк. Они их очень интересовали. Но у Джонатана таких брюк было много. В них он чувствовал себя удобно, к тому же они ему шли. О какой именно паре шла речь? Вельветовые брюки он не носил до тех пор, пока много лет назад Грейс не повела его по магазинам, еще в Бостоне – так что же, ей за это отвечать? И каким именно образом она должна что-то кому-то объяснять, если она даже головы от раковины поднять не может?

«Поднимайся», – велела себе Грейс и встала, вцепившись в гранитную окантовку встроенной стальной раковины. Все явления и целая сеть ускользавших от нее истин – она больше не могла выносить ни единой мысли о них. Если бы существовала хоть какая-то возможность поспать, она бы, наверное, выждала до другого дня или другой полуночи, но поспать не удастся, а она не могла взяться ни за что другое, пока не покончит с этим делом.

Сначала Грейс направилась в комнату Генри, поскольку та представлялась наименее вероятным местом, потому-то и стала отправной точкой.

На стенах, в ящиках, на полках и в шкафу не было ничего, что бы Грейс туда сама не поместила или же не видела, как это проделывал ее сын, – рисунки, одежду, альбом с подписанными фотографиями из летнего лагеря, папки с нотами, испещренными краткими пометками мистера Розенбаума («Форте! Форте!»). На полках стояли книги, которые читал сын, прошлогодние учебники, свернувшаяся по краям детская фотография, на ней он улыбался счастливой улыбкой рядом со своим другом Джоной, который больше с ним не разговаривал. Грейс, обрадовавшись возможности хоть на чем-то сорвать зло, разорвала снимок на мелкие кусочки. Фотография в рамке, где Генри и Джонатан сняты на церемонии окончания шестого класса. Она взяла ее и вгляделась в их лица, такие похожие и такие довольные, оба немного вспотевшие (тем июньским днем во дворе школы было очень жарко). Но Грейс там была. Это она их фотографировала. Так что эта вещь тоже была ей знакома.

В комнате Генри – ничего.

И никого. Генри остался в квартире отца и Евы и там переночует – это было ей абсолютно ясно. Теперь даже отец и его жена наверняка осознали, что произошло нечто куда более существенное, чем вопрос, сколько приборов ставить на стол.

Грейс включила лампу на письменном столе сына. Там обложкой вверх лежала книга «Повелитель мух», открытая на одной из последних страниц. Она перевернула ее и прочитала кусочек с описанием гибели Хрюши, но все излагалось так туманно, что она перечитала пассаж несколько раз, пытаясь понять, как же он все-таки погиб, прежде чем вспомнила, что это совершенно неважно. Потом положила книгу на место. Генри завтра эта книга понадобится, подумала она, оглядываясь по сторонам. И тетрадь по математике. И учебник по латыни. Грейс попыталась вспомнить, назначено ли у него на завтра выступление оркестра. И какой завтра вообще день.

Она подошла к шкафчику Генри и выбрала рубашку с длинными рукавами, синий свитер и джинсы, а из ящика комода – свежее нижнее белье и носки. Все это с книгами и тетрадями засунула в старую сумку «Пума», стоявшую в шкафчике. Когда-то с этой сумкой Джонатан ходил в спортзал, но в прошлом году Грейс купила ему новую, посимпатичнее, из коричневой кожи и с длинным ремнем. А эту Джонатан отдал Генри, который по каким-то необъяснимым подростковым причинам решил, что «Пума» гораздо круче, чем примелькавшийся везде «Найк». Сумка Джонатана из коричневой кожи с длинным ремнем. У Грейс перехватило дыхание. Эту сумку она давненько не видела.

«Отнеси собранную спортивную сумку к входной двери и оставь ее там. Тогда в начале следующего ужасного дня твоя свихнувшаяся голова уж точно о ней не забудет».

Она двинулась в коридор мимо развешанных по стенам довольно забавных детских рисунков – портретов разных людей. Она собирала их, покупая в основном на блошином рынке в Коннектикуте. Рисунки относились к 1940-м или 1950-м годам, позировали на них люди с кислыми физиономиями, а писали не особо одаренные школьники-портретисты. Вместе они составляли нечто вроде галереи – некрасивые лица и довольно строгие наблюдатели.

«И ты вот это надела?»

«Я бы так не поступила».

«Надеюсь, ты не лопаешься от гордости».

Портрет в коридоре изображал сурового вида женщину с коротко остриженными волосами, неестественно маленьким по сравнению с общими пропорциями лица носом и совершенно, как всегда казалось Грейс, жгучим, исполненным ненависти ко всему человечеству взглядом. Картина довольно величественно висела над одним из основательно потертых столиков то ли из Англии, то ли из Ирландии, доставленных на баркасе из Суатворда, где они с Джонатаном купили их прямо в ресторанчике на пирсе. Решение не очень разумное, поскольку столики не такие уж старинные, как уверял продавец, стоили гораздо дороже своей настоящей цены. А поскольку они обошлись им недешево, Грейс и Джонатан чувствовали себя просто обязанными оставить их дома. В единственном ящичке лежали скотч, батарейки и рекламные брошюры спортзалов. Он что, подумывал сменить спортзал? «Нет, это мои брошюры годичной давности», – вспомнила Грейс. Ничего особенного.

Грейс прошлась по встроенному шкафу в коридоре, обшарив все карманы и найдя лишь скомканные салфетки и обертки от жвачки. Каждую вещь она покупала сама и каждую из них узнала: вот от фирмы «Братья Брукс», вот из «Таун Шоппа» в Риджфорде. Любимая парка Генри из «Олд нейви» с оторочкой из искусственного меха, мамина шуба из рыжей лисы, которую Грейс не могла носить, потому что не носила меха, но избавиться от шубы тоже не могла – ведь мамина. Она могла точно определить, откуда каждая пара обуви, перчаток или зонтик. Все шарфы на верхней полке тоже были куплены ею, кроме одного, который Джонатан как-то принес домой пару лет назад.

Она достала его с полки. Из зеленой шерсти, вполне приличный. Ручной работы? Грейс нахмурилась: на нем не было этикетки. Очень хорошей вязки, жестковатый, из шерсти добротной выделки. Она могла бы сама купить такой мужу в магазине. Но не купила. Грейс тотчас же разозлилась на эту вещь, словно та обманом прокралась к ней в дом с неизвестно какой целью. Аккуратно взяв шарф большим и указательным пальцами, Грейс уронила его на пол в коридоре и отправилась дальше.

Стоявшие в гостиной диваны и стулья были куплены несколько лет назад. Эта мебель, а также обстановка для спальни долго и тщательно выбирались с учетом скромного семейного бюджета на четвертом этаже огромного мебельного магазина. В тот день Грейс составили компанию Джонатан и Генри, с увлечением читавший «Хроники Нарнии». Все время сын просидел в кресле, которое родители в итоге купили. Висевшие здесь картины – два эскизных портрета одного и того же юноши из, несомненно, одного и того же класса по обучению рисунку, но выполненные совершенно разными авторами – тоже прибыли сюда с блошиного рынка. Их поместили в одинаковые рамки из черного дерева, словно это могло сгладить различия. Одно изображение было настолько схематичным, что граничило с кубизмом. Классическая белая рубашка позирующего с застегнутым воротником и брюки защитного цвета были жестко сведены в позу (скрещенные ноги, наклоненное вперед туловище, локоть, почти вдавленный в бедро), казавшуюся до невозможности неудобной. Другое изображение представляло позировавшего столь головокружительно чувственным, что Грейс решила, что в классе присутствовала очень даже взаимная (хотя обязательно молчаливая) симпатия между натурщиком и тем (или той), кто его рисовал. Грейс могла лишь представить коридор судьбы, который свел их, таких непохожих, написанных разными, но находившимися рядом художниками, на соседние места на блошином рынке вдоль шоссе номер семь, которое вело в сторону Верхнего Ист-Сайда.

Она двинулась дальше. В проходе к супружеской спальне располагался бельевой шкаф: полотенца, стопки простыней (обычные радовали чистотой, натяжные чуть топорщились по бокам), мыло и ополаскиватели для рта, купленный (ею) шампунь Джонатана против перхоти на верхней полочке. Ничего, ровным счетом ничего. Рогатка, во время стрельбы из которой Генри растянул запястье. Вызывающие неприятные воспоминания лекарства от бесплодия, на которые Грейс несколько лет не смотрела, но не хотела выбрасывать. А еще у нее где-то лежал положительный бытовой тест на беременность, возвестивший о скором появлении Генри. Всякий раз, когда тест этот попадался ей на глаза, она вспоминала миф о Мелеагре, которому было предсказано жить до тех пор, пока цело полено в очаге. Но оно было объято пламенем с момента его рождения, и поэтому мать Мелеагра выхватывала его из огня. Но больше ничего. Ничего сомнительного или предосудительного, что человек, имевший доступ к любым лекарствам и наркотикам на свете, мог бы тайком принести к себе домой. Конечно, нет.

Дыша все ровнее, Грейс вошла в супружескую спальню и долго стояла, пытаясь решить, с чего начать. Там стоял всего один шкаф, дверца его была приоткрыта, и в проеме виднелся пластиковый пакет из химчистки, который она определила туда в понедельник утром. Грейс подошла к шкафу и распахнула дверцу.

Шкаф был более-менее равномерно разделен на две части, его содержимое пребывало в относительном порядке, а все благодаря тому, что никто из них не делал покупки только из спортивного интереса, а непременно в целях замены поношенной или надоевшей одежды. На половине Грейс висели блузки и свитера, полотняные и шерстяные юбки, которые давно подчеркивали ее «взрослость» и свободу от «влияний трендов». Хорошая ткань. Хороший покрой. Мягкие цветовые гаммы. Скромные украшения, чем старее, тем лучше. Ничего яркого, броского или из разряда «посмотри на меня», поскольку она никогда не хотела, чтобы на нее смотрели иначе, кроме как думая: «Вот есть же женщина, которая умеет держать себя в руках». «И я держала», – твердила она себе теперь, сердито глядя на свой классический гардероб, чувствуя, как на глаза быстро и угрожающе наворачиваются слезы. «Держала ведь!» Но она здесь не затем, чтобы рассматривать свои вещи.

Джонатан, как и Грейс, давно раз и навсегда определился насчет одежды. В свое время он порой хаживал в спортивных штанах и не первой свежести футболках, но вскоре после того, как Грейс с ликованием выбросила почти все его шмотки (странноватую одежонку времен учебы в колледже и даже в старших классах), она повезла мужа по магазинам за вельветовыми брюками и полосатыми рубашками на пуговицах. С тех пор он так и одевался, как и большинство мужчин, довольно равнодушно относясь к одежде. Ведь он же собирался стать врачом. А кто вообще замечает, что у врачей надето под белыми халатами? Теперь на правой половине их общего шкафа висели рубашки в коричневую, синюю и зеленую полоску, несколько одноцветных рубашек неброских тонов и штук пять белых.

Из химчистки вернули шесть рубашек в одном пластиковом пакете: еще полосатые, включая одну из ее любимых, с ярко-красными полосами, и яркие с разноцветными зелеными и синими полосками, которые Грейс однажды заметила в «Гэпе» и купила мужу. Но в пакете лежало что-то еще, она смутно заметила это, когда внесла пакет в квартиру, уставшая после долгого дня приема пациентов, урока музыки и ужина с Генри в кубинском ресторане. Тогда Грейс решила не рыться в пакете: если в химчистке что-то перепутали, то вещь – как неудобно – придется вернуть: еще один пункт в бесконечном списке дел. А теперь она пригляделась внимательнее. Рубашка как рубашка, но не полосатая и не однотонная. Грейс разорвала пластик и сдвинула плечики, чтобы вытащить раздражавший ее предмет. «Прекрасно», – подумала она. Рубашка была кричаще-пестрой желто-оранжевой расцветки, похоже, сшитой из лоскутного индейского одеяла, но с черными отворотами: кошмар какой. Она выделялась на фоне остальных, как что-то бьющее по глазам, как танцовщица из Лас-Вегаса в неброско одетом кордебалете из постановки Баланчина. Грейс оттянула воротник, чтобы посмотреть, есть ли там именная бирка, но единственным словом было «Сакс», как и на обычных рубашках Джонатана. Грейс стянула рубашку с плечиков и злобно на нее уставилась, потом расстегнула и расправила, чтобы во всей красе лицезреть этот ужас. Что же она выискивала? Губную помаду на воротнике? (Грейс никогда до конца не понимала, откуда на воротнике должна взяться губная помада? Кто же целует воротник?) Конечно же, там ничего не было. Она еще и понюхала рубашку, хотя та явно только что вернулась из химчистки. Скорее всего, рубашка принадлежала кому-то другому – субъекту с жутким вкусом! – и случайно попала в их еженедельную доставку из химчистки вместе с классическими рубашками на пуговицах и кашемировыми свитерами тончайшей вязки. Но Грейс была безжалостна. Наличие этой рубашки ничем не объяснялось, так что она не без удовольствия швырнула ее на пол.

Однако это практически не имело значения, поскольку она думала о незнакомом предмете в пакете из химчистки с начала своих… скажем так, раскопок. Раскопок не искателя сокровищ и не охотника за антиквариатом, а скорее археолога, вооруженного теорией, которую нужно доказать или – как она еще слабо надеялась – опровергнуть. Она не забыла о рубашке или, точнее сказать, почти забыла, но вновь вспомнила о ней, когда орудовала во встроенном шкафу в коридоре. «Где я раньше уже трогала такую шерсть?» – размышляла она, держа в руке довольно симпатичный и совершенно незнакомый ей шарф.

Секундой позже в нагрудном кармане теплой куртки, которую Джонатан почти не носил, она обнаружила презерватив. Грейс поняла, что это такое, даже прежде, чем вытащила из кармана онемевшие от изумления пальцы, крепко стиснув ими находку, словно та могла убежать, но потом уставилась на нее, вытаращив глаза и разрываясь между рассудочным сознанием и почти полным неверием своим глазам. В их интимной жизни не было места презервативам. Презерватив… Даже в самом начале их отношений, еще в студенческие годы, еще до свадьбы, когда они понимали, что совсем не время заводить ребенка, они не пользовались презервативами. Примерно год Грейс принимала противозачаточные таблетки, потом ей поставили жуткую внутриматочную спираль, которую она до сих пор винила – совершенно необоснованно, потому что видела результаты научных исследований, – в дисфункции менструального цикла, а потом, более аргументированно, в каждом случавшемся у нее выкидыше. Но презервативами они никогда не пользовались. Никогда.

Однако презерватив каким-то образом оказался в нагрудном кармане куртки, которую – как и почти всю одежду для мужа – Грейс сама купила в «Блумингдейле» на очень выгодной распродаже. Но куртка оказалась какая-то странная: для лета слишком теплая, да и зимой в ней тоже было слишком жарко. Грейс не могла припомнить, когда Джонатан в последний раз ее надевал, и почему она решала оставить ее каждый раз, когда проводила в шкафах ревизию, чтобы избавиться от ненужных вещей.

Обертка презерватива была красного цвета. Ее не вскрывали. Это было непостижимо. Целиком и полностью непостижимо. Грейс и ее отбросила как можно дальше от себя, добавив при этом:

– Черт!

Часы показывали два часа ночи.

«Что я знаю? И чего не знаю?» Все, что она знала, имела возможность проверить и осознать, могло остаться на своих местах, по крайней мере теперь. Все, что Грейс не видела собственными глазами или не смогла бы объяснить, она оставит на виду как отдельно взятую находку, которую можно вернуть на место, когда Грейс вновь обретет душевные силы, когда – или если – к ней снова вернется ясность ума. Загадочный шарф, чудовищного вида рубашка и нераспечатанный презерватив. Вообще-то не очень много, всего три предмета после таких поисков. Это даже вписывалось в нормальные пределы. Шарф. Он мог надеть его совершенно случайно, в спешке перепутав с чужим. На подобные вещи Джонатан не обращал внимания, как и большинство мужчин. Возможно, как-то раз он замерз, мог заскочить в магазин и сам его себе купить. Это не преступление. Из-за этого ему не пришлось бы объясняться и выяснять с ней отношения. А эта жуткая рубашка! Грейс уже почти убедила себя в том, что тут напортачили в химчистке. Слово «Сакс», написанное на бирке несмываемым маркером во время сортировки белья на хлопковое и синтетическое (еще одно обвинение)… Ну, Сакс – не самая редкая фамилия, особенно в Нью-Йорке. Может, вот так все просто. Химчистка в Верхнем Ист-Сайде? Да ладно вам! Сколько всего лишь в одном районе Сахеров, Сейкеров и Саковицев! В таком случае, сколько семей с фамилией Сакс? И в самом деле, просто удивительно, что подобного раньше не было. Но тут во время небольшой передышки Грейс вспомнила о презервативе.

Она стояла неподвижно, позволив теперь уже привычному ощущению охватить себя. Это можно было сравнить с обжигающей кислотой, льющейся ей на голову, проникавшей внутрь, сочившейся из кончиков пальцев на руках и ногах и растекавшейся вокруг нее черной густой лужицей. Грейс уже привыкала к подобному чувству. И разработала тактику реагирования на него: «Не сопротивляйся, расслабься, пусть само пройдет». Всего лишь через несколько минут она снова смогла двигаться.

Могут быть и другие вещи. Они, вероятно, где-то спрятаны. Грейс принялась стаскивать книги с полок в спальне. Томики стояли очень плотно, слегка запылившиеся, а за ними пространства было не очень много. Книги почти все ее, в большинстве своем романы. Иногда попадались биографии и книги о политике. Последние читали и Грейс, и Джонатан. Они оба восхищались делом об уотергейтском скандале, и с течением лет их интересы переместились в смежные области: Вьетнам, Рейган, Маккарти, борьба за гражданские права, скандал Иран-контрас. Теперь, похоже, не имело значения, кто и какие книги приносил в дом. Одна книга и книгой-то не была, а представляла собой тайник, – какой-то старый том, оборудованный пластиковой вставкой. Его пару лет назад на последнем сеансе подарил Грейс один пациент, фирма которого скупала непопулярные книги и переделывала в такие вот «сейфы». Грейс тогда откровенно поинтересовалась, замечали ли когда-нибудь авторы книг свои труды на полках и не приходили ли в ярость оттого, что их творения служат тайниками для браслетов и ожерелий. Пациент в ответ рассмеялся: «Пока никто не жаловался!» Ей пришлось признать, что задумка эта очень остроумная и оригинальная. «Воры книгами не увлекаются», – добавил пациент, и она согласилась, что так оно и есть. Ей не доводилось слышать о краже, во время которой вор зачитался бы романом Стивена Кинга или Джона Гришэма.

Тайником оказался роман Джин Ауэл, одна из эпопей о первобытных людях – совсем не в ее вкусе. Сняв том с полки и открыв внутренний пластиковый вкладыш, Грейс заставила себя вспомнить, что же она туда положила в тот вечер, когда пациент ей его подарил, но уже знала: что-то не так. Страницы слишком плотно прилегали друг к другу. Когда она легонько встряхнула книгу, то ничего не услышала. Книга… ну, это была открытая книга. Что именно, по идее, там должно находиться, теперь не имело особого значения, потому что теперь она пуста. Это было уже более чем ясно.

Внутри должны были лежать великолепные часы Джонатана, которые она подарила ему на свадьбу. Золотой «Патек Филипп». Он почти их не носил, но все же иногда надевал по торжественным случаям, когда его об этом просила Грейс: на бракосочетание ее отца и Евы или на бар-мицва внуков и внучек Евы, где обычные часы Джонатана – «Таймекс» или «Свотч», которые он таскал, пока те не разваливались, – вызвали бы больше неприятностей и кривотолков, чем они того стоили. И запонки, которые отец Грейс подарил Джонатану на день рождения, – он получил их в подарок от мамы Грейс, и теперь… было бы замечательно, если бы они остались в семье. И еще несколько вещиц в старой косметичке с зеркальцем, принадлежавших лично Грейс (она никогда не хотела смешивать их с мамиными драгоценностями), вроде камеи Викторианской эпохи, которую ей на день рождения подарил давний поклонник (поклонника она не любила, а вот камею – очень), еще одно ожерелье, тоже викторианских времен. Она купила его во время летней поездки с Витой в Лондон после окончания второго курса. Плюс нитка серого жемчуга из бутика на Сорок седьмой улице. А еще – это вызвало у нее почти физическую боль – классический браслет от Эльзы Перетти, который она купила себе в прошлом году, чтобы как-то отпраздновать продажу своей книги издательству. Она всегда хотела этот браслет. Это первая солидная драгоценность, которую Грейс себе купила, – никакой экстравагантности, но уж точно не банальщина. Но надевала она его всего несколько раз. Сказать по правде, браслет не очень удобно сидел на руке. Так что он жил в книге-тайнике. Теперь же книга-тайник была пуста.

Грейс присела на краешек кровати, держа в руках книгу, которая являлась не тем, для чего изначально предназначалась, – литературным произведением, каковы бы ни были его достоинства, – а всего лишь дурацкой коробкой со сказочной и фантастической крышкой и выемкой посередине. Ноль внутри чего угодно – все равно ноль. Невероятно, но ей захотелось рассмеяться. Затем она с каким-то ужасом и трепетом оглядела комнату. Он не посмел бы. Никогда.

Туалетный столик принадлежал ее маме. Это был один из немногих предметов, доставшихся от мамы, что остались в квартире. Классические шестикомнатные апартаменты из детства Грейс заново отремонтировали, мамины бежевые шторы из набивного ситца поменяли на светло-голубые и коричневые, ковровое покрытие сняли, «освободив» давно скрывавшийся под ним паркет. Стены на кухне были теперь увешаны рисунками Генри и семейными фотографиями или же фото Грейс с Джонатаном на берегу озера. В других же комнатах висели в основном картины с блошиных рынков или же из Суатворда, за исключением двух с парижского рынка Клиньянкур, купленных за год до рождения Генри.

Генри спал в комнате, которая когда-то была спальней Грейс. Тогда она была отделана в желтых тонах с зеленым ковром с жестким ворсом – а теперь стала зеленовато-голубой, как яйцо малиновки, с блестящими белыми окантовками, и Генри, отличавшийся привередливостью, содержал ее в почти стерильной чистоте. Некогда всю стену над кроватью Грейс занимала доска объявлений, представлявшая собой безумную мозаику из фотографий кумиров, полароидных снимков нравившейся ей одежды, снимков с друзьями и подругами (в основном там фигурировала Вита), похвальных грамот из Рирдена и наградных сертификатов из спортзала на Восемьдесят шестой улице, где она занималась фитнесом и спортивной гимнастикой. «Крыша едет не спеша», – думала Грейс об этой доске, насмотревшись в юности антинаркотической социальной рекламы. У Генри над кроватью висела только одна фотография: они с Джонатаном на причале у озера с удочками в руках. Грейс подарила им обоим удочки на день рождения Джонатана. Возможно, тогда они с Генри пользовались ими в первый и последний раз.

Но туалетный столик, стоявший в комнате, которую Грейс наконец-то заставила себя именовать «родительской», являл собой островок застывшего времени, словно очертив волшебный круг вокруг былых времен. Столешница была обшита классическим набивным ситцем, закрепленным по краю потемневшими латунными гвоздями с широкими шляпками. Вдоль задней стенки располагались зеркальные ящички для хранения дамской «амуниции» – колец, серег, браслетов, ожерелий, но ее мама их не надевала. Когда муж, отец Грейс, что-то ей дарил, например, затейливую брошь – золотая, похожая на амебу, фигурка, усыпанная жемчугами и изумрудами, – мама клала подарок на покрывавшее столешницу прохладное стекло. Возможно, этим она компенсировала тот факт, что никогда не носила эти драгоценности. (Грейс видела на ней лишь жемчужные ожерелья и простые золотые сережки.) Возможно, мама предпочитала рассматривать их как произведения искусства, которыми любуются на витрине. Вероятно, она не хотела, чтобы отец Грейс знал, насколько мало они соответствовали ее вкусу. Он всегда проявлял сентиментальность по отношению к ним, очень хотел, чтобы они побыстрее перешли к Грейс, как этого хотела бы ее мама. Всего через неделю после маминых похорон, когда Грейс собиралась обратно в Бостон, отец пришел в ее детскую спальню (теперь спальню Генри) и положил на кровать свои прежние подарки – застегнутый на молнию мешочек с бриллиантами, рубинами, изумрудами и жемчугами. «Я больше не в силах на них смотреть», – произнес он тогда. Это были единственные слова, когда-либо сказанные им о тех драгоценностях.

Подойдя к туалетному столику и присев рядом с ним на банкетку, обитую таким же ситцем, Грейс рукавом блузки стерла пыль с зеркальных ящичков. Ее что-то смутно тревожило. Грейс по-прежнему хранила в столике мамины драгоценности, но не на виду, не на столешнице. Как и мама, она предпочитала скромные и неброские украшения: нитку жемчуга, обручальное кольцо. Большие и вычурные драгоценности, вроде брошей с крупными камнями неправильной формы, массивных ожерелий, оставались в зеркальных ящичках столика, куда Грейс заглядывала довольно редко. Она знала, что они значили для ее отца, дарившего их, и для мамы, получавшей подарки. Даже если она их никогда не надевала, а просто с нежностью рассматривала, словно любовные письма, – они были ей дороги так же, как и перевязанная лентой стопка конвертов, хранившаяся в особой отдельной шкатулке. Джонатан, которому было куда привычнее выражать свои чувства словами, нежели отцу Грейс, не испытывал нужды в драгоценностях для их подтверждения. На самом деле, за все время совместной жизни он подарил ей всего лишь одно украшение: обручальное кольцо с бриллиантом, которое купил в бутике на Ньюбери-стрит. Оно было скромным по любым стандартам: платиновое, от «Тиффани» с одним бриллиантом квадратной огранки «Принцесса». Классическое кольцо, похожее на те, что достаются по наследству. Джонатан не догадался подарить что-то жене по случаю рождения ребенка. (Если уж честно, то и Грейс тоже. Впервые она услышала довольно пошлое выражение «награда за роды», когда пару дней лежала с Генри в послеродовой палате.) Но если бы он и сделал ей подарок, то скорее книгу или произведение искусства, а не драгоценность.

Конечно, немаловажен был вопрос цены и стоимости. Пусть ни Марджори, ни Грейс не носили лежавшие в зеркальных ящичках украшения, которые ценились как семейные реликвии, однако вещи эти стоили очень дорого. По ее настоятельной просьбе, Джонатан включил их в договор на страхование имущества. А Грейс теоретически рассматривала их как возможное подспорье в будущем для оплаты обучения Генри в колледже или же для каких-то первоначальных взносов. Однако никогда не задумывалась о том, чтобы поместить их на хранение в банковскую ячейку. Она предпочитала хранить драгоценности здесь, рядом с собой, рядом с ними. Ей хотелось иметь некий храм долгой и счастливой семейной жизни. «Он никогда бы не посмел», – снова подумала Грейс, словно ее мысли могли изменить реальность, а затем открыла ящички.

Исчезло абсолютно все: браслет леопардовой расцветки с черными и желтыми бриллиантами, бриллиантовые сережки, которые Грейс надевала на благотворительный аукцион, сапфировое ожерелье и массивная цепочка на шею из грубых золотых звеньев, заколка-брошь в виде розового камня, который держали крохотные ручки из золота. Ящик за ящиком, где остался лишь воздух. Она пыталась припомнить украшения: красные, золотые, серебряные и зеленые. Все великолепные вещицы, которые отец долгие годы приносил домой, а мама намеренно не надевала, которые Грейс тоже не носила, но тем не менее любила.

Она то закрывала ящички, то снова их открывала, будто надеясь, что драгоценности, как по волшебству, вдруг окажутся на месте. Проделывать одно и то же, ожидая различных результатов? Грейс едва не рассмеялась. Разве только не безумцы так делают? Однако теперь ситуация немного прояснялась.

Предметы из книги, которая вовсе не книга… ну, эту потерю Грейс переживет. Браслет от Эльзы Перетти впивался в кожу. Жемчуга… она их любила, однако же – жемчуга и есть жемчуга. Уникальных и незаменимых среди них не было. Конечно, это не тот товар, который она могла пойти и купить хоть сейчас – финансы не позволяли. Но пустые ящички, лишь воздух там, где должны были лежать мамины драгоценности, – это уже слишком.

Грейс так быстро вскочила на ноги, что у нее внезапно закружилась голова, и пришлось ухватиться за край столика, чтобы не упасть. Затем она вернулась в коридор и открыла дверь в третью, самую маленькую спальню, которая в свое время служила отцу классической мужской «берлогой», единственным местом, где мама разрешала ему курить трубку. Там по-прежнему – по крайней мере так казалось Грейс – витал легкий аромат трубочного табака. В свое время они с Джонатаном надеялись устроить там комнату для второго ребенка и оставили все так, как было. Обсуждение как таковое не состоялось – Грейс никогда не умела начинать дискуссии, а Джонатан, уважая ее чувства, тоже не проявлял инициативу. Но постепенно комната по обоюдному молчаливому согласию приобрела иное назначение, хотя и без названия. Она превратилась в место, куда Джонатан отправлялся читать, работать с электронной почтой, иногда звонить родственникам своих пациентов, если ему не удавалось переговорить с ними в больнице. Строго говоря, ремонта и перестановок Грейс там не делала. На стенах появилось несколько книжных полок, где стояли старые номера «Журнала Американской медицинской ассоциации» и «Вестника Американского педиатрического общества», а также университетские учебники Джонатана. Несколькими годами ранее Грейс поставила туда комплект из мягкого кресла и дивана, которые разыскала в городе Гудзон (о котором Джонатан любил говорить, что тот «одновременно и всплывает, и погружается»). Там еще стоял компьютер, громоздкий настольный «Делл», за которым она видела мужа очень редко. Он, конечно, пользовался ноутбуком – кстати, тот тоже куда-то пропал. Рядом с системным блоком стояла коробка с историями болезней его пациентов – коробка с прочными ручками, из тех, в которых уносишь домой личные вещи, когда увольняешься с работы.

«Классная тут ловушка», – позволила Грейс признаться самой себе.

Ей не пришлось заставлять себя шарить в коробке. Или включить – попытаться включить – компьютер. Или открывать ящики. Или даже входить в его комнату. «Дальше я не пойду», – решила Грейс. Вернулась в коридор и плотно притворила дверь. И тут вспомнила о телефоне.

Она вернулась в комнату и открыла прикроватный шкафчик. Естественно, телефон лежал на прежнем месте, где его оставил Джонатан, за телефонными справочниками. Конечно же, аппарат полностью разрядился, даже индикатор низкого заряда аккумулятора – и тот погас. Она все-таки взяла его в руки, пытаясь сосредоточиться на кнопках и припомнить, как именно Джонатан держал его в руке и что делал с телефоном. Телефон был из серии с менее дружественным интерфейсом, с меньшим количеством автоматики, выполненный в космическом дизайне. Грейс, по крайней мере на три поколения отставшая от быстро мутирующего вида сотового телефона (и сопутствующих технологий), была даже не уверена, как снова включить аппарат. Но прекрасно понимала, что даже попытка это сделать означает перейти черту, которую она еще не пересекла, пройдясь по собственному дому и обыскав шкафы и ящики с принадлежавшими ей вещами. По некоей причине, которую она не могла в полной мере заставить себя осознать, Грейс отчаянно не хотелось переступать эту черту. Но в то же время она понимала, что это, видимо, ее последняя возможность… ну… если ей хочется помочь ему. А стремление помогать Джонатану за многие годы сделалось для нее почти инстинктивным. Помогать ему готовиться к заседаниям медицинских комиссий. Помочь переехать из общежития. Помочь купить ему новый костюм, новые колпаки для колес машины, помочь пожарить курицу, вытащить занозу из пальца, выбрать обручальное кольцо, помочь как-то наладить отношения с неадекватной родней, помочь заботиться о сыне, помочь обрести счастье. Вот что такое семейная жизнь.

И перестать помогать – очень даже нелегко.

Но тут она снова напомнила себе, что полиция знает о телефоне. Детективам было известно, что телефон находится здесь, в квартире. Вот почему они решили, что Джонатан тоже тут. Значит, они захотят увидеть аппарат. Ее попросят об этом, и придется его им передать, поскольку если она откажется, тогда… Ну, отказ подобного рода – какое-то там преступление, верно? А когда ее об этом попросят, а она передаст телефон, они узнают – каким-то образом смогут вычислить, – что она что-то проделывала с аппаратом, что-то там читала, меняла или удаляла. А это обернется для нее весьма печальными последствиями, и для Генри тоже. Сейчас ради Генри нужно делать все, что в ее силах.

Поэтому Грейс вернула телефон на то же весьма загадочное место, думая, что оставит его лежать там как есть до визита детективов. А затем, впервые представив их у себя в квартире, рыщущими по ящичкам, шкафам и столикам так же, как рыскала там она, Грейс поняла, что этого не избежать. Она снова открыла прикроватный шкафчик, вытащила телефон и положила его сверху, на виду, где он не выглядел чем-то… инкриминирующим, какой-то уликой, как если бы Джонатан его спрятал. Она сказала полицейским, что телефон здесь, в квартире, но не говорила, что его припрятали. Почему бы не сделать ради Джонатана хотя бы такую мелочь?

«Я знаю, что вы хотите его защитить», – сказал один из детективов, хотя теперь она уже не припоминала, кто именно.

Грейс легла на кровать, не снимая покрывала, и закрыла глаза. Усталость вымотала ее до предела. Ее не оставляли мысли об обнаруженных вещах – о шарфе, рубашке и презервативе, – о том, почему они ничего не объясняли, отчего представляли собой некие руны или иероглифы, которые она не могла разгадать. Разрозненная цепочка на полу из предметов, появление которых не поддавалось объяснению, – шарф, рубашка и презерватив – совсем не тот след. А вот правильный и верный след, подумалось ей, это та вещь, которой тут больше не было.

Пропавшая спортивная сумка из хорошей кожи, которую она подарила Джонатану. Обычно она покоилась на полу в шкафу. Теперь ее там не было. Положим, Джонатан взял ее и зашагал по комнате, что-то туда складывая. Что он мог взять? Нижнее белье. Рубашки. Туалетные принадлежности. Брюки. Вельветовые, которые так поразили детективов? Откуда ей знать, какие именно брюки они имели в виду? Вельветовых брюк у Джонатана было минимум шесть пар. Она-то знает, это она их покупала, и все они теперь исчезли с полки в шкафу над рейкой для вешалок. Там сиротливо висели крючки для пальто и курток, зияли пустотой наполовину выдвинутые ящики, а в ванной сверкала опустевшая полочка, где раньше лежали зубная щетка Джонатана и его бритвенные принадлежности. Неудивительно, что Грейс только теперь поняла истинное значение увиденного, ведь только сейчас до нее начала доходить истинная суть вещей. Прежде для нее все выглядело так, как и подобает в ситуации, когда муж уехал на пару дней. Например, в командировку на медицинскую конференцию в Кливленд. И должен вернуться, прежде чем у него закончится свежее нижнее белье.

«Не то, что здесь, и чему здесь не место, – сказала она себе, – а то, что не здесь, и чему здесь место». Это почему-то напомнило ей стихотворение Джеймса Фентона о войне – о какой именно, она забыла.

Здесь стоят не дома. Здесь зияют проемы между домами.

Здесь тянется не та улица, что существует. Здесь тянутся улицы, которых больше нет.

Прибавлено и вычтено, плюс и минус: но без мольбы о том, чтобы зачеркнуть и то, и другое. И все новые люди в ее жизни – полицейские детективы и жертвы убийц – не заменят человека, исчезнувшего по неизвестным причинам. «Это не чья-то там война, а моя, – поняла она, крепко зажмуривая глаза. – Моя личная война».

Глава четырнадцатая

Устремляясь к концу

Каким-то образом Грейс удалось поспать. На следующее утро оказалось, что она успела переместиться со своей стороны кровати на территорию Джонатана. Как будто в эти мучительные, изнурительные часы начала сомневаться, а правда ли его тут нет. И ей потребовалось удостовериться в его отсутствии. Но тут действительно никого не было. Не было головы (темные вьющиеся волосы, темная щетина, растущая на щеках и подбородке), от которой оставалась такая привычная вмятина на мягкой подушке. Нет и плеча, поднимающегося и опускающегося под пуховым одеялом. Вообще никакого намека на его присутствие. Грейс проснулась все в той же не слишком удобной для сна одежде, которую надела сутки назад, когда была еще всего лишь озабочена, всего лишь недовольна. Как прекрасно, оказывается, было находиться в состоянии «всего лишь».

Было около шести утра и еще не совсем рассвело. Грейс собралась и села в кровати, потом сделала все необходимое. Разделась и тщательно помылась. В комнате образовался беспорядок: скомканные простыни и одеяло сползли и свесились с кровати, туфли разбросаны тут же на полу. Странная рубашка и презерватив в красной обертке все еще валялись рядом со шкафом, откуда были извлечены, и, казалось, зловеще светились, словно кто-то очертил их контуры. Примерно так обычно очерчивают трупы. Она отшвырнула их ногой с пути, когда шла к шкафу, а затем забросала сверху одеждой, которую недавно сняла, словно пытаясь спрятать подальше.

Грейс надела свежий свитер, свежую юбку. Этот наряд по стилю очень напоминал вчерашний (потому что сейчас ей было больно думать об одежде). Следом ей пришлось сделать кое-что тоже не очень приятное. Но она помнила об этом, когда засыпала. И когда проснулась, тоже помнила, что должна обязательно сделать.

Не вставая с кровати, она открыла свой ноутбук и отменила все сеансы терапии на этот день, а потом и на следующий. Вплоть до субботнего утра. В качестве объяснения выбрала формулировку «заболевание в семье» и написала, что будет на связи, чтобы внести изменения в расписании. Затем, сделав над собой усилие и собравшись с духом, позвонила Дж. Колтон и оставила голосовое сообщение, в котором уведомила ее, что не сможет поговорить с корреспондентом журнала «Космополитен» сегодня днем. И чтобы для нее (пожалуйста!) никаких встреч на следующую неделю не планировали, потому что у нее появились срочные дела, которые касаются ее семьи, и что она выйдет на связь сразу же, как только сможет.

– Спасибо! – адресовала она напоследок мертвой тишине, исходящей от магнитофона, хотя, конечно, никакого магнитофона там не было. Магнитофонов вообще уже нигде не было.

Когда эти два дела были закончены, она почувствовала себя настолько изможденной, как будто занималась тяжелым физическим трудом много часов подряд.

Грейс взяла школьный рюкзак Генри, сумку «Пума», вышла в вестибюль, а оттуда направилась прямо в предрассветное утро, все еще усталая, но теперь еще и жестоко бодрствующая – при такой комбинации чувствуешь себя крайне дискомфортно.

От квартиры отца и Евы ее отделяло лишь восемь домов. Ледяной воздух, который она втягивала в легкие по пути, казался просто жутким, но, вероятно, еще при этом и целебным, как только могут исцелять такие острые, едва выносимые ощущения. Улицы по большей части еще пустовали, хотя перед одним зданием уже стояло несколько грузовиков из служб доставки и расхаживали грузчики. Грейс с тоской посмотрела на них, словно вспоминая, что суетливая жизнь города постепенно становится для нее недоступной. Стоя у светофора на Семьдесят девятой улице, она вдруг осознала, что рассматривает почти забытые черты лица Малаги Альвес, а та глядела на нее с первой страницы газеты в синем автомате по продаже прессы. Заголовка – каким бы он ни был – прочитать не удалось. Тут зажегся зеленый свет, и Грейс продолжила свой путь.

Она поднялась к отцу, и как всегда неприветливый голос Евы сразу же велел ей пройти в кухню. Здесь Грейс ожидало еще одно небольшое потрясение. Она увидела, как Генри поглощает завтрак из глубокой фарфоровой тарелки, некогда принадлежавшей ее матери. Грейс задумалась. Неужели Ева сделала такой выбор по случаю появления тут Генри или – что еще хуже – они пользуются этим сервизом каждый день? То, что свадебный подарок ее родителей, фарфор 1950-х годов, служил вместилищем для кукурузных хлопьев с молоком, стало для Грейс серьезным ударом. Даже при нынешних обстоятельствах она едва сдержалась, чтобы не высказать все Еве.

Ева стала проявлять интерес к фарфору после того, как вышла замуж за отца Грейс. Однако не так уж высоко она его ценила, чтобы использовать во время достойных праздников, как, например, званый обед на Песах или Шаббат. Вместо этого лиможский фарфор «Хевиленд арт-деко», с нежно-зеленой каемкой, доставали из шкафа каждое утро, чтобы разложить тосты, а вечером – датское печенье, которое отец Грейс любил пожевать перед сном, а еще из этих тарелок внуки Евы ели консервированный суп (что казалось особенно унизительным), и, конечно же, их выставляли во время визита самой Грейс и ее семьи. И каждый раз, в течение многих лет, все это мучило истинную хозяйку сервиза (каковой считала себя Грейс).

Не стоит и говорить о том, что Ева совсем не переживала за эти тарелки. У нее оставались еще два огромных сервиза от первого брака с отцом ее сына и дочери (очень богатым банкиром, скончавшимся от перитонита на одном из островов в штате Мэн – на самом деле жуткая история). Один сервиз был тоже «Хевиленд» (только менее строгий), а второй от Тиффани, который доставали только на самые-самые важные праздники и торжества. Где-то в буфетах Евы имелся еще и вполне приличный сервиз из белой керамики от Конрана, по всей видимости, на каждый день, когда нет необходимости использовать дорогой фарфор. Тем не менее, следуя какой-то гнусной логике, Ева каждый раз демонстрировала сокровища своей предшественницы, когда в доме появлялась Грейс.

Конечно же, ей самой хотелось обладать этой посудой. Она жаловалась Джонатану, объясняя всю несправедливость положения. Ну, как же можно скрывать от единственной дочери (и единственного ребенка!) такой важный артефакт. В любом случае, если следовать традициям (например, традициям Эмили Пост), эта роскошь должна была перейти к Грейс в тот самый момент, когда ее отец и Ева объединили свою домашнюю утварь. Нет, она не была мелочной, дело не в этом. Да, разумеется, отец отдал ей очень многое. Во-первых, и что самое главное, квартиру. И все драгоценности матери (которые все исчезли). Хотя дело сейчас было совсем не в этом.

Когда Грейс вошла в кухню, Генри сразу же поднял на нее взгляд.

– Я забыл учебник по латыни, – сказал он, проглотив свои хлопья.

– Я принесла его. – Она поставила сумку на стул рядом с ним. – И по математике.

– Ну, да. Я совсем забыл про математику. А еще мне нужна одежда.

– Надо же, какое совпадение! – улыбнулась Грейс. – Одежду я тоже захватила. Ты прости меня за прошлую ночь.

Генри нахмурился. В такие моменты у него на лбу между темными бровями появлялась складочка. У Джонатана была точно такая же.

– А что случилось в прошлую ночь?

Грейс мысленно благодарила сына за то, что он был по-своему самовлюбленным двенадцатилетним мальчиком. Может быть, не так уж и плохо, когда мало интересуешься происходящим вокруг. Ведь тогда на тебя не повлияют ни страшные катаклизмы, ни разрывы земной коры. Она даже представила себе, как они вдвоем с сыном прогуливаются где-то в бесконечном пространстве. Генри бы чувствовал себя превосходно, если бы только она успевала вымостить перед ним дорогу. И как было бы чудесно при этом не сознавать, что в мире произошло что-то очень и очень страшное и необратимое. Ну, по крайней мере на сегодняшний момент.

– Скажи-ка, бабуля разрешила тебе подольше не ложиться в кровать? – спросила она у мальчика.

– Нет. Мне пришлось вместе с ними смотреть телевизор. Но только пока не начались новости.

«Что ж, это хорошо», – подумала Грейс.

– Карл спал на кровати вместе со мной.

– Вот и чудненько.

– А где папа? – совершенно спокойно спросил Генри, совершенно не теряя душевного равновесия. Было приятно сознавать, что оно у него все еще сохраняется.

– Жаль, что не могу ответить тебе на этот вопрос, – достаточно честно призналась Грейс. – Хотелось бы, но не могу.

– А разве он не там, куда поехал, как он говорил? В Айову, кажется, или как-то так.

– В Огайо, – поправила его Грейс, не сразу вспомнив, что Огайо, скорее всего, она сама и придумала. Оглянувшись и обнаружив, что Ева уже ушла, оставив их на кухне одних, она добавила: – Я не знаю. Не могу с ним связаться.

– Так пошли ему сообщение, – посоветовал Генри, используя логику поколения, выросшего на айфонах.

Грейс оглядела кухню в поисках кофе. У кофеварки, к счастью, стояла наполовину наполненная стеклянная емкость с готовым напитком.

– Я бы рада, но он, к сожалению, оставил свой сотовый телефон дома.

Грейс поднялась с места, чтобы налить себе кофе, взяв для этого (с очень смешанными чувствами) чашку из сервиза своей матери.

– Мне страшно, – произнес у нее за спиной Генри.

Она снова подошла к сыну, поставила чашку на стол и обняла его. Он позволил ей схватить себя в охапку, и она постаралась, чтобы ребенок не почувствовал ее нарастающего страха. «И твой я тоже заберу себе», – думала Грейс. Затем она выдохнула, но выдох получился каким-то неровным и прерывистым. Она лихорадочно придумывала, о чем могла бы сейчас рассказать Генри. Требовалось нечто такое, что было бы одновременно правдивым и при этом помогло ситуации. Но все, что приходило ей в голову, никак не соответствовало подобному описанию. Если правда – то бесполезная в их положении информация, а если что-то ценное, то обязательно ложь. Все ли теперь у них будет хорошо? Сможет ли Грейс справиться с ситуацией? И сможет ли позаботиться о Генри? Сейчас она не была уверена в том, что сумеет даже себя обслуживать.

Но Грейс поняла, что пока еще держится. Еще вчера, казалось, она лишилась всех сил, в тот момент на углу улицы в Царстве медицины, когда она встретила Стю Розенфельда. Не ощущала она их и в душном кабинете двадцать третьего полицейского участка, пока беседовала с О’Рурком и Мендозой. И, конечно, никакой способности сопротивляться не проявила в последние часы, когда перебирала шкафы и ящики, обезумев и обозлившись на то, что нашла и не нашла там. И все же каким-то непостижимым образом эта способность вернулась. И от этого Грейс почувствовала себя… не то чтобы сильной, нет. Грейс никогда не была сильной и не смогла бы крушить баррикады или встречаться лицом к лицу с другими матерями из Рирдена. Но ей вдруг стало легче. Она сжимала худенькие плечики своего ребенка, прижималась щекой к его щеке, вдыхала едва уловимый аромат взросления и думала: «Теперь мне надо защищать гораздо меньше, чем приходилось раньше». И эта мысль почему-то приносила облегчение.

Ей удалось выйти из квартиры вместе с сыном, не встречаясь больше ни с Евой, ни с отцом. Они молча шли в Рирден. Похоже, Генри миновал необходимую стадию волнения и теперь был совершенно спокоен, как это обычно бывало по утрам. Когда они свернули на улицу, где располагалась школа, ему потребовалось на секунду больше, чем самой Грейс, чтобы увидеть, что количество представителей средств массовой информации тут увеличилось. Причем значительно.

– Ого! – негромко произнес он, но Грейс услышала.

«Это я должна была так отреагировать», – подумала она. Ей очень не хотелось проходить мимо телевизионных фургонов.

Входные ворота были закрыты – немыслимое явление для Рирдена. На улицах толпились мамаши школьников – по-прежнему никаких нянек. Они выстроились шеренгой перед воротами, повернувшись спиной к мраморному зданию, а строгими лицами к камерам. Они были яростны и прекрасны. Просто стая невиданных зверей, готовых обратиться в бегство, но все же в надежде на честную схватку. Судя по всему, обстановка накалилась до предела.

– Посмотри туда. – Грейс указала пальцем на толпу. – Ты видишь миссис Хартман?

Дженнифер Хартман, мать Джоны, когда-то лучшего друга Генри, стояла на расстоянии в полквартала, у входа в переулок, который проходил за школой. В руке она держала планшет, похожий на те, которыми пользуются в офисах.

Значит, Роберт и в самом деле решил открыть запасной вход в школу.

– Пойдем, – велела Грейс, поддерживая Генри за локоть.

Они подошли ко входу вместе с двумя или тремя другими учениками. Казалось, сегодня абсолютно все знали, что нужно делать. Это казалось более чем странным, если учитывать, что в истории школы ничего подобного раньше не случалось.

– Филипс, – сказала женщина впереди Грейс, заглядывая через плечо в планшет Дженнифер. – Вот. Райана Филипс, второй класс.

– Отлично, – отозвалась Дженнифер, ставя отметку рядом с фамилией. – Вам вон туда, к запасному входу. Представляете, его специально открыли.

– Логан Дэвидсон? – вопросительно произнесла следующая женщина, как будто и сама не была уверена, все ли она говорит правильно. – Дошкольная группа?

– Хорошо, – отреагировала Дженнифер Хартман. – Проходите.

– Привет, Дженнифер, – поздоровалась Грейс. – Тебя тоже в оборот взяли?

Дженнифер подняла глаза, и в первую секунду ничего не происходило. А затем Грейс как будто ледяным холодом обдало, причем так неожиданно и так сильно, что она почти лишилась дара речи. Ее неуместная улыбка так и застыла (или замерзла?) на устах. Она машинально посмотрела на Генри, но взгляд мальчика был целиком устремлен на миссис Хартман, мать его потерянного друга. Она была среднего роста, но потрясающей внешности, с хорошо очерченными высокими скулами и темными бровями, гораздо темнее, чем ее пепельные волосы. Она присутствовала в жизни Генри еще с тех пор, как он и его приятель ходили в детский сад восемь лет назад. Тогда практика Грейс и работа Дженнифер (она писала рекламы для ресторанов и их шеф-поваров) находились на подъеме и пророчили обеим отличную карьеру. Грейс нравилась эта женщина, и она полностью ей доверяла. По крайней мере до тех пор, пока брак Хартманов не начал трещать по швам. Она попыталась предоставить Дженнифер некое пространство, каждый раз предлагая забрать Джону к себе с ночевкой или на прогулку. Но как раз в то время Джона и сам начал отдаляться от своего друга.

Сейчас Генри стоял поодаль и смотрел на ее каменное лицо. Но понимал ли он все происходящее? Дженнифер Хартман десятки раз водила мальчиков на детские площадки или в кино на мультики. Он впервые оставался в гостях на целый день да еще с ночевкой именно у нее в доме, звоня домой для порядка. Дважды в августе Дженнифер брала его с собой на Кейп-Код, сопровождала его и Джону на фабрику по изготовлению чипсов и в этнографический музей «Плимутская плантация». Один раз она даже отвозила его в пункт неотложной помощи со сломанным локтем, когда Генри упал с каменной ограды вокруг Центрального парка. Но потом мальчики расстались, как раз после развода Дженнифер. Джона попросту перестал общаться с Генри по необъяснимым причинам. С тех пор Грейс и Дженнифер стали лишь поддерживать формальное знакомство, как положено цивилизованным людям. Такие отношения существуют между некоторыми странами, которые когда-то являлись союзниками и могли снова стать ими в будущем. Но пока держали дистанцию.

– Здравствуйте, миссис Хартман, – сказал красавчик-сын Грейс, ее милый, невинный и добрый ребенок.

Дженнифер мельком глянула на него, буркнув короткое «идите», после чего уставилась куда-то себе под ноги.

Грейс быстро взяла сына за руку, и они поспешно прошли дальше.

В узком переулке сильно пахло голубиным пометом. Грейс шла позади Генри, а шум и грохот суматохи возле школы затихал по мере их удаления от главного входа.

Женщину, шедшую с девочкой-дошколенком впереди них, снова остановили возле запасного входа в школу. На этот раз сам Роберт и его помощница, энергичная молодая женщина с косой и в очках, как у Джона Леннона. Грейс слышала, как Роберт произнес: «Добро пожаловать, добро пожаловать!» – обращаясь к матери девочки, и пожал ей руку так, будто это был самый обычный день. Ну, может быть, обычный день, только первый в году, и эти массивные железные ворота, всегда запертые, теперь распахнулись и стали совсем как парадный вход в Рирден, уводящий получивших впечатление родителей вглубь, в просторное мраморное фойе. Мама и дочка миновали директора и направились дальше по темному коридору по пожарной лестнице.

– Привет, Генри, – поздоровался директор школы с мальчиком, потом кивнул женщине: – Грейс!

Она кивнула в ответ. Если тут и имел место некий сценарий, написанный специально для подобных случаев, никто из присутствующих об этом не знал. Но хотя сам он ничего не сказал, его нога машинально двинулась, едва заметно, но все же преграждая Грейс путь. Она уставилась сначала на его ногу, потом на него самого и с ужасом спросила:

– Можно мне пройти в класс?

Казалось, он раздумывал над ответом, пока она удивленно рассматривала его. Казалось, все происходящее просто не укладывалось у нее в голове.

– Я вот думаю… – начал он.

– Мам? – изумился Генри, поворачиваясь к ней. Он уже успел миновать половину первого пролета лестницы.

– Подожди, я сейчас, – крикнула Грейс.

– Дело в том, – снова начал Роберт. – Мне кажется, при данных обстоятельствах Генри лучше пойти дальше одному.

– Мам, все в порядке, – отозвался мальчик. Казалось, он был смущен и рассержен. – Все хорошо.

– Роберт, какого черта ты творишь?! – возмутилась Грейс.

Директор глубоко и очень выдержанно вздохнул.

– Я пытаюсь помочь всем нам пережить кризис.

Грейс показалось, будто она взирает на происходящее через мутную пленку или грязное акриловое стекло, различая только общие контуры.

– Грейс, – повторил директор, становясь вдруг совершенно другим Робертом. – Грейс, я думаю, тебе самой не захочется здесь оставаться.

