Рене Фюлёп-Миллер

Григорий Распутин. Жизнь и смерть самой загадочной фигуры российской истории

RENĒ FÜLOP-MILLER

РASPOUTINE

LA FIN DES TSARS

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2022

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2022

Предисловие

Страшный монах Илиодор издал обличительное сочинение против Распутина под названием «Святой черт», и обвинения, содержащиеся в этом памфлете, оказали сильное влияние на легенду, рисующую Распутина ловким шарлатаном, в известной степени виновным в крушении Российской империи.

Этот образ, пропитанный бессильной ненавистью врага, остался как бы клише портрета Распутина; многочисленные трудности революции надолго сделали невозможной какую бы то ни было корректировку этого клише; впрочем, истина не имела большого значения, единственно важным был эффект, производимый в политической борьбе, а ничто не могло быть выгоднее этого образа, способного безоговорочно показать всю степень разложения царского режима и его представителей.

В борьбе против во многом устаревшей и вследствие этого опасной системы, каковой был царизм, искаженное изображение революционерами личностей и ситуаций может показаться если не оправданным, то, по меньшей мере, простительным. Буржуазная склонность к скандальности завладела, впрочем без особых на то оснований, фигурой Распутина и всей своей силой поспособствовала созданию его сколь ложного, столь и банального, черно-белого образа дьявола во плоти.

Необходимость представить народу, сразу после падения старого режима, массу жутких историй о царском дворе, чтобы вызвать всеобщее возмущение, заставила выдвинуть на первый план искаженный портрет Распутина, выдавая его за подлинный. А в дальнейшем вследствие отсутствия воображения у журналистов и инерции массы это удобное в своей банальной простоте изображение закрепилось окончательно.

Чтобы придать этому изображению достоверный характер, была неуклюже придумана столь же неточная история. Вымышленные даты и фальшивые доказательства представлялись в ней с точностью, непривычной для биографий. Когда пролистываешь библиографию, относящуюся к Распутину, удивляешься бесчисленному количеству точных данных, которые, при их ближайшем рассмотрении, следует признать недостоверными и призванными ввести в заблуждение.

Дочь Распутина Матрена попыталась в своей маленькой брошюрке реабилитировать память отца, но ее тихий голос потерялся в громе лжи. «Правда о Распутине» есть лишь половина правды; из дочерней любви она умолчала обо всем, что могло бы бросить тень на отца, почтительно изобразив доброго и выдающегося человека, каковым его знала. Но настолько этот образ, пусть и односторонний, ближе к правде!

Допустим, Распутин действительно был умным и заслуживающим уважения человеком, но, хотя эта сторона его характера не уравновешивает всех его ошибок и всех слабостей, она, по крайней мере, обогащает, дополняет его личность, показывает по-настоящему завораживающую сторону этой личности и оправдывает наш человеческий, исторический и психологический интерес к ней.

Тщательно изучив все известные на сегодняшний день документы, автор решил написать эту книгу, думая, что нельзя дольше сохранять этот банальный образ шарлатана или святого. Распутин не был ни абсолютно плох, ни исключительно хорош, так же как не был он ни простым развратником, ни святым; это был сильный человек, щедро одаренный природой и вследствие этого подверженный множеству слабостей, короче говоря, человек настолько сложный, что для верного описания его личности необходимо исследовать все за и против с гораздо более близкого расстояния, чем это делалось до сих пор.

Все, что говорится здесь о Распутине или его окружении, почерпнуто из официальных документов: полицейских отчетов, записок, писем, свидетельств и иных источников, подлинность которых не вызывает сомнений. Ничто лучше этих документов не поможет нарисовать подлинный, едва допустимый портрет Распутина. Они появились в один из уникальных моментов истории, а все люди, фигурирующие в них, принадлежат к разнородному миру и исключительному обществу; речь здесь пойдет о русском обществе непосредственно перед катаклизмом большевистской революции.

Автор благодарит всех деятелей старого и нового режима, равно как учреждения, музеи и библиотеки, предоставившие в его распоряжение свои архивы. Также он выражает благодарность своему другу Перси Экштейну за то, что своими знаниями тот помог завершить эту работу и нарисовать настоящий портрет такого удивительного человека, как Распутин.

Вена – Хинтербрюль

Глава 1

Портрет Распутина

Крестьянин лет сорока, высокого роста, широкоплечий, худощавый, но крепкого сложения – таким был Григорий Ефимович Распутин, когда впервые вошел в салон графини Игнатьевой, где, как обычно