Она опустила взгляд. Он попал в цель. Затем Роберт взял ее за руку чуть ниже локтя. Но он не хотел этим показать свою власть или силу. Наоборот, она поняла, что таким образом он как бы старался успокоить и поддержать ее.

И тут она поняла. Наконец-то. Итак, Роберт все знает. Конечно, он должен был все узнать. Он все узнал, потому что Мендоза и О’Рурк ему рассказали. Он знал обо всем еще до того, как сама Грейс услышала новость о Джонатане и Малаге Альвес. О Джонатане – ее муже, и Малаге Альвес – убитой женщине. По крайней мере ему было известно кое-что из того, что знала она сама. А может быть, даже меньше. А возможно – и эта мысль напугала ее еще сильнее – гораздо больше. Но насколько больше? И Грейс перестала гадать и думать о вещах, о которых ей ничего не было известно, заставив себя посмотреть Роберту прямо в глаза.

– Что они тебе рассказали? – прямо в лоб выпалила она. Но тут вспомнила о Генри и быстро перевела взгляд на лестницу, где он только что стоял. Но мальчик уже исчез, оставив мать одну возле директора. Роберт покачал головой. Ей захотелось его ударить.

– Я хочу, чтобы ты знала вот что, – спокойно начал он. – Здесь Генри в безопасности. Если ему понадобится провести какое-то время в моем кабинете, он может приходить, когда захочет. Ну, на переменах или, например, после занятий. И если ему кто-нибудь что-то скажет, он тоже может сразу же прийти ко мне. Учителя будут присматривать за ним. Я уже со всеми переговорил.

«Я уже со всеми переговорил». Грейс молча уставилась на Роберта.

– Он учащийся Рирдена. Для меня это очень серьезно, – заявил Роберт, чуть поникнув, словно понимал, что Грейс уже на грани отчаяния. – Но… чтобы не усложнять положение дел. Я сталкивался с подобным и раньше. Ну… конечно, не в таком масштабе. Но все тоже происходило внутри школы. Если они это начали, то уже не успокоятся и требуют… чтобы им дали волю. Надеюсь, ты меня поняла.

Грейс чуть не рассмеялась. Она почти ничего не поняла из его речи, разве только то, что положение хуже некуда и каким-то образом это имеет отношение к ней.

– Так что я не стал бы сейчас зависать тут. И… если хочешь прийти за ним чуть позже, днем, минуя обычную толпу встречающих, он может подождать тебя у меня в кабинете. Это не проблема.

Грейс ничего не ответила, чувствуя, как ее разрывает пополам. Она понимала, что Роберт всеми силами пытается сделать для нее что-то хорошее, но при всем том это было весьма унизительно. А унижение заставляло людей действовать во вред самим себе. Она это знала и сама не раз наблюдала подобное поведение. Грейс заставила себя глубоко дышать, только сейчас заметив, что за ней на лестнице выстроились другие родители.

– Хорошо, – пробормотала она. – Это… неплохая идея.

– Я сам схожу за ним после восьмого урока и приведу к себе в кабинет. А ты мне позвони, как будешь выходить. Я пробуду здесь как минимум до шести.

– Хорошо, – повторила Грейс, хотя до сих пор не могла прийти в себя настолько, чтобы поблагодарить его должным образом.

Она повернулась и стала пробираться сквозь очередь из мамаш с детьми, затем через вход в переулок, где стояли другие мамаши с другими детьми. Большинство дружелюбно расступались, и, казалось, никто не обращал на нее какого-то особого внимания. Но вот какая-то одна женщина как будто застыла на месте, вынудив Грейс неловко попытаться обойти ее то с одной стороны, то с другой. Наконец Грейс подняла глаза и узнала Аманду Эмери в окружении дочек.

– Ой! – воскликнула Грейс. – Аманда! Привет.

Аманда молча пялилась на нее.

– Привет, девочки, – поздоровалась Грейс, хотя была совершенно незнакома с дочерями Аманды. Те были коренастые, круглолицые, и цвет волос у них был такой же, как и естественный цвет их матери, как догадалась Грейс – светло-каштановый. При виде Грейс Аманда нервно обхватила дочерей, демонстрируя свои длинные ногти и чуть ли не впившись ими в узкие детские плечики. Грейс едва не отшатнулась. И на этот раз Аманда промолчала, а одна из девочек недовольно посмотрела на мать и пожаловалась: «Ой! Больно!» Это была Силия, та, что с неправильным прикусом.

Грейс заметила, сколько вокруг мамаш. Толпа начиналась тут же, за углом, ведущим в переулок, и конца их видно не было. Грейс стало страшно.

– Пока, – сказала она Аманде, что было глупо, как будто они только что обменялись самыми банальными и формальными любезностями. Грейс пришлось уйти вбок, протискиваясь сквозь заслон из мамаш, но, по большей части, ее полностью игнорировали. Правда, не всегда. Попадались и другие такие же Аманды. Одних она знала, других никогда раньше даже не замечала. Но по мере ее продвижения за спиной у Грейс словно возникал какой-то звук или нечто подобное, но что именно, сразу она определить не смогла. Однако вскоре поняла, что это было как раз противоположное любому звуку, хотя производило не менее потрясающий эффект. Это была тишина, наступившая после громкого и непрекращающегося шума. И тишина эта следовала за ней, как вздымающаяся волна.

Когда она протиснулась между Дженнифер Хартман и кем-то еще и вышла на улицу, то сразу заметила, что репортеры расположились полукругом у входа в переулок. Грейс пригнула голову и направилась к краю здания, но представители прессы, как оказалось, не собирались отпускать ее так легко. Они образовали нечто наподобие стада, как это показалось Грейс, причем роли в нем были распределены, и кто-то должен был орать, а кто-то, напротив, только слушать. Кое-кто с микрофоном лез вперед, а кто-то оставался незамеченным, одни проверяли готовность аппаратуры, а другие были готовы в любую секунду начать записывать информацию в самых обыкновенных блокнотах. Тем не менее они представляли собой как бы единого зверя. И этот зверь хотел отобрать у Грейс нечто такое, с чем она никак не могла расстаться, не лишившись при этом рассудка. И все это происходило здесь, на тротуаре, в половине девятого утра. А ведь такой длинный и страшный день только начинался.

– Простите, – резко произнесла Грейс. – Дайте мне пройти.

И, как ни странно, они позволили ей ускользнуть, потому что еще не смогли отличить ее от другой такой же мамаши, только что появившейся у входа в переулок, которую моментально так же окружили и принялись что-то громко выкрикивать.

Но Грейс понимала, что это не может продолжаться долго. Может, даже во второй раз у нее это не пройдет. Но пока что, кажется, ей позволили уйти. А потом кто-то окликнул ее.

– Грейс!

Грейс еще ниже опустила голову и поспешила прочь.

– Грейс, подожди.

Невысокая женщина вынырнула из толпы и, очутившись рядом, взяла ее за локоть. Это была Сильвия, и, судя по всему, она твердо намерена поговорить с Грейс.

– Мне надо… – начала было Грейс, но Сильвия ее перебила:

– Поехали. Вон такси.

Машина остановилась на светофоре, на углу Парк-авеню, но боковым зрением шофер заметил, что к нему быстрым шагом приближаются две женщины, и тут же включил правый поворотник, чтобы снизить весьма предсказуемое волнение следовавшего за ним такого же таксиста. Пока Сильвия открывала дверцу, тот второй шофер уже успел дважды нетерпеливо просигналить.

– Я не могу, – повторила Грейс, уже усевшись в машину. – Прости.

– Не надо, – просто отмахнулась Сильвия и попросила водителя отвезти их на угол Мэдисон и Восемьдесят третьей улицы. Сквозь туман раздражения и невыносимый груз душевных страданий Грейс попыталась припомнить, что же примечательного находилось на пересечении Мэдисон и Восемьдесят третьей улицы. Однако в голову приходило только кафе на углу. Она не могла припомнить его названия, но именно оттуда Мэрил Стрип наблюдала за своим сыном в фильме «Крамер против Крамера». По крайней мере на стене, прямо за кассиром, висела такая фотография в рамке. Грейс лишь слегка удивилась, когда стало ясно, что Сильвия везет ее именно туда. Здесь она и попросила таксиста остановиться.

Сильвия воздержалась от разговоров во время их пятиминутной поездки. Грейс предпочла хорошенько собраться с духом и не рассыпаться на части прямо в машине рядом с малознакомым человеком во время путешествия неизвестно куда с непонятной целью. Поэтому она тоже молчала. Сейчас, наблюдая за тем, как Сильвия расплачивается с таксистом, Грейс гадала, обязана ли понимать, что вообще происходит.

– Пойдем, – предложила Сильвия. – Я думаю, мы могли бы выпить по чашечке кофе. Или тебе что-нибудь покрепче?

К своему удивлению, Грейс рассмеялась.

– Ну, слава богу, хоть так, – отреагировала Сильвия.

Они уселись в отдельной кабинке прямо под плакатом с изображением приема Геймлиха в повседневной жизни. Сильвия буквально рявкнула официанту: «Кофе, будьте добры!» А тот в свою очередь понимающе хрюкнул, чисто по-нью-йоркски, чем сэкономил массу времени. Грейс было нечего сказать и некуда смотреть. Ее смущало одно то, что она оказалась здесь вместе с Сильвией Стайнмец. Почему именно Сильвия? Но потом Грейс пришло в голову, что сейчас именно она – Сильвия Стайнмец – стала в ее жизни тем самым, что называется, другом. Какой бы нелепой ни казалась эта мысль, но это так. Только Грейс никак не могла взять в толк, как так вышло. Сильвия что-то сказала, но Грейс не разобрала слов и попросила повторить.

– Говорю, я понятия не имела, что с тобой происходит. Вплоть до сегодняшнего утра. Салли прислала мне сообщение на электронную почту.

– Да пошла она, эта Салли, – нахмурилась Грейс. И снова рассмеялась, теперь уже совсем не к месту.

– Верно. Но неважно. Все эти репортеры приехали туда не из-за сплетен Салли.

– Но… – Грейс замолчала, потому что в эту минуту официант принес две белые чашки с черным кофе, расплескав немного через край. – Но не думаю, что они меня узнали. Мне показалось, они интересуются мной не больше, чем всеми остальными.

Сильвия кивнула.

– Это ненадолго. Полагаю, у тебя остается всего несколько часов. На большее я бы не рассчитывала.

И тогда Грейс поняла, что слишком привыкла к предсказуемости своей жизни, но теперь все изменилось. И уже совсем неважно, например, что она всегда считала себя частью маленькой семьи, окруженной родителями и коллегами, небольшим кольцом знакомых и, наконец, самим городом, который всегда был ей домом. Теперь все это было неважно. Жизни, к которой она привыкла и которую любила, больше не было.

– Ты меня прости, – сказала Сильвия, – но я проходила через нечто подобное с одним из своих клиентов. Правда, времени у нас было побольше.

У Грейс кружилась голова. При других обстоятельствах ей захотелось бы в первую очередь удовлетворить собственное любопытство. Сильвия представляла интересы несправедливо уволенных работников или тех, кто подал иск о домогательстве в той или иной форме. Что это был за клиент? Мужчина или женщина? Что она натворила или что с ней сделали? Может быть, Грейс сама читала про этот случай в журналах «Тайм» или «Нью-Йорк»? Как правило, она буквально пожирала подобные истории. Они казались ей такими увлекательными. Да и сами люди, превращающие свою жизнь в совершенный хаос, – интересными.

Но сейчас ей было не до чужих историй.

– И как же ты поступила? – вместо этого спросила Грейс.

Сильвия нахмурилась.

– Ну, мы переселили ее в новый дом. Перевели ее банковские счета, это были совместные счета вместе с ее бизнес-партнером, но ему удалось улизнуть, прихватив немалую сумму. Еще мы наняли для нее кризисного менеджера. – Тут она посмотрела на Грейс. – Но к тому времени у нее уже была репутация общественного деятеля. Так что ситуация все же отличается.

Грейс смотрела на собеседницу. Никогда раньше она не слышала, чтобы Сильвия рассказывала что-нибудь о своей работе. Ну, разве что только в общих чертах. Сейчас напротив нее в отдельной кабинке сидела другая Сильвия. Она наливала молоко из металлического кувшинчика себе в чашку, одновременно размешивая кофе, который так и грозил расплескаться через край.

– И как же все закончилось? – спросила Грейс.

– Это был долгий процесс, – коротко пояснила Сильвия. – Но сейчас лучше сосредоточиться не на нем. Лучше подумаем, как тебе поступить.

Грейс ощутила, как по телу пробежала крупная дрожь. Точно так же она чувствовала себя когда-то в колледже, когда ее убедили выступить рулевой в женской команде по спортивной гребле. Она прекрасно разбиралась в действиях гоночной восьмерки, знала, как управлять гребцами и даже усвоила кое-что из стратегических приемов во время самой гонки. Но она с трудом пережила последний час, остававшийся до старта. Это был час чистейшего страха. Грейс была абсолютно убеждена в том, что именно она – но только не эти восемь высоких мощных молодых женщин, сидящих к ней лицом в узкой спортивной лодке, – именно она сейчас испортит все соревнования.

Грейс наклонилась над своей чашкой. Возможно, так подействовал кофе или исходящий от него пар, попавший в глаза и обволакивающий щеки, но только сейчас ей почудилось, что она вот-вот разревется. А может, она уже тихо плачет?

– Хорошо, – пробормотала Грейс, а затем набрала воздуха в легкие и выпрямилась, чтобы успокоиться. – Только… сначала, – с трудом выдавливала Грейс, – прежде чем смогу что-либо сделать, я должна спросить тебя кое о чем. Что именно тебе известно?

Сильвия энергично помотала головой.

– Я вообще ничего не знаю, и ты тоже должна это уяснить. Я не верю слухам. Мне нужны только факты и доказательства.

– Хорошо, – успокоилась Грейс. И добавила, потому что сочла, что так будет правильно: – Спасибо.

– А сказали мне только то, что Джонатан состоял в каких-то отношениях с Малагой и что полиция хочет с ним поговорить, но он пропал. А еще то, что ты знаешь, где он находится, но только им не говоришь. Вот в это я поверить не могу.

– Хорошо, – коротко отреагировала Грейс, как будто эти слова принесли ей некоторое облегчение.

– Что именно хорошего ты тут видишь? – спросила Сильвия, разрывая пакетик с низкокалорийным подсластителем и вытряхивая содержимое в свою чашку.

– Хорошо то, что ты им не веришь, будто бы я знаю, где он сейчас находится и ничего им не рассказываю. Я не такая уж и храбрая, чтобы вести себя подобным образом. И не такая сумасшедшая. Я не знаю, где он сейчас… Это… – Она не закончила фразу и замолчала.

– Он был с ней знаком? С Малагой?

– Ну… Мальчик был пациентом в Мемориале. Это полицейские мне так сказали, и я им верю. А все остальное – это…

Она запнулась. Что «это»? Злая ложь? Но Грейс знала, что это не так. Она знала, что это еще не вся информация, только старалась подавать ее как можно медленнее, постепенно. И больше она не станет заявлять, что Джонатан невиновен. Пусть он сам о себе заявит. И пусть сначала хотя бы покажется.

– Что ж, – к удивлению Грейс, произнесла Сильвия. – В этом есть свой смысл.

– Да уж.

– Я скажу тебе сейчас кое-что, и, возможно, ты об этом уже знаешь. А если нет, то притворись, будто тебе все известно. От этого вопроса зависит мое восприятие происходящего.

Грейс вопросительно уставилась на нее.

– Ты полагаешь, я понимаю, о чем идет речь?

Сильвия вздохнула.

– Наверное, нет. Но я надеялась, что поймешь, хотя и боялась, что не поймешь.

– Ты сейчас ведешь себя очень по-адвокатски, – буркнула Грейс. Прозвучало это довольно злобно. Впрочем, в данный момент она действительно злилась. Сильвии придется с этим смириться. Сильвия взяла чашку в руки и принялась вертеть ее между ладонями.

– Он нанимал меня. В феврале.

– Нанимал тебя? – недоверчиво повторила Грейс. Но эти слова прозвучали сейчас как оскорбление. Грейс тотчас же пожалела об этом.

– Да. Он позвонил, назначил встречу, приехал и подписал официальный документ о найме меня как адвоката и о том, что я буду представлять в суде его интересы.

– Боже мой, – пробормотала Грейс. – В феврале.

– Слушание грозило дисциплинарными взысканиями. Ему нужен был совет.

«Дисциплинарные взыскания». «Нужен совет».

Сильвия сделала глоток кофе, поморщилась от отвращения и поставила чашку на стол.

– Ты знала о слушании по его делу?

Грейс отрицательно помотала головой.

Сильвия снова принялась катать чашку между ладонями.

– Я не спрашивала его вот так, в упор, известно ли тебе о происходящем. В течение всех этих месяцев, когда мы случайно сталкивались в школе или встречались по делам комитета, я всегда задумывалась над этим. Но сама не могла начать этот разговор. Джонатан должен был сам привести тебя ко мне на прием. Такая информация не подлежит разглашению, это адвокатская тайна. Ты же понимаешь.

Грейс кивнула. Она и в самом деле понимала. Она точно так же трепетно относилась к информации, связанной с ее клиентами. Но, опять же, она не была знакома с друзьями своих клиентов или членами их семей. Она не встречала их в школе и не сидела рядом с ними на заседании комитета. Поэтому сравнение неуместно.

– И официально вся эта информация до сих пор остается конфиденциальной, – продолжала Сильвия. – Мне вообще нельзя было даже начинать этот разговор с тобой. И сейчас не имеет значения ни то, что мы с тобой подруги, ни то, что он является подозреваемым в уголовном преступлении. А я не имею права рисковать никоим образом, потому что запросто могу лишиться адвокатской практики. – Сильвия замолчала. Казалось, она ждет какой-то реакции от Грейс, но та не понимала, какой именно.

– Мне нельзя терять работу. Я мать-одиночка.

Она снова помолчала. Грейс все так же просто смотрела на нее.

– Грейс, ты хочешь, чтобы я продолжала?

– Ах, ну, да, – наконец дошло до Грейс. – Теперь я поняла. Нет, я не поступлю так с тобой.

Сильвия вздохнула.

– Вот и хорошо. Он приходил ко мне всего один раз. Ему не понравился мой совет. Я сказала, что будет лучше, если он извинится перед администрацией больницы и примет любые их условия, что бы они ни предложили. Хотя бы для того, чтобы не допустить немедленного увольнения. Но оказалось, что он задумал совсем другое.

– И что же… он задумал?

– Он хотел подать в суд на своих начальников. Утверждал, что один из них был плагиатором, а другой – педофилом. Хотел, чтобы я донесла до них, что он обратится в прессу, если они будут настаивать на слушании дела о его проступках. Полагал, что платит мне именно за это и я сделаю это для него. Впрочем, такие заблуждения среди моих клиентов – отнюдь не редкость, – сказала Сильвия, будто пытаясь казаться очень доброй. – Но даже если у него и были какие-то доказательства, даже если это и было уместно, учитывая его обстоятельства – а скорее всего, нет, – в моей практике такого еще не бывало, и у меня не хватило бы мужества все это исполнить. Когда чистишь зубы, надо смотреться в зеркало. Понимаешь?

Грейс кивнула, явно теряя нить повествования. Кто же оказался плагиатором? Может быть, Робертсон Шарп Третьесортный? Трудно было поверить, что Джонатан, ругая Робертсона Шарпа Третьесортного, ни разу не упомянул о таком вопиющем злодеянии, как плагиат, которое к тому же очень легко доказать.

– Я просмотрела все бумаги, которые он мне предоставил, и сказала ему так. «Тут очень многое против вас. Даже больше, чем требуется для вашего увольнения. Вам надо обратиться к ним с мольбой дать вам возможность реабилитироваться…»

– «Реабилитироваться»! – чуть ли не во весь голос закричала Грейс. – Но почему?

– И сделать все, что они потребуют, – отчеканила Сильвия. – Что бы они ни придумали, только чтобы в формулировке присутствовало слово «нетрудоспособность». Это стало бы идеальным выходом. И они предлагали ему что-то вроде этого, но он даже не стал рассматривать их вариант. Он сказал мне… – Сильвия запнулась, набрала в легкие воздуха, подняла свою кружку, потом вспомнила вкус содержимого и поставила назад. – Вообще-то… – начала она, стараясь все подать так, чтобы ее слова прозвучали, скорее, язвительно и не привели Грейс в ужас. – Он меня послал… Но надо учесть, что он был страшно взвинчен. Я от всей души пожелала ему удачи.

Грейс прищурилась так, что глаза превратились в щелочки. Надо прекратить бесконечно извиняться.

– Я даже не знаю, чем закончилось то слушание, – призналась Сильвия.

– Если верить полиции, его уволили, – со вздохом выдала Грейс. – До прошлого вечера я ничего об этом не знала. Все эти месяцы… – Она перевела дыхание. – Похоже, муж врал мне, утверждая, что проводит дни на работе. – Звучит как-то неубедительно, подумала Грейс. Наверное, это были самые неубедительные слова, которые она когда-либо произносила. – Я ничего не знаю. Не представляю, как мне все это пережить.

– Ну что ж, позволь тебе помочь, – искренне предложила Сильвия. – В любом случае, я могу попытаться. Итак, слушай, потому что мне надо кое-что тебе сказать. Первое и главное. Если ты знаешь, где он, – скажи им.

Грейс отчаянно мотнула головой.

– Не знаю. У меня даже предположений никаких нет. И это я им уже говорила.

В этот момент вернулся официант. Будут ли они еще что-нибудь заказывать? Сильвия попросила принести счет.

Когда он снова удалился, она сказала:

– Очень важно, чтобы ты с ними сотрудничала. Как только они убедятся, что ты в этом деле никак не замешана, с тобой начнут обращаться мягче во всех средствах массовой информации.

– Хорошо, – согласилась Грейс, хотя ей была неприятна одна только мысль о «сотрудничестве» с Мендозой и О’Рурком.

– И вот еще что. Самое важное, что ты сейчас сможешь сделать, это убраться с их пути и убрать своего ребенка. – Сильвия подалась вперед, отодвигая в сторону полную чашку кофе. – Джонатан, какие бы ни были у него на то причины, здесь не остался. Так что он пропустит все представление. А начнется оно уже сегодня вечером. Или завтра, но это самое позднее. Поскольку ты здесь, главной звездой быть тоже тебе. Бери Генри и бегите туда, где можно спрятаться. Куда-нибудь за пределы Нью-Йорка.

– Почему за пределы Нью-Йорка? – переспросила перепуганная Грейс.

– Потому что сейчас эта история принадлежит Нью-Йорку. А так как она чисто нью-йоркская, телевизионщики и газетчики из других городов не очень сильно ею заинтересованы. Ну, а Нью-Йорк вряд ли начнет высылать свои бригады, скажем… ну, не знаю… в Аризону или Джорджию. Во всяком случае, не из-за супруги. Ради мужа, да, но пока этот вопрос не актуален. И сейчас ты не о нем должна думать.

Грейс почти все поняла, кроме последнего, и попросила разъяснить.

– Я хотела сказать, что когда его найдут – а его обязательно найдут, – это дело всплывет повсюду. А ты просто… пережди пока бурю где-нибудь в спокойном месте. – Сильвия помолчала, потом спросила: – Я забыла, у тебя родители есть?

– Отец.

– Братья, сестры?

– Нет.

– Близкие подруги?

Грейс тут же подумала про Виту. Но она не разговаривала с Витой целую вечность. А больше никого не было. Как же так получилось?

– В общем, нет. Всегда были только…

«Я и Джонатан». Вот что она собиралась сказать. «Джонатан и я». Они были вместе уже почти двадцать лет. Кто сейчас живет вместе по двадцать лет? Кто еще способен поддерживать такие же долгие браки времен их родителей? Старшее поколение наслаждалось своими половинками. Это поездка старых и малых в Африку на сафари, это веселые семейные праздники за городом у озера или где-нибудь на морском побережье, и даже шумные вечеринки в честь знаменательных дат. Кто сейчас ценит все это? Наверное, только психоаналитики, специализирующиеся на сохранении браков. Вот о чем уныло размышляла Грейс.

– Но… – начала она и не договорила, подумав о своих пациентах. Она не могла вот так запросто бросить их. Это было непозволительно. И неэтично. Как же Лиза, и ее пропавший муж, и растерянные дети? А Сара и ее озлобленный сценарист-неудачник, который все же соизволил вернуться? Грейс несла за них ответственность. А как же ее книга? Что с ней станет?

Грейс не могла сейчас даже думать о своей книге.

Ей показалось, что она взялась за плотно пригнанную крышку очень старого кувшина, находящегося где-то в глубине ее самой. И вот сейчас она выпускает тончайшие струйки его содержимого наружу через крохотные щели. И то, что сочилось наружу, вызывало сильное чувство стыда. Самое мощное, самое ядовитое из всех человеческих чувств.

– Прости, – проговорила Сильвия. – Послушай, – сказала она с искренней заботой в голосе. – Я знаю, мы не считаемся близкими подругами, но хочу, чтобы ты знала: ты всегда можешь прийти ко мне. – Она замолчала. Потом нахмурилась, глядя на Грейс. – Мне надо это повторить?

Грейс помотала головой и ответила, что не надо. Однако правда заключалась в том, что она попросту перестала слушать и теперь вообще не была в чем-либо уверена.

Глава пятнадцатая

Обнаружить и изъять

– Они наверху, – сообщил Грейс консьерж, хотя в этом не было необходимости – она видела полицейские автомобили и два фургона. Один с маркировкой полиции Нью-Йорка, другой еще с какой-то, но она не смогла разглядеть, какой именно. Грейс заметила их сразу, как только вышла из-за угла Мэдисон-авеню и довольно долго стояла на месте, не зная, мириться ли с этим. Потом она пыталась понять, почему не может просто взять и спокойно войти домой. («Хотя бы ради того, чтоб поесть, – напомнила она сама себе. – Потому что очень скоро тебе нужно будет поесть, идиотка, или сдавайся сразу».) И двинулась дальше, этакий ягненок, шагающий по переулку прямо на бойню.

– Хорошо, – ответила она. А после этого, как ни смешно, добавила: – Спасибо.

– У них был ордер. Нам пришлось их впустить.

– Разумеется.

Консьержа звали Фрэнк. Летом она купила подарок для его новорожденной малышки Джулианы.

– Как там Джулиана? – задала Грейс абсурдный вопрос. Фрэнк улыбнулся, но ничего не ответил. Как будто это был самый обычный день, как и многие другие, он прошел вместе с ней к лифту и ждал, когда дверцы за ней закроются.

Оказавшись в кабине, Грейс устало прислонилась к стенке и закрыла глаза. «Сколько времени все это будет продолжаться? – думала она. – Если я только переживу сегодняшний день, если только переживу завтрашний». И что потом? Наступит ли такое утро, когда она проснется и поймет, что вернулась в свою прежнюю жизнь?

Но даже пока она стояла, прислонившись к стенке лифта, размышляя о жизни, та утекала, распадаясь на составные части. Так много было потеряно, причем за столь короткий промежуток времени. Перемены начались со среды и новостей про Малагу. Нет, с понедельника, когда пропал Джонатан. В тот же день умерла Малага. (Об этом Грейс еще не могла говорить. Еще не была готова.) Нет, минуточку, конечно же, все началось гораздо раньше. Когда? Сколько лет назад? Насколько раньше?

Но эту задачу нужно было решать не сейчас. Лифт остановился на ее этаже, и когда дверца открылась, Грейс сразу увидела, что на двери толстым скотчем приклеено полицейское уведомление. Когда его удалят, останется пятно от облупившейся краски. Грейс с грустью отметила, что ей теперь было как-то все равно, ведь она уже не жила в этом доме.

Сколько раз ей приходилось покидать его? Впервые, когда она училась в колледже. Потом когда они с мужем снимали квартиру. Каждый раз она удалялась все дальше от того места, где провела детство. Тут она ползала, потом впервые пошла. Потом побежала. Здесь она играла в прятки со своими подружками, училась готовить и целоваться, а еще получать отличные оценки по любому предмету. И где бы она ни жила, именно эти комнаты и коридоры были ее домом. И для Грейс они всегда были красивыми. Она не могла припомнить, чтобы ей хоть разок захотелось переехать в более просторную квартиру или в такую, где вид из окна получше. Ее дом был здесь, и ничего лучше придумать было нельзя.

Они с Джонатаном снимали квартиру в не очень симпатичном доме послевоенной постройки на Первой авеню. Тогда ее отец встретил Еву. Та давным-давно жила в комфортабельной восьмикомнатной квартире с высокими потолками на Семьдесят третьей улице и не имела ни малейшего желания съезжать оттуда. В тот день, когда Фредерик Рейнхарт предложил дочери занять старую квартиру, – весьма беззаботным тоном, словно между прочим, за обедом, как вспоминала потом Грейс, – она долго плакала от облегчения. Ну, как бы еще они с Джонатаном смогли обеспечить Генри достойное детство в Нью-Йорке, о чем она мечтала, не имея зарплаты с Уолл-стрит или хеджевого фонда? Они бы так и жили в этой белой кирпичной коробке или в другой такой же, пока Генри не отправился бы в колледж.

Но теперь на ее чуть приоткрытой двери красовалось полицейское уведомление. Грейс слышала чьи-то голоса и шарканье ног по паркету, потом мелькнула чья-то светлая форма, словно там полным ходом шла какая-то унылая вечеринка. На какую-то долю секунды ей даже захотелось постучаться в дверь. Но она вовремя опомнилась.

– Вам сюда нельзя, – сообщила ей какая-то женщина, едва Грейс очутилась у себя в квартире.

– Нет? – отозвалась Грейс, не в состоянии спорить. Но ей и в самом деле не хотелось никуда уходить. Да и куда было идти?

– Вы кто? – задала женщина глупый вопрос. Неужели и так было непонятно?

– Я здесь живу, – пояснила Грейс.

– У вас есть документы?

Грейс отыскала свои водительские права, и женщина – судя по всему, сотрудник полиции, – принялась их изучать. Она была крупного телосложения, очень бледная, а волосы неровно выкрашены, причем в такой цвет, который не подошел бы ни одной женщине. Но Грейс было ничуточки не жаль ее.

– Подождите здесь, – велела женщина и, оставив Грейс на пороге ее же собственного дома, зашагала по коридору, принадлежавшему Грейс, в комнату, тоже принадлежавшую Грейс.

Из комнаты Генри вышли двое мужчин в белых спортивных костюмах, обогнули Грейс и направились в столовую. Они ничего ей не сказали и друг с другом тоже не переговаривались. Она вытянула шею, пытаясь посмотреть, что они там делают, и действительно увидела угол маленького складного столика, который ей не принадлежал. Грейс уже не хотелось куда-то уходить с места, где ей велели остаться. И, в общем-то, чем больше она смотрела на все, что здесь происходило, тем меньше ей хотелось узнавать что-то новое.

В коридоре появился Мендоза и отдал Грейс ее водительские права.

– Мы здесь еще пробудем некоторое время, – коротко пояснил он.

Грейс кивнула.

– Можно мне посмотреть документы?

– Да, конечно.

Он отправил женщину-сотрудника в столовую, и та принесла оттуда ордер на обыск.

– Я буду читать, – довольно глупо заявила Грейс, но Мендоза, слава богу, даже не улыбнулся.

– Разумеется, – отозвался он. – Почему бы вам не присесть?

И он жестом, как ни странно это было в данной ситуации, указал ей на ее же собственную гостиную.

Грейс прошла по коридору, держа в одной руке сумочку, а в другой – скрепленные степлером документы, и уселась в одно из кресел. Это было не то самое кресло, которое раньше стояло в этой комнате и которое так любил отец. Но занимало оно то же самое место, между двух окон, выходящих на Восемьдесят первую улицу. Из кресла хорошо был виден коридор. Отец, бывало, садился на свой впечатляющий, но не слишком удобный «трон» (женившись, он перевез это кресло в дом к Еве), положив одну длинную ногу на другую, и часто с толстым низеньким стаканом виски. Эти стаканы до сих пор стояли в баре в углу комнаты (в отличие от кресла они не вызывали у отца никаких теплых чувств). Вот с этого места он вел беседу, иногда покидая его, чтобы наполнить бокалы гостям или себе подлить виски. Родители Грейс всегда соответствовали своей эпохе. Умели развлечь гостей и развлекались сами, разделяли сферы деятельности между собой, и все у них шло гладко, они были настроены друг на друга. Тогда пили больше, но при этом ни у кого не было с этим «проблемы» (иначе пришлось бы признать, что проблема была у всех). И кто теперь скажет, что тогда не было лучше? На одном из приставных столиков даже стояли серебряные шкатулки с сигаретами. Грейс иногда открывала такую шкатулку и глубоко вдыхала запах, представляя себе, что она – писательница и поэтесса Дороти Паркер, покуривающая и сочиняющая очередной остроумный афоризм. Разумеется, шкатулки давно исчезли, но бар остался. Его устроили в некоем подобии английского шкафа, который изначально предназначался, судя по всему, для хранения постельного белья или сложенной одежды. Он до сих пор был полон бутылок, хранившихся с тех времен, когда здесь жили родители Грейс. Тут стояли ржаной виски, мятный ликер, горькие настойки, одним словом, напитки, которые теперь стали никому не нужны. Когда раньше к Грейс и Джонатану приходили на ужин гости, им подавали вино, или в крайнем случае джин с тоником или скотч. Но все это расходовалось так медленно и помалу, что бутылки-другой, изредка преподносимых семьями пациентов, хватало надолго, и запасы их не скудели. Правда, сейчас ей пришло в голову, что она сама уже и припомнить не могла, когда же у них последний раз ужинали гости.

Она вернулась к ордеру и попыталась разобраться в нем, но сразу же запуталась в специфических терминах. «Уголовный суд города Нью-Йорк». «Достопочтенному Джозефу В. Де Винсенту». «Вы уполномочены провести санкционированный обыск в следующих помещениях».

Ниже значился адрес Грейс, адрес всей ее жизни от рождения и до сегодняшнего дня. Дом тридцать пять, Восточная восемьдесят первая улица, квартира шесть-б.

Ниже следовал такой текст:

«Настоящим удостоверяем, что вам необходимо обнаружить и изъять…»

Здесь шрифт становился мельче, как будто они собирались втиснуть в маленькое пространство большое количество пунктов. Но смысл этого терялся, поскольку в списке значился только один пункт.

«Сотовый телефон неизвестной фирмы и модели».

Но она могла бы и сама отдать им его или просто сказать, где его найти! Им нужно было только спросить. Ведь это же она подтвердила, что телефон находится именно здесь!

И тут до нее дошло. Дело было совсем не в телефоне. Задача была найти Джонатана или, возможно, доказать его связь с Малагой, с ее жизнью или смертью. Им нужно было провести обыск и проверить все.

Грейс закрыла глаза и прислушалась. Старый дом не пропускал звуки сквозь стены так легко, как в новых зданиях, но она прожила тут много лет, и могла по звуку определить, в каком месте квартиры происходит движение. В столовой кто-то негромко разговаривал, в коридоре шелестели бельем в шкафу. Она услышала, как захлопнули шкафчик Генри, как заурчал холодильник, выполняя функцию «ниже нуля». Сколько же их тут всего?

Она встала со своего места, прошла к выходу из гостиной и бросила взгляд на проход в свою спальню. Дверь, которую она оставила открытой, теперь была захлопнута. Они знали, что телефон лежит там. Грейс сама им сказала. Они зашли, убедились в этом и специально закрыли за собой дверь, чтобы не «обнаружить» его очень уж быстро, чтобы оставалось время обыскать всю остальную площадь. На пару секунд ее обуяла такая ярость, что она не могла пошевелиться. Когда чувства остыли, Грейс вернулась в гостиную и присела на кушетку.

Мимо нее по направлению к выходу прошли два офицера. Один нес настольный компьютер из комнаты Джонатана. Второй тащил коробку с папками.

Что ж, чего-то подобного она ожидала. А как же ящики стола все в той же комнате, где хранятся старые чековые книжки? И его дневники? Она знала, что он бережет их. Они найдут их все, как полагала Грейс, потому что, в отличие от нее, полицейские были обязаны это сделать.

Первый офицер, тот самый, который унес компьютер, снова прошел мимо нее и вернулся в ту же комнату. На этот раз он взял коробку папок, которую она так и не просмотрела прошлой ночью.

Второй офицер, вернувшись, направился в конец коридора. На этот раз Грейс услышала голос Мендозы. Он что-то говорил своему подчиненному, стоя у двери в ее спальню. Грейс услышала, как открылась дверь.

В столовой зазвучал женский смех.

Грейс уселась поглубже, так чтобы спинка кресла охватила ее тело. Она представила себе, как эти двое заходят в комнату, осматриваются, и тут замечают или не замечают телефон, который она выложила на невысокую прикроватную тумбочку. Сколько же еще времени они могут законно «не замечать» его? И что еще увидят, продолжая поиски?

На полу валялась какая-то одежда. Она не должна была тут лежать, но Мендоза, наверное, этого не знает. Ему неизвестно, что та отвратительная рубашка с меткой «Сакс» ничего не значила. Может быть, он даже и не заметит, насколько она отвратительна. Он не поймет, как ужасно перевернулась ее жизнь из-за одного-единственного презерватива. Мендозе было и не до того непонятно где купленного шарфа, и не до пропажи нитки серого жемчуга. Ну, начнем с того, что ему и дела не было до жемчуга вообще, и до сапфирового ожерелья ее матери, и до кожаного мешка для спортивной одежды и сменной обуви. Он искал ответы на вопросы, которые Грейс никогда не задавала. Она глубоко вдохнула, заставляя воздух проникнуть как можно дальше в легкие, пока не заболела грудь. Впервые за долгие годы ей захотелось закурить.

Мендоза прошел по коридору и направился к входной двери. Казалось, он забыл о существовании Грейс. Не веря своим глазам, Грейс наблюдала за тем, как он идет вперед, неся в руке пакет со щеткой для волос, принадлежавшей Джонатану.

В том, что это его щетка, сомнений быть не могло: деревянная и очень дорогая из той недавно отремонтированной аптеки на углу Лексингтон-авеню и Восемьдесят первой улицы. Щетка была сделана из щетины какого-то животного, название которого Грейс никак не могла припомнить. И предполагалось, что служить она будет вечно. Такое зрелище подействовало, как хорошая порция чистейшего адреналина. Ни один житель Нью-Йорка, переживший трагедию одиннадцатого сентября, не мог равнодушно смотреть на щетку для волос, упакованную в пластиковый пакет. Это был один из тех самых предметов, вырванных из нормальной, повседневной жизни и перемещенных в музей символов пыток и мучений. Падающее тело, самолет, плакат «пропал человек», высокое здание, щетка для волос в пластиковом пакете. Это означало… ну, это могло означать две вещи, причем одинаково страшные.

На какое-то время Грейс забыла, что все самое страшное уже началось.

– Эй! – крикнула она, удивив разве что только саму себя. – Погодите-ка минуточку.

Она вскочила с кушетки, выбежала в прихожую и остановила полицейского. Затем указала на щетку.

– Он мертв? – выдохнула она.

Мендоза уставился на нее непонимающим взглядом.

– Мой муж. Умер? – повторила Грейс.

Мендоза хмурился и по-прежнему ничего не понимал.

– Вы так сами решили, что он умер? – наконец спросил он.

– Не надо мне тут ваши фрейдистские штучки подсовывать, – прошипела Грейс, практически повторяя фразу своей пациентки Лизы. Только вот… когда же это было? Позавчера?

Полицейский выглядел намного спокойнее Грейс. Ей и в голову не могло прийти, что она его обидела.

– Миссис Сакс. Я понятия не имею. А почему вы меня спросили?

– Потому! – в отчаянии воскликнула она. – Зачем вы взяли эту щетку для волос?

Мендоза посмотрел на пакет. Казалось, крепко задумался.

– Мы забрали много вещей, которые могут помочь нам в расследовании. Вы обеспокоены, на законных ли основаниях мы получили ордер на обыск? Я могу попросить кого-нибудь, и вам все объяснят.

– Нет-нет. – Она покачала головой. – Просто… объясните мне, зачем вам понадобилась эта щетка.

Он снова задумался. Потом попросил ее пройти в гостиную и присесть, а сам обещал подойти через пару минут и все ей объяснить.

Вот и все. И Грейс повиновалась, мгновенно став покорной и сговорчивой. Если раньше и бушевал в ней огонь борьбы, то теперь она даже и не вспомнила бы, когда это было. Грейс вернулась к креслу в гостиной, скрестила ноги, сложила руки и принялась ждать.

Ожидание оказалось не слишком долгим. Полицейский вскоре пришел.

– Миссис Сакс, – начал Мендоза, подойдя к ней и устроившись на кушетке. – Я думал, вы хотите нам помочь.

– С какой стати вы так подумали? – огрызнулась Грейс, но, даже произнося эти слова, понимала, что он не совсем неправ. Во всяком случае сейчас. Что-то изменилось. Что-то в глубине ее существа, какая-то ржавая деталь встала на свое место. Когда же это произошло?

Полицейский пожал плечами, чуть склонив голову набок, как частенько это делал. Они были знакомы всего пару дней, но Грейс уже знала его привычки. Знала, что шея толстыми складками иногда выпадает у него из воротника. Но знала не настолько хорошо, чтобы сказать, есть ли у него рубашки с широкими воротниками. Но она и не хотела это знать.

– Наверное, потому, что сейчас вы больше сердитесь на него, чем на нас. И, так уж, между нами, вы имеете на это полное право.

– Не надо меня опекать, – отрезала Грейс, но и сейчас, так же, как и раньше, она понимала, что он просто старался быть к ней добрее.

– Простите, я не имел в виду ничего плохого. Мне много раз приходилось работать в подобных ситуациях. Ну, не в точно таких же… Я имел дело с мужьями, которые очень многое скрывали от своих жен, и дело доходило до мошенничества, грабежа или даже физического насилия. Все это очень запутано. Но я встречал и много очень умных женщин, которым пришлось пройти через то, что вы сейчас испытываете. Знаете, мне очень жаль, что все это случилось и что я вынужден участвовать в происходящем.

«И не вздумайте мной манипулировать», – хотелось сказать ей, потому что он сейчас занимался именно этим. Но сил вступать в перепалку у Грейс уже совсем не осталось.

– Его щетка нам нужна для определения ДНК, – пояснил Мендоза. – А ДНК потребуется, чтобы… ну, по нескольким причинам.

Но почему он не может просто вот так взять и сказать ей все сразу? Может, думает, что она тут же развалится на части?

– Вы имеете в виду, сравнить с данными на месте преступления? – высказала Грейс свое предположение, но это не произвело на полицейского должного впечатления.

– Да, но еще и для установления отцовства. У нас появился вопрос относительно отцовства. Вы, наверное, знаете, что миссис Альвес была беременна на момент смерти. Это написали в «Пост», спасибо им, конечно. Отдел патологоанатомии просто как самое настоящее сито. И неважно, сколько мы будем с ними ругаться. Мне очень жаль, если вы узнали об этом из такой помойки, как «Пост».

Грейс почувствовала, что начинает задыхаться. Она осознавала, что у нее открывается рот, но никаких звуков не последовало, и вообще больше ничего не происходило. Она просто не могла дышать.

– Миссис Сакс? – заволновался Мендоза.

– Не смешите меня. – Голова у нее словно отделилась от туловища и теперь кружилась по всей комнате. Когда она вернулась на место (если вообще вернулась, конечно), Грейс начала хохотать, хохотать и хохотать. Это было какое-то безумие, даже сама мысль об этом. И не просто какое-то неуместное безумие, а даже логическое. А Мендоза может тешить себя иллюзиями относительно их дружбы и сотрудничества и вообще катиться ко всем чертям, если думает, что она все это спокойно проглотит. Неужели они считают ее такой непроходимой безнадежной тупицей?

Дальше по коридору, в ее столовой, кто-то опять засмеялся, и Грейс отчетливо слышала смех. Наверное, та самая женщина, которую она встретила у входной двери. Та самая, с планшетом. Так сколько же людей сейчас находится здесь, в ее доме?

– Там проходит обсуждение, – пояснил Мендоза. – Мы в любом случае будем отчитываться перед советом специалистов. Мистер Альвес… Его можно понять. Он хочет увезти тело жены в Колумбию и сделать это как можно быстрее. Там ее похоронят, а здесь он все свои дела заканчивает. Очевидно, сюда он уже больше не вернется. Тело ему уже выдали, только он отказывается забирать ребенка, девочку. Надеюсь, вы меня понимаете.

Грейс не понимала. Она действительно никак не могла взять в толк, что он имеет в виду, а потому лишь отрицательно покачала головой.

– Он требует провести тест на отцовство. Он уверен, что не является отцом девочки. Мы, конечно, не можем заставить его взять ребенка с собой. Но эту проблему необходимо уладить. На этом настаивает его адвокат. На этом настаивает социальное обеспечение. И нам нужно ускорить процесс.

Мендоза внимательно смотрел на Грейс и, видимо, все же заметил что-то, а она, в свою очередь, наблюдала за его реакцией. И тут до нее дошел смысл его слов. Грейс расплакалась. Она сама осознала это лишь тогда, когда Мендоза протянул ей носовой платок. Самый настоящий носовой платок. Не бумажный, не салфетку. Тогда она почувствовала свое лицо, но только оно стало ровным и как будто чужим.

– Простите, – проговорил Мендоза и даже попробовал успокаивающе похлопать ее по плечу. – Мне очень жаль. Я только… Я же на самом деле думал, что вы знаете…

Часть III

После

Глава шестнадцатая

Устроительница трапезы и уюта

В 1936 году, когда очень немногие из его соседей отправлялись на какую-то работу, чтобы хоть что-то делать, Томас Пирс, дедушка Грейс по материнской линии, каждое утро вставал примерно в пять часов и садился на поезд из Стамфорда в Нью-Йорк. Он работал в сфере рекламы, хотя в юности мечтал совсем не об этом, но в компании ему исправно платили, к тому же ее президент дал ему понять, что его работу ценят. И уж если откровенно, то когда приходится переступать через лежащих бездомных, выходя на улицу из здания Центрального вокзала, когда от самого офиса через проспект тянется очередь за бесплатным супом, когда у тебя в Коннектикуте жена уже на сносях, то считай, что тебе повезло, и старайся не думать о том, что может случиться дальше.

У них уже был маленький сын Артур, и в глубине души Томас надеялся, что следующим ребенком тоже окажется мальчик, но Грейси не сомневалась, что родится девочка, и хотела назвать ее Марджори Уэллс. Уэллс была ее девичья фамилия.

Как правило, Томас Пирс возвращался с работы примерно в половине седьмого вечера. Жил он в каменном, необычном на вид доме с круглой башенкой на крыше, увенчанной бутафорской деревянной стеной с бойницами. Дом располагался в районе Стамфорда под названием «Излучина реки». Томас выпивал свой привычный бокальчик, пока жена укладывала ребенка и готовила им обоим ужин.

Грейси обладала весьма недурными кулинарными способностями, если учесть, что выросла она в семье, где была прислуга, и готовить ее никто никогда не учил. Она руководствовалась изданием под названием «Кулинарная книга миссис Уилсон», где фигурировали блюда, на которых Томас вырос, плюс несколько довольно экзотических изысков вроде китайского рагу – восточного деликатеса, состоящего из свинины, капусты, лука и густого коричневого соуса из муки, масла и бульона. Чуть позже ей в руки попалась «Универсальная поваренная книга», а появление десертов «бабка» и мацебрай вызвало у Томаса восторг вкупе с чувством вины. Он никогда не говорил жене, что его мать была еврейкой.

Как-то вечером ему случилось выйти с работы вместе с новым коллегой по имени Джордж, которого фирма взяла писать сценарии для радиороликов. Джордж, как выяснилось, жил вместе с семьей своей сестры в городке Дариен, где он оказался в силу явно не самых благоприятных обстоятельств, и когда поезд доехал до Гринвича, Томас Пирс пригласил коллегу к себе домой поужинать. Известить об этом Грейси не было никакой возможности. Телефон на станции не работал, а когда они добрались до аптеки, там уже два человека стояли в очереди к единственной телефонной будке. Так что в итоге они поехали домой и прибыли, когда уже садилось солнце.

Грейси была недовольна, однако принесла обоим выпить и удалилась на кухню сообразить, что же делать дальше. Очень жаль, что на тот вечер не планировалось китайское рагу, к тому же утром она купила у мясника только четыре бараньи отбивные. Все, что Грейси смогла придумать, – это почистить и сварить побольше картошки. Уложив ребенка спать, она плеснула себе немного шерри и вернулась в столовую.

Разговор, по крайней мере, шел не о работе. Говорили о сестре Джорджа, которая вышла замуж за очень неприятного типа, и хотя все студенты колледжей были слабаками, Грейси лично для себя уже решила, что Джордж – тоже слабак. Но главное заключалось в другом.

– Как же нехорошо все сложилось у вашей сестры, – заметила Грейси.

– Да. Она девчонка не из глупых. Представить не могу, почему она так поступила.

Они еще немного выпили, и Грейси поставила жариться отбивные. Если бы она знала заранее, если бы ей дали хотя бы пару часов, она бы приготовила рагу, которого с лихвой хватило бы на всех троих. В «Универсальной поваренной книге» она вычитала рецепт овощного рагу с курицей вместо говядины и хотела его попробовать. Сделать больше из меньшего стало ее своеобразной чертой. За четыре года семейной жизни, совпавшие с четырьмя годами Великой депрессии, она взяла себе за правило откладывать что-то из денег на хозяйство – примерно четыре-пять долларов в неделю. Если им что-то требовалось – для дома, для ребенка, даже для Томаса, – она говорила, что это обойдется чуть дороже, чем она на самом деле думала, а потом придерживала оставшееся. Это почти напоминало работу. Прошлой весной она даже открыла счет в Первом Стамфордском банке – разумеется, общий счет, и Томас не то чтобы об этом ничего не знал.

– Жаль, что я не смог, – говорил гость, когда она вернулась с отбивными. Оба вели себя вежливо – Джордж, жадно уминавший все с тарелки, казалось, по достоинству оценил ее кулинарное мастерство. Только вот никто из мужчин и словом не обмолвился о ее тарелке, где лежало лишь картофельное пюре. Гость не умолкал ни на секунду, продолжая есть, и Грейси пришлось во всех подробностях наблюдать, как жуют так предвкушаемые ею бараньи отбивные, но она сосредоточилась на картофельном пюре и пыталась следить за разговором.

Была в Нью-Йорке одна квартирка в квартале Тюдор-сити по соседству с Ист-Сайдом в районе Сороковых улиц, совсем недалеко от офиса. Джордж сходил на нее посмотреть, взяв с собой «даму сердца» – Грейси очень постаралась не расспрашивать о ней – и увидел милое и уютное местечко. Излишне было говорить, что квартирка могла достаться ему за гроши с учетом того, как обстояли дела в городе и что половина здания пустовала. Но в том-то и дело: у него не было этих грошей. Только зарплата и дом, который никто не хотел покупать, расположенный на северо-западе Коннектикута.

– А в каком городе? – спросил Томас просто из вежливости.

Ближайшим населенным пунктом была деревня под названием Фолс-Виллидж, недалеко от городка Канаан, ответил Джордж. Дом стоит на берегу озера и когда-то принадлежал его матери. Он там не был пару лет, но выставил его на продажу через риелтора в Лейквилле. Ничего себе времечко выбрал, а? Посмотреть дом никто так и не приехал.

– А что за дом? – поинтересовалась Грейси. Ей пришлось сказать гостю, что отбивных больше не осталось, но она передала Джорджу блюдо с картофельным пюре.

Дом старый, постройки где-то 1880-х годов, предположил Джордж. Затем примерно в 1905 году его родители сделали к нему пристройку с кухней на первом этаже и со спальней на втором, так что наверху теперь три спальни. Он стоял на прилегающей к нему земле общей площадью примерно в полтора с лишним гектара. Но ему удалось продать земельные участки незадолго до «Черного четверга», так что теперь земельное владение у дома составляло всего лишь две десятых гектара, однако остался спуск к небольшому озеру под названием Чайлд по фамилии семьи владельцев дома и Джорджа тоже.

– И за сколько вы пытаетесь его продать? – спросила Грейси, перестав есть.

Когда он назвал ей сумму, она встала из-за стола и поднялась наверх. В верхнем ящике комода лежала ее чековая книжка в кожаной обложке, которую было трудно открыть. Раньше она никогда не выписывала чеков.

Было трудно сказать, кто из мужчин испытал большее потрясение.

«Моя жена, устроительница трапезы и уюта», – иногда нараспев произносил Томас Пирс в течение многих лет после того памятного вечера, делая рукой широкий и царственный жест. Он стал собственником, своего рода помещиком, и любил обозревать свои владения. Ему нравилось сидеть на крыльце вместе с гостями и глядеть на лужайку, плавно спускавшуюся к берегу озера, где плескались волны, наблюдая, как его двое детей, Артур и Марджори, на маленьком причале играли в рыбалку. В летнее время он проводил там весь август. Здесь он был счастлив, как нигде и никогда. После войны (ему удалось вернуться живым с Тихоокеанского театра военных действий, а его коллеге Джорджу Чайлду повезло меньше) он рассказывал жене, что слушал плеск дождя по озерной воде, когда пытался уснуть под открытым небом далеко-далеко от дома.

Каменный дом в Стамфорде с башенкой и бутафорской стеной с бойницами перешел к Артуру, который продал его и уехал – куда бы вы думали – в Хьюстон. Его племянница, Грейс Рейнхарт Сакс, никогда не видела своего дядю.

Дом у озера достался Марджори, впоследствии ставшей матерью Грейс. Марджори каждое лето проводила там по крайней мере неделю, за исключением, по иронии судьбы, года, когда родила дочь, а после ее смерти дом перешел к Грейс. Грейс тоже любила этот дом, как мать, как дед и как та, в чью честь ее назвали – как ее практичная и умная бабушка. Но никому этот дом не был нужен так, как Грейс в этот непростой час.

Куда еще она могла податься в тот день, спасаясь бегством из своей квартиры на Восемьдесят первой улице с вещевым мешком, где лежала одежда сына, с чемоданом книг и ноутбуков, с лопающимся мусорным мешком, набитым нижним бельем, свитерами и туалетными принадлежностями, а также с очень дорогой скрипкой? Фасад ее дома уже был освещен, как вход в кинотеатр в день премьеры: стояли два фургона новостных телеканалов, всюду вились электрические провода, а изнывавшие от ожидания зеваки галдели и орали, как расстрельная команда. Волчья стая репортеров нашла ее дверь и притаилась в ожидании, пока она выйдет из квартиры, но один из консьержей, совершенно неожиданно сжалившись над Грейс, не говоря ни слова, провел ее в подвал, подхватил на плечо мешок с вещами, взял чемодан и вывел ее в переулок, тянувшийся за тридцать пятым домом Восточной Восемьдесят первой улицы. На Мэдисон-авеню помог ей погрузить вещи в такси и отказался от чаевых. Однако же он, кажется, больше не мог смотреть Грейс в глаза.

Всего три часа спустя они с Генри ехали во взятой напрокат машине на север по Со-Милл-роуд, погода за окном (холодно, небо затянули тучи) полностью соответствовала охватившей Грейс ледяной дрожи. Она могла сказать Генри лишь то, что с дедушкой все хорошо, и с Евой тоже нормально, но кое-что случилось, и да, конечно, она все объяснит без утайки (ну, почти без утайки, подумалось ей). Но не сейчас, потому что дорога занимает все ее внимание. И это была истинная правда. Со-Милл-Роуд, и так петлявшая в лучшие времена, сделалась еще и скользкой, и пару раз (ей совсем это не привиделось) она видела на дороге наросты наледи. А еще пару раз представила, как машину занесет, та пойдет юзом, завертится, разлетится на куски, и их с Генри больше не станет. От этого Грейс еще крепче вцепилась в руль, пока спину не заломило, и подумала – подобное впервые пришло ей в голову, и новизна этой мысли ужасала: «Я тебя за это ненавижу».

Он был любовью всей ее жизни, верным спутником, опорой, мужем. На него она призывала равняться своих пациентов-мужчин, его достоинства приводила в пример воображаемым читательницам своей книги в ответ на вопрос, какими качествами должен обладать мужчина, за которого стоит выходить замуж. Она не верила, что способна возненавидеть его, что бы ни случилось. Но сейчас Грейс казалось, будто каждая клеточка ее тела, обожавшая Джонатана и тянувшаяся к нему, сменилась клеточкой, его отторгающей и презирающей, – словно некая жуткая установка для гемодиализа очистила Грейс, сняла с нее всю шелуху. Однако обновленная и очистившаяся Грейс уже не могла жить так, как должно жить человеческое тело. Она не могла стоять прямо, не могла говорить, чувствовать, заботиться о Генри, вести машину на нужной скорости по извилистой дороге, местами покрытой наледью. Все ее существо настолько сосредоточилось на пункте назначения, что Грейс не представляла, что будет делать, когда наконец туда доберется.

По крайней мере, она помнила дорогу, хотя не ездила по ней очень давно. Помнила первые поездки: в автомобиле – универсале с обивкой из бутафорского дерева, под завязку нагруженном припасами на все лето для нее и для мамы. (Каждый вечер пятницы они подхватывали отца на вокзале в Пикскилле и отвозили его обратно по воскресеньям.) Позже, в старшей школе, Грейс с Витой пробирались туда тайком одни, чтобы пошалить (иногда с бойфрендами). А однажды, уже в колледже, устроили шумный ностальгический уик-энд, собрав своих одноклассников по Рирдену, успевших стать студентами, пили там пиво и обливали им школьные дневники. Грейс приезжала туда писать диплом той весной, когда познакомилась с Джонатаном, оставив его проходить практику по инфекционным болезням и клиническим методам лечения в женской больнице в Бригаме. А потом так по нему заскучала, что целыми днями читала собрание маминых пожелтевших романов и едва одолела несколько страниц из трудов Берреса Ф. Скиннера.

Вскоре, всего через несколько месяцев, состоялась свадьба, и торжество проходило на спускавшейся к озеру лужайке. Может, они слишком поспешили, сказала бы ее мама, но она отличалась старомодными взглядами и считала, что для всех пар необходима помолвка по образцу литературных произведений Эдит Уортон. К тому же мама к тому времени уже умерла и поэтому не могла возразить. Что же до отца… ну, Грейс не хотела устраивать пышную церемонию. Они собирались пожениться, а не просто жить вместе – и это было важно для обоих. Или, по крайней мере, для нее, а Джонатан хотел того же, что и она. И оба не собирались венчаться или устраивать пышное торжество, демонстрируя богатство. Грейс и Джонатан – просто двое людей, которым посчастливилось найти друг друга. Оба начинали профессиональные карьеры и предпочитали одинаковый образ жизни: комфорт, положение в обществе, воспитание детей и помощь в борьбе с человеческими страданиями хотя бы в немногих из их бесчисленных проявлений. Оба хотели достаточного количества денег, чтобы уверенно стоять на ногах и иметь возможность покупать какие-то красивые вещи, но ничего безвкусного или вызывающего. Оба хотели получать удовольствие от своей работы и, конечно же, добиваться успехов в ней, уважения коллег и благодарности пациентов. И конечно, оба хотели быть уверены, что их таланты, упорная работа и бескорыстие идут на пользу и во благо другим. Не слишком амбициозная жизненная позиция. Лишенная… Ведя машину на север по Со-Милл-роуд в сгущающихся ранних зимних сумерках, Грейс пыталась подобрать верные слова. «Лишенная спеси и высокомерия».

Что же до семьи Джонатана, то они о ней много говорили. Грейс познакомилась с его родней во время довольно неловкого и натянутого обеда в китайском ресторане и последовавшей за ним прогулки вокруг Рокфеллер-центра. Джонатан практически не виделся с семьей с того дня, как уехал в Университет Джона Хопкинса, и, само собой разумеется, с момента поступления в колледж родители отказались оказывать ему финансовую или какую-либо другую помощь. Его обучение оплачивалось советом попечителей университета, средствами от его подработок, а чуть позже – и бездетной пожилой дамой из Балтимора, проявившей к нему интерес. Джонатан познакомился с ней, когда доставлял стулья на вечеринку, и в итоге последний год обучения в колледже прожил у нее в гостевой комнате. Грейс знала, что семья отказывалась принимать и любить Джонатана, не понимала его стремления стать врачом и открещивалась от любой ответственности за содержание сына. И все же свадьба есть свадьба, новая глава жизни, так что с некоторым дискомфортом пришлось смириться, а потому семейство Джонатана официально пригласили. Но те на приглашение не ответили, и лишь много позже, разглядывая полученные из фотоателье снимки, Грейс узнала, что один молодой человек – высокий и полноватый, с такими же темными вьющимися волосами, как у Джонатана, но без его всегдашней улыбки и добродушия – на самом деле был младшим братом Джонатана, Митчеллом. Он приехал, засвидетельствовал свое присутствие и отбыл восвояси, даже не поговорив с Грейс.

«Ну и семейка», – подумала она.

Как вообще Джонатан мог появиться на свет у таких родителей?

На свадьбу Грейс надела старомодное платье, которое нашла в бутике винтажной одежды рядом с Гарвард-сквер – времен короля Эдуарда Седьмого, как полагала продавщица, – туфли от Питера Фокса из Гринвич-Виллидж и ожерелье из маминого туалетного столика с зеркальными ящичками. А на свадебный прием пригласила лишь Виту, потому что не собиралась оценивать своих друзей и подруг по колледжу: троих, вместе с которыми жила в общежитии Киркленд-хаус, двоих, с которыми целое лето проработала официанткой в ресторане «Виноградник», девчонок с семинара по творчеству Вирджинии Вульф на предпоследнем курсе, с которыми так сблизилась, что они еще полтора года устраивали ежемесячные чаепития (с марихуаной). Позвала только Виту – самую близкую свою подругу с момента поступления в колледж.

Важнее Виты был только Джонатан.

Джонатан занял место выше лучшей подруги с того самого вечера на медицинском факультете – точнее говоря, под медицинским факультетом, – когда Грейс отправилась на поиски туалета, а вместо него наткнулась на студента-медика с взъерошенными волосами, улыбающегося, целеустремленного, с корзиной грязного белья и книжкой про Клондайк.

«Вот и хорошо. Теперь можно перестать ходить на свидания».

Грейс и Джонатан вдвоем едва прошли коридор, разве что он сдал в стирку белье, а она заскочила в туалет, который оказался прямо за углом, но даже в этом случае просто невероятно, сколько они успели узнать друг о друге. За полчаса, а может, даже меньше, она разузнала не только основные факты из его жизни – где он вырос и учился, из какой он семьи, информацию о специализации и стипендии, – но и его мировоззрение и то, какое место он собирается занять в жизни. И это оказалось легко: никаких туманных намеков, никакого притворства. Он же не побоялся напрямик спросить ее, кто она и чего хочет. А потом, когда она ему ответила, он также без малейшего страха сказал, что хочет того же.

Когда примерно через полчаса появилась встревоженная ее долгим отсутствием Вита, Грейс повернулась к подруге с восторженной улыбкой на лице и сказала:

– Вита! Это Джонатан Сакс.

Грейс не стала уточнять – этого не требовалось – лучшей подруге, которая раньше видела ее с незначительным, но в какой-то мере неизбежным количеством менее достойных кавалеров: «Посмотри, кто здесь. Это тот самый мужчина».

Ее мужчина.

Естественно, представленная Джонатану Саксу – взъерошенному, но очаровательному, находчивому и проницательному, явно самолюбивому, понимающему и чуткому, уже специализирующемуся на педиатрии (в онкологию он углубится позже), – Вита продемонстрировала свои самые лучшие манеры. Грейс прекрасно знала и понимала эти манеры – их Вита пускала в ход при общении с самыми ненавистными преподавателями в Рирдене, со своим отцом, которого она едва выносила, и с родителями парня, с которым встречалась с прошлой зимы. Тогда тот парень был наверху на вечеринке и ждал, пока Вита вернется. И все они думали, что делают Грейс одолжение, не выражая напрямую свой явный антисемитизм. Вежливая, очень вежливая, чрезвычайно вежливая… ненависть и отвращение. Это обидно, но со временем пройдет, думала Грейс. Так должно быть, и так будет, потому что она не собиралась бросать свою самую старую и лучшую подругу, но и не намеревалась расставаться с этим красивым, добрым, замечательным и очаровательным мужчиной. Она пыталась заставить себя дождаться, пока случится неизбежное, но ждать становилось все труднее и труднее, и Грейс начала испытывать легкое раздражение. А поскольку их отношения только начинались, а любовь – только расцветала, Грейс и Джонатан не сильно искали чьей-то компании. К тому же он был под завязку занят учебой, больничной практикой и написанием диплома. И так вышло, что с Витой они виделись редко, предпочитая почаще уединяться подальше от посторонних глаз. Однако несколько раз им удавалось собраться вместе по вечерам, и общение получалось напряженным. Хотя Джонатан пытался – Грейс подмечала эти его настойчивые попытки – вывести Виту на разговор о ней, о ее интересах, о ее целях в жизни, внимательно смотрел на нее при беседе, Вита никогда с ним не откровенничала.

– А тебе не кажется, что она завидует? – спросил ее Джонатан той осенью.

– Не глупи, – отмахнулась Грейс.

Начиная с седьмого класса, Вита одобряла или не одобряла каждого мальчика, с которым встречалась Грейс. Каких-то она превозносила с диким восторгом, каких-то считала в каком-то смысле (или во всех смыслах) недостойными. Но с того вечера в подвале медицинского факультета в их отношениях появился лед, и со временем все становилось только хуже. И года не прошло, как Вита просто уехала, и их пути разошлись. Судя по всему, окончательно и необратимо.

Машина, кажется, называлась «Хонда». Грейс не обратила внимания, она просто указала на желтый список, затянутый в прозрачную пленку, и подумала: «Машина». Она не разбиралась в автомобилях, да они ее и не волновали. Одно время у них был свой «Сааб», который Джонатан купил – кто бы мог подумать – у отца одного из своих пациентов, но гараж обходился так безумно дорого, что они ездили на машине только летом. Два года назад Грейс заключила долгосрочное лизинговое соглашение с агентством в Вест-Сайде, но в данной ситуации не решилась ехать так далеко, да и все равно не могла себя заставить обратиться к кому-то, кто знал ее хотя бы как имя в ежегодном арендном договоре с 1 июля по 31 августа.

Грейс стала наугад нажимать на кнопки управления, пока не опустилось стекло, после чего жадно принялась глотать холодный воздух.

Уже совсем стемнело, когда они доехали до шоссе 22, начинавшееся там, где в Брустере кончалась федеральная трасса 684. Можно было добраться и быстрее. За многие годы Грейс перепробовала различные маршруты, но именно этот ее успокаивал. Здесь время от времени мелькали знакомые названия: Уингдейл, Онионтаун, Довер-Плейнс. После Амении она свернула в штат Коннектикут. Генри, прежде дремавший с книгой в руках, сел прямо и поправил ремень безопасности.

– Есть хочешь? – спросила его Грейс.

Он ответил, что нет, но она знала, что в доме нет еды, а потом ей не захочется куда-то ехать, так что они остановились в Лейквилле, зашли в пиццерию и сели за единственный столик, не занятый старшеклассниками из школы Хочкис. Пицца блестела от жира, а в салате, который Грейс заказала себе, оказалось так много майонеза, что он словно растекался прямо у нее на глазах. Они ели молча. Перед отъездом зашли в местный магазинчик и купили молока и яблок. Шагая вдоль витрины, Грейс пыталась найти что-то еще, что смогла бы съесть, но так ничего и не выбрала. Она представила, как скажет Генри: теперь нам придется жить на молоке и яблоках. Спросила, найдется ли в магазине пол-литровая бутылка шоколадного йогурта или шоколадное печенье, но ей предложили только простой шоколад.

– А долго мы там пробудем? – спросил Генри.

– А долго пряжа прядется? – Именно так она отвечала на вопросы, на которые нет ответа.

От шоссе к дому вела подъездная дорожка, круто спускавшаяся к самому крыльцу, и Грейс прекрасно помнила, каково ездить по ней в декабре. Дотащив вещи до заднего крыльца, она продрогла до костей и хотела побыстрее провести Генри в дом, но там было ничуть не теплее. Генри включил верхний свет и растерянно остановился посреди комнаты.

– Все понимаю, – сказала Грейс. – Давай разожжем огонь.

Но дров не нашлось: последние они израсходовали в начале сентября, когда запирали дом на зиму. А одеяла в спальнях наверху могли согреть лишь летними ночами или в прохладные дождливые дни, но были бесполезны в такой пробиравший до костей холод, проникающий во все щели старого дома. Его не утеплили. Об этом Грейс старалась не думать.

– Завтра, – сказала она сыну, – мы раздобудем пару обогревателей. И разживемся дровами.

Тут она умолкла. Ей хотелось добавить, что это вроде как приключение, испытание характера на прочность, но всего лишь за последние несколько часов Генри перестал быть мальчишкой, который бы в это поверил. Теперь он превратился в мальчика, который без единого слова уселся на заднее сиденье взятой напрокат машины, нагруженной их второпях кое-как упакованными вещами, и в спешке отправился куда-то в неизвестность. Он бежал от чужих преступлений. На самом деле от этих преступлений бежали они оба.

– Генри?

– Да?

Он стоял не двигаясь, засунув руки в карманы пуховика и выдыхая легкие клубы пара.

– Я все улажу, – пообещала Грейс.

И удивилась своему столь уверенному тону. Ведь до сих пор она думала только о том, как «убраться из города», в голове не нашлось места мыслям о завтрашнем утре или тем более следующей неделе. До каникул в Рирдене еще семь учебных дней. У нее оставались пациенты. А еще взятая на прокат машина, которую нельзя держать вечно. Потом книга, которую, как предполагалось, опубликуют. Существовала очень даже реальная вероятность, что ее имя – и, господи, ее лицо – уже фигурировали в местных сводках новостей или на веб-сайтах, и их мог увидеть любой из ее коллег, любой из пациентов, любой родитель учеников Рирдена, любой человек, знавший ее мужа лучше, чем она сама. Но прямо сейчас весь кошмар казался слишком абстрактным, чтобы тратить на него скудные остатки рассудка или силы воли. В данный момент Грейс окружал крошечный мирок, простирающийся на расстояние выдоха, не дальше.

– Все у нас образуется, – сказала она сыну, и затем в слабой надежде на то, что хотя бы он ей верит, снова повторила эти слова.

Глава семнадцатая

Неопределенность и недоверие

Уже позже Грейс поражалась тому, насколько легко оказалось разбить свою жизнь на куски. Жизнь – постоянно напоминала она себе – настолько размеренную и стабильную, что даже ее адрес, несмотря на некоторые кратковременные перемещения, не поменялся с самого ее рождения. Детские ясли и садик, куда ходила она, а затем ее сын, приятные прогулки по Мэдисон-авеню, где менялись лишь названия магазинов и виды чрезвычайно дорогих товаров в витринах, кофейни, автобусные остановки, гувернантки со всех концов света, водившие или возившие в колясках своих подопечных на игровую площадку на Восемьдесят пятой улице… Все это стремительно исчезает. Останется лишь неодолимое стремление согреться и добыть средства к существованию, а спокойствие сменяется состоянием неопределенности и недоверия.

На следующий день она перегнала машину через границу штата Коннектикут в город Питтсфилд, штат Массачусетс, где, как ни странно, без лишних разговоров, купила одну из подержанных машин автопрокатной компании – ничем не примечательную «Хонду». Затем они с Генри отправились в оптовый торговый центр недалеко от Грейт-Баррингтона, чтобы купить пуховые одеяла, зимние сапоги и термобелье (такое, как ей казалось, надевали лыжники). В большом хозяйственном магазине Грейс нашла комнатный электрообогреватель, который продавец расхваливал как совершенно безопасный, и пистолет для работы с герметиком – Грейс не была уверена, что знает, как им пользоваться, к тому же вообще сомневалась в его нужности, но все равно купила – скорее для самоуспокоения. Потом они отправились в супермаркет. На обратном пути Грейс свернула по дорожному указателю на длинную боковую дорогу к домику с острой деревянной крышей, где торговали древесиной, и договорилась с пришедшим в изумление мужчиной в промасленной куртке, чтобы тот доставил им три с половиной кубометра напиленных дров. Она привыкла покупать дрова небольшими охапками, завернутыми в пластик, и была не совсем уверена, что собой представляют эти три с половиной кубометра, но он обещал привезти ей весь груз к утру, так что это было хоть что-то. Генри, обычно не отличавшийся тягой к покупкам, за весь день попросил для себя лишь одно, кроме шоколадного батончика с орехами, – антологию статей о спорте, которую увидел в супермаркете. Грейс купила ее сразу, ни секунды не раздумывая.

Вернувшись домой, они постелили одеяла на большую кровать и залезли под них. Генри – с книгой о спорте, которую начал читать еще в машине, а Грейс – с большим блокнотом, пытаясь восстановить список пациентов, в первую очередь тех, сеансы с которыми были назначены на ближайшие дни. Всем им необходимо, по крайней мере, написать уведомления по электронной почте. А большинству потом придется и позвонить. Сейчас она об этом думать не собиралась. Комната, не та, где она спала летом с детского возраста, а та, которую по-прежнему считала «родительской», в лучах скудного зимнего солнца казалась какой-то чужой, унылой и безрадостной. Стены из старых сучковатых сосновых досок выглядели иссохшими, словно из них исчезло что-то такое, что ощущалось лишь в теплую погоду. Старые картины – какие-то еще со времени бабушки и дедушки, какие-то купленные ею на блошином рынке у шоссе 7 – словно подернулись пеленой и поблекли.

Осмотревшись как следует, Грейс поразилась, что тут нет ни одного предмета, имеющего какое-либо отношение к ее жизни. Ни единого. В нью-йоркской квартире она внимательно оценивала каждую вещь, что попробовала сделать и здесь. Старые фотографии, четыре поколения ее семьи, на законных основаниях владевших этим домом, казались лишенными смысла, а их совместные фото с Джонатаном выглядели особенно оскорбительными. Детские поделки (ее и Генри), занятные находки, принесенные из леса или с берега озера, книги, привезенные из города и оставленные здесь на полках, вырванные из журнала «Нью-Йоркер» статьи, старые номера трех-четырех научных журналов, за публикациями в которых она следила, – какое отношение все это имело к ней теперь, тут, где они с сыном свернулись под совершенно новыми пуховыми одеялами на старой родительской кровати? И как долго это продлится? До конца вечера? Или до окончания новостного цикла? Или целый год?

Или до окончания ядерной зимы, когда кто-то (кто именно?) даст сигнал отбоя?

Даже думать об этом было невыносимо, так что Грейс решила отвлечься на дела, запланированные на утро понедельника. Первым делом составила текст письма пациентам: «Ввиду важных и непредвиденных обстоятельств мне необходимо взять отпуск и временно приостановить практику. Я не могу должным образом передать мое самое искреннее сожаление, что придется прервать нашу совместную работу на неопределенный срок. Я, разумеется, с удовольствием помогу вам найти временную замену в лице другого психоаналитика, так что если вам нужны рекомендации, или вы бы хотели обсудить альтернативные варианты, пожалуйста, в любое время пишите мне на электронную почту…»

Последнее было не только жестом вежливости, хотя в данный момент Грейс не могла просматривать свою электронную почту. Прошлым летом она заплатила местной провайдерской компании за установку вай-фай роутера, и тот работал, пусть и медленно, однако теперь ни она, ни Генри – что куда существеннее – не смогли заставить его заработать снова. Так что Грейс направилась – движимая необходимостью, осторожно и в полном ужасе – к деревенской библиотеке Дэвида М. Ханта, старинному кирпичному зданию, мрачный вид которого идеально соответствовал ее состоянию. Потратив полчаса на регистрацию, она словно воздвигла невидимый барьер между собой и всеми своими пациентами. Сеансы им больше не потребуются, твердила она себе, раз за разом нажимая «отправить», простым движением перерезая ниточку доверия, которым пациенты по неосторожности к ней прониклись. Грейс отказалась сделать массовую рассылку и отправляла одно и то же письмо всем пациентам индивидуально – каждая такая отправка причиняла боль, словно очередная щепотка соли на ране.

После она откинулась на спинку стула, глядя в бездушный монитор на небольшой подставке в тихом, устланном коврами библиотечном зале, и отметила про себя, как же тихо и спокойно это все завершилось. Или нет, не совсем тихо и спокойно. Это напоминало шепот, раздавшийся в полном безмолвии пещеры – прокатившийся с оглушительным эхом и исчезнувший навсегда. Почти никто не счел нужным ей ответить. Одна женщина, наведывавшаяся к Грейс только в периоды обострения, прислала письмо с просьбой о рекомендации. Лиза, брошенная жена, муж которой жил сейчас с другим мужчиной в квартире с картиной Марка Ротко, прислала очень доброе, прекрасно написанное письмо, выражая надежду, что у Грейс «все-все» образуется. (Грейс даже думать не хотела, сколько из этого «всего-всего» известно Лизе.) А Стивен, вечно разъяренный сценарист, выкроил минутку в своем напряженном графике и обозвал Грейс «двинутой дырищей».

Эта фраза почти заставила ее улыбнуться. Почти.

Странно, но единственным человеком, выразившим искреннее негодование ее отъездом, оказался не один из пациентов, не директор школы, где учился Генри (Роберт лишь коротко написал, что Генри с радостью примут обратно в любое время, и Грейс оставалось только надеяться, что так оно и будет), и даже не отец (который обрадовался ее звонку, но задал столько жутких вопросов, что Грейс, сославшись на плохую связь, сбросила вызов). Это был Виталий Розенбаум. Он постарался ей объяснить, какое огромное неудобство доставляет ему внезапное прекращение занятий с его учеником и какими пагубными последствиями чреваты любые пробелы в музыкальном образовании Генри. Грейс прочла его письмо с какой-то сладкой ностальгией по временам блаженного неведения. Учитель музыки обычно не пользовался электронной почтой и сдался лишь тогда, когда один из учеников привез ему старый компьютер, установил операционную систему, доходчиво и тщательно объяснил (и даже распечатал инструкции), что нужно пошагово сделать, чтобы написать, отправить и получить электронное письмо. И Виталий Розенбаум пользовался электронной почтой в исключительных случаях, когда был лишен более приятных и привычных форм общения. Но все же ему удалось передать (в трех сжатых и неточно составленных сообщениях) всю полноту своего неудовольствия отсутствием Генри, он даже дерзнул высказать предположение, что Грейс пренебрегает материнскими обязанностями, поскольку по неким эгоистическим соображениям увезла сына из города.

Виталий Розенбаум, по крайней мере, явно был не из числа тех, кого интересуют новости. Он не читал ни «Нью-Йорк пост», ни «Нью-Йорк таймс», ни журнал «Нью-Йорк». Не смотрел шестичасовые новости. Не зависал на сайте NY1.com. Старик настолько замкнулся в своем не особо счастливом мирке, что понятия не имел о причинах отсутствия Генри Сакса.

Как же Грейс жалела, что остальные люди не такие.

Выделенного ей времени оказалось недостаточно, и Грейс продлевала сеанс снова и снова, чтобы отменить очередную встречу, сообщить новости очередному человеку, постепенно разрывая связи со своей прошлой жизнью. В деревенской библиотеке мирно шептались посетители, а где-то на юге, всего в нескольких часах езды отсюда, воцарился хаос, и постукивание по клавишам клавиатуры стало для Грейс своеобразной границей между этими мирами. Сидя на вращающемся кресле перед компьютером, она разрывалась между двумя противоположными желаниями – знать и не знать, как изменилась ситуация. И в итоге победило последнее.

Потом она выйдет из системы, встанет и отправится на поиски Генри, который уже прочел антологию статей о спорте и приступил к биографии Лу Герига. Грейс отвезет сына домой в промерзлое здание на берегу покрытого тонкой коркой льда озера по крайней мере еще на день. В камине она разведет огонь (и этому придется научиться), уложит Генри на диван и укроет одеялами, включит свет, чтобы он мог читать, а сама приготовит что-нибудь горячее. А затем, когда прохладный дневной воздух постепенно сменится ночным морозом, Грейс, вероятно, предпримет осторожную попытку обдумать сложившиеся обстоятельства.

Наверняка она знала только одно: где бы ни находился Джонатан, он все еще был вне пределов досягаемости Мендозы, О’Рурка, Полицейского управления Нью-Йорка и, насколько ей было известно, ФБР и Интерпола. В противном случае Мендоза сразу бы ей позвонил. Вообще-то Мендоза и вправду звонил раз в несколько дней, не только чтобы выяснить, общалась ли она с Джонатаном, но и узнать, как дела у нее и у Генри. (Она считала себя обязанной отвечать на эти звонки, потому что Мендоза никак не препятствовал ее отъезду.) Грейс никогда не брала трубку, если звонил не Мендоза или не отец, но поскольку ее мобильник прослушивался, выключить его она не могла. Телефон же, номер которого указан во всех справочниках по нью-йоркским психоаналитикам (узкая специализация: семейные пары), трезвонил постоянно, и пришлось отключить звук. Голосовые сообщения Грейс слушала только от знакомых людей, все остальные сразу же удаляла. Но вдруг, за несколько дней до Рождества, зазвонил старый телефон, висевший на кухне, его архаичный треск она слышала разве что в сериалах середины XX века. Телефон бренчал беспрерывно, начиная примерно с двух часов дня и до самого позднего вечера. Определителя номера в нем, конечно, не было – Грейс вообще сомневалась, что этот телефон возможно так модернизировать. Все еще колеблясь, она положила руку на трубку.

Сняв ее и не сказав ни слова, Грейс после некоторой паузы услышала возбужденный и взволнованный женский голос:

– Это Грейс?

Грейс очень, очень аккуратно повесила трубку, словно стараясь не напугать женщину на другом конце провода. Потертый шнур, соединяющий телефон с розеткой над плинтусом, вдруг показался ей жутким, и она выдернула штекер.

Значит, кто-то уже знает, где спряталась Грейс, но никто пока не приехал. Это хорошо. Ведь ради этого она сюда и прибыла, верно? Чтобы убежать подальше из города, где все ее ищут? И, очевидно, журналистам не очень-то хотелось мчаться за ней в какую-то деревню в Коннектикуте. Всего лишь соседний штат, но Грейс – а значит, и вся история тоже – больше не представляла собой такой важности, чтобы за ней гнаться. Эта мысль обнадежила Грейс, вселила крупицу уверенности.

Но тут она вспомнила, что кого-то действительно убили и двое детей остались сиротами. Весь оптимизм сразу пропал.

Грейс оказалось легко оборвать все связи со своей прежней жизнью. Но она понимала, что не заслужила этой привилегии, стоило только вспомнить о «забрызганной кровью квартире» и о том, что пришлось увидеть Мигелю Альвесу.

Проведя целый час за унизительным телефонным разговором с незнакомым служащим банка «Морган Стэнли», Грейс узнала, что деньги с ее счетов никуда не исчезли. По крайней мере, не все – 16 декабря, в день убийства Малаги Альвес, с ее счета были сняты и обналичены двадцать тысяч долларов.

«С пачкой наличных и пригоршней драгоценностей ты можешь податься куда угодно», – с горечью подумала Грейс.

В обстоятельствах, в которых оказалась она с сыном, можно было считать привилегией даже возможность убежать в старинный дом, пусть промерзший и отапливаемый дровами. Ведь у нее были деньги и на эти самые дрова, и на еду. Но тот факт, что всю недвижимость, в том числе и на Манхэттене, она получила в наследство, сейчас вызывал некое чувство вины. Хотя нет, не вины. На самом деле Грейс всегда гордилась тем, что не заботилась о деньгах и не гонялась за экстравагантными вещами. Но опять же – она могла себе это позволить.

Теперь же, коченея от холода в родительской кровати, где лежала рядом с сыном (целиком погрузившимся в биографию Лу Герига), в домике, который четыре поколения ее семьи называли «домом» (по крайней мере, на теплые летние месяцы), с холодильником, полным продуктов, беспечно купленных на кредитную карту, с новой (пусть и далеко не роскошной) машиной, бездумно купленной на средства с той же кредитной карты, Грейс с яростью подумала: «Мне не в чем себя винить».

Однако эта ярость длилась недолго.

Иногда поздними вечерами, когда Генри уже спал, она, надев куртку, выходила из дома с пачкой сигарет, найденной в одном из кухонных ящиков. Она понятия не имела, чьи они и как сюда попали. Грейс спускалась к воде, ложилась на покрытый инеем причал и закуривала. И шальная радость возвращалась, обжигая горло, широкой струей заполняя легкие и разносясь с кровью по всему телу. Она наблюдала, как белое облачко дыма ускользает в ночную тьму – явственное доказательство того, что по крайней мере в эту минуту она жива, пребывает в здравом уме и более-менее способна действовать. Ей подумалось, что именно это и вызывает зависимость – яркое подтверждение собственного существования. Это опьяняло. Это вселяло необходимую уверенность и придавало сил.

Она не курила восемнадцать лет, с того самого вечера, как повстречала будущего онколога, но не помнила, чтобы когда-то раньше курение вызывало у нее такой шквал эмоций. Теперь, затянувшись, Грейс ощутила, что в миг, когда в ее жизни появился Джонатан, кто-то будто нажал огромную клавишу «пауза», которую отпустил только сейчас. Внезапно она словно вернулась в те студенческие годы, когда все большие решения и события еще ждали ее впереди. Вот только теперь у нее появился ребенок и некая символическая профессия.

А еще книга, которую вот-вот напечатают. Во всяком случае, ее готовили к печати, когда Грейс покидала Нью-Йорк. На экране телефона то и дело мелькали имена: Сарабет, Мод, Дж. Колтон. Грейс не ответила ни на один из их звонков. А сообщения даже не открывала. Почти развлечения ради она гадала, что они сочли нужным ей сказать. Статья в «Вог» так и не появится. Издание «Тудэй» вряд ли захочет снова взять у нее интервью, разве что, наверное, в связи с гибелью Малаги Альвес. Что же до самой книги… «Кто, – Грейс намеренно заставила себя закончить эту мысль, – сознательно обратится за консультацией к эксперту по семейным отношениям, чей муж завел роман с другой женщиной? Или имел ребенка от своей любовницы? Или вообще убил эту женщину? Или обворовал жену, наврал ей и бросил ее на выжженной земле неопределенности и неизвестности…»

Нет, это не боль. Что бы Грейс ни чувствовала в этот момент, лежа на спине и окоченев от холода, пуская дым в морозный ночной воздух, но это точно не боль. Однако боль не заставит себя ждать. Она была близко, очень близко. По ту сторону стены, и никто не знает, как долго эта стена продержится.

Грейс снова затянулась и выдохнула дым, глядя, как он поднимается вверх. Когда-то ей нравилось курить – но не потому, что она сомневалась во вреде курения или хотела умереть. Она не была ни невеждой, ни мазохисткой. Но тем памятным вечером она, вернувшись в квартиру, которую снимала вместе с Витой на Центральной площади, прикончила последнюю пачку сигарет, сидя на пожарной лестнице, думая о Джонатане и о его планах на жизнь. Ему она никогда не говорила, что курила. Просто больше этот факт не имел для нее значения, ведь самое важное тогда только начиналось. Но ведь это значит, что Грейс врунья, да?

В подвале переплеталось столько коридоров, и как так вышло, что она очутилась именно в том? И разве важно, что по этому коридору просто ходили чаще, чем по другим? Теперь Грейс думала, что все это уже не имело значения. Самое главное: она совершила ошибку и слишком долго не видела правды. Так она оказалась на краю причала зимней ночью, объятая и парализованная ужасом. А ее сын, почти подросток, только что лишившийся отца, свернулся калачиком, чтобы согреться в нетопленом доме, вырванный из своей привычной жизни и отчаянно нуждающийся в мудром совете, а она даже объяснить ничего ему не могла.

«Я с этим справлюсь», – подумала Грейс, выдыхая дым.

Дым утекал в застывшее небо, иссиня-черное, усыпанное сверкавшими звездами. Они и луна служили единственными источниками света, кроме лампы в гостиной и старого фонаря над крыльцом, в котором горела лишь одна лампочка из трех. В деревне пустовали почти все дома, кроме еще одного – каменного коттеджа у дальнего конца озера. Из трубы вилась тонкая струйка дыма. Вокруг было тихо. Очень, очень тихо. Разве что иногда ветер приносил откуда-то обрывки музыки, причем очень необычной. Грейс показалось, что музыка эта похожа на звуки какой-то скрипки, но не той, которую оценил бы Виталий Розенбаум. Эти звуки навеивали мысли о южных горах, где люди рядком сидели на крылечках и смотрели на деревья. Иногда по ночам она слышала один инструмент, иногда больше: вторую скрипку и, возможно, гитару. Однажды Грейс показалось, что она услышала человеческие голоса и смех, и тогда заставила себя сосредоточиться на этих звуках, словно могла смутно припомнить, на что же они походили.

Но по большей части слышалось лишь потрескивание дров в очаге и шелест переворачиваемых страниц.

Приближалось Рождество – день, о котором она вообще не думала, – и утром Рождественского сочельника Грейс повела себя как ни к чему не готовый муж. Впервые оставила Генри одного дома и поехала на север в Грейт-Баррингтон, чтобы купить ему какой-нибудь подарок. Но когда наконец добралась до торгового центра, то обнаружила, что некоторые магазины уже закрываются, и побежала вдоль витрин, в отчаянии глядя на бесполезные, непонятные, неуместные и ненужные вещи. Слоняясь между стеллажами в книжном, Грейс искала книгу, которая заинтересовала бы Генри, но вскоре пришлось убедиться, что здесь ей ничего подобного не найти. На такой подарок сын просто сказал бы «спасибо», потому что его приучили благодарить всех, сделавших что-то из вежливости. Грейс знала, что такого ему будет недостаточно. Во всяком случае, в этом году.

Поэтому она отправилась в спортивный отдел, заставив себя пролистывать книгу за книгой. История клуба «Янкиз». Хорошо. Книга о Негритянской бейсбольной лиге – это хотя бы история. И что-то о Национальной футбольной лиге – она выбрала эту книгу потому, что открыла ее наугад и прочла вполне пристойное по стилю предложение. Еще одну книгу, про баскетбол, взяла, даже не открывая, потому что уже чувствовала себя ужасно оттого, что проявляла высокомерие и снобизм. И еще набор дивиди-дисков с документальными фильмами о бейсболе Кена Бёрнса и Линн Новик – это она, возможно, даже посмотрит вместе с сыном. В подарочную упаковку все завернули прямо на кассе.

По пути к выходу Грейс заметила книги о браке и семейной жизни и почувствовала, как замедляет шаг. Она заставила себя посмотреть на них внимательнее. Несколькими годами ранее Грейс остановилась у такого же стеллажа в Верхнем Ист-Сайде, чтобы подыскать нечто полезное для своих пациентов и не только. Книги о том, как пробудить страсть у желанного мужчины. Вытянуть у него приглашение на свидание, привязать к себе и склонить к свадьбе. То есть нагородить массу преград на пути к собственному счастью. Сколько заблуждений. Сколько вредных советов. Где же холодный рассудок, с помощью которого женщина выбирает себе, например, бюстгальтер («нигде не жмет, сидит хорошо») или собаку («вот эта порода моему стилю и ритму жизни подходит лучше всего»)? Разве к выбору будущего спутника жизни не стоит подходить столь же практично? Разве при выборе мужа нужно не считывать то, что написано открытым текстом, а выдумывать какие-то радужно-туманные толкования?

И раз за разом читательницы всех этих книжек о том, как заполучить и привязать к себе кого-то, приходили к ней в кабинет и признавались в своих провальных ошибках, сетуя на разбитую жизнь. Им казалось, что они неверно заполучали и неправильно привязывали. Муж, скорее всего, флиртует с другими женщинами оттого, что она потолстела. Холодность мужчины по отношению к своему маленькому ребенку (к родным жены, ко всем ее подругам и, в конечном счете, к ней самой) вызвана тем, что она отказалась от заманчивого повышения на работе и, наверное, перестанет быть достойной женой, если они заведут второго ребенка. Женщины сами виноваты во всем. В преступлениях, реальных или мнимых. Это они недостаточно задумывались, недостаточно старались и слишком мало от себя требовали. Словно самолет рухнул на землю лишь потому, что сидевшие в салоне женщины перестали махать руками.

И самое худшее, размышляла Грейс, стоя в отделе «Семья и семейные отношения», состоит в том, что они действительно виноваты – только вот истинную причину этой вины не видят. Они не неверно заполучали и не неверно привязывали. Причина в том, что они изначально выбрали неверный путь. Вот в чем главное. И в какой же книге об этом говорится?

Свои заметки (которые потом лягут в основу книги) Грейс начала записывать довольно осторожно и неуверенно. Как-то раз, когда назначенный пациент не смог явиться на сеанс, у нее вдруг появился незапланированный час свободного времени. Предыдущая пара ушла разъяренной, и кабинет еще продолжал дрожать от напряжения и полной бесполезности высказанных увещеваний. В этот внезапно выпавший ей час передышки Грейс села за стол и написала нечто вроде манифеста о состоянии своей профессии, очень сожалея, что психоаналитики, казалось, не желали вслух заявлять об очевидном (или вообще не видели очевидного). Сколько раз они выслушивали бесконечные потоки жалоб мужей или жен на их повседневную жизнь и при этом думали: «Но вы же об этом давно знали». Знали, уже когда познакомились или начали встречаться. По крайней мере, ко времени помолвки – абсолютно точно. Вы знали, что он в долгах: это вы оплатили его задолженность по кредитной карте! Вы знали, что, выходя вечерами из дома, он всегда напивается. Вы знали, что он считает вас ниже себя по интеллекту, потому что он окончил Йельский университет, а вы – всего лишь Массачусетский. А если вы не знали, то надо было разузнать и задуматься, потому что все было яснее ясного даже в самом начале ваших отношений.

Для пациентов Грейс поезд давно ушел: когда доходило до обсуждения в кабинете психоаналитика, то взаимоотношения оставалось уже только принять как данность. Но у ее читательниц еще был шанс осмотреться и призадуматься. Вы сможете узнать и разглядеть все с самого начала, если будете внимательны, если станете приглядываться, прислушиваться и анализировать. Вы сможете это узнать, а затем критически использовать свои знания, даже если он вас любит (или ему так кажется), даже если он называет вас своей избранницей, даже если обещает сделать вас счастливой (чего, наверное, не может ни один человек в мире).

И Грейс сама хотела поведать эту истину женщинам.

«Потому что я такая компетентная и знающая», – пожурила она себя.

Как любой из принадлежащих к пишущей братии, страстно желающий и стремящийся подняться над толпой простых смертных и громогласно донести свои идеи до благодарного народа, Грейс думала: «Да здравствуем мы! Да здравствую я!»

Ну вот, все и кончилось.

По дороге домой с пакетом продуктов для праздничного стола и подарками для Генри, Грейс так крепко вцепилась в руль, что заныла спина. На улице стало еще холоднее, и она напряженно следила за дорогой, высматривая смертельно опасные полосы наледи. Лед сплошным слоем покрыл дорогу сразу за поворотом на Чайлд-Ридж, связывавшую почти все расположенные на берегу озера дома. Одолев ее почти на черепашьей скорости, Грейс подняла глаза и увидела стоявшего у почтового ящика мужчину. Позади него был каменный коттедж, скорее всего, тот самый единственный обитаемый в это время года дом у озера, и даже желание Грейс побыть в полном одиночестве не устояло перед чисто практическим соображением. Наверное, очень даже неплохо установить соседские отношения с единственным человеком в округе, обитавшим в разгар зимы в здешней глуши.

Он поднял руку, Грейс осторожно затормозила.

– Здравствуйте! – поприветствовал он ее. – Я так и думал, что это вы.

Грейс опустила стекло на пассажирской двери.

– Здравствуйте, – ответила она. Голос ее прозвучал как-то неестественно радостно. – Я – Грейс.

– О, я знаю, – отозвался он. На нем был длинный пуховик, очень поношенный, в нескольких местах из дырочек торчали перья. Мужчина казался ее ровесником, может, чуть постарше, его очень короткие волосы уже поседели. В руках он держал почту: газеты, рекламные листовки, письма. – Лео Холланд. Мы вашу маму с ума сводили.

Грейс рассмеялась, удивившись своему смеху.

– О господи, вот уж точно. Простите меня, бога ради.

Надо же – она извинялась за свою маму через несколько десятков лет после тех событий. Марджори Рейнхарт так и не забыла те летние месяцы, когда домик ее родителей был единственным на побережье. Мальчишки с дальней окраины своими моторными лодками и водными лыжами так ее доводили, что она регулярно разносила послания с просьбой не шуметь. Возможно, опускала их именно в этот почтовый ящик, подумала Грейс.

– Ах, оставьте, – добродушно произнес он. – С тех пор столько воды утекло, и в озере тоже!

– Ну ладно, – кивнула Грейс. – Вы здесь все время живете?

– Нет, не совсем. – Он переложил почту в другую руку, а освободившуюся сунул в карман пуховика. – Я тут в творческом отпуске. Сидел дома, пытался закончить книгу, и тут мне стали названивать. Расширенное совещание в отделе, пересмотр темы. Даже дисциплинарные вопросы. Так что я решил сбежать до самого окончания отпуска. У вас ведь неутепленный дом, верно? Извините, это не очень личный вопрос?

Он улыбался. Хотя это больше походило на насмешку.

– Неутепленный. А у вас?

– Более или менее. Там не то чтобы по-настоящему тепло, но пуховик снять можно. Ну а вы-то как выходите из положения?

– Ой, – пожала она плечами, – сами знаете. Электрообогреватели, одеяло на одеяле. Ничего, держимся.

– Держитесь? – нахмурился Лео Холланд.

– Я тут с сыном. Ему двенадцать. Вообще-то мне уже пора. Я впервые оставила его там одного.

– Ну, если он там, то уже не один, – заметил Лео. – Возле дома на дороге машина припаркована. Я только что мимо проходил.

Грейс попыталась дышать ровнее. Сколько она отсутствовала? Часа два? Или три? Ее объял ужас.

Соседний штат – это, в конце концов, не так уж и далеко. Или же она… или же вся эта история… не столь уж и незначительная, как ей хотелось верить.

– Помощь нужна? – спросил Лео Холланд, внезапно посерьезнев.

– Нет. Мне… пора.

– Разумеется. Однако приходите ко мне на ужин. Вдвоем. Может, как-нибудь после Нового года?

Она, наверное, кивнула. Сама точно не знала. Грейс вела машину по дороге, окруженной с обеих сторон деревьями – только справа изредка мелькала ледяная корка замерзшего озера. Миновала второй дом, третий, четвертый и пятый. Думала она только об одном: Генри сейчас наедине с кем-то. С репортером. С отвязным наркоманом. С кем-то из любопытных и хорошо информированных соседей или просто людишек, чье имя – легион. Сведения они черпают из журнала «Пипл» и телеканала «Керт-ТВ», которые считают своим долгом смаковать чужие кошмары. Грейс думала, пыталась не думать – и снова думала о ком-то в холодном доме рядом с ее сыном. Этот человек сидит на диване, задает вопросы о чем-то, что не имеет к ним с Генри никакого отношения, выводит мальчика из себя… Или, возможно, – и тут она поняла, почему ее переполняет гнев, – рассказывает ему об отце факты, которые он (да и она тоже) не готов услышать.

А страшнее всего была мысль, что это мог быть Джонатан. Но нет, не мог это быть он. Он бы не вернулся. Грейс со злостью подумала, что у него бы смелости не хватило решиться на такое.

Дорога свернула вправо, и тут, взволнованно вглядываясь в темноту, Грейс разглядела свой дом и припаркованную рядом машину. Ее удивление было столь же сильным, сколь и облегчение. На площадке, освободившейся после ее отъезда два (самое большее – три) часа назад, расположился немецкий седан такой марки, за руль которой никогда бы не сел мало-мальски уважающий себя еврей. Но Ева – «контролировавшая» состав автопарка – была не из тех, кто обременяет себя излишними сантиментами. Похоже, неожиданно и наперекор всякой логике, на Рождество приехал отец Грейс.

Глава восемнадцатая

Рождество в глуши

Грейс с отцом сидели вдвоем на старом зеленом диване у самого очага, задрав ноги на сундук, и потягивали дымящийся горячий чай. Она заметила, что в доме теперь значительно потеплело, и задумалась: а ведь по приезде она не сумела разобраться в системе отопления. Сейчас в очаге весело полыхал огонь. Отец хорошо его разжег – он это умел, несмотря на то что горожанин.

– Ну, здравствуй, – довольно сердечно и искренне поприветствовал ее отец.

Грейс увидела, что Генри держит в руке какой-то незнакомый предмет: портативный дивиди-проигрыватель. Они с дедом что-то смотрели, Грейс пока не поняла, что именно. На долю секунды она ощутила сильнейшее раздражение.

– Пап, – Грейс слышала себя словно со стороны, – ты когда приехал?

Отец посмотрел на Генри. Тот, то и дело поглядывая на небольшой экран, пожал плечами.

– Может, с час назад? Я развел огонь.

– Понятно. А это что – подарок на Рождество до праздника?

Отец посмотрел на проигрыватель в руках у внука. Потом нахмурился.

– Э… нет, нет. Вообще-то он мой. Я просто подумал, может, Генри его посмотрит, пока он здесь. – Он снова обернулся к дочери. – Не возражаешь?

– Нет-нет, – кивнула Грейс. – Конечно, не возражаю. Спасибо, – нехотя добавила она, а потом обратилась к сыну: – Генри, – прозвучало это довольно строго, словно тот в чем-то провинился, – ты поблагодарил дедушку?

– Ну, разумеется, – вставил отец. – У твоего сына великолепные манеры.

– Это «Космическая одиссея 2001 года», – добавил Генри. – Они только что нашли на Луне минолеты.

Грейс вмиг забыла о своем раздражении.

– Минолеты?

– Монолиты, – поправил внука Фредерик Рейнхарт и снова повернулся к Грейс. – Схватил первый фильм, что под руку попался. Один из детей подарил мне эту коллекцию. Величайшие научно-фантастические фильмы всех времен.

Один из детей. Один из Евиных детей, иными словами.

«У тебя только один ребенок», – чуть не вырвалось у нее.

– Типа один из десяти, – весело пояснил Генри. Он, похоже, был в полном восторге.

Если Грейс что-то и раздражало сильнее, чем увлеченные спортом подростки, так это подростки, увлеченные научной фантастикой. Ее культурный, чуткий и тонко чувствующий сын, играющий на скрипке, теперь принялся читать книжки о бейсболе и смотреть фильмы о космических кораблях. И с самого их приезда сюда к скрипке даже не прикоснулся. А Грейс, сама не зная почему, даже не сделала ему замечания.

– Ну, – за нее словно говорил кто-то другой, – это очень мило.

– Скучал я по нему, – сказал отец, обнимая Генри. На отце была водолазка в рубчик, мягкая, серого цвета. Когда-то ему такие покупала мама. А теперь покупает Ева. – По вам обоим, – добавил он. – Захотелось приехать и убедиться, что у вас тут все в порядке.

Грейс отправилась на кухню. Как только она узнала машину, как только ее отпустил жуткий, липкий страх, она принялась не спеша вынимать все из багажника, потому что на улице было слишком холодно, чтобы ходить за пакетами дважды. Теперь она разгружала сумки и пакеты, со стуком выставляя банки на деревянную столешницу.

«Скучал по вам…»

Конечно!

«По вам обоим…»

Правильно!

Большой супермаркет оказался уже закрыт, когда Грейс до него доехала, так что пришлось закупиться в магазине поскромнее, товары в котором не соответствовали рекомендациям Марты Стюарт для меню праздничного стола. На столешнице стояли две банки густого клюквенного желе, банка жареного лука и банка грибного крем-супа. Это Рождество у Грейс явно будет в стиле «ретро». Она вообще в последний момент решила, что будет праздновать Рождество, и надеялась, что отец не ждал от нее изысканных блюд.

– Грейс? – услышала она его голос. Отец стоял на пороге кухни.

Индейка лежала на самом дне пакета, под замороженной стручковой фасолью. Это даже была не целая индейка, только грудки. И уже зажаренные.

– Что? – раздраженно отозвалась она.

– Надо было сначала тебя спросить. Извини.

– Да, – согласилась Грейс. – Человек у дороги сказал мне, что тут припаркована машина. Ты бы хоть позвонил.

– Ну вообще-то я звонил, и много раз. Пытался дозвониться. Вон туда, – показал он на телефон в кухне. – Наверное, не заставал тебя дома.

Грейс вздохнула. Она не догадалась сказать ему, что отключила телефон.

– Нет, это ты меня извини. Мы тут живем, как затворники. Затворники-луддиты. Но совершенно сознательно.

– Значит, ты не знаешь, что происходит, – произнес отец, и это был не вопрос. Грейс расслышала едва заметные нотки неодобрения в его словах. Наверное, он думал: «А разве не по незнанию ты нажила себе все эти проблемы?» Впрочем, может, ей и показалось.

– В деталях? Нет, не знаю. Хотя в общих чертах – да. И мне кажется, хорошо, что мы сюда приехали.

Отец кивнул. Как же он осунулся, подумала Грейс. Кожа под глазами, испещренная сеткой сосудов, истончилась и стала похожа на бумагу. Всего за несколько недель он постарел лет на десять. «И за это тебе тоже спасибо, Джонатан», – подумала Грейс.

– Я хочу помочь, – продолжил Фредерик Рейнхарт, – и приехал сюда, чтобы узнать, что могу для тебя сделать.

Грейс вздрогнула. В подобной ситуации они еще не оказывались. Сейчас они были, как два одиноких путника на узком горном перевале. Вопрос не в том, кто уступит дорогу, а в том, кто оценит проявленное уважение. Абсурдная проблема, подумала Грейс.

Чтобы как-то успокоиться и замять неловкость, она понесла индейку к холодильнику, но, открыв его, обнаружила, что полки забиты оранжево-белыми пакетами. Не успев толком сообразить, что к чему, она очень обрадовалась.

– Я заехал в супермаркет «Забар», – объяснил отец, хотя объяснения были излишни. – Решил привезти сюда частичку дома.

Грейс кивнула, не закрывая дверь холодильника. Ее вовсе не удивило, что слезы начали жечь глаза.

– Спасибо, – ответила она.

– Генри любит рубленую печенку, – сказал отец. – Я привез побольше и положил в морозилку. И штрудель тоже хорошо держит заморозку.

– С каких это пор ты стал примерным домохозяином? – рассмеялась Грейс, но отец, похоже, воспринял вопрос на полном серьезе.

– Ева прекрасно готовит и не видит смысла ходить в места вроде «Забара». Я давным-давно понял, что если хочу, чтобы салат из огурцов и копченая лососина оставались частью моей жизни, то мне надо самому их покупать. Я помню печенье, которое ты любила в детстве.

Сочные зеленые, оранжевые и белые полоски, политые шоколадом. Это лакомство Грейс обожала, как никакое другое. От одного взгляда на него на душе потеплело.

– Знаешь, я привез всего понемногу, – добавил отец. – Даже кнейдлах.

– Иудейский сочельник, значит, – улыбнулась Грейс.

– Похоже на то, – согласился отец, освобождая место на полке для индейки из супермаркета.

– Рождество в штетле.

– Вифлеемская звезда над Буковско, – рассмеялся отец. Буковско – так называлось местечко в Галиции, где жил его дед.

– Ой-ой.

– Моя бабушка не возражала. Ее сестра, кстати, дала мне впервые попробовать свинину. Как сейчас помню – до невозможности вкусную сардельку.

– И так мы оказались здесь, – вежливым тоном сказала Грейс. – В аду.

– Нет. Это только сейчас так кажется. – Отец отошел от холодильника и придержал для нее дверь открытой. – Ты из этого всего выкарабкаешься, Грейс. Ты стойкая.

– Правильно.

– И Генри тоже стойкий. Это сильный удар, я ни в коем случае не преуменьшаю. Но Генри всегда был окружен заботой, и у него есть голова на плечах. Если мы будем с ним честны, он все выдержит.

Грейс едва не проронила что-то очень дерзкое (и, возможно, злобное), но вдруг подумала, что вела себя с Генри очень даже не по-честному. Под видом «защиты», она почти ничего не рассказала сыну о том, что произошло – и до сих пор происходит – с его семьей. Но каждый раз, когда она представляла себе разговор начистоту, ее охватывал страх и решимость моментально ускользала. И это тогда, когда слово «вместе» стало принципом ее жизни, ее мантрой.

– Мы будем с ним честны, – пообещала она. – Только не прямо сейчас. Я слишком многого сама не понимаю. Сначала надо здесь устроиться.

– Устроиться – это очень важно, – осторожно согласился отец. – Стабильность и безопасность для подростка – самое главное. Как я понимаю, вы тут останетесь?

Грейс пожала плечами.

– А как же твоя практика?

– Я ее временно приостановила, – ответила она, отметив, что думать об этом – одно, а озвучивать – совсем другое. Слова показались ей нереальными. – Пришлось.

– А как же школа Генри?

– В Коннектикуте тоже есть школы.

– Рирдена в Коннектикуте нет.

– Совершенно верно, – отрезала она. – А Хочкис подойдет?

Закрыв холодильник, отец посмотрел на нее:

– Кажется, ты все уже просчитала.

– Да. – Хотя на самом деле о Хочкисе она подумала впервые.

– А как же твои друзья и подруги?

Грейс шагнула к ящику, тому самому, где лежала теперь уже наполовину пустая пачка сигарет, и достала штопор. Потом сняла с верхней полки бутылку красного вина.

И что ей, спрашивается, отвечать? Что ни одна подруга или знакомая из того, что она теперь со смехом называла «прошлым», не удосужилась подать о себе весточку? Грейс это точно знала. Пролистывая список вызовов на своем онемевшем мобильнике, она увидела, что их там просто нет – одни рвачи-репортеры, детективы, а также непрекращающиеся звонки от Сарабет и Мод, которые она старалась игнорировать.

От этой мысли стало не по себе.

– Похоже, я их всех растеряла, – наконец нашлась с ответом Грейс.

Отец грустно кивнул. Должно быть, решил, что друзья ее покинули из-за скандала. Но они с самого начала оставались в стороне – вот в чем ее проблема. Наконец-то Грейс это поняла.

– Кстати, Вита звонила, – проговорил отец как бы между прочим, словно эта информация не имеет значения. – Я ей сказал, что ты здесь. Она живет где-то в Беркшире. По-моему, она сказала, где именно, но я не запомнил. Она с тобой не связывалась?

У Грейс перехватило дыхание, и она повернулась к старому настенному телефону. Сколько раз тот звонил, прежде чем она его отключила? А когда она всего один раз взяла трубку… то услышала женский голос. Это был голос репортерши? Или нет?.. У Грейс дрожали руки, когда она втыкала штопор в пробку бутылки.

– Дай-ка мне, – сказал отец, и она ему уступила. – Так и ни одной весточки от нее?

Грейс пожала плечами. Ей до сих пор не верилось, что звонить могла Вита.

– Я сказал, что очень рад ее слышать. Мне показалось, она очень за тебя переживает.

«Ну, не она одна», – подумала Грейс, наблюдая, как отец разливает вино. Но тут же вспомнила, что переживающих не так уж и много. Однако неприятнее всего было осознавать, что подруга, исчезнув из ее жизни так давно, решила вернуться сейчас, когда в этой жизни царил такой хаос.

– Отлично, прекрасно, – сказала Грейс, принимая бокал. Вино чуть горчило и сразу слегка ударило в голову.

– Она работает в… в реабилитационном центре, кажется. Подробностей я не спрашивал. Она разве тоже не психоаналитик?

«Знать ничего не желаю», – подумала Грейс, а вслух ответила:

– Она училась на психоаналитика. Давно это было. Я без понятия, чем она занимается.

– Может, вы снова подружитесь. Так иногда случается. Когда умерла твоя мама, я получал весточки от людей, о которых и думать забыл. Лоуренс Давидофф, помнишь такого?

Грейс кивнула. Сделала еще глоток вина, и по телу разлилось тепло.

– И Дональд Ньюман. Мы вместе воевали в Корее. Долгие годы жили в пяти кварталах друг от друга и никогда не пересекались. Знаешь, это он познакомил меня с Евой.

– Правда? – удивленно посмотрела на него Грейс.

– Его жена была агентом по продаже недвижимости. Ева и Лестер купили у нее квартиру на Семьдесят третьей улице. Так что после смерти твоей матери он решил устроить наши жизни.

Грейс хотелось спросить: «И как скоро?» Она никогда не знала наверняка.

– Спасибо, но для устройства собственной жизни я не нуждаюсь ни в каких старых друзьях или подругах.

– Сомневаюсь, что Вита думала о чем-то подобном. Как я уже говорил, она казалась очень расстроенной. И если ты когда-нибудь… узнала бы… о чем-то подобном в ее жизни – уверен, тебе бы тоже захотелось получить от нее какую-то весточку.

Грейс была совсем в этом не уверена, а потому ничего не ответила. Она подошла к буфету, чтобы достать тарелки. Потом вынула столовое серебро и салфетки. Затем вернулась к холодильнику и попыталась сообразить, что бы подать на ужин.

Отец и вправду привез всего понемногу. В холодильнике стояли спреды, сыры и пластиковые контейнеры из огромного отдела кулинарии в «Забаре», на столе лежал тонкий длинный багет, полный пакет бубликов и уже нарезанная на ломтики буханка черного хлеба. А рядом с холодильником пристроилась горка шоколадных батончиков, которые продаются на кассах.

– Вот это да! – изумилась Грейс, разворачивая тушку семги сантиметров в пять толщиной, нарезанную на тонкие лоснящиеся ломтики, обернутые в полупрозрачную пергаментную бумагу. – Прелесть какая. Вот за это огромное спасибо!

– Не за что, – ответил отец. Положив руку дочери на плечо, он стоял у нее за спиной, заглядывая внутрь холодильника. – Этого хватит?

– Накормить все население поселка? По-моему, да. На самом деле сейчас тут только мы одни. Не считая мужчины в каменном доме.

– На другом краю?

– Да.

Отец улыбнулся.

– Один из тех мальчишек, что на водных лыжах катались? Тот самый дом?

– Ну да. Он стал профессором в колледже. Сказал, что проводит здесь творческий отпуск, книгу пишет.

Отец нахмурился.

– А дом у него утепленный?

– Нет, по-моему, нет. Он меня о том же спрашивал. Но зима же не навсегда. Надо только январь перетерпеть, а потом будет легче, я уверена. А если уж совсем худо придется, обоснуемся в мотеле.

Похоже, эти слова отца не успокоили. Он стоял и смотрел, как она выкладывает на доску сыр. Грейс перелила суп из банки в кастрюлю из нержавеющей стали и поставила греться.

– Мне бы очень хотелось, чтобы ты жила не так вот, – произнес он серьезным тоном, словно высказывал какую-то радикальную идею.

«Вот уж правда». Грейс поначалу чуть не рассмеялась, но, вспомнив дом в городе, свою прежнюю жизнь, ощутила прилив ярости. Здесь… здесь так тихо – спокойствие и почти полное безлюдье, – а к тому же чертовски холодно. Но прежнюю ее жизнь поглотил ад. Она не могла вернуться в город.

– А что собираешься делать, когда выйдет твоя книга? – спросил отец. – Ведь тогда тебе придется вернуться. Разве ты не раздавала все те интервью? Помнится, ты упоминала даже о телешоу.

Перестав помешивать суп в кастрюле, Грейс посмотрела на отца.

– Папа, – произнесла она, – с этим все кончено. Ничего не будет.

Ее слова поразили отца. Он выпрямился и посмотрел на дочь с высоты своего роста. Лицо у него обмякло, резко проступили морщины.

– Это они тебе так сказали? – спросил он.

– А им ничего и не надо говорить. Их сейчас интересует только одно: моя семья, а об этом я говорить не могу. Ни с кем, и уж тем более на телевидении. Сама знаю, что надо мной смеются…

Отец попытался возразить, но она лишь отмахнулась. Довольно слабая попытка.

– Я думала, моя книга сможет кому-нибудь помочь. Думала, мне есть что сказать людям о том, как выбрать себе спутника жизни, но сказать мне нечего. Совсем. Я консультант по брачно-семейным отношениям, и мой муж завел любовницу. Любовницу, которую он, возможно, убил.

Отец широко раскрыл глаза.

– Грейс, – осторожно произнес он. – «Возможно»?

Она покачала головой.

– Я не пытаюсь ничего усложнять или утверждать, – тщательно подбирая слова, ответила Грейс. – Просто… пока говорю «возможно». Дальше этого предела я идти не готова.

Она окинула взглядом кухню. За окном совсем стемнело. Снова наступил зимний вечер.

– У нее был ребенок от Джонатана, – услышала Грейс свой голос. – Ты об этом знал?

Отец уставился в деревянный пол. Ничего не ответил. Из соседней комнаты негромко доносилась мелодия вальса «На прекрасном голубом Дунае» из фильма на дивиди-проигрывателе.

– Я смутно о чем-то догадывался, – наконец произнес Фредерик Рейнхарт. – Он приходил ко мне за деньгами.

Очередная дурная весть вызвала уже привычный укол боли.

– Когда?

– М-м-м… – Отец задумался. – Может, в мае? Он сказал, что ты переживаешь насчет оплаты за учебу в Рирдене за этот год и тебе кажется, что Генри придется оттуда забрать.

– Это неправда, – сдавленным голосом ответила Грейс. – Такого вопроса никогда не возникало.

– Я так и понял. Сейчас. Но тогда он твердил мне, что ты ужасно переживаешь из-за денег и никогда бы ко мне не обратилась. Разумеется, я ему ответил, что вы оба не должны ни о чем волноваться. У меня всего один внук, и, к счастью, я в силах помочь ему получить образование. Но он попросил меня никому об этом ни слова не говорить, так что я молчал.

Грейс вцепилась в кухонный стол, чтобы не пошатнуться.

– Пап, прости меня. Я бы тебя никогда об этом не попросила. Мы ни в чем не нуждались! Мы жили просто прекрасно!

– Знаю. Но он говорил очень убедительно. Напомнил мне, что детские онкологи не относятся к высокооплачиваемой категории врачей. Добавил, что не может вынести самой мысли о том, что тебе с Генри придется чем-то поступиться, потому что он не очень много зарабатывает. Что по отношению к вам это нечестно и несправедливо.

Грейс покачала головой.

– В мае… Тогда он уже даже не работал. Мне сказали – в смысле, полицейские рассказали, – что, по-моему, в феврале состоялись судебные слушания о наложении на него дисциплинарного взыскания. Потом его уволили. Я ни малейшего понятия об этом не имела.

Отец оперся о кухонный стол, сцепив пальцы рук и закрыв глаза.

– Я дал ему сто тысяч долларов, – поведал он. – Мне не хотелось, чтобы он снова обращался ко мне за помощью. Не хотелось, чтобы ты пришла просить у меня поддержки. Я думал, все это для того, чтобы заплатить за обучение.

– Ну, – мрачно протянула Грейс, – может, и плата за обучение, но не за Генри. Джонатан платил за другого ребенка. Я, наконец, сама об этом догадалась.

– За кого?.. Что-то я не пойму. Разве это был не младенец?

– За старшего ребенка. Он был пациентом Джонатана в Мемориале. Так они и познакомились. Потом мальчик отправился учиться в Рирден. А директор… Похоже, он поверил, что мы с Джонатаном являлись, так сказать, спонсорами Мигеля. Возможно, оттого, что мальчик излечился от рака, а Джонатан был его лечащим врачом. Но об этом мальчике я ничего не знала. Я считала, что он учится на стипендию, – вздохнула Грейс. – Но стипендию эту выплачивал Джонатан. То есть на самом деле ее платил ты. Прости меня, пап.

Отец покачал головой. Когда Грейс снова на него посмотрела, то вдруг заметила, что он весь дрожит.

– Пап?

– Нет, все нормально.

– Прости меня, – повторила она.

– Нет. Не надо извиняться. Я просто… очень злюсь на себя. Злюсь на него, но больше всего – на себя. Как я мог допустить, чтобы он сотворил такое с тобой?

И только тут Грейс поняла, как сильно отец переживает из-за сложившейся ситуации. Не исключено, что переживает уже давно, и сама Грейс этому способствовала. Долгие годы она представала перед отцом удачно и успешно вышедшей замуж, успешной в профессиональном плане, родившей прекрасного внука. При этом, несмотря на то что они часто виделись, тепла в их отношениях не было. Грейс поймала себя на мысли, что никогда не проявляла к отцу особого интереса, ее не интересовали ни его заботы, ни стремления, ни то, как складывалась его жизнь. Ни теперь, ни раньше. Она регулярно являлась на еженедельные ужины с разговорами на строго определенные темы, но не чувствовала близости между ними и верила, что и он не чувствует. И только сейчас поняла, что отец, скорее всего, хотел бы быть ближе к дочери.

И что, если это действительно так? Что, если все это время отец нуждался в ней, а она даже не хотела этого замечать? Но ведь она и сама в нем нуждалась! Так же, как нуждалась и в матери! Грейс же вела себя так, будто обязана справляться со всем самостоятельно, а за нарушения ее ждет страшное наказание. Как же она была тщеславна, думая, что всю жизнь сможет играть по собственным правилам!

– Не ты это допустил, – ответила она, поставив бокал. – Он сам все это натворил.

– Я-то считал, что помогаю вам с Генри, – продолжил отец. – Думал: ну, я же знаю, какая ты скрытная и отстраненная. Ты никогда бы не обратилась ко мне за помощью. Сам не знаю почему. Но на самом деле я был ему даже благодарен. Сказал спасибо за то, что он предоставил мне возможность помочь вам. – Он с горечью и отвращением покачал головой. Затем вздохнул. – Ева обожает дарить детям всякие штуки, – произнес он извинительным тоном. – Но ты никогда и ничего не хотела получать в подарок.

– О, я много чего хотела, – поправила отца Грейс. – Но все это у меня было. Или мне так казалось. Знаешь, желать то, что у тебя есть, – в этом, наверное, и состоит секрет счастья, – улыбнулась она. – Чей-то афоризм, забыла, чей именно.

На плите раздалось шипение. Грейс достала из ящика деревянную ложку и помешала суп.

– Иметь, что хочешь?

– Нет, хотеть то, что у тебя уже есть.

– Ах, как просто! – отозвался отец. Он немного приободрился, Грейс стало полегче. Она положила ложку и обняла отца.

Через пару секунд на пороге кухни объявился Генри.

– Фильм какой-то очень странный, – покачал он головой. – Все эти цветовые переходы. А астронавт только что превратился в младенца. Я не понимаю, что происходит.

– Я тоже ничего не понимал, – ответил ему дед. – Возможно, Стэнли Кубрик рассчитывал, что все его зрители будут под кайфом. Но, когда мы с твоей бабушкой смотрели этот фильм впервые, то перед сеансом выпили лишь по бокальчику мартини. И этого было явно недостаточно.

Грейс отправила деда и внука накрывать на стол. Со дня приезда они впервые собирались поесть в столовой. До этого они с Генри ели на диване, поставив тарелки на колени и закутавшись в одеяла. На самом деле и сейчас не стало значительно теплее. Потеплела сама атмосфера в доме.

Они ели суп, а потом семгу прямо на бубликах, потому что так больше всего нравилось Грейс. Она выпила еще вина и принялась за темный шоколад, с удивлением отметив, что тот вполне сносный. Для сочельника в холодном доме, во время бегства из прежней жизни, в компании с отцом и сыном, которым причинил страдания Джонатан Сакс, любовь всей ее жизни, шоколад ее не разочаровал. Завязался разговор о бейсболе, и так, обо всем понемногу – по крайней мере, между Генри и ее отцом. Грейс вдруг узнала, что в свое время отец регулярно ходил на матчи, в детстве и юности болел за команду под названием «Монреаль Экспос». Он даже знал, как вести счет, что на деле оказалось труднее, чем кажется. Он пообещал внуку обучить его всем тонкостям этой премудрости, возможно, даже завтра. Когда Генри отправился спать, они некоторое время посидели в молчании, которое теперь не вызывало неловкости, пока Фредерик Рейнхарт не спросил, есть ли у Грейс хоть какое-то представление о том, куда исчез Джонатан и как ему удается скрываться от полиции.

– Господи, да нет же, – удивленно ответила Грейс. – Я ни малейшего понятия об этом не имею. Если бы я хоть что-то знала, то рассказала бы детективам.

– Должен сказать, я поражаюсь, как ему это удается. Только представь: стоит сделать лишь шаг или потратить хоть цент, и невольно окажешься на виду у толпы народа. Невероятно, что никто его не узнал. О нем же сообщают во всех новостях. Его лицо засветилось повсюду.

Грейс вздохнула, не желая вникать в значение этих слов.

– Он мог все продумать заранее. В смысле – как исчезнуть. Время у него было.

Отец нахмурился.

– Ты хочешь сказать, он все это спланировал? Заранее все обдумал и…

Он умолк. Возможно, забыл имя погибшей женщины. Или просто не смог произнести его вслух.

Об этом она вообще старалась не думать.

Грейс покачала головой:

– Я хотела сказать, что он больше не справлялся с ситуацией. Похоже, у него начались серьезные проблемы задолго до того дня, как он уехал и исчез. Он мог продумать, как спрятаться. Возможно, уже выбрал подходящее место, – осторожно сказала она.

Об этом она иногда размышляла. Разве что под словом «место» на самом деле подразумевала «человека». Может, у Джонатана был такой человек, или, вероятно, он сам был таким человеком. Может, сегодня днем или ночью, где-то вдали, ее муж прятался под чьим-то другим именем. Одно лишь предположение об этом вызвало у Грейс такую боль, что пришлось закрыть глаза и дождаться, пока отпустит.

– Джонатан очень умен, ты же знаешь, – наконец проговорила Грейс. – Хоть в этом я не ошиблась на его счет.

– Но ты тоже очень умная, – возразил отец. – И отлично разбираешься в людях – это твоя работа. Ты и книгу об этом написала…

Он осекся, хоть и было уже поздно: слово не воробей…

– Продолжай, – кратко бросила Грейс. – Не волнуйся, ты не говоришь мне ничего такого, чего бы я сама не знала.

Отец покачал головой, покручивая в длинных пальцах ножку бокала. Лицо его осунулось, и Грейс заметила, что волосы у него отросли чуть ниже обычной и неизменной линии. Неужели Ева ничего не замечает? Грейс сначала подумала об этом с привычной едкостью, но вдруг осеклась. Ведь даже щепетильную Еву так затронула трагедия ее семьи, что она совсем перестала уделять должное внимание своим ритуалам. Грейс следовало бы извиниться и перед мачехой – удивительно, но она в самом деле чувствовала вину перед ней. Вообще-то, Грейс была виновата перед Евой буквально во всем. Не единожды она внушала своим обозленным пациентам, что в случае прекращения счастливого брака из-за смерти одного супруга, второй поспешно стремится вновь найти себе пару. Это потому, что такой человек любил семейную жизнь, говорила Грейс. Фредерик Рейнхарт был счастлив с Марджори, вот и стремился снова обрести счастье. И ему показалось, что с Евой он это счастье найдет. Разве это не лучше, чем жить в скорби? Да и хотела бы сама Грейс, чтобы отец продолжал оплакивать маму?

«Психоаналитик, тебе самой пора лечиться», – мрачно подумала Грейс.

– По-моему, – начала она, – у меня просто сложилось представление, что такое хорошая и крепкая семья – на примере тебя и мамы. И я пыталась создать такую же семью. Я делала то, что делала мама, а Джонатан казался… – Она подыскивала верные слова для определения того, кем и чем тот казался, но тщетно. – И я считала, что Генри счастлив. Надеюсь, он и был счастлив. – Жутко было осознавать, что приходится говорить о счастье в прошедшем времени. – Я просто хотела быть похожей на вас и быть счастливой, как вы.

Грейс чуть не заплакала. Прежде она бы никогда не позволила себе такой слабости – но не то теперь время. Теперь слезы ее не удивляли. Только вот плакала не она. Плакал Фредерик Рейнхарт, адвокат и судебный поверенный, сидевший напротив нее за сосновым столом. Почти рыдал, прикрыв лицо руками. Ее отец – рыдает. Очень, очень долго это просто не укладывалось у Грейс в голове. Она наклонилась через стол и коснулась его тонкого запястья.

– Пап?

– Нет… – покачал он головой. – Не надо.

«Не надо? – удивилась Грейс. – Не надо – что?»

Ему нужно было выплакаться. Слезы лились долго. А ей оставалось только ждать.

Наконец отец встал и направился в ванную. Грейс слышала, как спустили воду в унитазе, а затем как вода полилась из крана. Вернувшись, отец был уже гораздо спокойнее. Сейчас он походил на своего отца – измученного и усталого человека со слезящимися глазами, которого Грейс едва помнила: странная и не совсем уместная фигура в углу гостиной на праздновании ее дня рождения. Фредерик Рейнхарт – как Грейс и Генри – был единственным ребенком, и отношения с отцом у него не заладились. О своем деде Грейс почти ничего не знала и не помнила, знала только, где он жил (Лодердейл-Лейкс, Рай, Флашинг, Элдридж-стрит, Монреаль, Буковско), и побывала на его похоронах, на которые страшно не хотела идти, потому что из-за них пришлось пропустить роскошную бар-мицву в Рирдене. Сейчас она даже не помнила, в чью честь был тот праздник.

– Мы не были счастливы, – внезапно сказал отец, шмыгая носом, как всегда после слез. – Я не был счастлив. И знаю, что Марджори – тоже. Я пытался обрести счастье. Сначала с ней, а потом без нее. Кажется, ради счастья я пошел бы на все.

– Но… – как будто издалека услышала Грейс свой голос. – Я никогда этого не замечала. Никогда, – подчеркнула она, словно он ошибался касательно своей жизни, а она, ребенок, видела все гораздо яснее. – А как же… – Грейс принялась лихорадочно искать доказательства того, что он ошибается, и поймала себя на мысли, что вспомнила о драгоценностях на мамином туалетном столике с зеркальными ящичками. – Но ты же всегда дарил ей драгоценности? Все эти брошки и браслеты. Мне казалось, так ты проявлял любовь и нежность.

Отец быстро замотал головой:

– Нет, это не так. Никаких проявлений любви и нежности не было. Совсем никаких. Я привык ударять налево, а в качестве извинения дарил ей очередную дорогую безделушку.

Он умолк, чтобы убедиться, что она его слушает, но Грейс его больше не слышала. Ярость оглушила ее, и ей захотелось встать и начать метаться по комнате.

– Ты покупал драгоценности – за это?

Грейс поразилась, что вообще смогла выдавить хоть слово.

Отец пожал плечами.

– Она никогда их не надевала. Брезговала ими, словно отравой. Она сама мне так сказала, когда я наконец спросил – мы тогда наряжались куда-то в гости. Среди подарков была брошь с изумрудом. Мне казалось, она будет прекрасно смотреться на платье, которое Марджори надела в тот вечер. Она сказала, что носить эту брошь все равно что носить на груди букву «А», как Эстер Принн[1].

Грейс закрыла глаза. Вспомнила эту брошь. Ее забрал Джонатан и увез неизвестно куда. Она понадеялась, что больше никогда не увидит это украшение.

– Я должен был перестать, – покачал головой отец, – прекратить это делать. Никому из нас не становилось лучше от моих поступков. Да это и невозможно – каждое украшение как напоминание. Я даже не помню наверняка, что мною двигало тогда. Иногда я приходил домой, а она что-нибудь раскладывала на туалетном столике. Мне казалось, будто она спрашивает: «Вот эту помнишь? А вот эту?» Зачем она себя так изводила? Я понимаю, почему она пилила меня, но себя-то – зачем?

– Тебе надо было обратиться к специалисту, – коротко бросила Грейс. – Тебе такое никогда в голову не приходило?

– Хочешь честно? Нет. Мое поколение такую вероятность даже не рассматривало. Если со стороны все выглядело хорошо, или вы, по крайней мере, могли жить бок о бок, то значит, все в порядке. А если нет, вы расставались. Никто всерьез не раздумывал над отношениями. Сам не знаю почему. Если бы она захотела, мы бы обратились к психоаналитику, но мне такое и в голову не приходило. Долгие часы за бешеные деньги лежать на кушетке и пытаться припомнить какое-то ключевое слово или событие из того времени, когда я барахтался в пеленках – и это все разъяснит. Я считал это глупостью. Да и наплевать мне было на мои неврозы. Я просто хотел уйти.

– Тогда почему не ушел? – спросила Грейс, уже начиная злиться.

Отец поднял голову и поймал ее взгляд, но мгновенно отвернулся.

– Я попросил развода, но, не получив ее согласия, отказался от этой идеи.

– Мама отказалась?

– Наотрез. Причин я так и не понял. Возможно, хотела помучить меня, но почему бы не стремиться к собственному счастью? Я же не хотел причинять ей боль. Она и так от меня натерпелась, – сказал он.

Грейс заметила, как отец вцепился в стол, судорожно сжимая край столешницы.

– Так что мы продолжали жить, как жили. После того, как ты уехала учиться в Рэдклифф, я снова поднял эту тему, и мне показалось, что на этот раз она всерьез задумалась над моим предложением, но у нее случился инсульт.

Они посидели за столом еще несколько минут. Грейс, к своему удивлению, обнаружила, что по-прежнему может потягивать вино, что дом не рухнул. Как будто ее мир только что не перевернулся – снова. «Что дальше?» – подумала она.

– Было очень горько это узнать, – наконец проговорила Грейс.

– Понимаю. Долгие годы я задавался вопросом, смог бы я как-то улучшить нашу жизнь. Сделать ее хоть немного более выносимой. Вообще-то я хотел больше детей.

– Ух ты! – ошеломленно воскликнула Грейс. – А почему?

– Просто мне нравилось быть отцом. Обожал наблюдать, как ты познаёшь мир. Ты была очень любопытным ребенком. Я не в академическом смысле – конечно же, ученицей ты всегда была прекрасной, – поправился он. – Но ты просто пристально на что-то смотрела, и я говорил твоей маме: «У нее в голове много чего откладывается. Она смотрит на все».

«Смотрит на все, – подумала Грейс. – И не видит ничего».

– Ты мог бы начать все с нуля, когда умерла мама, – по-прежнему не очень дружелюбно заявила она. – Тогда тебе было немного за пятьдесят. Ты мог обзавестись новой семьей.

Отец пожал плечами. Похоже, он только теперь задумался над этим.

– Думаю, да. Но я встретил Еву и обрел рядом с ней настоящий уют. А уют – это именно то, в чем я нуждался. Оказалось, это одна из основных потребностей, и ничего ужасно сложного в ней нет. Потом у меня появились ее дети и внуки, а впоследствии еще и Генри, и я наконец познал счастье. – Он посмотрел дочери в глаза. – Сама мысль о том, Грейс, что ты выстроила свой идеал семейной жизни на нашем с мамой примере, чрезвычайно огорчает меня. Мне следовало бы рассказать тебе правду еще много лет назад.

– А мне надо было настоять на подобном разговоре, – ответила Грейс. – Моей задачей как подростка было высмеивать родителей и издеваться над ними, а я этого так и не сделала. У такого подросткового бунта есть причина. Я же считала себя выше всего этого. – Она покрутила бокал с остатками красного вина. Одна капелька выплеснулась через край, и Грейс наблюдала, как та стекает по ножке. – Что ж, лучше поздно, чем никогда.

– Ева тобой восхищается, – поведал ей отец. – Хотя знает, что ты ее недолюбливаешь. Ее это очень огорчает.

Грейс кивнула. Она была не совсем готова обнять Еву как сострадающую, сочувствующую и любящую ее душу. Но попробовать сблизиться можно.

Грейс вдруг невольно спросила отца, не отдаст ли он ей мамин фарфор, и поразилась этому вопросу. Зачем ей потребовались символы родительского брака теперь, когда она знала правду о том, как они жили? И все же эти символы были осязаемы, и Грейс чувствовала, что в данных обстоятельствах они ей нужны.

– Я бы хотела забрать его себе, – напрямую заявила она отцу. – Он много для меня значит.

– Мамин – что? – ничего не понимая, переспросил он.

– Мамин фарфор. Лиможский «Хевиленд», который вам подарили на свадьбу. Мне неприятно, что Ева им пользуется ежедневно. Я знаю, это глупо… – проговорила она.

– Тарелки и чашки? – переспросил отец, все еще сомневаясь, верно ли ее понял.

– Да. Я знаю, это очень старомодно, но все же думаю, что вещи с вашей свадьбы должны были перейти ко мне. Сама знаю, как это звучит. – Грейс действительно поняла, что со стороны ее требования звучат некрасиво. – Я не жадная, но это же посуда моей мамы. Мне казалось неправильным, что этот фарфор получила твоя вторая жена, а не я, дочь. Вот и все, – закончила она.

– Конечно же, ты можешь забрать посуду. Все, что тебе понравится. Ева всегда твердит мне, что надо избавляться от накопившихся вещей, и у нее полно своих сервизов. Думаю, этот фарфор я хранил из-за своей сентиментальности. Мне казалось, тебе будет приятно, когда мы собираемся на ужин, принимать пищу из тех же тарелок, из которых ты ела в детстве. Но разумеется, я привезу этот фарфор сюда.

– Не стоит спешить, – ответила Грейс, чувствуя себя идиоткой. – Просто, когда этот кошмар закончится, если закончится, я бы хотела, чтобы Генри окружали вещи, не связанные с Джонатаном. Пусть это будут вещи из моего прошлого. Я хочу, чтобы у меня было прошлое, которое можно передать Генри. Необязательно идеальное, но по крайней мере не отцовская ложь.

Закончив фразу, Грейс вдруг поняла, что и сама готова оставить эту ложь в прошлом, двинувшись навстречу будущему.

Глава девятнадцатая

Роковая ошибка

С первого дня в детском саду до того памятного утра, когда ей вручили диплом малинового цвета, Грейс обучалась только в частных школах и потому поразилась, с какой легкостью Генри приняли в седьмой класс местной средней школы Хусатоник Вэлли. Никакого официального заявления о приеме, никаких выяснений, сколько свободных мест осталось в классе и есть ли у нее связи с кем-то из попечительского совета школы или из приемной комиссии. Грейс в страшном волнении звонила секретарю школы, а от нее попросили лишь после рождественских каникул подготовить невероятно «демократичный» пакет документов, которые она собрала без малейшего труда. А именно: свидетельство о рождении Генри, копия лицевого счета за пользование коммунальными услугами в доме на озере на имя родителя или опекуна Генри плюс табель и характеристика с прежнего места учебы, которые Роберт Коновер тотчас выслал по электронной почте (отличные оценки и похвальные эпитеты преимущественно в превосходной степени).

И все равно в первые дни после Нового года Грейс одолевало беспокойство. Как Генри справится с переводом из элитной манхэттенской частной школы в болото муниципального образования самого низшего уровня? Вдруг местная школа окажется страшно примитивной по сравнению с Рирденом (а что если тут складывать и вычитать учат только в седьмом классе?), или же все остальные ученики тут поголовно нюхают клей и фанатеют от видеоигр? Вдруг здесь считается нормой травля одноклассников (в Рирдене же администрация бдительно следит за поведением учащихся и беспощадно борется с травлей детей во всех ее проявлениях)?

Грейс скрывала эти опасения от Генри – и правильно делала, поскольку сыну не терпелось вырваться из «заточения» в их маленьком домике на практически пустынном берегу озера и вновь вернуться в мир двенадцатилетних. В самое первое утро она повезла его на машине, поскольку забыла (если вообще знала), что теперь ее сын посещает муниципальную школу и имеет право на поездки от дома и обратно на школьном автобусе. У ворот школы проследила, как Генри скрылся за дверью. Потом направилась прямиком домой и буквально рухнула на кровать, едва в силах натянуть на себя одеяло.

Грейс просто рассыпалась на куски, чего никоим образом себе не позволяла с той самой первой секунды, когда увидела мигающий значок у себя на мобильном. Она стойко терпела крах своей прежней жизни, бегство в Коннектикут и заботы о том, как согреться (хоть как-то) и прокормиться, приезд отца на Рождество, все хлопоты и приготовления к тому, чтобы снова отправить Генри в школу. Все это время она была самой собой: небольшого роста, неглупой и способной женщиной, которая не прекращала заниматься делами и казалась вполне благоразумной. Что бы ни случилось, у Генри была мать, готовившая сыну завтрак и чистую одежду по утрам. Однако теперь, когда Генри дома не было и в эти часы материнская опека ему не требовалась, Грейс наконец поняла, как много сил потратила на решение всех этих проблем. Она начала стремительно слабеть, пока совсем не упала без сил.

Все время она проводила, лежа на боку и глядя в никуда. Лежала так долгими часами, пока кости не начинали болеть, – то задремывая, то снова просыпаясь. Потом, снова забыв, что сын может приехать на школьном автобусе, Грейс вскакивала и в страхе упустить время ставила будильник на четырнадцать сорок пять, после чего вновь занимала прежнее положение.

Так проходили дни. Это сделалось чем-то вроде работы: отвезти Генри в школу, пролежать несколько часов, снова встать, забрать его из школы. Грейс очень ответственно относилась к выполнению своих обязанностей. Очень строго соблюдала расписание. Но при этом не чувствовала ничего, кроме тупого давящего отчаяния и легкого головокружения из-за того, что частенько забывала поесть. Время от времени Грейс думала: «Сколько это все будет продолжаться?» Но по большей части в мыслях царила пустота. Пустота на месте ее разума казалась безграничной – словно огромная комната с покрытыми толстым слоем грязи окнами и истертым и скользким полом. Вот в каком месте пребывала Грейс, пока Генри не было дома. Когда в четырнадцать сорок пять звонил будильник, она вставала, переодевалась, заглядывала в холодильник, составляла список покупок и уезжала за сыном. Из этого теперь состояла ее жизнь. На большее Грейс пока была не способна. И так продолжалось изо дня в день, одно и то же. По крайней мере, каждый учебный день.

Генри же все суровые испытания обошли стороной. В самый первый день он безо всяких усилий влился в свой новый седьмой класс, где его встретили весело и добродушно, без каких-либо вопросов о том, какими судьбами его занесло в самое сердце Коннектикута посреди учебного года. В конце первого дня он вышел из школы уже с двумя друзьями, которым не терпелось узнать, чем он увлекается. Когда он сказал, что увлечен аниме, приятели пришли в восторг.

– Анимация, – нахмурилась Грейс. Они обедали в пиццерии «Смитти» в Лейквилле.

– Аниме. Это японская мультипликация. Ну, знаешь, «Унесенные призраками», например.

– Ну да, – ответила Грейс, хотя ничего о таком не слышала.

– Слышала о Хаяо Миядзаки?

– Нет, не знаю такого.

– Так вот, он аниме снимает. Он вроде японского Уолта Диснея, только гораздо лучше. В общем, у Дэнни есть дивиди-диск «Небесного замка Лапуты», и он пригласил меня в субботу посмотреть его вместе. Можно я схожу, а?

– Конечно, – ответила Грейс с притворным восторгом, совершенно не желая отпускать сына от себя во время выходных. – Как ты сказал… «Хижина на небесах»?

О таком мультике она слышала, но не могла представить, что в нем могло привлечь мальчишек-подростков.

– Да нет же, «Замок». Он типа основан на «Приключениях Гулливера» и какой-то индийской легенде, а действие происходит типа в Уэльсе. У Миядзаки много такого «типа». – Генри рассмеялся, как будто пошутил. Грейс растерялась. – Но у Дэнни японская версия с английскими субтитрами, так лучше.

– Ага. Хорошо. Ладно, – кивнула она. – Итак, аниме. И с каких это пор? Раньше ты мне об этом ни слова не говорил.

– Папа в прошлом году водил меня на «Ходячий замок», – простодушно ответил Генри.

– Ага, – кивнула она с наигранной веселостью. – Отлично.

И они быстро двинулись дальше.

На следующее утро Генри снова отправился в школу, а Грейс – улеглась в кровать.

Приятно удивил тот факт, что школа оказалась довольно сильной. По обществознанию проходили тему о работе Маргарет Мид на Полинезийских островах, история началась с периода активных боевых действий в Гражданской войне с опорой, как выяснилось, на множество первоисточников. По английскому языку и литературе обязательный список включал, что обычно и предполагается – «Алую букву», «Убить пересмешника», «О мышах и людях» – причем без каких-то «неканонических» альтернатив, которые в последние годы нью-йоркские частные школы добавили для демонстрации политкорректности. А по математике школа даже опережала Рирден. Грейс не без удовольствия узнала, что Генри нужно подготовиться к контрольной по французскому, а в следующую пятницу ему предстоит делать доклад о литературном образе Джима Финча.

А еще Генри выразил желание вступить в бейсбольную команду.

– А как же скрипка? – спросила она у него. Впервые они подняли этот вопрос.

– Ну, мне нужно выбрать между обычным оркестром и духовым. Или хором.

Грейс вздохнула. Зал ленивых скрипачей, пиликающих заглавную тему из фильма «Форрест Гамп», – иная вселенная по сравнению с пыльной гостиной Виталия Розенбаума, но пока что…

– Я думаю, обычный оркестр. Идет?

Генри мрачно кивнул. На том трудный разговор и закончился.

Грейс по-прежнему отвозила его в школу по утрам, а днем забирала домой, и, что странно, он никогда не возражал, хотя, разумеется, видел, как каждое утро его одноклассники гурьбой вываливаются из желтого автобуса, а после уроков снова набиваются в него. Возможно, думала Грейс, Генри каким-то образом понимал, насколько нужными стали для нее эти поездки – этот ритуал помогал ей чувствовать себя живой, отрывая от лежания под одеялом и смотрения в пустоту за стеной спальни.

Оказываясь дома, Грейс напряженно всматривалась в календарь, высчитывая, сколько уже дней все это продолжается. Но вот однажды утром в конце января, оставив Генри в школе, Грейс неожиданно для себя самой на обратном пути повернула не на юг – к озеру, к дому, к кровати и к будильнику, – а на север – к Фолс-Виллидж и к библиотеке. Там она сидела под портретами девятнадцатого века в узорчатых рамах и натюрмортами с цветами в одном из казенных кресел с высокой спинкой и читала подшивку газеты «Беркшир рекорд» с полезными статьями о местных спортивных командах и передовицами, посвященными решениям местной комиссии по зонам застройки. Затем, несколько дней спустя, она вернулась и снова принялась читать.

Иногда Грейс видела в библиотеке Лео Холланда, и однажды февральским утром они вместе отправились выпить кофе в кафе под названием «Кукольники» в нескольких шагах от Мейн-стрит. Она больше не воспринимала Лео как постороннего: его «повысили» из едва припоминаемого персонажа ее детских летних каникул, шалуна и проказника, выводившего из себя маму Грейс. После их встречи у почтового ящика он дважды ненадолго заходил к ним домой. Один раз – с большим пластиковым контейнером еды, которую он называл «куриным рагу» (возможно, не хотел показаться слишком претенциозным, называя это блюдо «петухом в вине»). В другой раз принес буханку хлеба с патокой домашней выпечки. Он заявил, что и то, и другое осталось после ужинов, которые он каждые полмесяца устраивал у себя для своей «группы». Грейс так и не поняла, что Лео подразумевал под словом «группа». Группа по изучению чего-то? Группа на сеансе с психологом? Это могла быть как группа любителей вязания, так и группа в поддержку организации «Международная амнистия». Однако когда Лео снова произнес это слово за кофе, Грейс не сдержала любопытства.

– А, это наш оркестрик, – ответил Лео. – Ну, мы предпочитаем называть себя группой. Мы по большей части любители среднего возраста побренчать на струнных. Слово «команда» как-то больше подходит для подростковых игрищ в подвале, понимаете? Хотя наш второй скрипач – именно подросток. Он сын моей подруги Лирики. Сама Лирика играет на мандолине.

– Лирика, – повторила Грейс. – Прекрасное имя для женщины, которая играет на инструментах.

– Ее родители были хиппи, – пояснил Лео. – Но ее это имя вполне устраивает. Она преподает игру на мандолине в Бард-колледже. Я тоже из Бард-колледжа. Кажется, я вам рассказывал.

– Вообще-то нет, – ответила она, помешивая сахар в своем капучино. – Вы говорили, что в творческом отпуске. Но не сказали, где преподаете.

– О, в Бард-колледже. Мне нравится эта работа, но только не во время творческого отпуска, – рассмеялся он. В углу зала кафе стоял массивный деревянный стол, за которым какой-то женский комитет устроил совещание, и Грейс сразу вспомнила свой женский комитет, заседавший за точно таким же столом. Где-то рядом стопку иллюстрированных книг по мотоспорту венчала фотография Лайзы Миннелли с ее автографом. На вид фотографии этой было лет двадцать.

– Отсюда до колледжа ехать меньше часа, но этого вполне достаточно, чтобы мне перестали названивать. Иначе работать просто невозможно. А наша группа, хочу сказать, уже больше пяти лет играет вместе. Сначала ребятам не очень-то понравилось, что придется ехать в такую даль, но стоило им тут появиться – все просто влюбились в это место. Берег озера – и тишина кругом. Ну, не совсем тишина, – поправился Лео. – Теперь мы устраиваем нечто вроде музыкальных вечеров. Иногда даже с ночевкой, если назавтра Рори не нужно в школу. Рори – наш второй скрипач. И на такие вечера мы готовим очень много еды.

– Благодарным ценителем коей я и являюсь, – с теплотой ответила Грейс.

– Да. Вот и хорошо.

– Ой! – воскликнула Грейс. – Так вот откуда доносится музыка. А мне иногда казалось, что откуда-то из леса. Это ваш оркестр? В смысле – группа?

– У нас чрезвычайно скромное число поклонников вокруг и в самом Аннандейле-на-Гудзоне, – с добродушным сарказмом ответил Лео. – Знаете, значительное число коллег. Студенты, надеющиеся на хорошие оценки при выпуске. У нас и название есть – «Дом на ветру». Это такие руины на Шетландских островах. По словам Колума – он один из нашей группы – в руинах этих очень много призраков. Он вырос в Шотландии, а на острова в походы ходил. Все об этом спрашивают, – немного смущенно добавил он, потому что Грейс не спросила. Но она непременно спросит.

– Вы так хорошо рассказываете. Как же мало я, оказывается, слышала.

Похоже, Лео решил больше не говорить о себе. Несколько секунд они сидели, довольно неловко глядя каждый в свою чашку. На другом конце зала женщины – теперь Грейс узнала в одной из них родительницу из школы Генри – объявили об окончании совещания. Открылась дверь, вошли двое огромных мужчин, и повариха – женщина с длинными седыми косами, аккуратно уложенными вокруг головы, – подбежав к стойке и перегнувшись через нее, принялась по очереди их обнимать.

– Вы говорили, что пишете книгу? – спросила Грейс.

– Да. К июню надеюсь закончить. Мне придется в этом году читать летний платный лекционный курс.

– А о чем книга?

– Об Ашере Леви, – ответил Лео. – Слышали о таком?

Сначала Грейс отрицательно замотала головой, но потом вдруг поинтересовалась:

– Погодите, вы не об Ассере Леви говорите?

– Да! – восторженно ответил Лео, словно она специально порадовала его тем, что знает даже это. – Ашер, иногда известный как Ассер. Я забыл, что вы нью-йоркская еврейка. Конечно же, вы знаете об Ассере Леви.

– Нет, не знаю, – возразила она. – Только имя. По-моему, в Ист-Виллидже есть школа, названная в его честь.

– И парк в Бруклине. И развлекательный центр. И улица! Первый землевладелец-еврей в Нью-Йорке и, вполне возможно, первый еврей в Америке. Вот это я так или иначе пытаюсь установить.

– Я понятия не имела, – рассмеялась Грейс. – Первый землевладелец-еврей в Нью-Йорке? Вы думаете, он мог бы себе представить клуб «Гармония» или Общину храма Эммануила?

– Вы имеете в виду Богоматерь Эммануилову? – спросил Лео. – Мой отец всегда так называл этот храм. Какое-то время он там молился. Потом сделался квакером, когда встретил мою мать. Он говаривал, что половина его класса по бар-мицве подались в квакеры или в буддисты. Сказал, что лучше станет медитировать на скамье в молельном доме, чем сидеть на полу, вот и стал квакером. К тому же у них наклейки на бамперы лучше.

– Я его вспомнила! – откликнулась Грейс, хотя не была до конца уверена, действительно ли вспомнила или ей так показалось – Он ходил в таком бесформенном вытянувшемся свитере, верно? Вроде в светло-зеленом?

– Ага, – кивнул Лео. – Это кошмар всей маминой жизни. Долгие годы она прятала этот свитер, надеясь, что отец о нем забудет и станет носить что-то другое, не вытянутое до колен. Но отец словно чуял этот свитер. Он всегда подходил точно к шкафу, к полке или к любому месту, куда мама его прятала. Но вот знаете, после смерти мамы он просто выкинул его на помойку. Однажды я увидел свитер в мусорном баке. И даже спрашивать не стал, зачем он его вышвырнул.

Грейс кивнула. Она думала о своем отце и о драгоценностях, застегнутом на молнию мешочке с украшениями, настолько ядовитом, что отец больше видеть его не мог.

– Моя мама тоже умерла, – сказала Грейс, сама не зная, к месту ли были эти слова.

Лео кивнул.

– Мне очень жаль.

– Мне тоже. Что ваша мама скончалась.

– Спасибо.

Они с минуту сидели молча. Особой неловкости в молчании не было.

– Не отпускает, да? – спросил Лео. – Смерть матери.

– Нет, не отпускает. Никогда.

Он сделал глоток кофе, потом, не думая, вытер губы тыльной стороной ладони.

– Моя мама умерла вот здесь, у озера. Она задержалась на несколько дней после отъезда отца и моего брата, чтобы закрыть дом. Это было одиннадцать лет назад. Мы так толком и не узнали, что именно случилось – возможно, отравилась угарным газом, но результаты вскрытия оказались неточными. Отец все равно поменял отопительный котел. От этого ему полегчало.

– Ужас какой, – проговорила Грейс, силясь припомнить, как выглядела мать Лео.

– А ваша как?

Она рассказала ему, как вернулась в Кембридж после весенних каникул на предпоследнем курсе, как неустанно надрывался телефон в ее комнате в общежитии, пока Грейс стояла в коридоре и лихорадочно искала ключ, и как она знала – даже во времена до сотовых телефонов: причина этого звонка серьезная и очень плохая. Так и вышло. У ее мамы в Нью-Йорке случился инсульт меньше чем через час после того, как Грейс уехала на вокзал. Грейс развернулась и рванулась назад, домой, и следующие нескольких недель, в течение которых мама так и не пришла в сознание, она практически не выходила из здания больницы и в отчаянии металась между мамой и отцом. В это же время Грейс узнала, что ей придется или пропустить целый семестр, или же вернуться в университет. Так что она вернулась. И с какой-то невероятной, жуткой, почти мистической точностью все повторилось. Телефон, надрывавшийся за крепкой дубовой дверью в Киркленд-хаусе, лихорадочные поиски ключа, что-то серьезное и ужасное. Она снова вернулась в Нью-Йорк, на этот раз уже до конца семестра, и смогла наверстать упущенное в учебе и сдать экзамены экстерном лишь к концу лета.

Той осенью она переехала из студенческого городка на квартиру к Вите и почти сразу познакомилась с Джонатаном. Теперь Грейс думала, как было бы хорошо, если бы тогда была жива мама. Как бы Марджори Уэллс Пирс Рейнхарт, на первом же «свидании вслепую» познакомившаяся со своим будущим мужем и сразу же влюбившаяся в него, а потом несчастливая в браке, отреагировала на телефонный звонок единственной дочери, ликующим и восторженным голосом описавшей ей молодого человека, амбициозного, чуткого, нежного, с взъерошенными волосами и без памяти в нее влюбленного?

Она бы сказала: «Будь осторожнее. Не торопись».

Она бы сказала: «Грейс, прошу тебя. Я в восторге, но не теряй головы».

Будь поумнее, иными словами.

– Очень жаль, что я не знал ее в зрелом возрасте, – вдруг сказал Лео. – В смысле – в моем зрелом возрасте. Знаю, что когда я был подростком, она меня недолюбливала.

– Ой, – машинально ответила Грейс, – дело не в вас. Мне кажется, мама была очень несчастным человеком.

Она впервые позволила себе сказать вслух нечто подобное. Впервые в жизни. Грейс вслушивалась в молчание, повисшее после этих своих слов, и поражалась сама себе. Ощутила ужас. Ей казалось, она выпустила на волю нечто ужасающее. Ее мать была несчастна. Грейс только что сама об этом заявила. Какой же опрометчивый и безумный поступок.

– Иногда все происходит так… неожиданно и скомканно, – произнес Лео, – что нам приходится придумывать рассказы. По-моему, в случаях со смертью это случается довольно часто.

– Что? – не поняла Грейс.

– Рассказ. Вы вернулись в университет. Зазвонил телефон. Вы снова вернулись в университет. И опять зазвонил телефон. Если послушать ваше изложение событий, то вы как будто вините себя в ее смерти.

– Вы считаете, я настолько зациклена на себе? – спросила Грейс, пытаясь решить, обижаться ей на него или нет.

– О нет, я вовсе не об этом. Безусловно, в некой мере каждый из нас зациклен на себе. Ведь мы – главные герои нашей жизни, так что, естественно, нам кажется, что мы всегда у руля. Но это не так. Мы скорее пассажиры у окна.

Грейс рассмеялась над его словами.

– Извините, – сказал Лео. – Это хронический недостаток всех преподавателей. Всегда обучай и поучай. Это если слова Дэвида Мэмета перефразировать.

– Ничего, – ответила Грейс. – Просто я никогда над этим не задумывалась. Хотя я вроде как психоаналитик.

– Это в каком смысле «вроде как»? – вопросительно взглянул на нее Лео.

Однако Грейс медлила с ответом, потому что сама толком не знала. Прошло много времени с той поры, когда она вспоминала о своих пациентах. А еще больше – с того момента, когда поняла, что больше не вправе учить других, как изменить жизнь к лучшему.

– Это моя профессия, – наконец сказала она. – Мне бы не хотелось ее обсуждать.

– Хорошо, – согласился Лео.

– Я, похоже, тут тоже в творческом отпуске, – продолжила Грейс.

– И ладно. Мы же это не обсуждаем.

– Нет, – согласилась Грейс.

Они сменили тему. Отец Лео во второй раз не женился, но у него появилась подруга по имени Пруди. Брат Лео, Питер, работал адвокатом в Окленде. У Лео была дочь.

– Ну вроде, как бы, – зачем-то пояснил он.

– У вас есть вроде как дочь?

– В свое время у меня сложились отношения с одной женщиной, у которой уже была дочь. Ее зовут Рамона. Дочку, а не женщину. С женщиной мы решили расстаться, сохранив самые лучшие отношения, и Рамона не исчезла из моей жизни, чему я безмерно рад, потому что обожаю ее.

– Расставание при сохранении наилучших отношений… – с легким удивлением произнесла Грейс. – Звучит просто прекрасно. По-вольтеровски!

Лео пожал плечами.

– Это, конечно, в идеале. Но более логичной причины попытаться что-то сделать я не вижу. Когда у вас есть дети. Даже «вроде как дети».

Он посмотрел на Грейс. Она чувствовала: Лео гадает, стоит ли спрашивать ее о чем-то личном. Иными словами, почему она живет здесь, на озере. И сын с ней рядом. Грейс украдкой глянула на левую руку, проверяя, не сняла ли кольцо. Кольцо все еще было на пальце, а Грейс об этом даже не задумывалась.

– И… часто вы с ней видитесь?

– Примерно раз в месяц на выходные. Ее мать живет в Бостоне, так что встречу организовать непросто, но возможно. А также приезжает на несколько недель летом, и вот с этим стали возникать трудности. Из-за мальчиков, – саркастически уточнил он.

Грейс улыбнулась.

– Да, именно из-за мальчиков! Это явно имеет большое значение для четырнадцатилетней девчонки. Недостаток мальчиков на дивном озере в живописном месте. Я пытался ей внушить, что мальчики ровным счетом ничего не стоят, однако она твердо решила все-таки поехать в летний лагерь с этими жуткими особями. А я должен довольствоваться тем, что заберу ее в Вермонте, а потом на неделю отвезу в Кейп-Код.

Грейс рассмеялась и допила кофе.

– Вот и довольствуйтесь, если знаете, что вам от этого хорошо, – поучительным тоном произнесла она. – Четырнадцатилетняя девчонка – очень мудреная и загадочная разновидность эктоплазмы. Будьте счастливы тем, что она вообще хочет вас видеть.

– Я счастлив, – пробурчал он. – Разве я выгляжу несчастным?

Он снова пригласил их с Генри на ужин, и опять Грейс ответила расплывчато и уклончиво, но не столь твердым тоном, как раньше. Позже она решила, что дело в Генри: мальчику Лео должен понравиться. К тому же Лео говорил, что было бы неплохо, если бы Генри принес свою скрипочку (он называл ее именно «скрипочкой», а не скрипкой), когда они придут в гости, потому что ему – Лео – очень хотелось бы послушать игру Генри. Или не хотел бы Генри как-нибудь на выходных принести с собой скрипочку (скрипку) и поприсутствовать или подыграть на репетиции их оркестра? А Грейс чуть не ответила, что Генри вообще-то не «присутствует» и играть его учили вовсе не так. И было очень трудно представить себе ученика Виталия Розенбаума просто «присутствующим» или подыгрывающим другим музыкантам (хотя старый венгр вряд ли вообще снизошел бы до того, чтобы называть Лео и других членов «Дома на ветру» музыкантами). Но Грейс ничего такого не сказала, хотя приглашение тоже не приняла. Но вдруг принялась расспрашивать – причем крайне неуважительным тоном, – в чем же все-таки разница между скрипкой и скрипочкой (иначе – народной скрипкой), и Лео ответил коротко и ясно:

– В отношении.

– В отношении, – повторила она с изрядной долей скепсиса. – Вот уж точно.

– Видете, как все просто, – добавил он, явно довольный собой.

– Но… в отношении к чему?

– О, я мог бы вам рассказать, но тогда не смог бы в полной мере ответить за последствия. Может, отложим эту тему на несколько недель?

Грейс ответила ему сухим кивком.

Потом они встали и вместе вышли из кафе. Лео помахал на прощание рукой женщине за стойкой, а Грейс, которой удалось хотя бы на час отвлечься от без мыслей о своей тяжелой жизни, вернулась к машине, села за руль и поехала на север.

Несколькими днями ранее у нее состоялся короткий разговор с Витой по телефону в доме у озера, и в надежде на повторение Грейс снова включила старый аппарат в розетку. И полминуты не потребовалось, чтобы отыскать рабочий телефон Виты в библиотечной интернет-комнате, но набираться решимости наконец набрать номер и позвонить пришлось долго. Разговор получился… ну, учитывая, сколько лет они дружили, слишком официальным и натянутым. Но Вита вдруг предложила встретиться, и не где-нибудь, а в своем офисе в Питтсфилде. Грейс моментально согласилась.

Однако она не то чтобы этого хотела.

Ну, она сама не знала, чего хотела.

Грейс ехала не спеша, то и дело высматривая наледь на шоссе 7, особенно на поворотах. Дорога наконец стала казаться знакомой. В роли мегаполиса у Грейс теперь был Грейт-Баррингтон, и именно сюда она ездила, когда не могла купить что-то в Канаане или в Лейквилле – то есть почти всегда. Она так сильно привязалась к беркширскому торговому центру, что прежняя любовь к «Эли» в Верхнем Ист-Сайде сильно померкла. Грейс также познакомилась с парой неплохих ресторанов, лавкой мясника и антикварным магазином, где среди прочего продавался фарфор «Хевиленд», который отец обещал ей отдать.

Она всегда считала Грейт-Баррингтон милым и уютным городом. Была тут на сто процентов американская Мейн-стрит, однако сам город круто изгибался, как шпилька, и казалось, что здесь целых два центра, и в каждом хотелось прогуляться. С этим местом было связано много воспоминаний: давно снесенный универмаг, в котором мама любила покупать обувь, книжный магазин «Буклофт», где Грейс душными летними днями выискивала старые книги по психологии, и огромный антикварный магазин, где они с Джонатаном купили пейзаж с косарями, который теперь висел у них в столовой на Восемьдесят первой улице.

Так это по-прежнему их картина? У них в столовой? Грейс была вовсе не уверена, захочется ли ей вновь увидеть этот пейзаж, как и что-либо другое, напоминающее о том, что раньше считалось ее семейной жизнью.

Небо помрачнело к тому времени, когда она проскочила Ленокс и направилась на северо-запад по названному Витой адресу. Дорога миновала полный жизни мир Беркшира с концертной площадкой «Танглвудз» и музеем Эдит Уортон, и потом за окном замелькали фермы, которые сменились промышленными окраинами Питтсфилда. До этой границы простирались детские воспоминания Грейс – здесь ее пару раз водили в Колониальный театр и каждое лето в один из непогожих дней – в музей Беркшира. Не исключено, что и Вита ездила с ней, когда гостила у Грейс в доме на озере. Странной казалась мысль, что Вита обустроилась в краю, с которым ее когда-то познакомила Грейс. Питтсфилд был из тех городов, которые проезжаешь проездом. Некогда величественные постройки теперь стояли в опасных районах, куда страшно заглядывать вечерами. Город увядал.

Медицинский центр «Портер» располагался в одном из зданий бывшего комплекса компании «Стэнли Электрик мануфактуринг». То был целый городок из строений, облицованных красным кирпичом. Но, глянув на табличку у поста охранника, Грейс повернула к перестроенному жилому дому с классической бело-зеленой отделкой и маленькой табличкой с надписью «Администрация». Она припарковалась, осмотрелась по сторонам и оценила сложившуюся ситуацию. Вита, согласно подписи в ее электронном письме, была исполнительным директором этого учреждения. Впрочем, в кирпичном городке располагался лишь главный офис, вся же компания простиралась от Уильямстауна на севере до Грейт-Баррингтона на юге. Согласно информации с веб-сайта, который Грейс изучала в библиотеке, центр занимался всем: интервенционным лечением наркомании, программами для несовершеннолетних матерей, индивидуальной психотерапией, групповой терапией по лечению фобий и депрессии, а также проводил назначенные по решению суда принудительные курсы лечения наркозависимых и лиц, совершивших преступления полового характера. «Вся психиатрия в одном флаконе», – подумала Грейс, рассматривая с водительского сиденья длинные кирпичные здания. Много лет назад, сразу после ее свадьбы, когда они с Витой переходили на выпускной курс (Вита специализировалась на социальной службе, Грейс – на психологии, но общей их целью было стать психоаналитиками со специализацией на индивидуальной терапии), Грейс пророчила своей подруге совсем иную профессиональную стезю.

«А я, к тому же, отличалась талантом предугадывать последствия», – мрачно подумала она.

Грейс застегнула куртку и подхватила сумочку. Через секунду заперла машину.

Внутри, в перестроенном парадном вестибюле, было тепло, очень тепло. Женщина примерно ее возраста с просвечивающей сквозь стремительно редеющие волосы кожей на голове пригласила Грейс присесть на строгих форм диванчик, украшенный белыми круглыми кружевными салфеточками. Грейс подчинилась и принялась рассматривать чтиво, которое предлагалось ожидающим посетителям: «Психология сегодня: краткие резюме» и иллюстрированную книгу по истории Питтсфилда. Грейс взяла последнюю и полистала: раскрашенные открытки с фотографиями заводов «Стэнли Электрик мануфактуринг», широкие улицы с элегантными домами в викторианском стиле – какие-то из них она, наверное, проезжала по пути сюда, – семейные пикники на траве и бейсбол, много бейсбола. Питтсфилд, очевидно, всегда был крупным бейсбольным центром. Надо будет рассказать об этом Генри.

– Грейси, – раздался голос Виты. Этот голос нельзя было спутать ни с чьим другим – немного резковатый, словно ей всегда чуточку не хватало дыхания, чтобы закончить фразу. Грейс повернулась, уже улыбаясь – если не кому-то еще, то по крайней мере себе самой.

– Привет, – отозвалась она.

Женщины внимательно рассматривали друг друга. Вита всегда была выше ростом, а Грейс – всегда стройнее, и это осталось неизменным. Но во всем остальном Вита изменилась почти до неузнаваемости. Каштановые волосы, некогда чуть не силой укладываемые в прическу «под пажа» (мать Виты считала, что такая стрижка идет всем), теперь были длинными, очень длинными, и почти совсем поседели. К тому же волосы выглядели так, как будто Вита никогда не причесывалась. Они развевались и завивались по своей воле, падали на грудь и на спину и выглядели настолько неожиданно и экстравагантно, что Грейс невольно задержала на них взгляд. На Вите были джинсы и добротные ботинки, черная блузка с длинным рукавом – очень демократично и скромно, плюс – подумать только! – шарфик от «Гермеса» на шее. Грейс поймала себя на том, что таращится на этот шарф.

– Ой, – сказала Вита. – Это я ради тебя надела. Узнаёшь?

Грейс кивнула, по-прежнему не зная, что ответить.

– Мы вместе ходили его покупать, верно? – наконец спросила она.

– Точно, – улыбнулась Вита. – На пятидесятилетие моей мамы. После долгой битвы ты заставила меня выбрать именно этот. И, конечно же, оказалась права.

Она повернулась к женщине за стойкой администратора, которая с напряженным вниманием прислушивалась к разговору.

– Лаура, это моя подруга Грейс. Мы вместе выросли.

– Здравствуйте, – сказала Грейс.

– Привет, – отозвалась Лаура.

– Мы купили этот шарф на день рождения моей мамы, – продолжала Вита. – Он ей очень понравился. Я никогда не ошибалась, следуя советам Грейс.

«Разве что при выборе одежды», – подумала Грейс.

– Может, поднимемся ко мне? – спросила Вита.

Потом развернулась и зашагала вперед. Грейс проследовала за ней вглубь дома и поднялась по узкой лестнице в помещение, которое когда-то, наверное, было спальней.

– Должна тебя предупредить, – проговорила Вита, открыв дверь для Грейс. – Хочу, чтобы ты подготовилась. Я собираюсь тебя обнять.

Грейс расхохоталась. Смеясь, легче сдержать слезы.

– Ну, тогда ладно, – наконец выдохнула она.

Подруги обнялись – и Грейс опять чуть не расплакалась. Они обнимались долго, без намека на неловкость. Разве что Грейс было немного не по себе.

Кабинет оказался небольшим. Единственное окно выходило на одно из длинных кирпичных зданий с прилегавшей к нему парковкой, но рядом росло дерево, которое немного скрашивало вид. Грейс представила, что когда-то здесь жил ребенок. Ей привиделись пришпиленные к стенам фотографии кинозвезд и шторы, отделанные декоративной тесьмой. На одной из полок за креслом Виты рядом с учебниками, журналами и стопками блокнотов стояли рамки с фотографиями детей.

– Чаю хочешь? – спросила Вита и вышла, чтобы его приготовить. Через несколько минут вернулась с двумя кружками.

– Вижу, ты все еще предпочитаешь «Констант Коммент», – заметила Грейс.

– Что-то должно оставаться неизменным. Одно время я серьезно увлекалась зеленым чаем, но вернулась к истокам. Знаешь, несколько лет назад пошли слухи, что этот сорт снимут с производства. Я облазила весь Интернет в поисках чая. Даже написала в компанию «Бигелоу», и в ответе мне клялись и божились, что это неправда, но на всякий случай я закупила примерно сотню коробок.

– Этим чайным компаниям ни на грош верить нельзя, – заметила Грейс, вздыхая. Одного аромата этого чая хватило, чтобы мысленно перенестись в прошлое, когда они с Витой снимали квартиру в Кембридже.

– Действительно, ни на грош. Вот какая компания зарабатывает деньги на продукте под названием «Время снов»? Тут, очевидно, какие-то закулисные махинации творятся. Помнишь времена, когда перестали делать любимые духи твоей мамы? А твой папа пытался найти кого-нибудь, кто мог бы воссоздать аромат? Нет-нет, я бы не хотела вернуться в те времена. Сегодня просто заходишь на «Ибэй» и покупаешь, что надо, но вот тогда – где-то в восьмидесятых, верно? Когда товар исчезал с полок, приходилось крутиться, как хочешь. А эта история с духами – очень трогательно, да?

Грейс кивнула. Трогательно, как драгоценность после очередного романа с другой женщиной. Грейс давно уже не вспоминала об этих духах. В том году в течение нескольких месяцев на мамином столике рядами стояли пробники янтарного цвета из экспертной лаборатории: «Марджори 1», «Марджори 2», «Марджори 3» и так далее. После смерти мамы, прежде чем вылить их в раковину, Грейс понюхала каждый пробник, и все они оказались одинаково отвратительными. Но да, очень трогательно.

– Я слышала о твоем отце, – сказала Грейс. – Мне очень жаль. Надо было тебе позвонить.

– Нет, нет. У тебя горе, у меня горе – у нас обеих горе. Но спасибо. Мне и вправду очень его не хватает. На самом деле, мне его не хватает даже больше, чем я могла бы подумать. Перед самой его кончиной мы очень сблизились. Я знаю… – улыбнулась она. – Я сама этому удивляюсь. Ну, мама тоже очень удивлялась. Все спрашивала: «О чем это вы там в комнате разговоры ведете?»

– В какой комнате? – не поняла Грейс.

– Последние полгода он был почти все время прикован к постели. За ним на дому ухаживали сотрудники хосписа. А мы просто болтали. Знаешь, они ведь сюда переехали. Ну, в Амхерст. Мама до сих пор там живет. Дела у нее – лучше не бывает.

– Да, передавай ей, пожалуйста, от меня привет.

– У нее такая интересная жизнь. Она ходит в кружок игры на ударных инструментах. И стала дзен-буддисткой.

– Наверное, она просто обожает Амхерст.

– Они продали свою квартиру за безумные деньги. К тому же по самой высокой рыночной цене. И это все мама. Она сказала: «Джерри, посмотри-ка на цены. Продаем прямо сейчас». За обычную небольшую квартирку!

– На Пятой авеню, – напомнила ей Грейс.

– Ну да. Но ничего особенного. И рядом с Пятой.

– Но с видом на парк!

– Ладно, – кивнула Вита. – Знаешь, я уж сто лет как не говорила о недвижимости на Манхэттене. Здесь это не такая горячая тема. Мне ее немного не хватает.

Грейс как никто понимала Виту. В последнее время она очень осторожно обдумывала вариант продажи своей квартиры. Но пугал тот факт, что в таком случае она больше никогда не будет там жить. И каждый раз, ощутив боль от этой мысли, Грейс откладывала решение на потом.

– И давно ты здесь обитаешь? – спросила она у Виты.

– В Питтсфилде? С две тысячи шестого года, но до того я жила в Нортгемптоне. Заведовала клиникой по лечению нарушений пищевого поведения при больнице «Кули-Дикинсон». Потом здесь, в Портеле, открылась вакансия по управлению всей программой – трудно, но жутко интересно. Ты даже не представляешь, как пренебрежительно местные власти относятся к нашему брату здесь, по сравнению с Нортгемптоном. «Долина пионеров» – просто сказочная страна для психологов и психиатров. Но мне здесь нравится, хоть семья и не поняла моего решения.

Слово «семья» ударило Грейс, словно обухом по голове. Казалось совершенно непостижимым (хотя чему тут, казалось бы, удивляться), что у Виты есть семья, о которой Грейс ничего не знала. У Грейс тоже своя семья! То есть была – когда-то.

– Расскажи-ка мне все о своей семье, – храбро, по-взрослому заявила Грейс.

– Ой, ты со всеми познакомишься. Разумеется! Я тебя отчасти и позвала-то сюда, чтобы потом увезти к нам на ужин. Решила воспользоваться случаем, пока ты рядом.

– Что ж, полагаю, «рядом» я еще долго буду.

– Вот и хорошо. Твой отец был в этом совсем не уверен. Хотя я понимаю, что случай непростой, – напрямую сказала Вита, но с ободряющим – слегка даже «лечебным», сразу заметила Грейс – кивком.

Они подошли к самой сути вопроса: жизненный кризис весьма и весьма внушительных масштабов сблизил двух старых подруг. И одна из них (у которой такого кризиса, скорее всего, не было) вот-вот выскажет комментарий вроде: «Я же говорила», или: «Вот как бывает, когда ты пренебрегаешь моими советами», или еще что-то в этом роде. Но нет, Вита была или слишком воспитанной, или слишком уверенной в себе, чтобы заявить такое. Но думала она, совершенно точно, именно об этом. Разве сама Грейс на ее месте не думала бы?

Хотя не исключено, что и нет.

Грейс вздохнула.

– Да, множество неясностей. Предстоит во многом разобраться. У меня сын. Он здесь, со мной. Просто прекрасный мальчишка.

– Так я и поняла, – улыбнулась Вита. – Его дед уж точно в этом уверен.

– Сын ходит в местную среднюю школу. Ты знаешь, что учебный план по математике в Хусатоник Вэлли на самом деле опережает программу Рирдена? А ведь раньше я и не ведала, какой же я сноб.

Вита рассмеялась.

– Я сама была приятно удивлена. Для одного из моих детишек пришлось найти частную школу, и не потому, что нам казалось, что девчонка в чем-то отстает. У нее возникли проблемы иного рода, и пришлось подыскать школу поменьше. Где меньше любопытных глаз, понимаешь? Но я уверена, Рирден приучил твоего сына…

– Генри, – подсказала Грейс.

– Генри. Приучил Генри очень хорошо делать все, за что бы ни брался. Только поступив в университет Тафтса, я поняла, какое хорошее образование получила. В таких местах, как Рирден, тебя учат учиться. А каково быть родителем ученика Рирдена? – с неподдельным интересом спросила Вита.

Грейс, помимо своей воли, начала расплываться в улыбке.

– Самая странная и жуткая участь на свете. Помнишь Сильвию Стайнмец?

Вита кивнула.

– Она единственная из наших выпускниц, чей ребенок учится в одном классе с моим сыном. Так вот, в родительском комитете Сильвия – один-единственный вменяемый человек. А все остальные – о господи, сколько же у них денег. Вряд ли ты когда-то видела такое скопление знаменитых и «имеющих право» людей. Просто представить себе не можешь.

– Ой, могу, – вздохнула Вита. – Я по-прежнему выписываю «Нью-Йорк таймс». И ни капельки не жалею, что не живу среди таких людей. Однако должна признаться: мне было больно и досадно, что мои дети не отправятся учиться в Рирден. Как же все было прекрасно, весь этот идеализм в наши юные годы. Насчет детей рабочих. Помнишь?

Грейс с улыбкой пропела:

Здесь каждый – с молотком иль с циркулем в руке —

Найдет себе занятье по душе!

Как она могла забыть?

И тут она поняла, что все это у нее отнял Джонатан. Он убил мать ученика из Рирдена. Генри теперь никогда не вернется в Рирден – это жестоко, но очевидно, а Грейс никогда не вернется в Нью-Йорк. Не самая страшная потеря в жизни, но все равно тяжелая.

Грейс расспросила Виту о детях – всего их было трое. Мона, десятиклассница в частной школе Грейт-Баррингтона, жившая мечтами о спортивной карьере в плавании. Четырнадцатилетний Эван, буквально одержимый робототехникой, и Луиза, такая ласковая от рождения, что в семье ее прозвали «Подлизой», которая уже сейчас, в шесть лет, увлеклась лошадьми. Вита была замужем за адвокатом, специализирующимся на судебных спорах и процессах по экологическим делам. А экологическая обстановка в Питтсфилде по-прежнему была не на высоте, даже после первых слушаний по восстановлению промзон.

– Ты со всеми познакомишься, – заверила ее Вита. – Мы еще успеем до смерти тебе надоесть.

– Ты на меня не злишься? – неожиданно для себя спросила Грейс. Повисло неловкое молчание, но ничем не отличающееся от прежних пауз. – Извини, что спросила в лоб. Я – злилась раньше. Теперь мы больше не злимся друг на друга?

Вита вздохнула. Она сидела по другую сторону стола, огромного и заваленного разноцветными папками.

– Не могу точно ответить на твой вопрос, – наконец проговорила она. – Думаю, что не злюсь. А если бы и злилась, то только на себя. Хотя на самом деле я очень на себя злюсь. По-моему, я слишком легко сдалась. Я позволила ему прогнать меня прочь из города. Мне кажется, этим я тебя подвела.

– Ты… – Грейс была совершенно сбита с толку. – Что?

– Я позволила твоему мужу, который очень сильно меня раздражал и выводил из себя с самой первой минуты знакомства, разлучить меня с самой лучшей и любимой подругой. Тогда я ведь даже откровенно не призналась тебе, насколько глубокими были мои опасения насчет Джонатана. Вот этого я себе простить не могу. И хочу за все это перед тобой извиниться.

Грейс, не мигая, смотрела на подругу.

– Не волнуйся, я не жду, что ты вот так щелкнешь пальцами и с ходу меня простишь. Для меня это стало большой проблемой. Слава богу, я живу в Восточном Массачусетсе, где на каждом углу по психоаналитику или психологу. Даже передать тебе не могу, как часто меня буквально толкали связаться с тобой и все это высказать. Разумеется, я этого не сделала. Говорят же, что психиатры – самые худшие из пациентов.

Вита невесело усмехнулась. Затем продолжила:

– Ведь он мне не просто не нравился. Помню одного парня, с которым ты встречалась на первом курсе, – по-моему, он был полным неудачником, и я без всяких проблем тебе это высказала.

– Верно, – со вздохом согласилась Грейс.

– И я могла понять, почему тебя так тянуло к Джонатану. Он обладал неким магнетизмом, притягательностью. Такой очаровательный и умный. Но когда он посмотрел на меня, то есть – в самый первый раз тогда, вечером… Помнишь? Когда я искала тебя и спустилась вниз, а вы стояли в коридоре? Когда он на меня посмотрел, то словно бы сказал: «Полегче, не зарывайся. Это – мое».

Грейс ни слова не смогла сказать и просто кивнула.

– Так что с самого начала я почувствовала, что это очень тонкое и непростое дело. Сперва я попыталась заставить себя пересмотреть свое отношение к нему. Ну, знаешь, забыть тот случай в подвале и начать общаться как ни в чем не бывало. Не помогло. Потом я постаралась подождать, гадая, заметишь ли ты хоть что-нибудь. Но этого не произошло. Из-за этого я на тебя тогда обозлилась. Еще пыталась с тобой об этом поговорить.

– Нет, не пыталась, – возразила Грейс. Все же вспомнила один весенний вечер, когда подруги на день рождения Виты впервые отправились в «Скорпионью чашу», чтобы выпить фирменных коктейлей. Они решили, что им нужно по крайней мере раз туда сходить, пока они живут в Кембридже. Тот вечер нелегко было припомнить во всех подробностях. Было трудно вообще вспомнить хотя бы ход событий – вот на что способна смесь джина, рома и водки.

– Пыталась, пыталась, – сказала Вита немного едко. – Не говорю, что настойчиво. Но пыталась. Вероятно, в пьяном виде не следует поднимать такие темы, но трезвая я, скорее всего, вообще бы не решилась. Я спросила тебя, за что ты его полюбила и с чего взяла, что каждое из его достоинств и качеств – истинное? А ты пролепетала невнятно: «Я просто это знаю». Я спрашивала тебя: «Почему он совсем не ладит со своей семьей? Почему у него нет друзей? Почему он так быстро стал для тебя самым важным в жизни?» И самый главный вопрос: «Не потому ли он тебе кажется совершенством, что ты сама ему сказала, что для тебя совершенство, и он просто демонстрирует тебе то, что ты хочешь видеть?» И еще…

– Погоди, – перебила Грейс. – Что в этом плохого? Найти кого-то, кто дает тебе то, что тебе от него нужно? Разве не этого мы все ищем? И не того, кто бы это для тебя делал?

– Да, – произнесла Вита, тоскливо глядя в свою опустевшую кружку. – Именно это ты тогда и говорила. Слово в слово. Но в его случае все было не так просто. У вас с ним вообще ничего простого не было. Возможно, сейчас, отыграв назад, я это так ясно вижу. Тогда же я себя спрашивала: «Почему он мне не нравится? Ей-то он нравится! А она же умнее меня».

– Вита, это неправда, – сказала Грейс.

– Я правда думала, что ты умнее. Себя я вообще считала глупой. Я даже не знала наверняка, что для меня «плохо». А Джонатан выглядел просто великолепно. Учился в медицинской школе Гарвардского университета, скажите на милость! Собирался стать педиатром. Никогда не пил и не курил, в отличие от нас, кстати.

– Да уж, помню.

– И разговаривал всегда только о тебе. Все время – Грейси то, Грейси сё. Так что однажды я задалась вопросом: «А может, я просто завидую?» У меня ведь тогда тоже был парень, помнишь? В тот вечер он был на вечеринке.

– Джо, – ответила Грейс. – Конечно, помню.

– Так что с чего бы мне завидовать? Потом я подумала, вдруг у меня все как в фильме «Детский час»[2]? И может, мне к себе стоило бы присмотреться?

– Ой, Вита, – не удержалась от улыбки Грейс.

– Сейчас понимаю, как это глупо… Но тогда мне не терпелось понять, что же меня так раздражает. Я даже обратилась в центр психологической помощи при Тафтсе, но мне лишь сказали: «Конечно, это неприятно, когда подруга уделяет вам меньше времени». Но я-то знала, что дело не в этом. Причина – в Джонатане. От одного его вида у меня колотилось сердце, и вовсе не от радости. А я не могла разобраться, в чем же суть. Тогда не могла, – мрачно добавила она. – А теперь, кажется, смогла бы.

Теперь сердце заколотилось у Грейс. Вот они и подошли к сути. Пока что обе стояли на пороге, но стоило сделать только шаг, как откроется правда. Ее Грейс не была готова услышать. И не хотела. Она лихорадочно думала, как увести разговор от этой темы.

– Ну, – не к месту беззаботным тоном произнесла она, – задним умом всякий крепок. Век живи, век учись.

– Знаешь, – осторожно начала Вита, – я уверена, что это в равной степени верно по отношению и к твоим пациентам, и к моим. Но иногда, когда люди приходят на прием, они с ног до головы опутаны «Роковой ошибкой», которую, по их мнению, совершили. И эта ошибка привела к кризису, в котором они оказались, что бы этот кризис собой ни представлял. Я так это называю: «Роковая ошибка». Обычно это первый алкогольный или наркотический опыт. Иногда – знакомство, приведшее к отношениям. Или же следование чужому совету. И что бы ни произошло потом, все и всегда думают: «Вот если бы я не ошибся тогда, ничего бы не случилось». А я всегда сижу и думаю: «Знаете, в фильме или рассказе все так работает – но не в реальной жизни». На самом деле какое бы решение ты ни принял на распутье, итог тебя ждет все равно один. При этом ты ошибся, да, но все гораздо сложнее. В конце концов, как можно осуждать решение, в результате которого в твоей жизни появилось нечто прекрасное? Например, твой сын.

Но Грейс не купилась на эту приманку. Да, ее сын – замечательный ребенок. Нет, она не жалела ни об одном поступке, благодаря которому он появился на свет. Однако слова Виты ее смутили, поскольку Грейс видела все иначе – во всяком случае, раньше, когда была практикующим психоаналитиком. Они видела жизнь как череду судьбоносных решений. Какие-то решения спасали вас, какие-то – уничтожали.

Ее пациенты, нашедшие свою «Роковую ошибку», почти всегда осознавали, с какого момента начались их проблемы. В некоторых же случаях человек ступал на неверную дорожку гораздо раньше и годами бежал по ней до того момента, который он неверно счел «Роковой ошибкой». Грейс же, как психоаналитик, считала своим долгом указывать людям на это самое распутье. Только проанализировав свой выбор в тот миг, можно двигаться дальше.

Не пыталась ли она свалить всю вину на конкретный случай? Ведь она так и представляла себе жизнь – простая череда решений. Неужели Грейс правда в это верила?

О да. Всей душой.

И именно поэтому теперь жалела, что не могла сказать своим пациентам – лучше до того, как они выбрали ее своим лечащим врачом: «Не совершайте Роковых ошибок. Не берите пример с меня».

– Кажется, мне самой нужен психоаналитик, – сказала Грейс, как будто Вита следила за ходом ее мыслей и поняла, к чему была эта фраза.

– Может, и нужен, – мягко ответила Вита. – Я, разумеется, знаю много потрясающих специалистов.

– Я никогда не была на приеме сама, – призналась Грейс. – Конечно, нас заставляли «тренироваться» друг на друге во время практики на последнем курсе. Но это не в счет. – Она на мгновение задумалась. – Это странно?

– Странно? – надула губки Вита. – Не менее странно, чем стоматолог, который советует пациентам чистить зубы, а сам этого не делает. Хотя мне самой на приеме было не по себе.

– Значит, ты обращалась к специалистам?

– О да, часто. Кто-то лучше, кто-то хуже, но все как-то да помогли. Луиза даже и на свет не появилась бы, если бы мы с Питом в какой-то момент не нашли первоклассного спеца по семейным отношениям. И я ему за это очень благодарна. – Она внимательно посмотрела на Грейс. – Грейси?

Грейс подняла взгляд. Вита называла ее Грейси. Больше никто и никогда так к ней не обращался. А вместе с Витой из ее жизни исчезло и это ласковое обращение, отчего было грустно. Марджори как-то сказала Грейс, что ее маму, в честь которой она назвала дочь, в кругу семьи всегда называли Грейси.

– Я совершила Роковую ошибку, – грустным голосом проговорила Грейс. – У меня нет больше права поучать других, как им жить. Представить себе не могу, как у меня раньше вообще хватало на это смелости и наглости.

– Ой, да это просто смешно, – возразила Вита. – Пациентам нередко нужно просто немного тепла и сочувствия. Иногда приходится что-то разъяснить. Ты же прекрасно с этим справлялась. Ты великолепный специалист.

Грейс бросила на нее резкий взгляд.

– Откуда тебе-то знать? – произнесла она. – Мы еще до выпускного перестали общаться. Откуда тебе знать, какой я специалист?

Вита слегка покрутилась в своем массивном кресле. Положила руку на предмет, в один миг оказавшийся знакомым, но таким неожиданным именно здесь. Грейс вообще не понимала, что эта вещь делает в кабинете Виты. Или почему она до сих пор ее не заметила.

– Вот это – прекрасная, просто великолепная работа, – сказала Вита, бросив переплетенные гранки в центр стола.

«Господи», – подумала Грейс. Гранки не выглядели нетронутыми: их явно внимательно читали, причем не один раз – кое-где уже загнулись уголки. Сколько раз она себе представляла (как, наверное, большинство авторов), что смотрит на незнакомого человека – скажем, в метро – читающего написанную ею книгу. Представляла, как ее книгу читают коллеги, представляла, что они подумают о ее идеях. Представляла, как эту книгу читают ее преподаватели, открывая для себя что-то новое. Представляла маму Розу в ее экстравагантном кабинете, сидящую на одной из огромных напольных подушек из ковровой ткани, разложив на коленях гранки, одобрительно кивающую аргументам Грейс, своей бывшей ученицы, теперь ставшей почти равной ей, почти получившей право учить других! Этого не случилось. И теперь уже больше никогда не случится.

– Ничего не понимаю. Откуда они у тебя? – спросила Грейс.

– Я иногда пишу обзоры и рецензии для «Дейли Гэмпшир Газетт», если там появляются книги по психологии. Однако на эту рецензию, буду с тобой совершенно откровенна, я сама напросилась. Меня одолело любопытство. Но книга меня захватила целиком и полностью, Грейси. А если ты спросишь, согласна ли я с каждым написанным тобой словом, я отвечу: нет, конечно, нет, не более чем ты бы согласилась со всем в написанной мною книге. Но больше всего в ней цепляет твоя искренняя забота о пациентах и то, как умно ты применяешь весь наш психоаналитический арсенал. Это очень, очень ценно.

Грейс покачала головой:

– Нет, все не так. Я просто говорю людям, что они облажались. Показываю себя настоящей стервой.

Вита расхохоталась, откинув назад голову, а ее волосы, длинные и седеющие, рассыпались по черной блузке серебристой рябью. Смеялась она, казалось, очень долго, гораздо дольше, чем подобает в таких случаях.

– Это что – смешно? – наконец спросила Грейс.

– Да, очень. Я тут подумала, что для женщин вроде нас слово «прекрасная» куда оскорбительнее слова «стерва».

– Для женщин вроде нас?

– Жестких, стервозных евреек-феминисток. Нью-йоркских женщин. Да?

– Ну, да… – улыбнулась Грейс. – Можно и так выразиться.

– А правда состоит в том, что в мире полно психоаналитиков, которые усадят тебя на кушетку, заберут твои денежки, помассируют твое чувство собственного достоинства, а потом отпустят с миром, так и не постаравшись тебе помочь.

Грейс кивнула. Что правда, то правда.

– Они рассуждают так: «Сейчас мы найдем виноватых и на этом закончим». Разве такие специалисты нам нужны? Нет. Они кому-нибудь помогают? Иногда, может быть. Каким-то пациентам что-нибудь иногда да и помогает. Но как человек, работающий с пациентами, которые борются со стойкими пристрастиями и зависимостями, я тебе скажу, что дать им только заботливое отношение – это все равно что накормить их разварившейся лапшой и отправить убивать дракона.

Она откинулась на спинку своего вращающегося кресла и уперлась ногами в стену. В том месте на стене уже темнело большое пятно.

– Сказать по правде, я считаю, что одарить добром и заботой проще всего. Большинство людей в принципе добрые, так что большинство психоаналитиков – тоже. Этого недостаточно, чтобы помочь пациенту. Возможно, ты – именно ты, Грейси, – иногда проявляешь излишнюю жесткость. И ничего страшного. Проанализируй свой подход и стань чуть мягче – и тогда у тебя все получится. Тебе-то точно есть что предложить пациентам. В смысле, когда ты вернешься.

– Что? – нахмурилась Грейс.

– Возобновишь практику. Я могу тебе помочь, если хочешь. Могу познакомить тебя с кое-какими нужными людьми. Например, в Грейт-Баррингтоне я сотрудничаю в нескольких групповых врачебных практиках.

Грейс по-прежнему не поспевала за ходом мыслей Виты и снова спросила:

– Что?

Вита выпрямилась в кресле.

– Я хочу тебе помочь. Ты против?

– Помочь мне устроиться в групповую врачебную практику в Грейт-Баррингтоне? – спросила она, совершенно сбитая с толку.

Только теперь Грейс поняла, что в глубине души уже похоронила в себе психоаналитика. Словно карьеру на куске льдины уносило от нее быстрым течением. Сама же она сидела на другой льдине, которая вот-вот отколется от берега и тоже унесется прочь.

Джонатану нравился рассказ о мужчине, собаке и погасшем огне. Главный герой предпринимает лишь одну отчаянную попытку выжить, прежде чем сдаться и позволить ледяной стуже убить себя. Но собака бежит дальше, инстинктивно выискивая другого человека и другой костер. Ее ничто не гложет и не мучает, природа наградила ее жаждой жизни. Таким был и Джонатан, поняла Грейс. Если какой-то сценарий не срабатывал, он просто бежал по снегу к другому варианту.

Грейс посмотрела на Виту. Свой вопрос она забыла и ответа на него не услышала.

– Не знаю, – с трудом произнесла Грейс, – пока не представляю, как буду жить дальше.

– Не волнуйся, ничего страшного. Предложение остается в силе. Я просто… подумала, что тебе нужна поддержка. А ты даже не знала, что старая подруга от тебя практически в двух шагах. Ты попала в очень трудную ситуацию. – Вита замолчала и только через какое-то время неловко добавила: – По-моему, я тебе говорила: я по-прежнему выписываю «Нью-Йорк таймс».

Грейс взглянула на Виту, ожидая порицания, даже неприкрытого злорадства. Но увидела только доброту.

И не знала, что на это ответить.

Как насчет: «Спасибо»?

– Спасибо, – проговорила Грейс.

– Нет, нет, благодарить меня не за что. Благодарить должна я – за то, что ты сидишь в моем кабинете. И я хочу, чтобы ты тут осталась. Не буквально, конечно. У тебя же есть и свои дела.

Грейс кивнула. Дела, конечно, были. Забрать Генри из школы, покормить его в Лейквилле лоснящейся от жира пиццей.

Встав, Грейс почему-то почувствовала жуткую неловкость.

– Ну, все было очень мило.

– Да помолчи лучше, – отрезала Вита, обходя стол. – На этот раз можно без предупреждений? Просто тебя обнять?

– Нет, – ответила Грейс. Ей хотелось рассмеяться. – Лучше все-таки сначала предупредить.

Глава двадцатая

Два недостающих пальца

Робертсон Шарп Третий предпочел встретиться не у себя в кабинете. Грейс не интересовало, какие у него на то были причины. Прибыл он с опозданием и, усевшись за столик, сразу же выложил суть проблемы.

– Хочу, чтобы вы знали, – резко и неприветливо начал он, – что руководству не доставляет радости тот факт, что мы тут беседуем.

Как будто объяснений больше не требовалось, он принялся изучать меню.

Меню было очень разнообразным. Шарп предложил для встречи заведение под названием «Серебряная звезда» на углу Шестьдесят пятой улицы и Второй авеню – кофейню столь древнюю, что Грейс вспомнила, как когда-то поссорилась с бойфрендом за одним из столиков в противоположном конце зала. Вдоль стены тянулась длинная стойка, где можно было заказать крепкие, пусть и безнадежно старомодные напитки (вроде виски с содовой и льдом или «буравчик» – коктейль из джина или водки с соком лайма), а прямо у входа красовался большой стеклянный шкаф с медленно вращающимися кексами, колоссальных размеров эклерами и наполеонами).

Грейс не сочла необходимым ответить, к тому же не хотела обострять отношения с Шарпом без крайней на то нужды. Он делал ей одолжение. Ей стоило бы ценить, что он вообще согласился увидеться с ней – с женой бывшего сотрудника, к тому же сотрудника уволенного! Так что она подавила желание хорошенько пнуть Шарпа ногой под столом.

Шарп был крупным мужчиной, длинноногим, хорошо одетым: при галстуке-бабочке и в рубашке в узкую коричневую и белую полоску, поверх которой красовался ослепительно-белый и тщательно отутюженный халат. Его имя – настоящее имя, а не прозвище, данное ему Джонатаном, – было вышито на нагрудном кармане, из которого выглядывали две авторучки и мобильный телефон. Затем, довольно дружеским тоном, словно его предыдущая реплика относилась к совсем другому случаю, Шарп спросил:

– Что будете?

– М-м, возможно, сэндвич с тунцом. А вы?

– Неплохо, я то же самое.

Он захлопнул затянутое в толстый пластик меню и небрежно бросил его на стол.

Затем они посмотрели друг на друга.

Робертсон Шарп, многие годы известный в ее доме под кличкой «Третьесортный», штатный врач-куратор Джонатана в первые четыре года его работы в Мемориале и заведующий педиатрическим отделением, казалось, моментально забыл, зачем сюда пришел. Потом вроде бы снова вспомнил.

– Меня просили не встречаться с вами.

– Да, – негромко ответила Грейс. – Вы уже говорили.

– Но я подумал, что если вы целенаправленно решили переговорить со мной лично, то вы, разумеется, имеете право выслушать мое мнение и все мои предположения. Очевидно, вы пребываете в сущем кошмаре и… – Он замолчал, как будто так и не смог подобрать подходящего слова.

– Спасибо, – ответила Грейс. – Ситуация непростая, но сейчас у нас все хорошо.

Грейс даже не соврала, поскольку имела в виду только себя и своих близких. К ее удивлению, хоть и приятному, Генри по-настоящему полюбил новую школу и обзавелся кругом друзей, где все страстно «фанатели» от японского аниме и киношедевров Тима Бёртона. Он по собственной инициативе обратился в местную бейсбольную лигу и теперь с нетерпением ждал возможности пройти конкурс на поступление в команду «Лейквилл Лайонз». Генри даже к холоду привык, хотя утром по пути в Нью-Йорк все же попросил взять из дома еще немного теплой одежды. Однако на дорогу до Манхэттена ушло больше времени, чем Грейс рассчитывала, так что пришлось оставить Генри у отца и Евы, а самой мчаться прямо сюда.

Появился официант, толстый грек, так и пышущий теплотой и радушием. Грейс в дополнение к сэндвичу заказала еще и чай, который тотчас принесли – с пакетиком в бумажном конвертике на краю блюдца.

Даже за эти несколько минут Грейс успела решить, что доктор Шарп, скорее всего, немного «тормозной». Блестящий врач, вне всякого сомнения, однако с ярко выраженной нехваткой социальных навыков, в частности, общения. Он смотрел ей в глаза только в случае крайней необходимости, да и тогда лишь затем, чтобы подчеркнуть свою позицию, а не для того, чтобы лучше вникнуть в сказанное ею. Хотя Грейс говорила мало – нужды не было. Джонатан всегда подчеркивал, что Шарп без ума от своих размышлений и голоса, которым излагает их окружающим. Без намека на деликатность Шарп принялся обсуждать то, что уже давно считал «проблемой» Джонатана Сакса. Слушая его – очень внимательно, – Грейс изо всех сил сдерживалась, чтобы не броситься на защиту Джонатана.

«Этот Джонатан недостоин твоей защиты», – без конца твердила она себе. Но легче от этого не становилось.

– Мне не хотелось брать его на работу. Сами можете представить, какого уровня врачей мы берем в нашу больницу.

– Конечно, – согласилась Грейс.

– Это старший ординатор захотел принять Джонатана. Тот прямо-таки околдовал его.

Грейс нахмурилась.

– Так, так, – наконец проговорила она.

– Я потом это понял. Понял и почувствовал. Когда встречаешь Сакса, то думаешь: «Ух ты! Вот личность так личность». И вот что я вам еще скажу. Любой врач отдает должное эффекту плацебо. Плацебо может иметь массу форм. Личность тоже может быть плацебо. Я проходил обучение и практику у одного хирурга – дело было в Остине, где я тогда работал в ординатуре. Он специализировался на очень сложной и трудной операции, на удалении опухоли, образовывающейся на аорте. Знаете, что такое аорта?

Тут он посмотрел на нее, практически в первый раз за встречу. Видимо, этот вопрос Шарп счел весьма важным.

– Да, конечно.

– Вот и хорошо. Поэтому люди со всех уголков света съезжались в Остин, штат Техас, чтобы именно этот хирург их прооперировал, и правильно делали, потому что он – один из лучших в мире специалистов по подобным операциям. И вот что я хочу сказать. У этого хирурга не хватало двух пальцев на левой руке. Их ему раздробило еще в детстве, когда он лазил по горам.

– Да, да, – откликнулась Грейс, пытаясь понять, как эта история связана с темой их разговора. А еще гадала, как вернуть беседу в нужное русло. Ей вообще не было особого дела до хирурга из Остина, штат Техас.

– Так вот. Как вы думаете, сколько человек, увидев руку этого хирурга, думали: «Знаете что, пусть лучше меня оперирует хирург, у которого все пальцы на месте», – а потом уезжали искать другого специалиста?

Грейс поймала себя на мысли, что ее действительно интересовал ответ.

– Не знаю. Ни одного? – вздохнула она.

– Ни одного. Ни пациента, ни члена семьи. Вот такой он был личностью. Личностью, которая сама по себе являлась лекарством. Плацебо. Понимаете, о чем я? У меня такого никогда не было.

«Интересно, почему», – раздраженно подумала Грейс.

– Но одной харизмы врачу недостаточно. Мое поколение ценило во врачах только профессиональные навыки. Вашему мужу повезло оказаться у нас в очень подходящее время. Пациенты долгие годы пытались до нас достучаться, и наконец-то мы к ним прислушались. То есть, – рассмеялся он, главным образом себе, – пытаемся прислушаться. Новый подход состоит в том, чтобы не только лечить, но и утешать пациента.

«А вы пытаетесь?» – терялась в догадках Грейс. Но он уже больше не смотрел на нее, так что она не стала озвучивать вопрос.

– В восьмидесятых и в начале девяностых мы все пытались разобраться, что именно делает врача хорошим, а больницу – замечательной. Знаете, пациент или член его семьи не должен гоняться по коридору за врачом и выспрашивать, что врач имел в виду и к чему теперь готовиться. А в педиатрии это особенно заметно. Врач должен думать не только о болезни, но и о том, как отреагирует на его слова, на его жесты и мимику ребенок. Родители годами втолковывали это нам, и мы пытались переосмыслить создавшееся положение. И тут появляется Джонатан Сакс из Гарварда.

Во время этой тирады Шарп смотрел, конечно же, не на нее, а куда-то через зал на официанта, приближавшегося с двумя одинаковыми большими блюдами. Не сводил с официанта глаз и откинулся на спинку кресла, когда тарелка оказалась на столе. Грейс сказала «спасибо».

– Так что я поддался на уговоры старшего ординатора. И вот ведь сюрприз – Сакс пользовался огромной популярностью среди пациентов. Они его просто обожают. Мы получаем теплые и нежные письма. «Только доктор Сакс нашел время наладить контакт с нашим ребенком, остальные за четыре месяца даже имени его не запомнили». Один родитель рассказал, как Сакс купил его сыну на день рождения плюшевого зверька. Ну ладно. Согласен – ошибался. Не могу я быть авторитетом в каждой мелочи. Пусть так, хороший врач – не просто компетентный специалист, – сказал Шарп.

Он не спеша смаковал маринованный огурец, откусывая маленькие кусочки.

– Когда у тебя болеет ребенок, очень отрадно и утешительно знать, что врач относится к нему со всем вниманием. Я знавал нескольких блестящих диагностов, великолепных профессионалов, которые не могли наладить отношений ни с родителями, ни тем более с детьми.

Шарп как будто задумался, а Грейс поразилась, как он может рассуждать о таких недостатках в других, в себе их совершенно не замечая. Судя по всему, у психики такая форма защиты.

– Родители встают перед выбором: врач, который на них даже не глянет, и врач, который сядет рядом и скажет: «Мистер и миссис Джонс, я сделаю все возможное, чтобы жизнь вашего ребенка стала лучше». Как вы думаете, кого из двух они выберут? У вас же есть дети, верно?

Он снова посмотрел на Грейс. Но в этот раз ей захотелось отвести взгляд.

– Да. У нас есть сын Генри.

– Отлично, – продолжил он. – Итак, предположим, Генри попал в больницу. У него… ну, положим, опухоль. Опухоль мозга.

Грейс, вмиг ослабев, лишь пристально посмотрела на Шарпа.

– Какого врача вы предпочтете? Который устанавливает контакт, верно?

Грейс ответила бы: «Того, кто его вылечит, и плевать на контакт». Но ее всю трясло от одного лишь предположения, что у Генри могла бы быть опухоль мозга. Она была в ярости на Шарпа – и вправду Третьесортного, – который намеренно и умышленно заставил ее так страдать.

– Ну… – протянула Грейс, выигрывая время.

– На самом деле каждый член команды врачей обладает каким-то своим талантом, и все они вкупе работают на благо пациента. Итак, у нас есть Сакс, Стю Розенфельд и Росс Уэйкастер. Последний поступил к нам в том же году, что и Сакс. Впрочем, как и Стю. Он был супервизором Джонатана.

– Я помню, – ответила Грейс, пробуя свой сэндвич. Слишком много майонеза, но она того и ожидала. – Так вы хотите сказать, что у Джонатана был своего рода… недостаток. Вроде двух недостающих пальцев. Но он так умел очаровать людей, что они этого не замечали?

– У него был большой недостаток, – оскорбленно ответил Шарп. – Ни в какое сравнение не идет с отсутствием пары пальцев. Но это вы и сами знаете. Это же ваша специализация, так?

«Нет», – подумала Грейс. Но все равно кивнула.

– И при каких обстоятельствах вы выявили этот недостаток?

– Ну-у… – Шарп пожал плечами, как будто вопрос не имел отношения к делу. – К концу второго или третьего года до меня дошли кое-какие разговоры. Не от пациентов и не от родителей. Те были от него без ума, как я уже говорил. Его недолюбливали медсестры. Поступали кое-какие жалобы, но ничего такого, что потребовало бы каких-то действий. Даже в личное дело не занесешь. Я только для самого себя записал все в электронном письме и понадеялся, что никогда к нему больше не вернусь.

– В чем… – резким тоном начала Грейс, но осеклась и чуть мягче продолжила: – В чем состояла суть жалобы?

– О, ничего шокирующего. Что он с ними высокомерен, заносчив, груб и все такое. Не впервые я услышал что-то подобное от медсестер.

Неожиданно для себя Грейс усмехнулась.

– Нет, полагаю, не впервые.

– Слышал еще, что он заигрывал с женщинами. Не всем это понравилось. Хотя кто-то был и не прочь.

Даже при этих словах он не глянул на Грейс.

– Но ничего конкретного. Я никак не отреагировал. К тому же не только Джонатан умел привлечь всеобщее внимание. Онкология – сфера не для слабаков, особенно детская. Но комплекса бога не было ни у кого, даже у тех, у кого еще отцы и деды работали в нашей больнице! – добавил Шарп так жестко, будто Грейс с ним спорила.

Но она не удержалась и возразила:

– Мне кажется, никакого комплекса бога у Джонатана не было. Вы ведь это хотели сказать?

– Нет, нет… – покачал головой Шарп. – Хотя поначалу подозрения и впрямь были, но так получилось, что я долгое время наблюдал за ним. Сакс всегда был на виду и постоянно привлекал внимание. И так я понял, что Сакс не просто по-разному ведет себя с разными людьми – он действительно становится другим человеком (и каждый раз разным) в зависимости от того, кто с ним рядом. Стю Розенфельд, к примеру, про него и слова плохого не скажет. Хотя подменял его не раз.

– Они оба подменяли друг друга, – поправила его Грейс.

– Нет. Розенфельда подменял всегда кто-то другой. Кто угодно – но только не Сакс. Этот не прикрывал никого никогда, но от Розенфельда я о нем ничего плохого никогда не слышал. Он либо не видел недостатков в вашем муже, либо просто не хотел замечать, как многие другие. Вот что я вам скажу, Джонатан и меня восхищал. Он мне даже почти понравился.

«Это было не взаимно», – подумала Грейс, взяла с тарелки ломтик жареной картошки, но, глянув на него, положила обратно.

– А знаете, что заставило меня принять окончательное решение? Та статья в журнале «Нью-Йорк» и конкурс на звание «Лучший доктор». Вам известно, что он там наплел?

Конечно, Грейс знала. Она много раз перечитывала эту короткую статью. И не понимала, что в ней было такого важного.

– Он сказал, что это привилегия и огромная честь – быть рядом в столь тяжелые моменты жизни, когда хочется закрыться от всего мира. Но для врачей приходится делать исключение, ведь они могут спасти ребенку жизнь. А потом он начал рассуждать о том, с каким смирением принимает эту великую честь. Смирение? У Джонатана? Ха! Что бы он там ни чувствовал, это точно не смирение.

Грейс лишь взглянула на Шарпа.

– Я не понимаю, о чем вы, – наконец произнесла она.

– О том, что он использовал чужие трудности себе во благо! Ему нравилось быть в эпицентре сильных эмоций. Он получал от этого огромное удовольствие. Даже если и не смог спасти пациента, это его не заботило. Эмоции – вот что главное. Они его подпитывали, завораживали, восхищали. Ну, – с неподдельной беззаботностью произнес он, – вы же у нас мозгоправ. Должны понимать это лучше меня.

Грейс растерялась и не могла сосредоточиться. Заставила себя посмотреть на Робертсона Шарпа Третьего. И поняла, что смотрит в точку между бровями, которая являлась как бы отдельной, третьей бровью. Совсем не привлекательная, но глаз было не оторвать.

– Не знаю, откуда взялось мнение, что в больнице не может работать психопат. В любой другой сфере может, а в больнице – нет? Врач что, не обычный человек? Разве он какой-то святой? – рассмеялся Шарп.

На нее он не смотрел. Видимо, с его точки зрения, это не такой важный вопрос, как вопрос об аорте. И Шарп уж точно не заметил смятение Грейс. Ей стало трудно дышать. Лишь одно небрежно брошенное слово, а ее словно мечом пронзило. И тут Шарп снова его произнес:

– Психопат – это человек. Врач – тоже человек. Вуаля! – воскликнул он и как ни в чем не бывало подозвал официанта. – Мы считаемся «исцелителями». Потому принято думать, что все мы – великие гуманисты и филантропы. Один постулат, другой, третий, и в итоге получается какая-то бессмысленная чушь. Да любой сотрудник в больнице знает, что среди медперсонала столько сволочей, сколько за всю жизнь не увидишь! – хохотнул он. Судя по всему, в их среде это считалось шуткой. – Пусть они и знают, как лечить болезни, но это не делает их хорошими людьми. Когда-то у меня был коллега, кто именно – не скажу. Теперь он в Мемориале не работает. В принципе, он, возможно, уже и не врач, что, наверное, к счастью. Как-то раз мы с ним были на совещании с руководителем волонтеров в педиатрических учреждениях, на долгом совещании касательно принципов организации игровых комнат и работы аниматоров. Потом я обронил какую-то фразу вроде: как же долго тянулась эта говорильня. И знаете, что он ответил? «Ой, просто обожаю благодетелей человечества, потому что они и меня всегда облагодетельствуют». Вот его слова.

Грейс вдруг осознала, что не обязана слушать его дальше и вольна уйти в любой момент. Хоть прямо сейчас.

– Мне кажется… Джонатан искренне заботился о пациентах, – осторожно сказала она, хотя и не знала, зачем ей вообще потребовалось что-то говорить.

– Ну, может, да, а может – и нет. Возможно, нам не дано понять, что «искренняя забота» значит для людей вроде Сакса. – Шарп снова хорошенько откусил от сэндвича и принялся жевать, как бык. – Вот что я вам скажу. По отношению к коллегам он «истинной заботы» не проявлял, как тут ни крути. Он манипулировал ими, как фигурами на шахматной доске. Чем больше драм вокруг, тем лучше для Сакса. В моменты скуки он начинал сводить сплетни, натравливая одного коллегу на другого. Правда это была или нет – кто знает? Но ни в один коллектив, ни в одну команду он не вписывался. Везде ему кто-то не нравился. О пациентах он заботился потому, что кое-что получал от них. О коллегах, которые могли как-то облегчить ему жизнь, он тоже заботился. Но люди, которых он не мог использовать в своих целях, его совершенно не интересовали. Даже те, с кем он виделся каждый день. Поэтому многих он вообще не замечал, но они-то его замечали. Считали его очень интересным и перспективным, присутствовали на его операциях. И ему приходилось немало постараться, чтобы не обронить маску, которую он носил. – Тут Шарп задумался. – Хотя «маска» – термин, наверное, не совсем научный.

Не научный. Но Грейс его все равно поняла.

– И эти люди видели многое. Все эти его мерзкие штучки. Замечания, колкости, грубости. Если ему предстояло присутствовать на конференции, на которую идти не хотелось, он мог найти способ ее сорвать. Или превратить ее в какой-то балаган, вставляя замечания, где надо и не надо, так что длилась она в итоге целую вечность. Если бы он не грубил тем коллегам, которых не считал нужным замечать, то и они бы, наверное, не обращали на него столь пристальное внимание. На мой взгляд, именно это в итоге испортило ему жизнь.

Шарп умолк и принялся ковырять вилкой в уже начавшей размокать бумажной тарелке с салатом из капусты под майонезом. Соус капал с вилки, когда он подносил ее ко рту.

– Первым о какой-то его интрижке мне рассказал рентгенолог. Я вызвал Сакса к себе. Во время нашей беседы тот вел себя исключительно добродушно. Сказал, что дома у него возникли трудности и он бы не хотел, чтобы об этом начали болтать коллеги. Потом добавил, что он с этой женщиной уже решил расстаться.

Шарп отложил вилку. Его пальцы, все десять, лежали на краю стола. Грейс заметила, как они задвигались, словно Шарп молча, самому себе, наигрывал очень сложную фортепьянную пьесу.

– Но потом подобное произошло снова, на этот раз с кем-то из медсестер. Я ему сказал: «Слушай, поверь, меня не волнует твоя личная жизнь. Только оставляй ее за воротами больницы». Справедливое требование, верно? И он извинялся, оправдывался и уверял, что со всем разберется. А как-то вообще заявил мне, что одна женщина его преследует. Хотел попросить у меня совета, что ему со всем этим делать. Мы весь вечер изучали правила больницы, думая, стоит ли ему подать жалобу на эту даму или нет. И вдруг он возьми и заяви, какой я прекрасный человек, просто образец для подражания. И если он когда-нибудь выбьется в завотделением, то надеется во всем походить на меня. Вешал мне на уши эту лапшу, а я и рад был слушать. Так тема и сошла на нет. А в другой раз у него что-то там завязалось с Реной Чанг. С доктором Чанг. И этот случай я спустить на тормозах не смог, потому что ко мне явился ее куратор. Но Чанг вдруг уехала, и мне не пришлось вызывать Сакса к себе в кабинет. Она отправилась куда-то на юго-запад. Кажется, в Санта-Фе?

«В Седону», – подумала Грейс, чувствуя, что ее трясет.

– Слышал, она ребенка родила, – добавил Робертсон Шарп Третий.

– Прошу прощения, – вежливо проговорила Грейс. Если бы она не услышала собственный голос, то, наверное, и не заметила бы, что что-то сказала. И вот она уже на ногах, спотыкаясь, ковыляет через зал. Вот она в туалете, сидит на унитазе, сгорбившись и зажав голову меж коленей.

«О господи, – думала она. – Господи, господи, господи». Зачем она напросилась на эту встречу? Зачем, зачем ей потребовалось все разузнать? Во рту стоял неприятный привкус тунца. В голове больно пульсировало.

Рена Чанг. Та самая, с благовонными палочками. Та самая, сторонница «параллельных лечебных методик». Джонатан насмехался над ней. Грейс вместе с ним над ней потешалась. Как давно все это происходило? Грейс пыталась сосредоточиться. Пыталась, но ничего не шло на ум. До рождения Генри? Нет, явно после. Генри был совсем малышом? Или уже ходил в школу? Она даже не могла толком понять, почему это было так важно.

Она понятия не имела, как долго просидела в туалете, но когда вернулась, официант уже убрал их тарелки. Грейс присела обратно за столик и сделала глоток остывшего чая. Телефон Шарпа красовался на столе. Он, наверное, немного занялся делом, дожидаясь ее.

– Доктор Шарп, – начала Грейс. – Мне известно, что Джонатан в две тысячи тринадцатом году получил дисциплинарное взыскание. Хотелось бы услышать об этом поподробнее.

– Он получил несколько дисциплинарных взысканий, – резко ответил Шарп. Почему он вдруг разворчался именно сейчас, хотя до этого разговаривал вполне дружелюбно, Грейс не поняла. – Первое – за то, что принял деньги от отца одного из пациентов. Но этот отец отказался разговаривать с представляющим интересы больницы адвокатом. Дело пришлось замять. Второе – за инцидент с Уэйкастером. На лестнице.

На лестнице, где он «поскользнулся». Поскользнулся на лестнице, сломал зуб, который пришлось лечить – этот зуб, кстати, теперь немного отличался по цвету от остальных. Раньше Грейс верила этой сказке. Вот только Джонатан не поскальзывался, теперь она в этом не сомневалась.

– С Уэйкастером, – повторила Грейс.

– С Россом Уэйкастером. В самом начале работы он был куратором Джонатана. Мне казалось, они неплохо ладили. Ни от одного из них не слышал, что они конфликтовали. Но Росс напрямую схлестнулся с Саксом из-за матери Альвеса. Разыгралась самая настоящая сцена. Ее видели четыре или пять свидетелей, а Уэйкастеру потом даже швы наложили. Но все равно мне тогда пришлось настоять, чтобы Росс подал заявление. В этот раз слушание состоялось. А потом еще одно – из-за интрижки с Альвес.

Шарп замолчал, посмотрев на Грейс так, словно она перед ним только что появилась.

– Полагаю, об этих отношениях вам известно?

– Известно, – с важным видом ответила Грейс, удивляясь, что он вообще задал этот вопрос. После кровавого убийства женщины, о которой идет речь, исчезновения мужчины, о котором идет речь, и прозвища, которым Джонатана любезно наградила «Нью-Йорк пост», каким наивным надо быть, чтобы предположить, что Грейс ничего не известно. Прозвище «Док-убийца» Грейс впервые увидела на прошлой неделе в репортаже Ассошиэйтед Пресс в «Беркшир Рекорде» (репортаж поместили рядом с невинной статьей, как сэкономить на отоплении). Именно из этого репортажа Грейс также узнала, что она – доктор Грейс Сакс – вычеркнута из списка подозреваемых в убийстве Малаги Альвес. Ей бы приободриться от этой новости, но сам факт, что ее вообще подозревали в этом преступлении, пусть и недолго, давил тяжелым грузом.

– Полиция в разговоре со мной не очень-то вдавалась в детали, – добавила она.

Шарп пожал плечами. Он понятия не имел, что полиция сделала, а что – нет.

– Если вам есть что еще сказать, с радостью выслушаю, – напрямую сказала Грейс.

Шарп поджал губы.

– Помню пациента – мальчика восьми лет с опухолью Вильмса. Сакс был его лечащим врачом. Мать мальчика приходила каждый день. Одна из медсестер обратилась ко мне с опасениями.

Он умолк на какое-то время, и Грейс его подтолкнула:

– Опасения.

– Они особо не скрывались. И даже не пытались. Медсестры натыкались на эту парочку повсюду и беспокоились, что такое поведение не красит больницу в глазах других пациентов. Так что я снова вызвал Сакса. Сказал, либо он прекратит это, либо я сделаю ему выговор с дисциплинарным взысканием. Было это где-то прошлой осенью. Осенью две тысячи двенадцатого. Может… в ноябре? И он заверил меня, что все уже закончилось. Сказал… по-моему, он говорил, что переживает тяжелый период. И даже ходил к психологу из-за импульсивного поведения. Импульсивного поведения, – с отвращением повторил Шарп. – Все гадаю, откуда он таких слов набрался.

Грейс на этот счет гадать не приходилось.

– Но все его обещания – пустой звук. Далее последовала их с Уэйкастером стычка на лестнице. Как я уже говорил, там были свидетели.

– Да, – тихо проронила Грейс. – Говорили.

– И повреждения, телесные повреждения.

Грейс кивнула.

– Итак. Два отдельно взятых инцидента. Два отдельных взыскания. Но именно последнее послужило основанием для увольнения. Хочу, чтобы вы знали – даже тогда я предложил ему компромиссные варианты. Сказал: «Послушай, ты можешь поработать ординатором. В твоем положении не отделаешься переводом в амбулаторное отделение». Предлагал я ему и лечиться. И даже думал, что, возможно, смогу уговорить попечительский комитет отправить его в отпуск по состоянию здоровья. Уверен, мы смогли бы найти способ устроить все так, чтобы это не выглядело увольнением. Я, конечно, не надеялся, что он вылечится, – добавил Шарп. – Ваши коллеги же утверждают, что такое не лечится. А вы так же говорите?

Грейс оставила этот вопрос без ответа и просто сказала:

– Вы делали то, что должны были.

– Как я сказал, мы не сомневались в его квалификации. Он был отличным врачом. С задатками великолепного специалиста. Но вел себя так, что оставлять его в больнице уже было никак нельзя.

В кармане куртки у Грейс завибрировал мобильник. Звонил отец – по крайней мере, высветился его домашний номер.

– Алло, – произнесла Грейс, благодарная за неожиданную паузу в разговоре с Шарпом.

– Мам?

– Привет, дорогой.

– Можно мы в кино сходим? Сеанс в половине четвертого. На углу Семьдесят второй улицы и Третьей авеню.

– Хорошо, идите. Ты с дедушкой пойдешь?

– С дедушкой и с бабушкой. Ты не против?

– Конечно нет, – ответила Грейс. – Когда сеанс закончится?

Сын сказал, что в шесть вечера. Ночевать они останутся у отца.

Таков был их первый приезд в Нью-Йорк с того декабрьского дня.

Положив телефон на стол, Грейс заметила на себе взгляд Шарпа. Может, то, что она отвлеклась, заставило его заметить ее присутствие.

– Дочка?

– Сын. Генри.

«И у него нет опухоли мозга», – едва не добавила она.

– Он собирается в кино вместе с бабушкой и дедушкой.

– О своих родителях Джонатан не рассказывал, – заметил Шарп, снова глядя куда-то вдаль. – Я до прошлого года не знал, что он вырос на Лонг-Айленде в городке по соседству с моим. Сам он из Рослина, а я вырос в Олд-Уэстбери, – многозначительно добавил он, хотя Грейс не знала, зачем ей эта информация. Для жительницы Манхэттена Лонг-Айленд был единым целым и не делился на части. – Кстати, – добавил Шарп, – конкурс на звание «Лучший доктор» обычно проходит через руководство больницы. Пресс-служба предлагает нескольких кандидатов. Разумеется, журналисты опрашивают врачей по всему городу, но работают всегда через пресс-службу. Но в этот раз – нет. Руководство больницы узнало о конкурсе только тогда, когда в администрацию прислали номер журнала. Все страшно разозлились, скажу я вам. Мне позвонили и спросили: «Ты что-нибудь об этом знал?» Конечно, я ничего не знал. С чего вдруг журнал «Нью-Йорк» называет Джонатана Сакса одним из лучших докторов? Их же обычно интересуют достижения национального масштаба. Я был сбит с толку, как и все остальные. И тут ко мне приходит одна из штатных врачей, закрывает дверь и заявляет, что все это неспроста. Кто-то в этом журнале – тетушка девочки, которую лечил Джонатан Сакс. Она добавила, что долго не решалась об этом рассказать, но решила, что такая выходка переходит все границы и кто-то должен об этом узнать.

– Подождите, – проговорила Грейс. – Я не…

– Отношения, – раздраженно повторил Шарп. – Между Саксом и членами семей пациентов. В том числе и с этой тетушкой. Ясно?

Грейс уставилась в чашку, ее затошнило, и закружилась голова. Она снова принялась ругать себя за то, что напросилась на эту встречу.

Джонатан навсегда развеял сокровенную мечту Робертсона Шарпа Третьесортного стать одним из «Лучших докторов» по версии журнала «Нью-Йорк»? Ей что – нужно извиниться, потому что его подчиненный, ее муж, обвел Шарпа вокруг пальца, трахнув редакторшу?

Грейс достала из сумочки бумажник и положила на столик. Она считала, что говорить им больше не о чем.

– Нет, нет, – возразил Шарп. – Премного обяжете. – Он поискал глазами официанта. – Надеюсь, наша встреча была для вас полезной, – официально произнес он.

Уже после, оказавшись на тротуаре у входа в «Серебряную звезду», Грейс позволила ему пожать ей руку.

– Мне, разумеется, придется давать показания, – заявил Шарп. – Если его найдут и вернут. Так будет правильно.

– Да, хорошо, – согласилась Грейс.

– Я не знаю, какую часть его личного дела включат в уголовное дело, это не мне решать, сами понимаете. Я в этом не разбираюсь, – пожал плечами Шарп.

«А мне плевать», – подумала Грейс, с изумлением обнаружив, что ей действительно все равно. Они разошлись в разные стороны. Шарп зашагал на север, в сторону больницы. Грейс сначала понятия не имела, куда идет. Не к своей квартире точно, она даже вида ее не смогла бы вынести. Потому Грейс просто шла, куда глаза глядят, без какой-то цели. Так она почти дошла до места, где припарковала машину. Глянула на часы. Киносеанс у Генри начинался в половине четвертого и заканчивался в шесть. Поскольку была суббота, когда на улицах не слишком плотное движение, до указанного часа она могла бы успеть куда угодно. И Грейс поехала, не дав себе возможности хорошенько обдумать пришедшую в голову идею – ведь так и передумать недолго.

Глава двадцать первая

«Вагончик»

За все годы семейной жизни Джонатан лишь однажды повез Грейс в свой отчий дом, да и то проездом. Как-то осенью они возвращались из Хэмптона после выходных. Грейс была беременна, Джонатан хоть немного оправился после своего сумасшедшего графика врача-ординатора. Домой они ехали отдохнувшими, выспавшимися, вдоволь поевшими супа из моллюсков и надышавшимися солеными ветрами пляжей Амагансетта. Джонатан не хотел делать крюк, но Грейс настояла. Она, конечно, не рассчитывала лишний раз воскрешать у Джонатана печальные воспоминания из детства, но ее одолевало любопытство. Ей захотелось увидеть дом, где он вырос и откуда потом сбежал: сначала в Университет Джона Хопкинса, затем в Гарвард и к самой Грейс – в новую семью.

– Ну пожалуйста, – взмолилась она. – Просто покажи мне дом, и все.

Поэтому они свернули с лонг-айлендской автострады и покатили по узким улочкам старой части города, где стояли компактные домики, построенные в период послевоенного процветания 1950-х и 60-х годов. Они резко отличались от новодельных многоуровневых дворцов с флигелями и прочими пристройками. Наступила «золотая осень», и пожелтевшие листья еще не успели облететь с кленов, росших повсюду. Грейс тогда подумала, что тут, кажется, не так уж все и ужасно, пока Джонатан уверенно вел машину по явно знакомым перекресткам. Она-то представляла себе район-пустошь, где полно брошенных и уродливых домишек, и в каждом либо осиротевший ребенок, либо тиран-родитель. Она ожидала окунуться в гнетущую атмосферу безнадежности, из которой ее обожаемому супругу пришлось бежать со всех ног – совершенно одному и без всякой помощи. Но Грейс оказалась в очень милом районе с маленькими ухоженными домиками, где у дверей раскинулись клумбы с хризантемами, а на задних двориках виднелись лесенки, горки и прочие детские сооружения для лазания.

Но это впечатление, конечно, не имело никакого значения, ведь сложная жизнь может ждать ребенка и в богатом ухоженном доме. И судя по всему, именно так и сложилось у Джонатана, и в тот день ему вряд ли хотелось услышать от Грейс, насколько, вопреки ее ожиданиям, здесь все так мило, или как тщательно кто-то покосил траву на лужайке у дома на Крэбтри-стрит, где под гаражным навесом был припаркован автомобиль-универсал. Джонатан не захотел выйти из машины, чтобы узнать, дома ли его мать, отец или брат Митчелл, который жил в подвале, или чтобы показать Грейс комнату, где он с трудом выдерживал каждый ужасный день своих первых восемнадцати лет жизни, пока не запрыгнул в поезд и не умчался в колледж, в медицину и к ней. Джонатан медленно повернул за угол, так же медленно проехал по улице мимо дома, где вырос, отказавшись даже остановить машину или хоть словом обмолвиться о прошлом. Весь остаток пути домой он угрюмо молчал, и вся беззаботность и покой после проведенных в Хэмптоне выходных словно испарились. Вот что с ним сделала его семейка. Вот как она по-прежнему разрушала его счастливую жизнь и чувство душевного покоя и умиротворения. Отныне Грейс никогда больше не предложит «заехать» в его отчий дом.

Сейчас же она, к своему огромному удивлению, обнаружила, что, побывав там один-единственный раз, без всякого нашла нужный съезд с автострады, не пропустила ни первый перекресток, ни второй, пока не увидела над головой бросившийся в глаза указатель «Крэбтри-стрит». Часы показывали всего половину пятого, и дневное солнце уже клонилось к закату. Только сейчас Грейс поняла, что такой внезапный визит без предупреждения демонстрирует не самое лучшее отношение к семье Джонатана, хотя на самом деле она не ощущала враждебности к этим людям. А если бы и ощущала, то уже не была уверена, насколько справедливо это чувство. Теперь она ничего толком не знала. Грейс ничего не знала о человеке, в которого влюбилась, с которым прожила восемнадцать лет и от которого родила ребенка. Как будто все эти годы она жила с кем-то другим.

Грейс прижалась к обочине, остановила машину, но не заглушила двигатель, и принялась разглядывать дом. То было белое строение с черными ставнями и красной дверью, узкая дорожка плавно огибала гаражный навес, под которым теперь стояли два автомобиля. Свет в окнах уже горел, и даже на таком расстоянии Грейс ощутила теплоту цветовой гаммы: зеленые шторы и рыжевато-коричневая мебель. В окне кухни мелькнул чей-то плохо различимый силуэт, а в единственном мансардном окне виднелись синеватые вспышки от телевизора. Ей подумалось, что для семьи с двумя мальчишками это очень маленький дом. Небольшая спальня наверху могла принадлежать Джонатану. Или Митчеллу. Возможно, там по-прежнему обитает Митчелл, не без раздражения подумала Грейс, сама не понимая, с какой стати ее должен раздражать мужчина под сорок лет, все еще живущий с родителями.

Тут чья-то рука постучала по стеклу у самого ее уха, и Грейс вздрогнула от неожиданности.

Нога легла на педаль газа, даже когда рука потянулась к рычажку управления стеклом. Вежливость боролась с желанием сбежать.

Затем Грейс заметила, что в стекло постучала женщина гораздо старше ее, одетая в толстый пуховик, застегнутый под горло.

– Э-эй, – протянула незнакомка. Грейс нажала на рычажок, и стекло медленно поползло вниз.

– Чем-то могу помочь? – спросила женщина.

– О, нет-нет, спасибо. Я просто…

Однако Грейс не смогла с ходу придумать, что она «просто».

– Я просто проезжала…

Женщина впилась в нее пристальным взглядом. Похоже, ее что-то сильно встревожило.

– Когда же вы все уберетесь? – В ее голосе звучала не злоба, а скорее раздражение. – И вообще, на что тут смотреть? Просто смешно. Не знаю, что вы себе насочиняли.

Грейс, нахмурившись, глядела на женщину и пыталась понять смысл услышанного.

– Вам что, больше нечем заняться? Чем-то нормальным? Хотите, чтобы им стало еще хуже, чем теперь? Я вот сейчас ваши номера запишу.

– Нет, не надо, – в ужасе ответила Грейс. – Я уеду. Простите. Уже уезжаю.

– Кэрол? – раздался чей-то голос. Из дома Джонатана вышел мужчина. Высокий – гораздо выше Джонатана. Грейс сразу же его узнала.

– Я ее номера записываю, – отозвалась женщина в пуховике.

Но он уже был почти рядом.

– Я уезжаю! – вскрикнула Грейс. – Не могли бы вы… прошу вас, уберите руку, хорошо? Мне нужно стекло поднять.

– Грейс? – удивленно проговорил мужчина. – Это ведь Грейс, да?

– Кто-кто? – переспросила женщина по имени Кэрол.

– Извините меня! – сказала Грейс.

– Нет, не уезжайте!

Это был Митчелл, брат Джонатана. Грейс не видела его много лет. Со дня своей свадьбы, точнее, со дня после свадьбы, на фотографиях. Теперь он стоял рядом и говорил с ней, словно они и вправду были знакомы.

– Все в порядке, – сказал он женщине в пуховике. – Я ее знаю. Все нормально.

– Ничего не нормально! – взвилась женщина. Похоже, она восприняла подобное вторжение куда ближе к сердцу, чем Митчелл. – Сначала эти газетчики, теперь всякие зеваки. Они что, думают, что ты прячешь его в подвале? Эти люди не сделали ничего плохого, – злобно прошипела она, обращаясь к Грейс.

– Ты права, – согласился Митчелл. – Но это не тот случай. Мы ее пригласили.

«Никто меня не приглашал», – подумала Грейс, бросив на него негодующий взгляд, но Митчелл продолжал успокаивать соседку.

– Нет, я просто… – начала Грейс. – Проезжала тут поблизости и решила заглянуть и посмотреть, но не собиралась вас беспокоить.

– Прошу вас, – радушно произнес Митчелл. – Пожалуйста, идемте. Мама очень обрадуется.

Он выждал еще пару секунд. Затем почти не терпящим возражений тоном сказал:

– Прошу вас, идемте.

Грейс сдалась. Она выключила двигатель и попыталась взять себя в руки. Затем открыла дверцу, заставив их обоих отступить чуть назад.

– Меня зовут Грейс, – сказала она женщине в пуховике. – Прошу прощения, что расстроила вас.

Кэрол удостоила ее взглядом, полным совершеннейшего презрения, и отвернулась. Грейс смотрела ей вслед, пока она удалялась в свой небольшой кирпичный домик напротив Саксов.

– Вы уж меня простите за это, – извинился Митчелл. – До середины января тут творился сущий ад. Телефургоны один за другим, машины, припаркованные чуть ли не у порога. С тех пор все вроде бы немного поутихло, но иногда люди останавливаются прямо перед домом, просто чтобы посмотреть. Мама с папой из-за этого очень сдали и просто не могли нормально поговорить с соседями о случившемся. Только этой женщине в итоге открылись, чтобы излить душу. Ну это так, между нами.

«Между нами»? Да она с ним ни разу и парой слов не перекинулась за все годы, что они числились родственниками. Но Грейс понимала, почему он так сказал, так что ответила:

– Да, конечно.

– Это маленькая улочка, тут все друг друга знают. По-моему, многие из местных очень переживают из-за случившегося, но никто эту тему не поднимает, поскольку родители о ней тоже молчат. Раздражение копится и выливается вот в такие перепалки. Кэрол просто старается помочь. Слушайте, прошу вас, идемте в дом.

– Я не хотела вас беспокоить, – ответила Грейс. – Вообще-то я сама не знаю, зачем приехала. Но только не потревожить вас.

– Вы нас не побеспокоите. Слушайте, здесь слишком холодно, пойдемте уже в дом.

– Хорошо, – согласилась она, сдаваясь окончательно. Забыв, что находится на жилой улице в Лонг-Айленде, Грейс по привычке заперла машину и последовала за Митчеллом.

– Мам? – позвал Митчелл, открыв дверь Грейс.

Мать Джонатана стояла на пороге кухни. Хрупкая женщина (от нее Джонатан унаследовал стройную фигуру и узкую кость) с тонким лицом и синеватыми кругами под глазами. Ее черные глаза внимательно рассматривали Грейс. Последний раз Грейс видела ее в роддоме после рождения Генри, и с тех пор годы женщину не пощадили. Выглядела она старше своих лет: Грейс знала, что ей шестьдесят один. Еще Грейс видела ужас в ее глазах, хотя и не могла понять, спровоцировано это ее приездом или нет.

– Ну… – раздался голос с другого конца прихожей. У нижней ступеньки лестницы стоял Дэвид, отец Джонатана. – Здравствуйте! – У Грейс словно ком застрял в горле, и, не дожидаясь ее ответа, Дэвид добавил: – Грейс?

– Да, – кивнула она. – Прошу прощения за вторжение. Проезжала тут рядом.

Она осеклась. Вряд ли эти люди были так глупы, чтобы поверить в ее ложь.

– А Генри с вами? – спросила мать Джонатана. Звали ее Наоми, но у Грейс никогда не было возможности (или, если честно, желания) называть ее по имени, а не миссис Сакс. В ее голосе поначалу звучали нотки боли, но миссис Сакс быстро взяла себя в руки. Об этой семье Грейс не знала ничего, кроме того, что в ней родился и вырос Джонатан. А это значит, что они едва ли являются хорошими людьми. Или она неправа?

Грейс покачала головой.

– Он в Нью-Йорке у своего… у моего отца… Мы не… мы последнее время живем в другом месте. – Она гадала, понимал ли кто-нибудь, что она говорит. Грейс и сама едва понимала. – Если честно, я сама не знаю, зачем приехала.

– Ну, вероятно, мы сможем вас просветить! – заметил отец Джонатана Дэвид.

Вдруг он в три широких шага мгновенно приблизился и крепко обнял Грейс. Она так поразилась, что не смогла даже отступить. В отличие от Виты, он не стал предупреждать заранее.

– Пап, – рассмеялся Митчелл, – не задуши ее.

– И не собираюсь, – сказал его отец на ухо Грейс. – Просто компенсирую упущенное. Это же мать моего внука.

– Внука, которого ты не видел с его появления на свет, – с нескрываемой горечью заметила Наоми.

– И не потому, что не пытался, – ответил Дэвид, выпустив наконец Грейс из своих объятий и сделав шаг назад. – Дело в том, Грейс, – напрямую обратился он к ней, – по каким бы причинам ты ни приехала, я очень, очень рад тебя видеть. А когда Наоми придет в себя, ты увидишь, что и она очень рада. Но ей для этого потребуется немного времени.

– Немного времени? – удивилась мать Джонатана. – Больше последних восемнадцати лет? Больше, чем вообще прожил мой внук?

Дэвид пожал плечами.

– Как я уже сказал, ей, возможно, потребуется немного времени, чтобы прийти в себя. Пойдемте кофейку выпьем. Проходите на кухню, – пригласил он Грейс. – Наоми, у нас сладенькое что-нибудь есть?

– Разве мы не на Лонг-Айленде? – с улыбкой поинтересовался Митчелл. – Вот так узнаёшь, что ты на Лонг-Айленде: тебя угощают кофе с чем-то сладеньким. Идем, Грейс. Кофе будешь?

– Буду, – ответила Грейс. – Спасибо.

На кухне, сохранившей популярную в 1970-х годах отделку в золотисто-белых тонах с простым столом со столешницей из прочного пластика, Митчелл выдвинул для нее стул и отправился варить кофе. Следом вошли родители. Дэвид сел напротив Грейс, а Наоми, по-прежнему не говоря ни слова, открыла холодильник и достала молоко и сине-белую коробку. В комнате было очень чисто – поразительно чисто, подумала Грейс, – однако кухней, очевидно, пользовались много и часто. На полке над плитой стояли приправы в маленьких стеклянных банках, каждая с наклейкой и с написанной от руки датой. Кастрюли, висевшие на крючках, закрепленных на декоративной перекладине, были из добротной нержавеющей стали и потускнели от долгого использования. Грейс посмотрела на свою свекровь, когда та поставила коробку на стол. Наоми никак не отреагировала на ее взгляд. Джонатан всегда говорил, какая она холодная и сдержанная. Ужасная мать. По крайней мере в этом он не соврал. Однако он ни словом не обмолвился о ее кулинарных способностях.

Митчелл взял нож и разрезал кофейный торт, украшенный колечками из миндаля и политый белой сахарной глазурью. Не спрашивая, он придвинул кусочек к гостье, и Грейс взяла его, ничего не ответив.

– Наверное, вам трудно пришлось, – начал Дэвид, принимая кусочек торта. – Мы очень, очень часто о вас думали. Хочу, чтобы ты это знала. И пару раз мы пытались позвонить, но к телефону в Нью-Йорке никто не подходил. Мы подумали, что вы уехали, это очень благоразумно.

Грейс кивнула. Казалось так странно разговаривать с ними, тем более на эту тему. Об их родном сыне и том, что он натворил! О том, что он сделал с ней и с Генри. И все же они казались такими… безответственными и ненадежными. Будто бы никак не отвечали за случившееся. Могли ли они даже теперь игнорировать тот факт, что все произошло отчасти из-за них: из-за безразличия к жизни сына, из-за вредных пристрастий (алкоголизм у Наоми, злоупотребление транквилизаторами и снотворным – у Дэвида)? Своим вопиющим и неприкрытым отношением к Митчеллу как к любимчику, который так и не окончил колледж и толком никогда не работал, разве что временно и на простейших работах, где требуется минимальный уровень знаний? Который по-прежнему, в его-то возрасте, живет в родительском доме? Глядя на них, Грейс в какой-то момент ощутила отголосок негодования и обиды самого Джонатана на семью, которая должна была его поддерживать, но этого не делала. Сколько же горя они ему принесли! И это была не его вина.

– Я отвезла Генри в Коннектикут, – минуту спустя сказала она. – У нас там дом. Летний дом.

– Где свадьбу праздновали, – весело откликнулся Митчелл, разливая для всех кофе в коричневые кружки.

– Да. Ты там, конечно, присутствовал.

– Разумеется. Тогда я еще пытался.

– Пытался? – не поняла Грейс. – Пытался – что?

– Наладить отношения с братом, – ответил Митчелл, по-прежнему улыбаясь. Улыбка казалась его привычным и всегдашним выражением лица. – В нашей семье я главный штатный оптимист, – продолжил он. – Ничего не могу с этим поделать. Лучше в жизни ничего не знаю. Я понял, что он женится на умной девушке. Заметил, что она – прекрасный человек. Интересуется психологией и собирается стать психологом. Я прямо задрожал от счастья.

«Задрожал от счастья», – подумала Грейс, стараясь оценить и вникнуть в эти слова.

– Я подумал: «Грейс поспособствует тому, чтобы он восстановил отношения с мамой и папой». Разумеется, он попросил нас не приезжать на свадьбу.

– Вас же пригласили, – удивилась Грейс. Она лично писала и рассылала приглашения.

– Да, знаю, но он позвонил и попросил нас не приезжать. Однако я, главный штатный оптимист, все равно поехал. Я очень переживал, что пришлось уехать в разгар праздника. Надеюсь, тебе это известно.

Естественно, ей это было неизвестно. Откуда ей вообще было знать о его переживаниях. Грейс пробормотала что-то нечленораздельное и сделала глоток кофе. Тот был с ароматом фундука, отчего ее немного затошнило.

– Знаешь, это он велел мне уехать.

Грейс поставила кружку на стол.

– Кто? Джонатан?

Митчелл кивнул.

– Конечно. Сразу после официальной церемонии. Подошел ко мне и сказал: «Супер. Ты заявил о своем присутствии. А теперь вали». А мне не хотелось никому доставлять беспокойство. Так что я по-тихому слинял. – Он положил себе в кофе сахар и принялся его размешивать. – Кстати, сама церемония показалась мне очень красивой. Как твоя подруга о твоей маме говорила. Я даже немного всплакнул. Я с тобой был едва знаком, а маму твою вообще никогда не видел. По словам твоей подруги чувствовалось, как сильно ты любила не только маму, но и подругу.

– Виту, – сказала Грейс. Она много лет не вспоминала теплые слова Виты о своей маме. Впоследствии огромная боль от одной утраты только усилилась другой болью – от потери подруги. – Да, говорила она прекрасно.

– Так, значит, ты теперь живешь в Коннектикуте? С Генри? А как у него со школой?

– Он ходит в местную среднюю школу, – ответила Грейс. – Вообще-то в этом плане все устроилось просто прекрасно. Мне кажется, он, доволен новой школой даже больше, чем прежней. Он подружился с хорошими ребятами. Играет в школьном оркестре.

– И на каком инструменте играет? – спросила Наоми. Это были ее первые слова с той минуты, как они сели за стол.

– На скрипке. Он занимался музыкой в Нью-Йорке до нашего отъезда. Причем довольно серьезно, – зачем-то добавила Грейс.

– Ага! – воскликнул Дэвид. – Еще один скрипач из Саксов. Мой дед играл в Кракове клезмерскую музыку. А дядя до сих пор ее играет. Ему уже за девяносто.

– Нет, нет, – покачала головой Грейс. – Он играет на академической скрипке. Преподаватель у него очень строгий. Набирает учеников только из тех, кого считает… – Но тут Грейс прислушалась к своим словам и осеклась. – Ну, надеюсь, он продолжит играть. Он у меня талантливый. На самом деле, – продолжила она, – у нас в Коннектикуте есть сосед, который предложил учить его народной скрипке. Играть какую-то шотландскую музыку. Наподобие кантри.

– Троюродная сестра клезмера! – восторженно воскликнул Дэвид. – Именно это я и хотел сказать. А у Генри будет бар-мицва?

Грейс поглядела на Дэвида. Да разве можно сейчас говорить об этом? Именно об этом? Как будто их сын, которого они не видели много лет, не убил женщину и не сбежал, бросив их всех. И теперь они, случайно встретившись, сидели за одним столом и вели непринужденные разговоры.

– Нет. Не теперь. По правде сказать, я об этом особо никогда не задумывалась. Особенно сейчас.

– Пап, – покачал головой Митчелл, – перестань. Ей нужно выкроить время посреди конца света и запланировать бар-мицву? Грейс, это очень хорошо, что ты увезла Генри в Коннектикут. И сама туда уехала. Но как же твоя работа?

– Я временно перестала практиковать. Может быть… возможно, я открою новую практику. Я об этом подумываю. Но не в Нью-Йорке – нет, там все кончено.

– И вы живете в летнем доме.

– Да. И да, там очень холодно, если вы собирались об этом спросить, – сказала она, окидывая их взглядом.

– В неутепленном? – озабоченно спросила Наоми. – А для Генри это не опасно?

– Мы надеваем несколько свитеров. И спим под несколькими одеялами. – Грейс вздохнула. – Мой сын хочет собаку. Он говорит, что эскимосы согреваются, когда спят, прижавшись к собакам.

– Ну, а почему бы и нет? – спросил Дэвид. – Разве ему нельзя завести собаку?

Она чуть было не сказала: «У Джонатана была аллергия, вот почему». Но тут Грейс вспомнила еще одно «почему»: детство мужа и пса по кличке Ворон, каким-то образом сбежавшего из этого самого дома, а потом исчезнувшего. И как эти самые родители обвиняли Джонатана в том, что все это каким-то образом случилось из-за него, хотя собака была Митчелла, даже не Джонатана. После этого Джонатан поставил на собаках крест. Семья сотворила с ним нечто ужасное. Одна ужасная пощечина из многих – и кто знал, сколько было подобных ужасных поступков?

– У вас была собака, – сообщила она им, словно именно это и нужно было сказать. – Джонатан мне рассказывал, что с ней случилось.

Они дружно уставились на нее. Мать Джонатана повернулась к мужу и недоуменно спросила:

– Что она сказала?

– Погодите, – вмешался Митчелл, вытянув руку, как иногда непроизвольно делаешь в машине, внезапно ударяя по тормозам и желая остановить лезущего прямо под колеса пешехода. – Обождите минутку. Дайте я спрошу.

– Никогда у нас не было собаки, – твердо заявила Наоми. – Он тебе говорил, что мы держали собаку? И с ней что-то случилось?

– Ты этого не знаешь, – произнес Дэвид, посмотрев на Грейс. – Собаки у нас никогда не было. Нам бы хотелось ее завести, но у ребят была на них аллергия.

«Выходит, это правда», – подумала Грейс, ощутив какое – то странное облегчение. Джонатан всегда говорил, что у него аллергия на собак.

– И что он говорил? – строго спросила Наоми. – Ну, об этой выдуманной собаке.

– Что… – Грейс пыталась припомнить подробности. Теперь они представлялись очень важными. – Был такой пес по кличке Ворон. Принадлежал Митчеллу. И однажды, когда Джонатан был дома один, пес вдруг исчез. Может, выскочил за ворота или еще что, но больше его никто никогда не видел. А вы обвинили во всем Джонатана, потому что только он был дома. – Она задумалась, пытаясь вспомнить, не упустила ли чего. – Вот и все.

После долгой и очень неприятной паузы вдруг раздался голос Наоми.

– Это не все, – сдавлено проговорила она. – Далеко не все.

– Дорогая, – вмешался Дэвид. – Не сердись. Очевидно, Грейс только это и слышала.

– Прошу вас, – произнесла Грейс. Сердце у нее выпрыгивало из груди. Оно колотилось так, что Грейс слышала удары. Она не понимала, что происходит, но творившееся вокруг повергало ее в ужас. – Пожалуйста, скажите мне правду.

– Не собака, – ответила Наоми и расплакалась. Из оттененных темными кругами глаз потекли слезы. – Не было никакой собаки. Был братик. Собаки у него никогда не было, а вот братик был. И я думаю, он и словом не обмолвился об этом братике.

– Конечно, был. Митчелл! – откликнулась Грейс. Она никак не могла уловить нить разговора.

– Нет, не Митчелл, – злобно отрезала Наоми.

– Не я, – почти одновременно добавил Митчелл. Грейс заметила, что он больше не улыбался. Даже его признанному оптимизму такое было не под силу. – Был еще один брат. Аарон. Ему было четыре годика.

Грейс покачала головой, сама не зная зачем.

– Он и вправду никогда тебе об этом не рассказывал? – спросил Дэвид.

Грейс думала: «Я могу прямо сейчас встать и уйти. Если я это сделаю, мне не надо будет ничего выслушивать. Но если я останусь, придется выслушать все до конца. И то, что я узнаю, останется со мной навсегда. И что бы это ни было, мне придется до конца дней жить с этим знанием».

На самом же деле ничего решить она не могла. Эти слова, их слова – словно зажали Грейс в тиски. Что в них правда, выяснится потом. К настоящему моменту она, разумеется, стала совершенно другим человеком.

Субботним зимним утром в тот год, когда Джонатану было пятнадцать, а Митчеллу – тринадцать, четырехлетний Аарон Рувим Сакс, получивший у мамы прозвище «Вагага», а у папы – «Вагончик» (братья его никак не прозвали, поскольку были гораздо старше его и жили своей жизнью), сильно простудился и начал температурить. Это случилось в тот день, когда дочь старинных друзей Дэвида и Наоми должна была пройти обряд бар-мицвы, и все семейство Сакс ожидали в синагоге и на обязательной после такого обряда трапезе. Но Джонатан идти отказался. Ему не нравились ни старинные друзья Дэвида и Наоми, ни их дочка, в школе учившаяся на два класса младше его и не отличавшаяся ни малейшей привлекательностью. Так что Джонатан вознамерился остаться дома и заняться тем, чем он занимался у себя в комнате за запертой дверью. Накануне по этому поводу разыгрался скандал, кончившийся настойчивым требованием Дэвида: нравится что-то там Джонатану или не нравится, он отправится на бат-мицву вместе со всей семьей. Однако следующее утро началось так, будто бы ничего сказано не было. Джонатан сидел у себя в комнате и наотрез отказывался выходить.

Но Аарон температурил. И Наоми нашла решение. Во-первых, да, сохранить лицо, а во-вторых, все-таки дать Джонатану шанс провести время с братиком. Может, Джонатану еще не поздно найти какую-то связующую нить, обрести узы, которые, возможно, переживут все последствия переходного возраста и взросления в родительском доме. Наоми надеялась, что он примет младшего братика, и неважно, что даже Митчелла, который всего на два года младше, Джонатан никогда не любил. Рождение Аарона, хоть и удивило всех их, однако еще больше отдалило старшего сына от остальных членов семьи.

Именно так она себе и говорила, пока одевалась для посещения синагоги. Перед выходом Наоми померила температуру у малыша (тридцать восемь и три). Затем уложила его в кроватку и поставила кассету со «Сказками зеленого леса».

Когда она через несколько часов позвонила домой с праздничной трапезы, Джонатан ответил, что все прекрасно.

– Он сказал, что Аарон хочет поиграть на улице, – рассказывал Митчелл. – Какое-то время он так нам говорил, а потом, видимо, сообразил, что эта версия не срабатывает. Ведь неправильно разрешать младшему братику играть на улице, когда захочется. Особенно когда ему всего четыре годика, он температурит, а ты должен за ним присматривать и ухаживать. За это по головке не погладят. Так что потом Джонатан всем твердил, что понятия не имел о том, что Аарон находился на улице. Он думал, что Аарон все время лежал у себя в комнате. Врачу Джонатан сказал, что несколько раз к нему заглядывал, но нам он этого никогда не говорил. Джонатан знал, что мама с папой в это никогда не поверят, так что даже и не пытался оправдываться.

– Погодите, – прервала его Грейс, подняв вверх обе руки, чтобы как-то их остановить. – Обождите, вы хотите сказать… Хотите сказать, что Джонатан в ответе за то, что произошло с Аароном?

– Да, – грустно кивнул Дэвид. – Я гнал от себя эти мысли, но не так долго, как Наоми. Она ужасно не хотела верить в то, что это правда.

Наоми смотрела куда-то поверх головы Грейс. В лице ее было столько боли.

Митчелл вздохнул.

– Аарон однозначно выходил на улицу. Однозначно. Мы не знаем точно, долго ли он там находился, по своей ли воле пошел, или же ему велели выйти из дома. Очень трудно представить развитие событий. И, конечно же, человеческий разум – просто мастер выдумывать всякие истории, способные хоть как-то оправдать случившееся. Так что у меня всегда наготове рассказ о том, что Аарону стало лучше, и ему захотелось поиграть на улице, потому что на заднем дворе стояли его любимые качели, сооруженные из высокой стремянки и веревки. Он просто выбирается наружу, идет на задний двор, весело качается там на качелях, а когда возвращается в дом, просто ложится обратно в кроватку и засыпает. Именно там он и лежит, когда мы все возвращаемся с праздника.

– Но тогда температура у него уже сорок и пять. Мы сразу же повезли его в больницу, – монотонно проговорила Наоми. – В отделение скорой помощи. Но помочь они не смогли. Было уже слишком поздно.

– К тому же все произошло совсем не так, – продолжил Митчелл. – Мне хотелось, чтобы вся история выглядела именно таким образом, но на самом деле все было по-другому. И полиция это тоже знала. Его допрашивали, и не раз. В смысле – Джонатана. И каждый раз он менял показания. То он знал, где находился Аарон. То не знал. То он, возможно, знал. То думал, что знал, но ошибался. Никаких эмоций. Никаких душевных страданий. Но с его стороны не было и никаких реальных действий. Не было ничего, что позволило бы полиции сказать: он это точно сделал. И знаешь, мне кажется, что в полиции больше думали о том, как мы, его семья, все это переживем, и что от возложения ответственности на Джонатана по закону нам всем станет еще хуже. Думаю, в полиции поверили, что Джонатан и так станет сильно страдать из-за своей вины. А если предъявить ему обвинение и вывести на суд – это не поможет ни ему, ни всем нам. Но в полиции ошибались насчет его страданий. Он не умел страдать. Не знал, что это такое.

Грейс старалась дышать, ей казалось, что все поплыло перед глазами. Плыли стол и стул под нею. Завертелась кухня, превратившись в размазанное золотисто-белое пятно. Но… И тут ее озарило, пока она глядела на крутящиеся мутные разводы: все не так. Это не кухня вертится, а она. Она, Грейс, наконец-то расстается со своей прошлой жизнью, расстается окончательно и бесповоротно. Больше никаких объяснений. Больше никаких оправданий и поисков смягчающих обстоятельств. Больше никаких попыток просто понять его и то, что с ним случилось. Просто больше не к чему возвращаться после всего этого, после Аарона Сакса по прозвищу «Вагончик», не дожившего и до пяти лет. Нечего трактовать или превратно понимать. Все ясно и очевидно, очень жестоко и наглядно, и все это – никоим образом – не связано с ней и не имеет к ней ровным счетом никакого отношения. Это был Джонатан в пятнадцать лет, которому не хотелось ни идти на бат-мицву, ни нянчиться с больным братиком.

– Он ни разу не сказал, что ему горько, – обратился к ней Дэвид. – Ни разу. Ни единого словечка. Даже если все и произошло именно так, как он заявлял, все равно должен же он был пожалеть братика. Но он ничего не сказал.

– Да ни о чем он не жалел, – добавила Наоми, вытерев лицо тыльной стороной ладони. – С чего ему так говорить? Он ни разу и словом об этом не обмолвился. Просто жил здесь, когда смог – уехал, и больше не вернулся. Никогда нам не звонил, а если мы ему звонили, то в разговорах никогда не касался личных тем. Он позволил нам платить за его обучение. Выставлял каким-то достижением то, что разрешает нам платить за его учебу. Потом начал жить с той женщиной много старше его, и за его учебу платила она. И машину ему купила.

– «БМВ», – добавил Дэвид, качая головой. – Это меня просто убило. Ни один еврей не должен ездить на «БМВ». Я всегда это говорил.

– Да без разницы, какую машину! – раздраженно бросила Наоми.

Дэвид хотел было возразить, а потом передумал и решил не отвечать.

– Знаешь, – сказал Митчелл, – когда Джонатан отправился учиться в медицинскую школу, я подумал: «Ну, ладно, так он выразит свои чувства по тому, что произошло с Аароном. Еще немного, и в какой-то момент он, возможно, даст нам еще один шанс». Особенно мне, – снова улыбнулся он. – Потому что я и вправду брал с него пример, когда мы были детьми. Так что я продержался чуть дольше. Я сдался последним. Папа сдался давным-давно, может, через год или два после смерти Аарона. Мама держалась годами.

Он взглянул на сидевшую напротив мать. Та отвернулась.

– Потом он стал педиатром. Я подумал: «Все это время ему не давало покоя чувство вины за случившееся. Вот почему он не может на нас смотреть или сидеть рядом с нами, просто ему слишком больно. Но он сможет сбросить это бремя, когда начнет спасать других детей от смерти, а родителей – от потери их малышей». И я вроде бы действительно его зауважал, пусть даже он все так же был далек от нашей жизни, да и вы с Генри тоже. Но на самом деле я так больше не считаю. Я его не понимаю. По-моему, я никогда его не понимал.

– Нет, – ответила Грейс и поразилась своим словам, тому, что высказывает свою точку зрения. Но решила, что должна говорить как профессионал. – Нет, не мог ты его понять. У людей вроде Джонатана мозг работает иначе. И вы в этом не виноваты, – продолжила она, повернувшись к Наоми. – Вы не смогли бы это исправить. Никто не понимает, почему люди начинают себя так вести.

«Что и вправду поразительно», – думала она, пока говорила с Наоми таким успокаивающим и поучительным тоном. То, что Джонатан вышел из какой-то жуткой и неадекватной семейки и стал исцелителем детей, профессионалом, гражданином мира, – это просто легенда. И удивительно, что он столько лет играл эту роль. Наверное, было нелегко. Наверное, это жутко выматывало. Но он наверняка что-то из этого извлекал или получал. Грейс не хотелось даже думать о том, что именно.

– Знаете, специалисты, изучающие этот феномен, сами до конца его не понимают, – закончила она, окончательно выдохшись.

Наоми, к удивлению Грейс, согласно кивала.

– Знаю. Все я знаю. Просто не всегда могу вникнуть. Все время возвращаюсь к мыслям о том, что, наверное, я что-то не так сделала, может, вся загвоздка в нашей здешней жизни, или в том, какой я была матерью. Но матерью я была хорошей. Да, хорошей. Старалась быть хорошей, – говорила она. Голос ее снова надломился, и она заплакала. Митчелл обнял мать за плечи. Наконец она немного успокоилась. – Все-таки спасибо тебе, что объяснила.

– Моя жена говорит: единственное, что можно сделать в ситуации, когда в твоей жизни появляется кто-то вроде моего брата, – просто бежать от него подальше, – сказал Митчелл, обращаясь к Грейс. – Она много и долго занималась этим вопросом. Хотя это не ее профиль.

– Твоя жена? – спросила Грейс. – Ты женат?

– Мы целых двенадцать лет ждали этой свадьбы! – рассмеялся Дэвид. – Сама подумай, ну как можно решаться столько времени?

– Но… Я думала… – Она снова, в который раз, припомнила все, что думала и во что верила. Кто ей говорил, что Митчелл, инфантильный и избалованный младший брат, все так же живет в подвале родительского дома и целиком зависит от отца и матери. – А где ты живешь?

Митчелл посмотрел на нее вопросительным и несколько удивленным взглядом.

– Недалеко. Мы жили в Грейт-Неке, но теперь собираемся переехать в дом в Хампстеде. Моя жена работает физиотерапевтом в больнице Святого Франциска, это очень близко отсюда. Ты должна с ней познакомиться, Грейс. По-моему, вы друг другу понравитесь. Она, кстати, тоже единственный ребенок в семье, – улыбнулся он.

Грейс кивнула. Она буквально оцепенела.

– А что ты… Ты уж извини меня, Митчелл, но я не знаю, чем и как ты на жизнь зарабатываешь.

Похоже, этот вопрос его развеселил.

– Ничего страшного. Я директор школы первой ступени в Хампстеде. Почти все время руководил средней школой, но в прошлом году перешел на начальную. И очень доволен этой переменой. Просто обожаю быть среди детей. По-моему, причиной тому все случившееся с нами, если это имеет какой-то смысл. Я не слишком общался с Аароном, пока он был жив, и очень тяжело переживал его смерть. Но потом я сильно привязался к детям и стал их учить. – Он забрал со стола свою кружку и кружку Наоми. – Еще кофейку? – спросил он, вставая.

Наоми поблагодарила его, но покачала головой.

– Грейс? – обратилась она к невестке. – Мы бы очень, очень хотели повидаться с нашим внуком. Как ты думаешь, теперь это возможно?

Говорила она очень медленно и отчетливо. Видимо, опасалась сказать что-то неприятное или что ее неправильно поймут.

– Конечно, – ответила Грейс. – Разумеется. Я… Мы что-нибудь организуем. Я привезу его сюда. Или… Мы как-нибудь сможем встретиться в Нью-Йорке. Вы уж меня простите. Мне просто жутко оттого, что я ничего этого не знала. Никогда не знала.

Дэвид покачал головой.

– Не надо так говорить. Джонатан не хотел, чтобы мы присутствовали в твоей жизни и в жизни Генри. Принять это и смириться с этим было нелегко, особенно после рождения Генри. Мне не хотелось ехать в роддом так, как мы планировали, но Наоми чувствовала себя просто обязанной там побывать. По-моему, то был последний раз, когда она еще надеялась, что Джонатан изменится. Она надеялась, что появление ребенка изменит его. Наоми думала, что еще оставался маленький шанс на то, что он пустит нас в свою жизнь.

Грейс закрыла глаза, представив себя в подобных невыносимых обстоятельствах. И она бы тоже хваталась и цеплялась за малейшую возможность.

– Я заставила Дэвида отвезти меня в роддом, – добавила Наоми. Она улыбалась или пыталась улыбаться впервые после появления Грейс. – Почти силком. Сказала: «Это наш внук, мы должны его увидеть, и точка». И я хотела подарить ему стеганое ватное одеяло, помнишь? Которое мы привезли для Генри?

Грейс кивнула, внутренне сгорая от стыда.

– Вы сами его сшили?

– О нет. Мама сшила его для меня. Я укрывала им всех мальчишек. И Джонатана, конечно, тоже. Мне хотелось, чтобы Генри получил его от нас, пусть даже это единственное, что я могла ему подарить. Оно по-прежнему у вас? – с болезненным любопытством и нетерпением спросила она.

– Не уверена, – только и смогла ответить Грейс. – Если честно, я очень давно его не видела.

Лицо Наоми сделалось скорбным, но она быстро пришла в себя.

– Ну, теперь это не имеет значения. Куда важнее увидеть Генри, чем хранить старое одеяло. В любом случае, сейчас я шью еще одно.

И тут из угла кухни раздался почти электронный писк. Грейс огляделась. В розетку был вставлен белый пластиковый монитор, похожий на тот, которым она пользовалась, когда Генри был совсем маленьким.

– Глас дьявола, – сказала Наоми, и голос ее вдруг зазвучал весело и бодро. Она вскочила на ноги.

– Я схожу, – вызвался Митчелл.

– Нет, я. – Тут она умолкла. – Лучше объясни-ка все Грейс, – сказала Наоми. Потом наклонилась и поцеловала в щеку свою невестку, которая была слишком ошарашена, чтобы хоть слово сказать. Все смотрели вслед Наоми. Она вышла из кухни в коридор и начала подниматься по лестнице.

– Грейс? – произнес Митчелл.

– Я так понимаю, у вас с женой есть ребенок? Поздравляю.

– Спасибо. Вообще-то мы ждем ребенка. Лори должна родить в июне. Но ребенок у нас все же есть. Сейчас у нас есть общий ребенок, как бы странно это ни выглядело. И, может быть, теперь, когда ты знаешь, что произошло у нас в семье, тебе будет легче понять, почему мы сделали то, что сделали. И что мы делаем теперь.

– Ой! – воскликнул Дэвид и тяжело поднялся на ноги. – Сил нет терпеть! Прямо какая-то Геттисбергская речь.

– Пап, я просто хочу, чтобы Грейс поняла, что у нас все было иначе, чем могло быть в другой семье, где не потеряли ребенка.

– Хочешь еще тортика? – предложил Дэвид. Грейс, из вежливости едва одолевшая половину своего кусочка, покачала головой.

– Мы были – и до сих пор – просто убиты тем, что сотворил Джонатан. Предположительно сотворил. И, конечно же, нам известно, что у убитой женщины было двое детей. Мы решили, как, наверное, и большинство людей, что муж этой женщины заберет детей к себе в Колумбию. Нам и в голову не приходило как-то ввязываться в это дело в большей степени, чем мы уже оказались в него втянутыми – всеми этими разговорами с полицией о Джонатане и обещаниями сообщить им, если он как-то с нами свяжется. Но потом один из детективов позвонил нам перед самым Новым годом, чтобы справиться, как мы тут, и сказал, что парнишка отправился обратно в Колумбию вместе с отцом, но отец отказался взять с собой девочку-младенца.

– Она не его дочь, – объяснил Дэвид, убирая коробку с тортом обратно в холодильник и вынимая оттуда бутылочку с уже приготовленной молочной смесью. Потом принялся энергично ее встряхивать, после чего открыл горячую воду и принялся равномерно разогревать бутылочку под струей.

– В полиции сказали, что ее собираются определить на патронатное воспитание где-то на Манхэттене, но прежде им необходимо связаться со всеми кровными родственниками и вычеркнуть их из списка вероятных попечителей и опекунов. Вот тогда мы это обсудили.

– Недолго обсуждали! – хохотнул Дэвид.

– Нет, недолго.

– О господи, – вырвалось у Грейс.

– Знаю. Извини. Уверен, тебе ужасно обо всем этом слышать и с этим столкнуться.

«Не ужаснее, чем узнать, что твой муж убил любовницу или стал виновником смерти своего младшего брата», – подумала Грейс. Легче от этого не стало.

– Но… она же ни в чем не виновата. Именно вокруг этого все и вертелось. Она прекрасная малышка, которой невероятно не повезло в самом начале жизни. Ей придется многое брать с боем, когда она подрастет. Уверен, что Абигейл в жизни ожидают еще много несчастий. А ведь она, оказывается, моя племянница.

– Моя внучка, – добродушно добавил Дэвид.

– Можно мне стакан воды? – попросила Грейс и протянула за ним руки. Сразу обе. Дэвид открыл шкафчик и нашел стакан. Потом выключил горячую воду, включил холодную и подержал под ней ладонь, ожидая, пока вода остынет. Никто не произнес ни слова, пока Грейс торопливо не выпила воду.

Потом она спросила:

– Абигейл?

– Это в честь Аарона. Вообще-то, это мы с Лори выбрали имя Абигейл. А имя Елена оставим как среднее.

– Мне очень нравится имя Абигейл, – заметил Дэвид. Он снова вращал бутылочку под горячей водой. – В Библии так звали жену царя Давида. Не то чтобы меня никто не спрашивал, – закончил он.

– Но… – Грейс пыталась сформулировать вопрос. – Вы собираетесь… или… ты с женой?

Митчелл на мгновение замешкался, но потом понял, о чем спросила Грейс.

– Мы с Лори занимаемся удочерением девочки. Сейчас этот процесс немного затормозился, потому что мы еще не переехали в новый дом, и у Лори первый триместр проходит довольно тяжело, так что по большей части Абигейл находится здесь, у бабушки с дедушкой, они и ухаживают за ней получше. И не жалуются на неудобства.

– Мы обожаем ее, – признался Дэвид.

Грейс, по-прежнему пытаясь взять себя в руки, кивнула ему с как можно более доброжелательным выражением лица.

– Конечно. Это же ваша внучка.

– Моя внучка. Дочь моего сына. Которого я тоже любил, между прочим, как бы ни трудно было в это поверить.

– Нет, нетрудно, – покачала головой Грейс. – Я тоже его любила.

«Или, по крайней мере, – подумала она, – любила человека, каковым он мне представлялся». В этом состояло маленькое, но чрезвычайно важное отличие.

Из коридора раздались шаги Наоми по застеленным ковровой дорожкой ступенькам. С каждым ее шагом у Грейс все сильнее саднило в груди. Она знала, что никогда не будет к этому готова. Впервые с того момента, когда переступила порог этого дома, она подумала о том, чтобы бежать отсюда со всех ног, но сама мысль, что Грейс, взрослая женщина, устыдится от присутствия девочки-младенца, вызывала у нее ужас. Она вцепилась руками в сиденье стула и повернула мрачное и ко всему готовое лицо в сторону кухонной двери.

Наоми с ребенком на руках словно преобразилась. Ее черные волосы мягко обрамляли лицо, походка сделалась быстрее и легче, несмотря на то, что она несла малышку – Абигейл Елену. Она превратилась в женщину, которая, казалось, могла быть счастливой.

– Надеюсь, вы все ей рассказали? – спросила Наоми.

Грейс вскочила на ноги. Никто ее об этом не просил. Она протянула руки к малышке, хотя не собиралась этого делать. Даже толком не знала, хочет ли этого. Но все-таки протянула.

– Можно? – спросила Грейс у Наоми.

Наоми не ответила, но дала подержать ребенка Грейс. Елена больше не напоминала того смуглого младенца, повергшего в жуткий шок собрание женщин – устроительниц благотворительного аукциона тем, что сосал грудь Малаги Альвес – обе груди. Теперь она превратилась в крепенькую малышку с венчиком тоненьких каштановых волосиков на голове, глубокими ямочками на щеках и мускулистыми ножками, проявлявшую неподдельный интерес к уху Грейс. Это то самое дитя – ее биологический отец убил ее мать, отчим от нее отрекся, а брат навсегда исчез из ее жизни. И было ей всего шесть месяцев. Грейс заметила пушистые длинные ресницы, которыми все так восхищались, когда она впервые увидела малышку.

Как ресницы у Генри: тоже красивые, тоже длинные.

– Я, пожалуй, поеду, – сказала Грейс.

Наоми осталась в доме с ребенком, Дэвид с Митчеллом проводили гостью до машины, и оба настояли на том, чтобы снова ее обнять.

– Ты так просто от нас не избавишься, – пошутил Дэвид. – Отныне ты всегда будешь рядом. И Генри тоже.

– Пап, – рассмеялся Митчелл. – Грейс, не слушай ты его. Мы будем ждать от тебя вестей. А если не дождемся, то станем безжалостно тебя преследовать. М-да, как-то несмешно получилось. Я вовсе не собирался тебе угрожать, правда.

– А по-моему – смешно, – возразил Дэвид.

Грейс заверила обоих, что скоро подаст весточку, села в машину и включила зажигание. У нее создалось впечатление, будто она и не просидела здесь несколько часов, и стала гадать, сколько сейчас времени.

Вновь выехав на лонг-айлендскую автостраду, Грейс достала телефон и позвонила отцу на мобильный. Он ответил сразу же, голос у него был обеспокоенный.

– У тебя все нормально? – спросил он. – Ты получила мое сообщение?

– Нет, извини. Вы ужинаете?

– Ужинаем. Хоть и не все мы едим. Мы в «Свинячьем раю».

Грейс не могла удержаться от смеха.

– Как ты уговорил Еву пойти в «Свинячий рай»?

– Генри ей сказал, что «свинячий» – это метафора. Так и выразился – «метафора».

– Впечатляет, – сказала Грейс.

– Когда мы сюда пришли и она увидела меню, я заказал ей коктейль «Май Тай». Теперь она не в обиде. А твой сын ест что-то под названием «молочный поросенок». Он и вправду в «Свинячьем раю».

– Можно мне с ним поговорить? – спросила Грейс. Потом попросила заказать домой салат с уткой.

Генри откликнулся восторженным голосом, каким только может говорить двенадцатилетний мальчишка в своем любимом ресторане.

– Ты где? – спросил он.

– Мы возьмем собаку, – ответила Грейс.

Глава двадцать вторая

Первое, что скажут обо мне, когда я выйду из комнаты

Генри хотел умную собаку. Лучше всего – бордер-колли, самую умную из всех, согласно его тщательному исследованию. Но таких в приютах для животных в западном Коннектикуте не нашлось. Вообще, кроме питбулей, чистокровных и с примесью других пород, там мало кто еще был. Себе собаку они нашли в муниципальном приюте Денбери – неясно, какой породы пес, но с паспортом. Это был единственный «не-питбуль» в тот день, когда Грейс и Генри ехали по шоссе 7, готовые (в случае Грейс – окончательно и бесповоротно) стать владельцами собаки. Волею судьбы пес оказался веселым и ласковым однолетком средних размеров с черными и с коричневыми пятнами и забавными «зеркальными» разводами на задней части туловища, очень напоминающими «пятна Роршаха». По дороге домой пес сразу улегся к Генри на колени, глубоко вздохнул и мирно заснул. Генри, убедившись в том, что предполагаемая гениальность пса теперь полностью подтвердилась, решил назвать его Шерлоком.

– Ты уверен? – спросила Грейс с водительского места. – Это же большая ответственность для такой небольшой собаки.

– Он справится, – ответил Генри. – Это же гениальный пес.

Похоже, Шерлок был еще и южанином. Работник приюта, оформлявший бумаги на пса, объяснил, что когда «фабрики смерти» в южных штатах совсем уж переполнялись, то собак и кошек, которых еще можно было куда-то пристроить, отправляли в приюты на северо-востоке. В частности, Шерлок был родом из Теннесси. Наверное, и лаять станет с тамошним гнусавым акцентом.

– Может, остановимся у магазина кормов для животных?

– У нас уже есть собачий корм.

– Знаю, но я хочу для него особую миску. И у Шерлока должен быть именной ошейник. Вот у пса Дэнни, Герхарда, на ошейнике прикреплена его кличка – «Герхард».

Герхард был чистокровным шнауцером, которого круглый год возили по собачьим выставкам. Родители Дэнни (его мать по имени Матильда настояла, чтобы Грейс и Генри называли ее «Тиль», потому что «меня все так зовут») оказались людьми чрезвычайно гостеприимными и, в общем-то, довольно надоедливыми. Однажды вечером Грейс, приехав за Генри, приняла неожиданное приглашение на ужин, в течение которого наслаждалась непрекращавшейся веселой и восторженной болтовней о «кухне» собачьих выставок с подробнейшим описанием приготовлений собак к выходу. Грейс, к своему удивлению, обнаружила, что во время всего ужина смеялась как ненормальная.

И все же теперь она сказала Генри, что они не смогут держаться наравне с Герхардом и его семейством.

– А что это значит? – неподдельно озадаченным тоном спросил Генри.

Грейс ему объяснила.

Просто чудеса какие-то, поразилась Грейс, глянув на сына в зеркало заднего вида и заметив упавшую ему на лицо длинную прядь волос. Когда Генри был совсем маленьким, врач-педиатр сказала, что дети растут как бы внезапно и неожиданно. Встанешь утром, посмотришь на ребенка, а у него уже и ноги длиннее, и голова больше. Так, собственно, и было. И с течением лет у Грейс не раз появлялись причины вспомнить слова того доктора. Тем днем, когда Генри во втором классе раз и навсегда расстался с детством, все произошло именно так! Летом два года назад, когда Грейс отправилась в Грейт-Баррингтон, чтобы купить ему кроссовки. Те оказались ему даже чуть великоваты, но не прошло и недели, как Генри стал жаловаться, что обувь жмет ему пальцы. Потом, когда они уже вместе отправились в магазин, то купили кроссовки на целых два размера больше. И вот теперь это произошло снова, но немного иначе. Пока Грейс занималась другими делами, пока переживала и боролась с обрушившейся на их семью катастрофой, Генри сбросил большую часть своей прежней «детскости». Теперь та уступила место едва заметным признакам отрочества. Ее сын вступил в пору подросткового возраста, когда мальчики, пренебрегавшие стрижкой и личной гигиеной, наконец замечают, что девочки сильно отличаются от них. И выглядел он хорошо. Он выглядел… возможно ли это? Очень хорошо, не сломленным и не подавленным. На самом деле Генри выглядел во всех отношениях нормальным парнем, у которого в школе друзья, а в понедельник утром – контрольная по природоведению. Еще – обязательные репетиции и выступления со школьным оркестром плюс совершенно новое поручение – играть аутфилдером в дальней части поля за бейсбольную команду «Лейквилл Лайонз», спонсором которой выступал не кто иной, как ресторанчик «Смиттиз Пицца», где вечером, как она его называла, «побега» они впервые отведали тамошнее лоснящееся от жира блюдо. Иными словами, не как парнишка, отца которого миллионы людей, пусть и в другом штате, знали как «Дока-убийцу». Или даже (она задумалась над формулировкой) не как паренек, на глазах у которого родители заурядно разошлись, и мать в один прекрасный день перевез его совсем в другую жизнь – с другим домом, с другой школой, с другими друзьями. «И с собакой», – подумала Грейс. Возможно ли, что… с ним… и вправду все нормально?

– Может, стоит купить вольер, о котором нам говорили? – спросила она. Ей только что пришло в голову, что пес Шерлок, собака, которая зайдет в дом у озера впервые по крайней мере за тридцать лет, может в какой-то момент решить опорожняться прямо в комнатах.

– Нет. Я хочу, чтобы он спал рядом со мной, – ответил Генри с заднего сиденья. – А если он что-то и наделает, я тут же уберу. Это мой пес. И я за него в ответе.

У Грейс перехватило дыхание. Она никогда не слышала от сына таких слов – «я в ответе», – и в его устах прозвучали они как нечто невероятное. Его новый голос – чуть более мягкий и более глубокий – больше не был голосом Генри-мальчишки. Вот еще одна перемена в ее сыне, которую она не заметила за другими заботами. Когда Грейс это поняла, у нее от огорчения закружилась голова.

Потому что именно она была (и должна была быть) за все в ответе. Впервые Грейс осознала это всего несколько недель назад, когда немного улеглась ее безумная ярость, отпустила нестерпимая горечь и поутихла всеобъемлющая, почти безграничная боль оттого, что рядом не было Джонатана (что ее семьи с Джонатаном – ее жизни, которую она по какой-то законной и оправданной причине считала жизнью, – тоже больше не было). Укутанная густой пеленой ужаса, Грейс увидела грозный указующий перст, упершийся прямо в нее. Ведь всего этого могло бы и не быть, или хотя бы могло быть как-то полегче. А произошло во всей своей полноте следующее: убийство Малаги Альвес, ее осиротевшие дети, невыносимый позор публичного поношения и осмеяния самой Грейс, стремительный крах ее профессиональных достижений и амбиций. И, продолжая список, еще больше, гораздо больше: размолвки и трения между ней и Витой, между Генри и его дедушкой и бабушкой, между ее надменно-пресыщенным представлением о себе и грубой, жесткой реальностью. Да, все это дело рук Джонатана, но именно она ему это позволяла. И даже после долгих недель горестных раздумий в кровати под одеялом, после вылавливания и «прочесывания» статей в Интернете о том, что она все знала о преступлении, если вообще не сама его совершила, после долгих часов на причале и выпускания табачного дыма к звездам, словно те могли дать ей объяснение, – даже теперь она понятия не имела, как же это все произошло.

Грейс вцепилась в руль, пытаясь снова взять себя в руки, стараясь скрыть от Генри свое смятение.

Выходит, она предпочла верить в предоставляемую, показываемую ей реальность, в не изученную ею реальность жизни с Джонатаном? Почему она должна этого стыдиться? День за днем в ее кабинете, на бежевой кушетке чередой сменяли друг дружку истории одна ужаснее другой, разбитые семьи и полные отчаяния мужья и жены – кто бы не благодарил судьбу за тот домашний очаг, к которому она возвращалась каждый вечер? Джонатан обожал ее, ценил, ободрял и поддерживал. Давал ей беспрестанную заботу и привязанность, дал ей Генри. Он был – господи, какое затертое клише – ее лучшим другом. На самом деле, подумала Грейс с вновь объявшей ее грустью, он был ее единственным другом. Ведь именно он прогнал Виту из ее жизни, как прогонял каждого, кто осмелился к ним приблизиться. Никто не был достоин Грейс – вот в чем состоял главный посыл. Никто не заслуживал ее внимания, кроме Джонатана.

Грейс твердила себе, что подметила бы подобное в любом другом человеке. И она подмечала это бесчисленное количество раз в мужчинах, сидевших на кушетке в ее кабинете. Это были мужья и бойфренды, которые деликатно или жестко разорвали свои связи с женами, подругами, родителями, братьями или сестрами, друзьями, даже с детьми, чтобы женщины никогда не смогли к ним вернуться по выжженной земле. Или чтобы те оказались слишком деморализованы, чтобы даже попытаться это сделать. Эти мужчины походили на бордер-колли, которые отсекают выбранную ими овцу от остального стада и не позволяют ей приблизиться к нему. Бордер-колли – чрезвычайно умные собаки.

– По-моему, он есть хочет, – сказал Генри.

Шерлок, чуть пошатываясь, привстал на лапы, потянулся и прижался носом к окну, оставляя на стекле мутные разводы.

– Скоро будем дома.

Доехав до места, они провели пса через переднюю дверь и медленно обошли все комнаты, ведя его на поводке. Один раз, оказавшись у дивана в гостиной, Шерлок принял такой вид, словно подумывал задрать там лапу, и Генри потащил его к выходу, пытаясь что-то на ходу объяснить, как будто пес мог его понять:

– Нет-нет, Шерлок, все дела делаются на улице. В твоем распоряжении весь задний двор.

Грейс открыла дверь на веранду, и они спустились по ступенькам к берегу озера. Она наблюдала, как Генри надевал псу именной ошейник, потом затягивал его, пока тот ровно не сел на собачью шею.

– Готов к тренировке? – спросила Грейс.

Генри кивнул, но по виду готов он не был. Пару дней назад приходил мастер из компании «Невидимый забор». Он проложил по всему периметру участка проволоку, специальным инструментом разрыхляя твердую землю. Потом поставил белые флажки вдоль разграничительных линий, спускавшихся к воде от обеих крайних стен дома. Как только эта процедура завершится, пес будет в полном порядке.

– Не хочу, – ответил Генри. Пес буквально рвался с поводка, ему явно не терпелось осмотреться и освоиться на новом месте.

– Знаю, – сказала Грейс. – Но надо. Пес должен знать, что случится, если он попытается пересечь черту. Один удар током – этого достаточно. Если он, конечно, такой умный, как мы думаем.

– Но я не хочу, чтобы ему было больно.

– Генри, ему будет куда больнее, если он выскочит на дорогу, и там его собьет машина.

Генри с печальным видом пожал плечами.

– Помнишь, что сказал мастер? – спросила Грейс.

– А ты мне поможешь?

– Конечно.

Они подвели пса поближе к периметру. За пару метров от белого флажка Грейс услышала, как из ошейника раздался громкий предупредительный писк. Шерлок наклонил голову, но в остальном, казалось, никак не проявил своего удивления или страха.

– Нет! – резко прикрикнула на пса Грейс. – Нет! Нет! Нельзя!

Генри довольно нерешительно потянул поводок обратно к себе.

– Нельзя, Шерлок. Не ходи туда.

Шерлок спокойно поглядел на них и сделал еще один шаг к черте.

– Извини, дорогой, – проговорила Грейс. – Другого выхода нет.

Генри кивнул и позволил псу потянуть себя вперед. Он очень храбрый, подумала Грейс. Еще один шаг – и снова предупредительный сигнал. Затем, сделав еще два шага, Шерлок взвизгнул и отпрыгнул назад. Взвизгнул пронзительно и, как показалось Грейс, даже душераздирающе. Ему явно было очень больно.

– Прости меня, – сказал Генри Шерлоку, опускаясь на колени. – Прости, малыш. Это больше не повторится.

«Очень надеюсь, – подумала Грейс. – Если ты в остальном такой же смышленый».

– Давай посмотрим, как пойдет дальше, – предложила она. – Постарайся снова подвести его к черте.

Генри потащил пса, но на этот раз Шерлок был настороже. Он останавливался и пятился назад еще до предупредительного сигнала. В его глазах читался ужас.

– Хороший песик, – сказала Грейс.

– Просто молодчина! – похвалил его Генри.

Они провели пса по всему периметру, дав ему услышать сигнал еще в нескольких местах, поглаживая и нахваливая Шерлока, когда тот отскакивал назад. На берегу пес зашел в холодную воду почти по самое брюхо и пристально оглядел гладь озера. Потом поднял морду к дневному небу и издал такой громкий вой, который, казалось, разнесся по лесу на много километров вокруг.

– Вот это да! – ахнул Генри.

– Ну, – рассмеялась Грейс, – по-моему, он окончательно дома.

Генри отцепил поводок от ошейника и осторожно отступил назад. Ничего не произошло. Шерлок не рванулся обратно на свободу, а остался стоять на месте со скрытыми под черной водой лапами, пристально всматриваясь во что-то на другом берегу. Грейс и Генри вернулись на заднее крыльцо и присели на несколько минут, наблюдая за псом. Грейс обняла сына за плечи.

– Хороший у нас пес, – сказала она.

Генри кивнул.

– Извини, что пришлось так долго ждать. По-моему, мне понравится быть собачницей.

Генри ничего не ответил, лишь плечами пожал. Похоже, он как-то ушел в себя.

– Что такое? – забеспокоилась Грейс.

– Я хочу об этом поговорить, – ответил Генри, – В смысле – мы хоть когда-нибудь поговорим об этом?

Грейс осторожно вдохнула.

– Конечно, – ответила она.

– Но когда? Мне все это не нравится. Терпеть не могу, когда мы об этом молчим. Не хочу, чтобы ты переживала.

– Не твоя обязанность меня защищать, Генри. А сейчас – самое время. Самый подходящий момент, если хочешь – поговорим. Хочешь, начнем прямо сейчас?

Он усмехнулся, но как-то невесело и безрадостно.

– Сейчас вроде самое время. Только попрошу свою секретаршу связаться с твоей, чтобы уточнила.

Грейс повернулась к сыну. За последнюю неделю немного потеплело, и они сменили куртки на более легкую одежду. Кудрявые волосы Генри выбивались из-под капюшона черного балахона. Поверх него он надел плотную джинсовую куртку из шкафа наверху. Когда-то ее носил Джонатан.

– Я знал об этом, – начал Генри.

– О… чем?

– О папе. Я видел его с мамой Мигеля. Один раз. В сентябре. Или в октябре. Я знаю, надо было все тебе рассказать. Если бы я рассказал, ничего бы не случилось. – Он выпалил это одним махом, потом отвел глаза.

«Осторожно, – тотчас же подумала Грейс. – Сейчас надо вести себя очень, очень осторожно. Это чрезвычайно важно».

– Мне очень жаль, что ты это видел. – Она изо всех сил пыталась говорить ровным голосом. – Очень жаль. Но нет, ты не обязан был мне об этом докладывать.

– Они ничего такого не делали, – снова затараторил Генри. – В смысле… они не… Я не видел ничего такого, ну, вроде поцелуев. Но вот не знаю. Я просто все понял, когда их увидел. Они стояли на улице, на ступеньках. Вокруг ходили люди. Но я их увидел и сразу все понял. Ну, почему-то смог понять. Но когда папа заметил меня, он, ну, знаешь, повел себя совершенно нормально. Отошел чуть в сторону оттуда, где с ней стоял, не представил меня ей, вообще ничего. И я ничего не сказал.

Грейс покачала головой.

– Генри, такого ни один сын не должен видеть.

– А по пути домой он вел себя как обычно, нормальный папа. Спрашивал что-то вроде: «Как в школе дела?», или «Джона с тобой сегодня разговаривал?». Но он ведь знал, что я все видел.

Генри умолк. Казалось, он над чем-то напряженно размышляет.

– И еще один раз было.

– С… – растерянно поглядела на него Грейс – С миссис… С мамой Мигеля?

– Нет, это давно было. С какой-то другой.

Грейс заставила себя никак не реагировать. Это к ней не относится. Больше не относится.

– Хочешь об этом поговорить? – спросила она у Генри. – Если не хочешь, то, конечно, не надо.

– Нет, я знаю. Я был с Джоной рядом с его домом. Мы стояли на тротуаре и ждали его маму, потому что она зашла в магазин, а мы остались на улице. Это было недалеко от больницы.

Грейс кивнула. Пока ребята не перешли в шестой класс, Хартманы жили в районе Восточных шестидесятых улиц за несколько кварталов от Мемориала. Потом Дженнифер и Гэри разошлись, Дженнифер с Джоной и его сестренкой переехала куда-то в Вест-Сайд. Именно тогда в дружбе Генри и Джоны произошел разлад. Однако до него Генри много лет ходил играть в район, где жил Джона, по соседству с Мемориалом.

– Ну вот, я увидел, как он шел по улице, где мы стояли и ждали. Папа проходил мимо игровой площадки. Знаешь площадку на Шестьдесят седьмой улице, куда мы ходили?

Грейс кивнула.

– Он был с кем-то. С другим врачом. И они просто… ну, в том смысле, что опять ничего. Типа он ничего не делал, так что я сразу-то и не понял. Они просто шли рядом и разговаривали. Она тоже была врач. В таком же хирургическом халате. Он меня не сразу заметил. И когда перешел улицу, тоже меня не видел. Он проходил прямо мимо нас с… ней. И тут я крикнул: «Папа!» А он как будто подпрыгнул, посмотрел на меня и начал, ну, знаешь: «Привет, дружище!» и «Привет, Джона!», потом обнял меня и заговорил о чем-то, уже не помню. Но я развернулся, потому что врач, с которой он шел, пошла дальше. Она не остановилась, а папа ни разу на нее не взглянул. Я просто подумал, что это странно. Это было… Сам не знаю, как описать, но типа как с мамой Мигеля. Я просто все понял. Ну, – поправился он, – я не то чтобы понял. Вот только в том, что я увидел, что-то было… ну, не так, что ли. Понимаешь, о чем я?

Грейс грустно кивнула.

– Может, о том разе мне тоже надо было все рассказать.

– Нет, дорогой.

– Но вы могли бы развестись.

– Там не было ничего правильного и ничего неправильного. Ты за это не отвечаешь.

– Ну, ладно, – печально проговорил Генри, – а кто тогда отвечает?

Пес, которому надоело стоять в ледяной воде, медленно потрусил в горку обратно к дому.

– Отвечают взрослые, – сказала Грейс. – Папа и я. По-моему, с папой долгое время что-то происходило. Но… – Грейс сосредоточилась. Ей ужасно не хотелось этого говорить, но все-таки пришлось. – Что бы и почему он ни сделал, надеюсь, ты знаешь, что он тебя любил. Думаю, к тебе это никакого отношения не имело. Ко мне – возможно, но не к тебе.

– Но ведь ты не делала ничего плохого, – возразил Генри, и Грейс с болью в душе заметила, что сын плачет. Возможно, заплакал он уже давно.

Она обняла его и крепко прижала к себе. Он по-прежнему еще совсем мальчишка, подумала она, хотя ее раздирало от ярости оттого, что для того, чтобы сын снова ее обнял, пришлось пережить весь этот ужас. Она прижимала Генри к себе, вдыхая запах его несвежих волос.

– Может, в этой ситуации не стоит делить все на черное и белое. Наверное, тут все гораздо сложнее, – вздохнула Грейс. – Уверена, я тоже не идеальна. И могла не знать, что происходило с папой, но, по-моему, должна была знать. Это моя половинка, за которую я в ответе.

Пес по кличке Шерлок подошел к ступенькам веранды и бросил на них жалобный взгляд. Но Грейс не отпускала Генри.

– Я много ночей обо всем этом думала, – сказала она. – Ночей и дней, – поправилась Грейс, вспомнив те долгие часы, когда Генри был в школе, а она, раздираемая болью, лежала, свернувшись калачиком, под пуховым одеялом в спальне на втором этаже. – Я могла бы годами думать о папе и о том, что могло бы с ним произойти. И о миссис Альвес. И бедняжке Мигеле. И о несчастной малышке. Но, по-моему… не стану я этого делать. Есть другие дела, которыми нужно заняться. И я не желаю, чтобы моя жизнь крутилась вокруг одного этого дела. И мне очень, очень хочется, чтобы и твоя жизнь не вертелась вокруг него. Генри, ты заслуживаешь куда большего, чем эти бесконечные раздумья.

Генри отстранился. Тепло его тела сменил холодный ветерок. Почуяв свой шанс, пес осторожно взобрался вверх по ступенькам. Подошел к Генри, который почесал ему за ушами.

– Его называют «Док-убийца», – сообщил ей Генри. – Мы с Дэнни «нагуглили» это у него дома.

– Ну да, – с болью в сердце кивнула Грейс.

– Там еще и твои фотографии есть. Из твоей книжки. И много чего о тебе написано. – Он внимательно поглядел на нее. – Ты об этом знала?

Грейс кивнула. Она знала. Знала уже пару недель. Однажды утром она, как обычно, отвезла Генри в школу, потом, как обычно, отправилась в библиотеку и, как обычно, села за компьютер. Но в этот раз, как ни странно, вдруг поняла, что готова. И потом взглянула на себя сквозь неровную и искривленную в разные стороны пелену глобального сообщества совершенно чужих людей. Ее подхватил какой-то бесконечный стремительный поток. Сами по себе статьи были не из приятных, но комментарии под ними являлись воплощением нелепицы и полного абсурда. Ее выставляли этакой снежной королевой, застывшей в равнодушной позе, пока ее муж использовал, бросил и, наконец, зверски зарезал женщину, которая его любила. Грейс выставляли лицемеркой, у которой хватало наглости судить других и выдавать им «наставления» касательно их отношений, написать книгу – больше всего ярости вызывало написание книги – с подробным изложением ее так называемой мудрости. Ее фото с обложки мелькало везде и всюду. И градом сыпались цитаты из книги – простое и неприкрытое переворачивание с ног на голову того, что она хотела передать.

Все это было ужасно именно в той степени, какой она и боялась. Но хоть, по крайней мере, не ужаснее того.

– И долго это будет продолжаться? – спросил у нее Генри.

«А долго пряжа прядется?»

– Все у нас образуется. Это главное.

– Ладно, – ответил Генри. Голос его звучал храбро, но она его как будто не убедила.

– Когда-то у меня была пациентка, – начала Грейс, – с которой произошло действительно нечто ужасное…

– И что именно? – спросил Генри отнюдь не из праздного любопытства.

– Ну, у нее сын был очень тяжело болен. Шизофрения. Ты знаешь, что это такое.

Шерлок воспользовался моментом, чтобы попытаться одолеть последнюю ступеньку и пристроиться на коленях у Генри. Генри рассмеялся и притянул пса к его цели.

– М-м… Он был душевнобольным?

– Да. Ну, «душевнобольной» – это юридический термин. Он был очень болен. Страдал тяжелым психическим расстройством.

– Это и было «нечто ужасное»?

– Это и вправду было ужасно, но под ужасным она подразумевала совсем не это. На самом деле случилось так, что он умер из-за своей болезни. Ему было лет девятнадцать или двадцать.

– А я не знал, что можно умереть от психического расстройства.

Грейс вздохнула. Ей не хотелось вдаваться в подробности, но казалось, этого не избежать.

– Вообще-то из-за своей болезни он покончил с собой. Вот что произошло. И его мать, моя пациентка, как сам представляешь, была вне себя от горя. И ей необходимо было найти какой-то способ отвлечься, хоть как-то успокоиться после этой жуткой утраты. И однажды она мне сказала: «До конца моих дней это будет первым, что обо мне скажут, когда я выйду из комнаты». Я, помнится, еще подумала: «Да, верно, так и будет». Но мы никак не можем повлиять на то, что о нас скажут, когда мы выйдем из комнаты. Никак и никогда. Даже и пытаться не нужно. Наша задача просто в том… ну, находиться в комнате, пока мы там, и стараться не думать слишком много о том, где нас нет. В какой бы комнате мы ни оказались, надо просто там быть, – сбивчиво закончила Грейс.

Кажется, сын не до конца ее понял, но с чего бы ему все это осознать? Это очень абстрактно. Возможно, для двенадцатилетнего парня слова Грейс прозвучали немного по-женски. А правда заключалась в том, что Грейс и сама все это время очень смутно себе представляла, как просто быть там, где находишься. До недавних пор она слишком много размышляла над тем, что она думала, говорила и делала, и совсем не задумывалась о том, как ей… просто… быть. Но именно в этот момент она сидела на крыльце веранды, глядя на озеро и оглядываясь на всю свою жизнь, рядом устроился Генри, и они оба гладили не очень-то чистого пса из штата Теннесси. И это не было ужасным. Значит, и она не была ужасной, по крайней мере, в эту минуту. А Генри… он тоже не казался ужасным? Не казался. В сложившихся отвратительных и страшных обстоятельствах – нет, не казался. Выходит, это и станет первым, что о них скажут, когда они выйдут из комнаты. И станет навсегда, пока они оба живы. Это, вне всякого сомнения, довольно жестоко. Но ни Грейс, ни Генри никогда не смогут этого изменить, и от того факта, что не стоило и пытаться, становилось как-то легче.

Генри прижался лицом к собачьей морде. Шерлок принялся преданно облизывать его щеки. Грейс попыталась на это не реагировать.

– А папа душевнобольной? – вдруг спросил Генри.

– Нет. По крайней мере, не в этом смысле. Себе он вреда не причинит, Генри. В этом я уверена.

Снова стало холодать, и почти совсем стемнело. Грейс придвинулась ближе к сыну и к собаке. От пса веяло теплом.

Потом Генри спросил:

– Как ты думаешь, где он?

Грейс покачала головой.

– Не знаю. Понятия не имею. Иногда я надеюсь, что его найдут, потому что я жутко на него злюсь и хочу, чтобы его наказали. А иногда надеюсь, что не найдут, поскольку пока его не поймают, мне не придется узнать наверняка, он это сделал или нет.

Тут Грейс поняла, что сказала эти слова вслух, да еще сыну, и пришла в ужас.

– А ты думаешь, это его рук дело? – спросил Генри.

Грейс закрыла глаза. Она выжидала, сколько смогла – не очень долго. Потому что он спросил прямо, и от ответа ей не уйти.

Глава двадцать третья

Край света

Вита приезжала в Грейт-Баррингтон каждый вторник на собрания сотрудников в филиал клиники Портера и, невзирая на сложную ситуацию, оставалась там, и они вместе с Грейс обедали вместе в каком-нибудь ресторане в городе. Снова проводить время с Витой было для Грейс все равно что восстановить огромную часть своей пропавшей когда-то жизни. К ней вернулись воспоминания, которые почти атрофировались и были забыты, поскольку, не имея больше рядом подруги, Грейс считала, что возвращаться к ним было бы мучительно больно. И очень грустно. И вот теперь, в самые неожиданные моменты, все эти мелочи возрождались в ее памяти, как, например, пока она вела машину по автостраде 7 или ждала возле спортзала, когда у Генри закончатся зимние командные тренировки. Грейс вспоминала книги, которые они читали вместе с Витой, одежду, которую вместе выбирали в магазинах, потом носили по очереди, а иногда чуть ли и не дрались из-за нее. Она вспомнила мать и тетушку Виты, весьма эксцентричную женщину. Сейчас Грейс понимала, что у той, скорее всего, было биполярное расстройство в легкой степени, но все же она иногда присматривала за девочками, как нянька, в доме у Виты, и тайком подкармливала их сладостями, когда родители Виты уходили куда-нибудь на весь вечер. Все эти эпизоды, да и многие другие, такие непоследовательные сами по себе, вместе напоминали некое безумное лоскутное одеяло Викторианской эпохи, только сшитое из кусочков ее собственной жизни.

После обеда они шли в местный магазин деликатесов «Гуидо», и Вита запасалась продуктами, которые невозможно было достать в Питтсфилде (сплошная пустошь для истинных гурманов, как она называла этот город). Именно здесь Грейс открыла для себя курицу «Марбелья», образец совершенства кулинарного искусства. Грейс сама неоднократно готовила курицу «Марбелья» на своей кухне, и каждый раз искренне полагала, что блюдо у нее получается просто фантастическое. Но местные куры в «Гуидо» были лучше. Причем значительно лучше. Вскоре они вместе с Генри почти каждый вечер по вторникам наслаждались курочкой «Марбелья» из «Гуидо».

Грейс честно пыталась выяснить, почему блюдо из «Гуидо» намного вкуснее ее стряпни, но ничего не получалось, и это стало раздражать ее. Правда, не настолько, чтобы она совсем от него отказалась. Итак, теперь вторник для Грейс стал самым любимым днем недели.

Как-то вечером в пятницу, в конце февраля, Грейс привезла Генри в кирпичный дом, чтобы познакомить его с группой «Дом на ветру». К тому времени они с Лео встречались уже через день. При этом не всегда случайно, якобы просто столкнувшись друг с другом в библиотеке. Лео рассказывал ей, как здорово движется у него работа над книгой об Ашере Леви. Он надеялся закончить черновик своей работы до июня, когда заканчивался его творческий отпуск, правда, пока что ему так и не удалось доказать, что Леви и его корабль переселенцев из Ресифи являлись самыми первыми евреями в Америке. Похоже, какой-то купец из Бостона прибыл туда в 1649 году, то есть, на пять лет раньше. «Горькая, очень горькая пилюля», – с усмешкой прокомментировал это Лео.

Грейс собиралась что-нибудь приготовить на ужин с музыкантами, но в назначенный день ей пришлось встретиться с агентом по аренде помещений, который подыскивал место для ее будущей работы. Появилось новое предложение – ряд комнат в длинном строении, похожем на сарай, но переоборудованном под офисы. Здесь уже снимали кабинеты адвокаты, консультанты и врачи всех мастей. Окна здания выходили на зимнее поле (агент сообщил, что здесь один фермер выращивал кукурузу и траву под корма для скота). Даже в такое неблагоприятное время года в комнатах оставалось тепло и было много света. Грейс попыталась представить здесь свою кушетку из кабинета в Нью-Йорке, письменный стол и кресло на колесиках, а потом еще коробку для салфеток и коврик килим, но тут же поняла, что ей не хочется видеть все это в таком милом месте.

Новая кушетка. Новая коробка для салфеток. Вот белую керамическую кружку, которую Генри слепил в лагере, она оставит. Ей нравилась эта кружка. И она, наконец-то, избавится от картины Элиота Портера. Пора бы уже!

Вместе с агентом они отправились к нему в офис, а потом уже не оставалось времени возвращаться домой и что-то готовить. Кончилось все тем, что она отправилась в «Гуидо» и купила там огромный поднос цыплят «Марбелья» и заехала за Генри, который в это время находился на репетиции оркестра. Мальчик выглядел довольно уставшим и уже забыл, что сегодня они едут не домой, но, уловив запах цыплят, доносившийся из пакета на переднем пассажирском сиденье, тут же воспрянул духом.

– А еще дети там будут? – с сомнением в голосе поинтересовался он.

– Не думаю. – Грейс вспомнила про падчерицу Лео. Когда она встречалась с ним на этой неделе, он ничего о ней не говорил. – Правда, у него есть падчерица. Примерно твоего возраста. Чуть постарше.

– Здорово! – с сарказмом отреагировал Генри. Для двенадцатилетнего мальчика хуже ужина в компании взрослых мог стать только ужин в компании с девочкой чуть постарше. – Мне хотя бы не придется играть с ними на скрипке?

– Нет-нет, – ответила Грейс. Она это не планировала. Но теперь, когда Генри упомянул об этом, она вдруг припомнила, что Лео когда-то подумывал о том, чтобы Генри присоединился к ним. Но мальчик уговорил ее оставить скрипку в машине.

Возле кирпичного дома Грейс удалось вклиниться в единственное свободное парковочное место на самом краю подъездной дорожки. Она остановилась за «Субару», на бамперах которой красовались наклейки «Сборная Бард-колледжа по квиддичу» и «Старые банджоисты не умирают… они просто перестают изнашиваться».

– А книгу можно с собой взять? – осведомился Генри.

Грейс секунду колебалась, потом ответила:

– Хорошо. Только давай сначала посмотрим, что у них там, ладно?

– Договорились. – Он выбрался из машины, Грейс вынула поднос с цыплятами и тоже вышла наружу. Она направилась к заднему входу в дом, Генри следовал за ней.

Музыканты играли так громко, что на стук Грейс в дверь никто не вышел. Тогда она постучалась еще раз. Потом, пожав плечами, Грейс повернула ручку двери и вошла внутрь, держа перед собой поднос. Позади нее, закрыв дверь, шел Генри.

– О, привет! – воскликнул Лео. Музыка смолкла. В один прыжок Лео оказался на кухне. – Грейс! Как здорово! – Он потянулся вперед и поцеловал ее, достаточно скромно, но тепло. – А ты, – обратился он к мальчику, – и есть Генри, новый исполнитель мелодий на народной скрипке, которого мы все так ждем.

– Ну… нет, – смутился Генри. – То есть я играю на скрипке, только на академической. Я на народной никогда не играл.

– Это детали, – провозгласил Лео. – Пойдемте, у нас там камин. Хочешь чего-нибудь выпить?

Генри попросил содовой. Это был просчитанный шаг, потому что дома содовую не пили.

– Прости, у нас тут нет содовой. А клюквенный сок ты любишь?

– Сойдет.

Грейс попросила бокал вина и нервно отпивала по глотку. Она и не осознавала, как сильно нервничает, пока в руке у нее не оказался бокал. Потом до нее дошло, что трое лучших друзей Лео, наверное, ждут его в соседней комнате. И еще она поняла, что ей совсем не безразлично, что они все о ней подумают.

В этом доме она была всего однажды, причем много лет назад, когда из-за сильной грозы в районе озера повсюду отключили электричество на пару дней. И тогда соседям пришлось проявить дружелюбие и собраться у кирпичного дома, чтобы приготовить на гриле все то, что осталось у них в холодильниках. Грейс не запомнила Лео, только вот этот дом, – вернее, единственное в нем, что было достойно запоминания, а именно огромный камин, сложенный из речных камней. Казалось, он занимал всю стену.

Зайдя в комнату и снова увидев камин, Грейс поняла, что ее память не преувеличивала его размеры и общее впечатление от этой громады. Каменная кладка упиралась в потолок, а по ширине выходила далеко за пределы камина. Создавалось впечатление, будто каменщик позабыл обо всем на свете, увлекшись красотой камней. А они были разных оттенков – коричневые, серые и даже розоватые. Между ними было втиснуто длинное распиленное вдоль бревно, которое служило каминной полкой и, похоже, было положено сюда уже после того, как каменщик закончил основную работу. Как только они вошли, Грейс сразу отметила, что взгляд Генри тотчас устремился на камин, и он принялся водить глазами вверх-вниз, точно так же, как и сама Грейс много лет назад, когда она была примерно такого же возраста, как он сейчас.

«Я понимаю, – мысленно произнесла она. – Я чувствовала то же самое».

В камине горел огонь, своим великолепием не уступающий самому камину. Языки пламени плясали, лизали дрова и выбрасывали волны тепла в комнату. Наверное, поэтому музыканты (их было трое на кушетке и в креслах) держались от них подальше. Один из группы, плотный мужчина с редеющими волосами, сразу поднялся со своего места, как только гости вошли.

– Это Колум, – представил приятеля Лео.

Тот самый, что вырос в Шотландии, вспомнила Грейс, пожимая крепышу руку.

– Привет, я Грейс. А это Генри.

– Здравствуйте, – сказал Генри и тоже пожал ему руку.

Остальные приветливо помахали с кушетки напротив. Женщина по имени Лирика (ее родители были хиппи) обладала роскошной шевелюрой черных волос с седыми прядями. Так в Манхэттене волосы не седеют ни у кого. Еще сразу бросался в глаза ее выразительный нос с округлой переносицей. На коленях у нее лежала большая стопка нот, и Грейс тут же воскликнула: «Не вставайте, пожалуйста!» Но тут же вскочил со своего места ее сын-подросток, сидевший рядом. Его звали Рори, в руках он держал скрипку.

– Простите, что прервала вас, – извинилась Грейс.

– Вы нам не помешали, – сказал Колум, и Грейс сразу уловила его сильный шотландский акцент. – Вы же принесли ужин. А это совсем другое дело.

– Цыплята, – уточнил Лео. – Я сунул их в духовку.

– Я в самом деле проголодался, – заявил Рори. Он немного походил на мать, с таким же внушительным носом, который по праву можно было бы назвать орлиным, и очень темными волосами. Только он обладал более округлой фигурой и казался мягким и податливым. Его отец, кто бы он ни был, наверняка отличался добродушием.

Лирика рассмеялась:

– А ты все время голодный. – Затем обратилась к Грейс: – На кормление Рори уходит полный рабочий день.

Рори снова присел на свое место, взял в руки скрипку и принялся наигрывать мелодию, но негромко, так, чтобы не мешать разговору. Казалось, его кисть движется сама по себе, как будто принадлежит совершенно другому телу. Генри, как успела заметить Грейс, внимательно наблюдал за мальчиком.

– Я так рада увидеть место, откуда все время доносилась музыка, – сказала Грейс. – Иногда я отдыхаю у причала возле своего дома и слушаю ее.

– У нас есть аудитория, – улыбнулся Лео. – Наконец-то!

– Подожди-ка, ты же говорил, что у вас есть поклонники, которые следуют за вами по пятам. Правда, их пока скромное количество.

– Очень скромное, – подтвердил Колум. Он взял в руки гитару, которая до сих пор стояла у кресла. – Но мы уже достигли… я бы сказал… двузначного числа.

– Это значит… – Генри нахмурился. – Неужели целых десять человек?

– Точно. – Он сел, положив гитару на колени.

– Не очень много.

– Не очень, – согласился Лео. – Но так как сегодня вы с мамой пришли сюда, дела у нас продолжают идти в гору. К счастью, мы никогда не стремились завоевать любовь визжащих толп.

– К счастью, – повторила Лирика и рассмеялась.

– Мы стремимся… завоевать любовь к форме искусства.

– А я думал, мы стремимся завоевать побольше девчонок, – признался Рори.

Как успела снова подметить Грейс, Генри все больше нравился остроумный Рори.

– Девочки в твоем вкусе, дорогой мой, – поучительно произнесла его мать, – не приходят слушать струнные группы.

– Подождите, – обрадовался Генри, – так вы, получается, струнный квартет?

– Струнная группа, – поправил его Лео. – Просто некоторое количество людей, играющих на струнных инструментах. Но, вообще-то, нас четверо, так что да, струнный квартет.

– Точно, – подтвердил Рори, и в голосе его прозвучало такое знакомое подростковое высокомерие.

– В основном мы исполняем кантри, а еще ирландские и шотландские мелодии. В общем, все то, что называется американской фолк-музыкой. Генри, а ты знаешь что-нибудь из кантри?

Генри только покачал головой. Грейс представила, что бы сейчас сказал Виталий Розенбаум по поводу кантри, и громко рассмеялась.

– В Нью-Йорке такая музыка не очень популярна, – заметила она, устраиваясь на свободном месте возле камина, и скрестила ноги, развернувшись от огня.

– Я вас удивлю, – начал Колум. – Там сейчас играют много кантри. В основном в Бруклине, но мы постепенно добираемся и до Манхэттена. Пэдди Рейли уже выступает на Двадцать девятой улице. И еще группа «Брасс Манки». Я сам хожу на них по воскресным вечерам, если бываю в этот день в городе. Сцена открытая, любой может подойти и сыграть.

– Правда? – изумилась Грейс. – Я понятия не имела. Наверное, потому что музыка кантри была вне моего поля зрения.

Лео снова направился на кухню и по пути бросил:

– Дух времени.

– Тогда это объясняет мое невежество. Я не слежу за модными направлениями.

– А можно поподробнее? – попросил Генри, и Рори довольно мило и быстро ввел его в курс дела.

Грейс тоже проследовала на кухню и помогла Лео разложить еду по тарелкам. Помимо цыплят «Марбелья» здесь было много салата и целый противень печеных кабачков, причем каждая половинка-лодочка была залита топленым маслом, не считая двух буханок любимого хлеба с патокой, который так обожал Лео.

– Потрясающий ребенок, – заметил Лео.

– Спасибо. Я тоже так думаю.

– Мне кажется, мы его заинтересовали. Как ты полагаешь?

– Полагаю, вы пойдете на все, лишь бы заманить к себе еще одного скрипача.

Лео отложил в сторону нож, которым нарезал хлеб, и усмехнулся, глядя на Грейс.

– А знаешь, возможно. Но даже если мне никак не удастся переманить его на темную сторону, он все равно будет потрясающим парнем.

– Все верно, – согласилась Грейс.

Еда была приготовлена, все остальные пришли на кухню и наполнили свои тарелки, затем аккуратно переместились в комнату и так же осторожно расселись возле инструментов. Генри чуть не опрокинул свою тарелку, и хотя все обошлось, он умудрился пролить немного масла из кабачка. Грейс пошла за бумажным полотенцем.

– Так вкусно! – похвалил цыплят Колум, когда она вернулась. – Ты сама их готовила?

– Нет, купила в «Гуидо» в Грейт-Баррингтоне. Я тоже готовлю это блюдо, но только там добавляют что-то особенное, а что именно, я догадаться не могу. Вот потому-то у них и получается лучше. Мне так хочется узнать, в чем же фишка! Наверное, в какой-то специи.

– Душица? – высказал свое предположение Лео.

– Нет. Душицу я добавляю.

– Дело в рисовом уксусе, – заявила Лирика. – Совсем немного рисового уксуса, я его хорошо чувствую.

Рука Грейс с вилкой, на которую был наколот кусочек курицы, так и застыла на полпути ко рту. Грейс недоверчиво посмотрела на цыпленка.

– Правда?

– Попробуй сама, – только и сказала Лирика.

Грейс так и поступила. Разжевывая кусок курицы, она вспоминала рисовые суши, пекинскую капусту и японские соленья. Одним словом, все то, что у нее ассоциировалось с понятием «рисовый уксус». И как только курица оказалась во рту, до нее дошло. Ну, конечно же, вот он, рисовый уксус – буквально заполнил весь рот!

– Боже мой! А ведь ты абсолютно права!

Это открытие привело ее в восторг. Она оглядывала всех присутствующих с искренним восхищением.

– А ты работаешь в Грейт-Баррингтоне? – спросил Колум.

– Я психоаналитик и скоро буду практиковать в Грейт-Баррингтоне.

– В Портере? – поинтересовалась Лирика. – У меня есть коллега, так у нее дочь лечилась в клинике Портера от расстройства пищевого поведения. Ей буквально жизнь спасли.

– Нет, у меня частная практика, – уточнила Грейс. – Но у меня есть подруга из Нью-Йорка, она трудится в Портере. Я хотела сказать, подруга, с которой мы росли вместе в Нью-Йорке. Сейчас она живет в Питтсфилде. Вита Кляйн.

– Ой, а я знаю, кто такая Вита Кляйн, – обрадовался Лео. – Несколько лет назад она читала лекции в Бард-колледже. По проблемам подростков в отношении социальных сетей. Она просто замечательно подает материал.

Грейс кивнула, хотя ее самолюбие немного пострадало. Но гордиться Витой было приятно.

– А зачем ты ходил слушать лекцию о проблемах подростков в социальных сетях? – скептически спросил Рори.

Лео неопределенно пожал плечами, намазывая масло на кусок хлеба.

– Ну, у меня же есть свой подросток. И этот подросток не так давно заявил мне, что если я хочу с ней общаться, то лучше всего будет оставлять сообщения у нее на стене. То есть на обозрение всех трехсот сорока двух ее так называемых друзей. Сейчас это считается дружбой. В последний раз, когда я туда заглядывал, у Рамоны было уже более семисот друзей.

– И Вита тебе помогла? – спросила Грейс.

– Да еще как! Она сказала, что не надо считать такое общение заменой обыкновенных встреч, даже если дети сейчас именно так и думают. Именно поэтому они и остаются пока что детьми, а мы все-таки взрослые люди. И это никогда не станет тем же самым, что обычные отношения, а в особенности это касается отношений между родителем и ребенком. А дети пусть думают, что хотят. Я сразу ощутил поддержку. И облегчение, потому что мне не надо было присоединяться к Фейсбуку. У меня аллергия на социальные сети.

– Наша группа есть на Фейсбуке, – заметил Рори.

– Конечно. И от этого она только выигрывает, но тут совсем другое дело.

– Чтобы общаться с вашими десятью поклонниками? – с лукавой улыбкой поинтересовался Генри.

– Генри, у нас уже двенадцать поклонников, – напомнил Лео. – Почему, как ты думаешь, мы кормим сейчас и тебя, и твою маму? Естественно, чтобы заручиться вашей преданностью.

Генри не сразу понял, шутит Лео или нет. Мальчик даже встревожился, но лишь на мгновение, после чего улыбнулся.

– Сначала я хочу послушать музыку, – признался Генри.

Чуть погодя они заиграли. Это были мелодии, на которых вырос Колум в Шотландии, а еще мелодии их собственного сочинения. Источником оригинальной музыки, похоже, был Рори. Его смычковая рука, расслабленная в запястье (Виталий Розенбаум нашел бы это недопустимым), подпрыгивала и плясала над струнами, а Генри (и Грейс это заметила) почти не сводил с нее глаз. Звук двух скрипок (народных скрипок, поправила себя Грейс) то сливался, то расходился, то как будто шел крест-накрест, вперед и назад (для такого звучания наверняка имелся специальный музыкальный термин), а мандолина и гитара выступали, словно верное приложение сольной партии. У некоторых мелодий были странные шотландские и ирландские названия, как, например, «Инишмор», «Лох-Осиана» и «Лейкслип», звучащее как «лейка с липы». То было название небольшого ирландского городка и означало «прыжок лосося». Грейс спокойно сидела на своем месте и пила вино. Ей было тепло, но она чувствовала себя как-то странно, хотя с течением времени поняла, что становится все более счастливой. Иногда ей казалось, что она узнает некоторые мелодии. Она слышала их на берегу озера. Некоторые звучали, пока она лежала на спине и смотрела в зимнюю ночь. Но при этом все они сливались воедино, и это тоже доставляло ей удовольствие. Генри притих и за очень долгое время не издал ни единого звука. О своей книге он не вспоминал.

Около восьми музыканты сделали паузу, чтобы выпить кофе с пирожными, которые принес Колум, и пока он возился на кухне, Рори вдруг повернулся на кушетке и протянул Генри свой инструмент. Генри заволновался.

– Хочешь попробовать? – поинтересовался парнишка.

К удивлению Грейс, Генри не стал тут же отказываться. Вместо этого он сказал:

– Я не знаю, как на этом играть.

– Да? А Лео говорил, что ты играешь.

– Да, только я играю на академической скрипке. На классической. То есть в Нью-Йорке я играл на классической скрипке. А сейчас только репетирую в школьном оркестре. – Он замолчал, словно не знал, стоит ли продолжать, но все же добавил: – У меня здорово получалось, но, конечно, не так, чтобы идти учиться в консерваторию. Большинство учеников моего преподавателя потом были приняты в консерваторию и стали профессионалами.

Рори только пожал плечами.

– Это здорово. Но все-таки попробуй.

Генри повернулся к Грейс.

– А почему нет? – ответила она. – Если Рори так хочет.

– Очень, – подтвердил тот. – Я люблю свою скрипку, но это, конечно, не Страдивари.

Генри взял в руки инструмент. Он внимательно разглядывал его, словно впервые увидел скрипку. Как будто совсем недавно не был на репетиции школьного оркестра, готовящегося к зимнему концерту. Потом он прижал подбородок к шее и принял позу, которой был обучен.

– Мне кажется, так тебе будет не очень удобно, – высказал свое мнение Рори. – Ты можешь держать ее как угодно.

Генри немного расслабил левую кисть и опустил скрипку. Грейс попыталась вообразить, как сейчас бы ругался Виталий Розенбаум. Он бы лаял, как собака. Видимо, Генри тоже представил нечто подобное.

– Теперь встряхни рукой. Избавься от напряжения, – посоветовал Рори, и Генри повиновался. – Когда играешь фолк, никто не заботится о том, как ты держишь скрипку или смычок. Руку можешь сжать даже в кулак, если хочется.

– Только не надо этого делать, – вступил в разговор Лео со своего стула. Он тоже внимательно наблюдал за ребятами. – Спину измучаешь.

– Самое главное, чтобы тебе было удобно. – Рори вложил в руку Генри свой смычок. – А теперь сыграй нам какую-нибудь мелодию.

Грейс почему-то подумала, что сын выберет «Пробуждение», то самое произведение, которое они без конца репетировали с оркестром. Однако, к ее удивлению, сыграв несколько гамм, чтобы почувствовать инструмент, Генри перешел к сонате Баха номер 1 соль минор, часть 3 «Сицилиана». Это была последняя вещь, которую он разучил в Нью-Йорке, еще до того, как рухнул весь мир. С тех пор, насколько было известно Грейс, он эту вещь нигде не играл. И хотя исполнение было не таким уверенным, как в Нью-Йорке, вещь прозвучала достаточно прилично. И, если быть честной, тронула Грейс до глубины души.

– Очень мило, – прокомментировала Лирика, когда через пару минут мальчик закончил играть.

– Я мало играю сейчас. Ну, то есть, кроме репетиций оркестра. – Генри осторожно опустил скрипку и передал ее Рори.

– А ты умеешь джигу? – спросил тот.

Генри рассмеялся.

– Я даже не знаю, что это такое.

– Жалко, что больше скрипки нет, – сказал Рори. – Когда играешь вдвоем, учиться легче. То есть, если ты уже умеешь играть, то так лучше разучивать что-то новое.

– Моя скрипка здесь, – признался Генри. – Она в машине.

Лео вопросительно посмотрел на Грейс.

– Намечается большой концерт.

– Я пойду с тобой, – предложил Лео, и они вышли из дома.

С озера дул легкий ветерок, но было не холодно. Самая холодная часть зимы миновала неделю или две назад. Теперь казалось, словно что-то разверзлось в земле, и та постепенно выпускала из себя наружу весь скопившийся холод. Грейс ни разу не оставалась в доме у озера в сезон грязи и слякоти, а потому не знала, как все это будет проходить и насколько затянется. Ей представилось, что земля на участке Лео уже начинает всасывать ее в себя.

В тот момент, когда за ним захлопнулась алюминиевая дверь, Грейс поняла: что-то изменилось. И даже понимала, что именно. Сама такая мысль оказалась настолько приятна, что она и позабыла, что, по идее, должна бы только грустить все это время. Подумав немного, она решила, что расстраиваться ей вообще-то не из-за чего. И это вызвало улыбку.

– Что такое? – спросил Лео. Грейс открыла пассажирскую дверцу машины, и в салоне загорелся свет.

– Я подумала, что могла бы поцеловать тебя, – ответила она.

– Да-да. – Он кивнул так, будто она предлагала сейчас какое-то малопонятное мероприятие по охране водных ресурсов их озера. Затем преобразился: – Ого! Давай! – И тут же сам поцеловал ее, не выжидая ни секунды. Он ждал дольше, чем она. Это был их самый первый поцелуй за почти что девятнадцать лет.

– Погоди, – произнесла она, как только смогла говорить. – Я не хочу, чтобы они узнали.

– Они уже все знают, – признался Лео и многозначительно посмотрел на нее. – Мои ребята знают все. Я никогда никого не приглашал на репетиции. Ты бы послушала, как они играли раньше, пока ты сюда не приехала. Совсем еще юные. – Он рассмеялся и вдруг произнес то, что и так было совершенно очевидно: – Грейс, ты правда-правда мне нравишься.

– Правда-правда? – переспросила она.

– Я никогда тебе не говорил, но с тех пор, когда я увидел тебя у озера в голубом бикини…

– Это было давно, – уточнила Грейс.

– Мне тогда было тринадцать лет. Но парни такое не забывают.

– Ну… – Грейс рассмеялась. – Я теперь и не знаю, где это голубое бикини…

– Это уже неважно. Я напрягу воображение.

Она снова расхохоталась, потом потянулась в салон и извлекла оттуда футляр со скрипкой Генри.

– А можно я ненадолго отлучусь домой? – спросила Грейс, протягивая Лео инструмент. – Я хотела бы проведать пса и покормить его. Он целый день сидит один. А потом сразу же вернусь.

– Ну, конечно, – согласился Лео. – Но только не торопись. Нам нужно обкатать новую скрипку. А когда ты вернешься, Генри сыграет тебе «Дьявол отправляется в Джорджию».

– Ну… надеюсь, это хорошая вещь? – спросила Грейс, а Лео в ответ поцеловал ее в лоб. Правда, это никак не могло послужить ответом на ее вопрос, но Грейс не возражала.

Она забралась на водительское сиденье, выехала на дорогу и помчалась мимо темных домов, опустив стекло, чтобы вдохнуть влажного воздуха. Грейс не собиралась очень сильно задумываться о том, что произошло. По крайней мере, не этим вечером. То, что она приехала в его дом чисто по-соседски, а уехала – ненадолго – как та, кто ему «правда-правда» очень нравится, означало, что некий Рубикон был достигнут, а может, и перейден.

Но все это произошло так… мягко и плавно, что ли… именно эти слова сразу же пришли ей в голову. Она вспомнила – в который раз – тот самый вечер, когда встретила Джонатана, и как в одно мгновение пришло решение «это он», и казалось, что такая мгновенность только доказывает правильность этого решения. Но, очевидно, все было не так. Может, как раз лучше, чтобы все было не так очевидно, не так отчаянно и бесповоротно. Может, даже не столько правильно, сколько хорошо. И даже очень хорошо.

Из почтового ящика торчали всевозможные рекламные листовки. Грейс остановилась и, вытащив целую пачку брошюр, каталогов и еще какую-то корреспонденцию, забрала все это в дом. Во дворе залаял Шерлок и встретил хозяйку у заднего входа, уложив свои грязные передние лапы ей на бедра (такая бурная радость при встрече была, пожалуй, единственным недостатком этого почти идеального пса). Грейс накормила его и пошла в дом, отряхивая грязь с джинсов. Затем включила свет и, поднеся толстую пачку ненужной почты к мусорному баку, начала быстро просматривать ее. Если удача улыбнется, она должна была обнаружить среди прочего хлама смету предстоящих работ от подрядчика. Он приезжал неделю назад и вел переговоры насчет утепления дома и возможной корректировки неудобной подъездной дороги. (Труднее всего Грейс было припарковаться после опасного спуска с холма.) Сейчас она одновременно и боялась увидеть ориентировочную сумму оплаты предстоящих работ, и хотела этого.

Предварительной калькуляции в груде почты не оказалось, зато нашлось кое-что другое: ярко-белый конверт, совершенно стандартный, с абсолютно банальной маркой с развевающимся американским флагом и адресом. Ее адресом, адресом ее дома в Коннектикуте, написанным вошедшим в легенды с трудом разбираемым врачебным почерком ее мужа, Джонатана Сакса. При взгляде на конверт у Грейс перехватило дыхание, и на какое-то время она забыла, что надо дышать. Затем, словно какая-то оставшаяся без кислорода часть ее мозга взялась управлять всем организмом, Грейс сделала вдох. Она предусмотрительно шагнула к кухонной мойке, а затем ее вырвало в раковину сегодняшним ужином с цыплятами «Марбелья», приправленными душицей, лавровым листом и рисовым уксусом.

«Как же не вовремя», – мелькнула в голове смутная мысль, словно для подобного существует подходящее время. Но сейчас – точно не вовремя. Сейчас все словно перечеркнули жирным крестом. За несколько мгновений до этого момента Грейс была по-настоящему счастлива и гордилась (очень гордилась) Генри. А еще радовалась, что в этом мире был Лео, которому она очень (правда-правда) нравилась. Она радовалась, что может найти работу, где действительно будет помогать людям. Радовалась, что к ней вернулась верная подруга и что ее сын узнает всех своих дедушек и бабушек, а дом ее следующей зимой не станет промерзать так, как на исходе этой зимы. Это, конечно, не какое-то там величайшее счастье. Возможно, она пока недостойна величайшего счастья – и, наверное, никогда не станет достойна после всего случившегося, – но она о нем и не просила. Ей нужно скромное житейское счастье, но именно оно являлось гораздо большим, чем то, что она вообще надеялась обрести вновь.

«Не надо открывать письмо», – подумала она. И даже произнесла вслух для самой себя:

– Не надо открывать письмо.

В конверте лежали два листа простой, нелинованной бумаги, исписанные его почерком и аккуратно сложенные втрое. Грейс развернула их и оглядела с некоторого расстояния. Буквы упрямо отказывались складываться в означавшие что-то слова, словно иероглифы на Розеттском камне до расшифровки надписей. Как же хорошо, подумала Грейс. Она хотела, чтобы так все и оставалось. Она могла бы жить рядом с этим письмом, если бы все так и осталось. Но затем вероломные глаза помимо ее воли придали словам четкость и ясность. «Ну, хорошо, – подумала Грейс. – Если уж надо, то прочту».

«Грейс!

Писать эти строки для меня труднее всего, что мне доводилось делать в жизни. Но каждый день, проходящий без по крайней мере попытки поговорить с тобой, причиняет мне такую боль, какую ты не можешь себе представить. Конечно, все случившееся для тебя просто убийственно. Я даже подумать боюсь, насколько убийственно. Но я знаю, какая ты сильная, и знаю, что ты сможешь это пережить.

Думаю, все сводится к тому, что я так и не смог в полной мере оценить тебя и семью, которая у нас была. Есть – осталась. Что бы теперь ни случилось, тот факт, что мы семья, нельзя изменить. Или, по крайней мере, именно это я твержу себе, когда мне совсем плохо.

Я совершил страшную, ужасную ошибку. Сам не могу поверить в то, что натворил. Меня словно одолела какая-то болезнь, и я просто потерял над собой контроль. Я поверил, что эта женщина отчаянно во мне нуждается, поскольку ее ребенок очень серьезно болен, а я смог бы помочь ему выздороветь – и я счел это достаточной причиной для того, чтобы дать слабину. Я откликнулся и посочувствовал ее горю – и не я это все начал. Я знаю, что в итоге это не имеет значения, но для меня важно, чтобы ты это поняла. Мне было ее очень жаль, и мне кажется, что мое желание помочь ей взяло верх над всеми остальными чувствами. Когда она сказала мне, что беременна, я подумал: если бы я просто сделал ее счастливой и взял бы на себя заботы о ней, я мог бы держать ее подальше от тебя и от Генри, и у нас бы все продолжилось, хотя от этого стрессового состояния меня буквально разрывало на части. Сам не знаю, как мне удавалось не сорваться и жить прежней жизнью. Затем, как казалось, после всего, взамен благодарности за все усилия, что я приложил ради нее и ее сына, который теперь здоров благодаря мне, она заявила, что снова беременна. Она хотела уничтожить нас как семью, но этого я ей не мог позволить. Я предпринимал отчаянные попытки защитить вас. Не было ни секунды, когда кто-то был мне дороже тебя и Генри. Надеюсь, ты сможешь поверить этим моим словам.

О происшедшем в декабре я написать не могу, разве что скажу, что худшего со мной не случалось за всю жизнь. Произошло нечто жуткое и ужасное, и всякий раз, вспоминая об этом, я едва не теряю рассудок. Я не могу изложить это на бумаге, просто не в состоянии… Но однажды, когда мне повезет больше, чем я того заслуживаю, мне больше всего на свете захочется с тобой об этом поговорить, если у тебя хватит смелости меня выслушать. Ты – лучший слушатель из всех, кого я встречал. Как много раз я думал: как же мне повезло, что меня так выслушивают и так любят. Теперь при мысли об этом меня одолевает невыносимая боль.

Помнишь тот вечер, когда мы познакомились? Что за вопрос. Я в том смысле: помнишь, какую я тогда читал книгу и куда мне хотелось уехать? Я пошутил о том, чтобы отправиться туда в разгар зимы, а ты ответила, что ни один человек в здравом уме не захочет туда податься, это же край света. Вот там-то я теперь и обитаю, и тут так же холодно, уныло и безрадостно, как ты и предрекала. Однако тут, как мне кажется, я в безопасности. По крайней мере, сейчас, хотя слишком долго тут задерживаться не стану. Я знаю, что мне нельзя здесь оставаться – ни одно место не способно обеспечить мне необходимую безопасность. Но прежде чем я отсюда уеду, хочу дать тебе возможность сделать кое-что, чего, как мне прекрасно известно, я не заслуживаю. Не думаю, что ты приедешь – ты должна это понимать. Но если я ошибаюсь, Грейс, счастью моему не будет предела. Если бы ты или вы оба сюда приехали, и у нас появился бы шанс начать все с нуля где-то в другом месте… От одной этой мысли у меня на глаза наворачиваются слезы. По-моему, это можно сделать. Я над этим много думал и считаю, что все вполне осуществимо. Есть у меня на примете одна страна, куда, я вполне уверен, мы могли бы перебраться и где смогли бы неплохо обустроиться. Я бы смог там работать, и Генри бы там понравилось. Сама понимаешь, в подробности я вдаваться не могу.

Сам не знаю, почему мне на мгновение кажется, что ради этого ты оставишь свою прежнюю жизнь, но я очень тебя люблю, чтобы просить об этом. Если ты не приедешь, тебе, по крайней мере, станет об этом известно, и поэтому моя просьба того стоит. Если бы ты просто смогла приехать и поговорить со мной! А потом, если ты не захочешь или не сможешь остаться – я все пойму. Но я мог бы хотя бы попрощаться с тобой и с Генри, а вы бы оба знали, что я не бросил вас без боя.

Самолетом тебе сюда лучше не лететь. Я знаю, ты прекрасно это понимаешь. Есть места всего в нескольких часах езды отсюда, где можно взять машину напрокат. Пожалуйста, не забывай проверять, что за тобой никто не следит. Я снимаю дом недалеко от города. Ну, до него можно пешком добраться. Машины у меня нет. К счастью, я люблю пешие прогулки, как тебе известно. Почти каждый день гуляю вдоль берега реки. Да, даже в это время года. Тут, возможно, и темновато, но погода гораздо мягче, чем ты бы подумала. Здесь есть корабль, превращенный в музей. Он называется так же, как и книга, которую я читал в тот вечер, когда увидел тебя и влюбился с первого взгляда. Я буду тебя ждать. Пожалуйста, сделай это для меня. А если не захочешь или не сможешь, прошу тебя, помни, что я никогда не любил никого, кроме тебя, и никогда не полюблю – с этим и стану жить».

Подписи не было. Как будто этому письму она требовалась.

Грейс не сразу поняла, с какой силой вцепилась в листки, пока они не начали рваться. Затем ахнула и бессильно уронила письмо на пол. Ей не хотелось его поднимать, потому что оно источало яд, но через минуту-другую ей стала невыносима и мысль о том, что оно вот так валяется на полу. Поэтому наклонилась, подняла его и положила на деревянный стол.

А затем, поскольку Грейс не знала, чем еще заняться, она заново перечитала письмо.

Теперь она думала о том, как он бредет по снегу, опустив голову, почти наглухо закрыв лицо капюшоном парки. Руки глубоко засунуты в карманы. На нем незнакомая одежда. Возможно, он отпустил волосы и отрастил бороду. Он пробирается вдоль скованной льдом реки мимо корабля, ставшего музеем под названием «Клондайк». Глядит сквозь кружок искусственного меха по краям обтягивающего голову капюшона, высматривая невысокую женщину, которая была здесь совершенно не к месту. Она очень замерзла и, похоже, кого-то ищет. Что же они почувствуют, когда и вправду узнают друг друга? То же, что и тогда, в подвале общежития, когда ей повстречался молодой человек с корзиной грязного белья, поверх которого лежала книга о Клондайке. Он шел навстречу ей, а она – навстречу ему, словно они искали друг друга. Подумает ли она с облегчением: «Вот и хорошо. Теперь можно перестать ходить на свидания», как когда-то выразилась ее давняя пациентка? Возникнет ли теплота от узнавания, проснется ли страсть, всепоглощающая любовь, от которой просто не скрыться ни одному живому человеку? А что же потом? Вернутся ли они в гостиничный номер, где их ждет сын – их общая кровь и плоть? Отправятся ли они дальше, в страну, о которой он мечтал и был уверен, что они туда благополучно доберутся и окажутся там в полной безопасности?

Грейс закрыла глаза. Ну, ладно. Ей пришлось это сделать. Пришлось перенестись в этакую даль.

Однако теперь мысли потекли совсем в другом направлении, и поскольку у Грейс не осталось сил бороться с собой, она последовала за ними. А перенесли они ее снова в подвал общежития медицинского факультета Гарварда. Она вспомнила захламленную комнату наверху, где они в первый раз занялись с ним любовью (студенты-медики – люди очень неприхотливые), а затем стала методично припоминать все комнаты и помещения, где они занимались любовью после. Но их было слишком много, и все они были очень разные: в штате Мэн, в Лондоне, в Лос-Анджелесе, в квартире рядом с Мемориалом и в квартире на Восемьдесят первой улице, где она выросла. И здесь, наверху, в этом самом доме, где зимой было невообразимо холодно, как она теперь узнала. И в Париже. За все эти годы они трижды летали в Париж, но останавливались в разных гостиницах. Как тут было все их сосчитать?

Она вспомнила беременность и рождение Генри, и ночи, когда то и дело приходилось вставать и подходить к нему, потому что он очень долгое время плохо спал, и как Джонатан брал ребенка на руки со словами: «Иди спать, я его убаюкаю». И детскую игровую площадку на Первой авеню, где летними погожими деньками она качала Генри в коляске и ждала, пока Джонатан ускользнет из больницы, чтобы полчасика посидеть с ними. Ту самую детскую площадку, где потом ее сын играл с Джоной, который в один прекрасный день перестал с ним разговаривать. Ту же площадку, где Генри как-то остановил Джонатана на тротуаре, а какая-то незнакомая женщина молча двинулась дальше. Она вспомнила собеседования с аналитиками и методистами в детских садах по всему Манхэттену (потому что боялась, что Генри не возьмут в Рирден – глупые страхи), на которых Джонатан с такой теплотой и убедительностью говорил об образовании, которое, как он надеялся, получит его сын, что очаровывал членов комиссий одного за другим. Генри могли принять почти в любую школу. И ужины дома у Евы, где Джонатан демонстрировал изысканнейшие манеры, и бесчисленные ужины в столовой в их квартире, и за кухонным столом, и за столом, за которым она сидела сейчас, в эту самую минуту. О да, и как однажды он явился к ней в офис с «бургерами по-русски» из сети «Нил», но они их не съели или съели, но не сразу. Сначала они занялись любовью на кушетке в ее кабинете. Про тот раз она совсем забыла.

Она припомнила каждую комнату в их квартире на Восемьдесят первой улице – ее квартире, где она сначала была ребенком, потом женой и матерью, а затем – совсем недолго – брошенной, объятой ужасом телесной оболочкой человека, ожидающего полного краха и уничтожения. Припомнила паркетные полы в коридоре, жалюзи на окнах столовой, которые мама всегда закрывала, а Грейс всегда открывала. И комнату Генри, когда-то – ее спальню. И «офис» Джонатана, некогда служивший «берлогой» отцу Грейс. И кухню, где когда-то хозяйничала ее мама, а потом она. И ванну, и кровать, и флаконы с духами «Марджори 1», «Марджори 2» и «Марджори 3», вылитыми в раковину. И драгоценности, по одной за каждую измену неверного мужа, который по-прежнему любил свою жену, но не мог быть с ней счастлив.

Она никогда не будет снова там жить. Настал момент, когда это стало ясно окончательно и бесповоротно. Та квартира, тот дом – все ушло в прошлое. Как ее семейная жизнь. Как ее муж, который теперь просил у нее прощения, находясь за тысячи километров там, где лютуют морозы.

Стоп. Но прощения он не просил. Она это точно знала даже до того, как снова взяла в руки письмо, но все-таки опять перечитала с почти клинической скрупулезностью. Это казалось важным, весьма важным пунктом. Джонатан в собственноручно написанных им строках говорил о желании защитить ее и о том, что потерял над собой контроль. О своих страданиях. Написал, что она сможет это пережить. Но о прощении даже не обмолвился. Возможно, он понимал, что его нужно прощать за слишком многое, за очень многое, даже изложенное в этом письме. Или, вероятно, думал, что его вообще прощать не за что.

Поэтому она снова вернулась назад, дальше во времени и шире в пространстве. Перешагнула границы своих отношений с Джонатаном и двинулась в сторону того, что происходило раньше, и событий, сопровождавших их отношения. И картина начала медленно меняться и выглядела теперь совсем иначе, нежели прежде, всего несколько минут назад. На этот раз Грейс увидела младшего братика, который заболел, и ему пришлось остаться дома и не ходить на бат-мицву. Увидела его отца и мать, от которых он просто ушел, и его брата, которого Джонатан походя называл закоренелым бездельником, избалованным мужчиной-дитятей, никогда не работавшим и жившим в подвале родительского дома. Увидела женщину в Балтиморе, у которой (или с которой) Джонатан каким-то таинственным образом жил, пока учился в колледже. И тот случай, когда он исчез на три дня, будучи еще ординатором. И деньги, которые он взял у ее отца, чтобы заплатить за обучение мальчика в школе, где учился его собственный сын. И врача, которого он ударил, по имени Росс Уэйкастер. И женщину-адвоката, у которой он консультировался по поводу увольнения с работы, а потом послал ее куда подальше. И пациентов, которых он просто не принял в больницу в этот день. И похороны в Бруклине восьмилетнего мальчика, который не умер от рака, и куда Джонатан не ездил. И редактора журнала «Нью-Йорк», которая оказалась тетей пациента Джонатана. И медицинскую конференцию в Кливленде или в Цинциннати, где-то на Среднем Западе, которая не проходила ни там, ни там, потому что вообще нигде не проводилась. И Рену Чанг, которая, возможно, теперь жила в Седоне с ребенком, вероятно, зачатым от мужа Грейс. Грейс никогда не увидит этого ребенка. Она ничего не желала о нем знать. Но тут она подумала о другом ребенке, том, что вырастет на Лонг-Айленде: этого ребенка ей придется знать до конца дней своих.

А еще Грейс подумала о погибшей Малаге Альвес.

Она встала, подошла к задней двери и шагнула на крыльцо, дыша полной грудью. Шерлок стоял на причале, весь вытянувшись в струнку, высматривая и вынюхивая в лесу какую-то живность. Услышав звук открывающейся двери, он вяло помахал хвостом, но отвлекаться не пожелал. Грейс спустилась по ступенькам, приблизилась к нему и постояла рядом несколько минут, гадая, что же он там увидел или учуял. В лесу, наверное, кто-то есть. Сейчас еще рановато, но вполне возможно, что спячка уже закончилась, предположила она. К лету леса наполнятся живностью, а дома – людьми. Само озеро пробуждается ото сна, подумала она, все притаившееся на дне вскоре вновь вернется на поверхность, и птицы прилетят обратно – по весне они всегда возвращаются. Грейс наклонилась и погладила пса по голове.

Где-то вдали она услышала звуки скрипки, летящие над водой, то умолкающие, то вновь доносимые ветром от дома Лео. Теперь, поскольку она знала, что это за звуки и откуда они раздаются, мелодия слышалась гораздо четче, чем во время ее первых недель здесь, когда она сидела на причале и гадала, что это за музыка и кто же там играет. Теперь, однако, в игре ощущалась какая-то нерешительность. Играли не уверенно и не быстро, как раньше, а как-то робко и осторожно. Но играли хорошо. Она поняла, что это скрипка Генри. Не Рори и не Лео. На скрипке играл Генри. Не просто на скрипке, поправилась Грейс, а на народной скрипке.

«Я любила свою семейную жизнь», – вдруг подумала она, не понимая, почему казалось столь важным это признать. Но она это и поняла, и признала, и теперь это тоже закончилось.

Затем Грейс вернулась в дом и принялась разыскивать визитную карточку, которую давно, очень давно вручил ей детектив Мендоза.

Глава двадцать четвертая

Кто-то совсем другой

– Ну, черт побери, пора бы уж! – высказалась Сарабет, снимая трубку. Оставив для Грейс множество сообщений, она уже отчаялась с ней связаться. Сарабет ответила через пять секунд. – А ты знаешь, сколько всего сообщений я тебе отправила?

– Прости, – отозвалась Грейс, хотя понимала, что одним «прости» ей уже не обойтись. Но оправданий у нее не было.

– Нет, я вполне серьезно. Я оставила, ну, не знаю, сообщений двадцать, Грейс. Надеюсь, тебе известно, что я пыталась поддержать тебя.

Грейс кивнула, будто Сарабет могла сейчас это увидеть.

– Я сбежала, – просто ответила она. – Я пыталась потеряться, скрыться от всех.

– И это я хорошо понимаю, – сказала Сарабет совершенно иным тоном. – Я просто невероятно сильно волновалась за тебя. Бизнес тут ни при чем. Я переживала, как подруга.

– Ну… – Грейс вздохнула. – Я благодарна тебе за это. И еще раз прими мои извинения. Мне бесконечно жаль, что я бросила тебя, когда разбиралась со своей жуткой ситуацией. Но обещаю: больше такое не повторится.

«А впрочем, с какой стати я должна это говорить?» – спросила Грейс у себя самой. После сегодняшнего дня, после этого телефонного звонка у них не останется больше ничего общего, о чем они могли бы поговорить. И Сарабет вряд ли останется ее подругой.

– Не бросай трубку, – попросила Сарабет. Грейс услышала, как она обращается к кому-то еще. – Скажи ему, что я сама перезвоню…

– Послушай, – продолжала она, снова обращаясь к Грейс, – ты можешь приехать ко мне и поговорить с нами? Я думаю, лучше всего будет собраться вместе и все обсудить.

Грейс нахмурилась, глядя на деревянную столешницу. Она сидела за своим кухонным столом на Восемьдесят первой улице. Поверхность давно не протирали, и грязь сразу бросалась в глаза.

– Не хотелось бы, если честно. Мне наговорят всякого – а у них накопилось много, что сказать, – и во всем они будут абсолютно правы. Ты не могла бы потом все это просто передать мне? Что касается финансовых потерь, я готова все возместить. Я давно не заглядывала в контракт, но знаю, что там у меня много обязательств, и я намерена их исполнять.

Наступила длительная пауза, так не свойственная Сарабет. Потом она заговорила:

– Вот что происходит, когда человек не отвечает на двадцать сообщений. Он остается на своей стороне разговора, и разговор не получается. Например, я могу уверить тебя, что Мод совершенно не заинтересована в том, чтобы ей возмещали ущерб. Конечно, сроки выхода перенесли. Но они все равно хотят издать твою книгу.

Грейс услышала стук дождя. Поглядела в окно. Дождь барабанил по кондиционеру, и на улице так неожиданно потемнело. Грейс не понимала, о чем сейчас говорит Сарабет.

– Послушай, меньше всего мне бы хотелось показаться грубой, когда речь идет именно об этом. Но ты из неизвестного автора-дебютанта, сочинившего умную захватывающую книгу, превратилась в совсем другого автора, и твоя книга заинтересует теперь еще больше читателей. Это весьма значимые перемены, и относиться к ним надо с достоинством и величайшей осторожностью. Могу уверить тебя, твой издатель даже не собирается наживаться на твоей трагедии, Грейс.

Грейс не удержалась и рассмеялась.

– Вот в это я верю.

– Вот именно. Я знакома с Мод уже десять лет. Она такая умная, что даже страшно становится. И прекрасно разбирается в тонкостях своей работы. Но если бы при этом она не была достойным и честным человеком, для начала я бы не стала отдавать ей твою книгу. Но так как все это произошло, я рада, что твоя книга осталась у нее. Да если бы ты только сегодня пришла ко мне, мне бы в первую очередь хотелось бы отдать ее именно ей.

Грейс ничего не ответила, но теперь по крайней мере задумалась.

– Ты где сейчас? – спросила Сарабет. – Ты понимаешь, что я понятия не имею, откуда ты звонишь. Где ты пропадала последние три месяца?

– Я забрала сына в Коннектикут. У нас там свой дом. Летний домик, мы раньше зимой в нем никогда не жили. Но там оказалось хорошо. Мы останемся в Коннектикуте. А сейчас я в Нью-Йорке, разбираю вещи в квартире.

– А как же твоя работа? – удивилась Сарабет.

– Я буду заниматься практикой в Массачусетсе, в городе Грейт-Баррингтон, – пояснила Грейс.

– Подожди, ты же сейчас в Нью-Йорке. Ты можешь подъехать ко мне в офис?

– Нет, – отрезала Грейс. – Я собираю вещи. Продала квартиру, через три дня приедут перевозчики мебели. Уже все решено. Кроме того, мне надо все хорошенько обдумать… Мне казалось, что с книгой уже все кончено. Я, вообще-то, ее давно из головы выкинула.

– Ничего еще не кончено! – Сарабет рассмеялась. – Более того, я уверена, Мод захочет, чтобы ты написала новое предисловие. Да и в книге найдутся нюансы, которые ты захочешь пересмотреть. И тогда, в самом деле, книга получится еще лучше и найдет отклик у читателей. Она очень важна и имеет громадный потенциал. Послушай, что произошло с тобой, Грейс, это просто ужасно. Я искренне сочувствую. Но я знаю, что из всего этого может получиться что-то хорошее. Когда ты приедешь ко мне на разговор?

Грейс назвала день на следующей неделе, потом подумала и прибавила еще пару недель к назначенной дате. Тогда она снова будет в Нью-Йорке, чтобы окончательно закрыть все дела. Потом она извинилась за то, что снова перенесла время встречи, но Сарабет согласилась на эту дату, и они повесили трубки.

Дождь усиливался, и в квартире похолодало. Март – месяц мрачный где угодно, и даже в городе, где любое время года казалось Грейс прекрасным, февраль и март всегда составляли исключение. И хотя она любила Нью-Йорк так сильно, что не хотела уезжать отсюда навсегда, Грейс смогла бы найти в себе силы, чтобы не очень скучать по этому времени года.

Она пребывала здесь уже второй день, и все время занималась разбором и упаковкой вещей. Доставала все подряд из шкафов, сортировала и очень многое просто выбрасывала. Поначалу такое занятие пугало ее, что было вполне естественно. Но вскоре Грейс и сама удивилась, как транспортные хлопоты и сам процесс подготовки к переезду утихомирил рев и стон ее огромной печали. Тут были тысячи самых разных вещей, и буквально с каждой связана какая-нибудь история, банальная или глубокая, несущая полное отчаяние или абсолютно счастливые дни. Но каждую из них нужно было куда-то определить, прежде чем сюда явятся люди из компании по перевозке вещей, а это должно было произойти уже в четверг. Грейс дожила почти до сорока лет, и вот теперь, наконец, покидала этот дом навсегда.

К счастью, она разработала стратегию действий на время нахождения в городе еще за несколько недель до приезда сюда. Значительная часть вещей отправлялась в Коннектикут, почти все они принадлежали Генри, кроме той одежды, из которой он уже вырос. Туда же увозили большую часть ее собственной одежды, но не всю, потому что теперь она ходила на работу в основном в джинсах. Грейс не могла себе позволить такого здесь, но в Грейт-Баррингтоне ее клиенты (пока их было только трое), казалось, совсем не возражали. Книги. Кое-что из мебели, любимые картины, которые она не могла оставить, а также кое-какая кухонная утварь, без которой уже очень скучала.

Ну, это все было просто сделать.

Но оставалось еще множество вещей, которые она не брала с собой. Они все были свалены в некоей воображаемой комнате, огромной и жутко захламленной. Это все то, что было связано с Джонатаном. Например, предметы, принадлежавшие Джонатану, предметы, которые обожал Джонатан. Вещи, связанные с их браком, необязательно только ее или его, но все равно ассоциирующиеся с совместной жизнью: кофейные чашки, телефоны, подставка для зонтиков. Это все тоже шло на выброс. Она не хотела больше их видеть.

На самом деле все это тоже оказалось сделать на удивление просто.

Сумочка «Биркин», предмет красоты, единственная вещь, свидетельствующая о завидном статусе, сумочка, о которой Грейс всегда мечтала. Она очень бережно относилась к ней и редко ею пользовалась. Ее подарил Джонатан, и сейчас эта вещь не доставляла Грейс никакого удовольствия. И все равно выбрасывать ее было мучительно больно. Грейс с нежностью поместила сумочку в мягкий оранжевый мешочек и отнесла в скупку на Мэдисон-авеню, где намеревалась возместить хоть какую-то часть ее стоимости. Но сумочку брать отказались.

– Это копия, – объявила француженка, которая строго следила за фирменными марками «Виттон», «Хлоя» и «Гермес». Она щелкнула языком, словно ее оскорбили тем, что вынудили прикоснуться к такой вещи. – Качественная, но все же копия.

«Нет! Нет!» – чуть не выпалила Грейс. Насчет этой сумочки она была уверена. Абсолютно уверена. Она стояла в комнате на втором этаже, битком набитой женщинами и одеждой. Грейс вспоминала тот самый день рождения, большую оранжевую коробку. И то, как они потом вдвоем хохотали над тем, как Джонатан сел в лужу, когда заявился в магазин «Гермес», намереваясь быстренько приобрести сумку и уйти. Это был смешной рассказ, скромная и потешная история, из-за которой Грейс еще сильнее полюбила мужа за такую милую наивность, за его способность упорно добиваться своего, даже от надменных продавцов, которые открыто посмеивались над ним. Но и эта история оказалась фальшивкой. Грейс вышла из здания с сумкой «Биркин» и оставила ее, в том же упаковочном мягком оранжевом мешочке, в мусорном контейнере на углу Восемьдесят первой и Мэдисон-авеню.

Хотя бы больнее ей уже не стало.

Боль вызвало кое-что другое. Фотографии: множество альбомов, фото в рамках на стенах повсюду, а еще отдельные особенно удачные снимки, где все они были застигнуты «врасплох» – ее муж, ее сын и она сама. Одного Джонатана удалить с них было невозможно, а Грейс не могла и помыслить, чтобы забрать эти снимки домой. Но и просто так выбросить их она тоже не могла. Ведь это была ее история и история ее сына тоже. Фотографии должны были храниться в доме Евы на Лонг-Айленде, именно там. Ее отец, в момент, когда его посетила невиданная доброта, согласился приехать к ней специально, чтобы забрать их. Это произойдет завтра, и фотографии окажутся там, где Грейс не придется их постоянно видеть. И они останутся там до тех пор, пока Генри – а может, и она сама, – не будут готовы забрать их назад.

И еще отец должен был привезти сервиз ее матери, все двадцать предметов лиможского фарфора «Хевиленд Арт Деко». Упаковывала его сама Ева. Сервиз тоже отправится в Коннектикут, и Грейс обязательно найдет место для него в своем маленьком простоватом домике. Это небольшое событие подняло ей настроение на фоне всепоглощающего уныния и печали. Грейс попыталась (но ей показалось, что безуспешно) передать Еве, как высоко она оценила подарки, но Ева почувствовала себя так же некомфортно, как и сама Грейс, когда дело дошло до этого фарфора. «Не глупи, – сказала она. – Если бы я только знала, что тебе хочется забрать этот сервиз себе! Ты ведь ни разу даже не намекнула. У меня же этого фарфора больше, чем достаточно, Грейс, и тебе это хорошо известно».

И все остались довольны.

Грейс снимала простыни с сушилки и, как могла, складывала их, когда зазвонил городской телефон, и консьерж доложил, что к ней пришел детектив. На секунду Грейс сделала вид, что не понимает, что все это может означать. Простыня у нее в руке была еще теплая. Ткань хорошего качества, да и цена достаточно высокая. Она была бледно-желтая или даже цвета небеленого сурового полотна. Наверное, раньше такой цвет называли беж, но теперь, как отметила Грейс, никто не говорил о простынях, что они бежевого цвета. Изъянов у простыни не было, только вот Грейс на ней спала и занималась любовью с Джонатаном. Она не могла начинать новую жизнь со старыми простынями с супружеского ложа.

Полицейский появился через несколько минут, и Грейс встретила его у входной двери. Теперь у нее в руках оказалась другая простыня, натяжная. Она никогда не умела складывать натяжные простыни, и сейчас у нее тоже получалось не очень красиво. О’Рурк вышел из кабины лифта немного смущенный.

– Привет, – поздоровалась Грейс. – А где же ваша лучшая половина?

Он обернулся. Консьерж закрывал за ним решетчатую дверь лифта.

– Простите, что побеспокоил, – вместо ответа извинился О’Рурк. – Вы стирку затеяли?

– Упаковываю вещи. Хочу отдать простыни в благотворительную организацию. Просто хотела перед этим их постирать.

– Понятно, – ответил он, глядя мимо нее в открытую дверь. – Ух ты! А вы действительно съезжаете.

– Действительно, – подтвердила Грейс. Терпение у нее заканчивалось, и было очень трудно держать себя в руках.

– Можно мне зайти на минутку?

– Можно все и так сказать. Пожалуйста, – попросила она. – Я полагаю, вы пришли сюда для того, чтобы что-то сказать мне.

О’Рурк мрачно кивнул.

– Я пришел сказать, что мы определили местонахождение вашего супруга. Мой партнер поехал туда, чтобы решить вопрос о его экстрадиции. Может быть, вам лучше присесть? – спросил он, как будто разговор происходил не у нее дома.

Грейс толкнула дверь и закрыла ее, посмотрев на свою руку. Казалось, что рука существует вне тела, сама по себе, но Грейс сделала вид, что все в порядке.

– Это настоящее потрясение, – продолжал О’Рурк, как будто Грейс до сих пор не осознавала этого. – Вам бы лучше присесть.

Они пошли на кухню. Грейс положила кое-как сложенную простыню в коробку для пожертвований. Затем послушно устроилась напротив полицейского за грязным кухонным столом.

– Куда вы уезжаете? – поинтересовался О’Рурк.

– В Коннектикут.

– А, это хорошо. Загадочные места. Мне приходилось там бывать.

– Нет, мы на другом конце. На северо-западе. Там мы живем уже с декабря месяца. – Она помолчала. Разумеется, он знал, где она находилась и с какого времени. – Так где же он? Где Джонатан? В Канаде?

– Нет. В Бразилии.

Грейс молча уставилась на него. Но от этого его слова не стали более понятными. Бразилия ни о чем ей не говорила.

– Я не понимаю. А как же то письмо?

– Да, письмо было от него. И отправлено оно было из Северной Дакоты, из Майнота. Но мы уверены в том, что это не он его отправил. Возможно, заплатил кому-то. Или просто нашел человека, который согласился оказать ему услугу. Он умел располагать к себе людей, и они охотно выполняли его просьбы. Вы это сами знаете.

– Но… – Грейс недоверчиво качала головой, положив ладони на липкую столешницу. – Зачем ему это понадобилось? Зачем вообще сообщать мне о своем местонахождении?

– Понимаете, – негромко и как можно мягче произнес О’Рурк, – Майнот находится в часе езды от границы. Я хочу сказать, что там перед вами открываются тысячи километров незащищенной границы и резервация индейцев. Чиппева. Несложно найти человека, который проведет вас на другую сторону. Это именно то место, куда бы вы направились, если бы захотели покинуть страну так, чтобы об этом никто не узнал. Как раз туда я и отправляюсь, – закончил он таким тоном, как будто это предоставляло ему некоторые полномочия.

– Хотя вполне очевидно, что он не воспользовался этим, а отправился в Бразилию, – продолжала удивляться Грейс.

Ей вспомнился образ, который она представила себе в последний раз. Джонатан бредет вдоль замерзшего русла реки рядом с городом Уайтхорс на Юконе в Канаде. Он идет мимо восстановленного арктического корабля «Клондайк», в котором сейчас находится музей. Он ждет, когда здесь появится она. Грейс поняла, что она даже мысленно одела его в соответствии со своими фантазиями. На нем была теплая фланелевая рубашка и вязаная шапочка, натянутая до самых глаз, из-под которой выбивались отросшие длинные волосы. Вот так она и отправила его брести по тропе, с опущенной головой, руки в карманах. Он тосковал по ней, искал ее и надеялся. Этот образ прочно засел у нее в голове.

– Но зачем он написал мне это письмо?

– Наверное, чтобы еще раз оттрахать вам мозги, – ничуть не смутившись, предположил О’Рурк. – Есть такие люди, они не упустят случая лишний раз навешать вам лапши на уши. Только для того, чтобы приколоться. Это у них в крови, они этим живут. Я как-то пытался разобраться во всем этом. Действительно, что они в этом находят? Мне кажется… впрочем, забудьте. Я этого, наверное, никогда не пойму. Мне только приходится убирать за ними грязь. – Он выразительно пожал плечами, словно всю карьеру только тем и занимался, что разгадывал эту и другие тайны мира, и времени на это у него было предостаточно. – Но зачем я все это вам рассказываю? Вы же сами людям мозги вправляете.

«Это верно», – подумала Грейс.

– И вы написали об этом книгу. Да?

«Нет, – пронеслось у нее в голове. – Это был кто-то совсем другой».

– Да еще он и нас хотел сбить с панталыку. Слишком много информации. Так сказать, камушек у нас один, а птичек убить надо много. Мы послали своих людей и в Майнот, и в Уайтхорс. Мы подключили даже канадскую конную полицию. Они прочесали все тропы вокруг того самого корабля, о котором он писал. Проверили всех новичков и весь транспорт, взятый напрокат, начиная с декабря, но не нашли ровным счетом никого и ничего похожего. Потом нам позвонили из Интерпола. Он в Бразилии, это точно. Мендоза вылетел туда пару дней назад, чтобы урегулировать вопрос о его официальной экстрадиции. Это может занять некоторое время, но в конце концов они его вышлют. Как правило, у нас возникают сложности в том случае, если речь идет о бразильском резиденте. У нас с ними подписан договор.

Он замолчал.

– А как у вас дела?

– Ну… – Но Грейс не смогла что-либо сказать, а только покачала головой.

– Мы хотели, чтобы эту новость вы услышали от нас. Я бы сказал, еще день-другой, и это уже не будет тайной. А может быть, даже раньше. А мы хотели рассказать вам сами. Мы оценили ваши старания нам помочь.

Грейс кивнула.

– Наверное, он подумал, что в таком большом городе, как Рио, будет легко затеряться.

– Нет, – возразил О’Рурк. – Он не в Рио. Он в каком-то городе, о котором я раньше и не слышал, на берегу Амазонки, называется Манаус. Может быть, я неправильно произношу это слово. Это по-испански, наверное.

«Или по-португальски», – подумала Грейс, но озвучивать свое предположение не стала.

– Он находится прямо посреди тропического леса. Проехать на машине туда нельзя. Только самолетом долететь или по воде лодкой. Мы думаем, он прибыл на судне, но еще не уверены до конца. Постепенно мы дойдем и до этого. И нам еще интересно, как ему удалось выбраться из Штатов. Но пока что мы остановились на судне. Там большой порт. Мендоза прибыл туда в субботу. Он звонил мне сегодня утром. Говорит, там есть оперный театр. Большое розовое здание прямо в центре города. Они привезли его на корабле по частям лет сто тому назад. Мой друг чуть не спятил от счастья. – О’Рурк неожиданно и не к месту хохотнул. – Мендоза обожает оперу. У него пунктик. Один раз даже меня затащил в Линкольн-центр, когда у него жена приболела. Это были самые ужасные четыре часа в моей жизни.

К своему удивлению, Грейс тоже рассмеялась.

– А какая была опера?

– Боже, я и не помню. Там еще лошадь выводили на сцену, но и это не помогло. А я хотел сказать, что это поразительно – оперный театр на Амазонке.

Грейс откинулась на спинку стула. Голова ее была забита всевозможными срочными делами. Ей не терпелось поскорее закончить стирку и упаковку вещей. Коробки ожидали, когда их наполнят и отправят по назначению. Грейс хотела, чтобы полицейский ушел.

– «Фицкарральдо», – сказала она. – Это фильм о том, как строили оперный театр в джунглях на Амазонке. Я слышала об этом раньше.

– «Фиц…»

Она продиктовала название по буквам, О’Рурк достал блокнот и записал его.

– Я скажу ему. Мендоза захочет посмотреть этот фильм. – Он оглядел кухню. – Похоже, у вас уже все распланировано.

– Да. Кое-что отправится в Коннектикут, но очень многое я отдам на благотворительность. Придется избавиться от очень большого количества разных вещей. Я полагаю, вы уже увидели все, что хотели?

О’Рурк внимательно посмотрел на нее.

– Я имею в виду вещи Джонатана. Но если вам что-то нужно, скажите мне прямо сейчас.

– Нет, все в порядке. Ну, разумеется, если у вас появится нечто такое, что мы должны будем увидеть…

Грейс кивнула, но она уже сделала все, что могла. На этом их пути расходятся.

– Ну, что ж, – сказал полицейский, поднимаясь со своего места. – Тогда я пойду.

Она тоже встала, испытывая облегчение.

– А где ваш мальчик? – поинтересовался О’Рурк по пути ко входной двери.

– С дедушкой и бабушкой. У него сейчас весенние каникулы.

– Ах да, я знаком с вашим отцом. Мы еще в декабре с ним беседовали.

– Нет, – поправила его Грейс. – С другими дедушкой и бабушкой. Он у родителей Джонатана на Лонг-Айленде.

О’Рурк остановился и посмотрел на нее.

– Это… что ж, я удивлен. Когда мы разговаривали с ними, они сказали, что ни разу не виделись ни с ним, ни с вами.

– Мы вместе ужинали в Нью-Йорке в прошлом месяце. Вечер прошел довольно спокойно, и они пригласили его погостить на пару дней. Генри сам захотел к ним поехать.

Полицейский кивнул. Его шея была так неумело выбрита, что казалась пятнистой.

– Это хорошо. Они неплохие люди. И им пришлось многое пережить.

«Нам всем пришлось многое пережить», – пронеслось в голове Грейс. Только зачем говорить об этом вслух?

Она открыла дверь. Полицейский вызвал лифт.

Грейс стояла у полуоткрытой двери, чувствуя себя неловко. Момент получился любопытный, и она не знала, как сейчас следует себя вести по протоколу. Она стояла вот так же на пороге своего собственного дома с тех пор, как научилась стоять, и ждала, когда приедет лифт и заберет гостей – подружек из песочницы, нянек, гостей с вечеринки. Когда-то очень давно она вот так провожала своих ухажеров, высовываясь в коридор, чтобы видеть их как можно дольше, пока не приедет лифт. Как правило, когда провожаешь гостя, начинаешь с ним болтать просто так, ни о чем, но этот случай не подходил под разряд «как правило», и у Грейс не было общих тем с детективом О’Рурком. Однако она не могла вот так просто закрыть дверь и уйти.

– Послушайте, – внезапно начал он. – Я завтра буду ругать себя последними словами, если не скажу вам об этом сейчас.

Грейс ухватилась за дверь, стараясь держать себя в руках. Разные варианты слова «это», как ртуть, пронеслись сквозь нее, и ни один из них не был обнадеживающим. Ей не хотелось слышать ничего такого, за что он должен был бы отругать себя на следующий день, будь то обвинение в ее адрес или благодарность, или какое-то мудрое высказывание, связанное с ее нынешним положением. Но ей не хотелось также, чтобы он еще раз вернулся и все равно высказался.

– Я знаю одну семью из Браунсвилла. Они сейчас живут в Бруклине. – О’Рурк выжидающе посмотрел на нее.

– Допустим. – Грейс нахмурилась.

– Дело в том, что я в прошлом году арестовал одного из сыновей. Но мы скоро поняли, что он хороший парень, просто ему друзья попались не те. И тогда мы потеряли документы против него. Ну, – он опять как-то неловко хохотнул, – так иногда бывает.

Совершенно сбитая с толку, Грейс молчала и ждала, что он скажет дальше.

– В общем, они жили в приюте, а вот несколько недель назад получили квартиру. От города. Ну, вы знаете, когда дают дотации. И это здорово. Но только у них ничего нет. Они спят на полу. Я хорошо знаю эту семью. И это неплохие люди, говорю вам.

Грейс услышала, как лифт начал подниматься.

– Я хотел сказать, раз уж вы отдаете много вещей на благотворительность, и это здорово… Я просто подумал, ну, понимаете, если бы вы захотели…

– Хорошо. – Наконец до нее дошло. – Ну, конечно. Разумеется. Я с радостью. Все, что они захотят забрать. Просто замечательно. Тут есть и кровати, и постельное белье, и полотенца. А еще кастрюли и сковородки…

С его лица слетело напряжение, и он почти стал похож на счастливого ребенка. О’Рурк преобразился. Внезапно он стал выглядеть, как молодой человек, юный офицер О’Рурк. Порой так случается.

– Для них это было бы просто здорово. Вы даже представить себе не можете.

Они быстро договорились о встрече через день. О’Рурк должен был прийти вместе с отцом парня и двумя его сыновьями и заранее нанять грузовик.

– Это хорошая семья, – повторил О’Рурк. – Поверьте мне, я видел много дрянных семейств. А это хорошая семья.

– Я не сомневаюсь, – согласилась Грейс. Она уже не представляла себе, что такое хорошая семья, но он, наверное, знал, о чем говорил. – Просто так важные документы не теряют.

– Не теряют. – Теперь он казался немного робким. – Послушайте… Я еще вот что хотел сказать. Мы знали, что вам ничего не известно. После самой первой беседы это поняли. И мы себя чувствовали ужасно за все то, чему вынуждены были потом вас подвергнуть. Мы знали, что вы хороший человек.

Грейс почувствовала, как у нее запылали щеки. Она кивнула, не глядя на него.

– Я просто… выбрала не тех друзей… верно?

– Вы выбрали не того парня. Это случается сплошь и рядом.

«Как будто я сама этого не знаю», – подумала Грейс. Лифт уже подъезжал к этажу.

Позади полицейского заскрипели дверцы, и он сделал шаг назад, махнув на прощание рукой. Грейс продолжала стоять у полуоткрытой двери, пока он не скрылся из виду. Но не сразу вернулась в квартиру. Она еще постояла на месте, прислушиваясь к знакомым скрипу и щелчкам лифта, пока тот опускался. Наконец раздался скрежет дверцы, и лифт выпустил полицейского в вестибюль, в дождливый и мрачный день, клонившийся к вечеру, и на улицу, где она когда-то жила.

Примечания

1

Эстер Принн – главная героиня романа Натаниэля Готорна «Алая буква». Позорный знак в виде буквы «А» («адюльтер») на одежде означал виновность в супружеской измене. – Примеч. ред.

2

Драма 1961 года, в которой одна из учительниц школы для девочек влюбляется в другую. Примеч. ред.

Content

Джин Ханфф Корелиц
Отыграть назад
Роман

Часть I Еще до того

Глава первая Все понятно

Глава вторая Что может быть лучше, чем растить детей?

Глава третья Не мой город

Глава четвертая Губительная доброта

Глава пятая Доступ к сути вещей

Часть II Во время

Глава шестая Не очень долго

Глава седьмая Набор бесполезных фактов

Глава восьмая Кто-то только что отправил твоему мужу электронное письмо

Глава девятая А кто слушает-то?

Глава десятая Царство медицины

Глава одиннадцатая Все происходящее должно сойтись в одной точке

Глава двенадцатая Щелк! Щелк!

Глава тринадцатая Проемы между домами

Глава четырнадцатая Устремляясь к концу

Глава пятнадцатая Обнаружить и изъять

Часть III После

Глава шестнадцатая Устроительница трапезы и уюта

Глава семнадцатая Неопределенность и недоверие

Глава восемнадцатая Рождество в глуши

Глава девятнадцатая Роковая ошибка

Глава двадцатая Два недостающих пальца

Глава двадцать первая «Вагончик»

Глава двадцать вторая Первое, что скажут обо мне, когда я выйду из комнаты

Глава двадцать третья Край света

Глава двадцать четвертая Кто-то совсем другой

Примечания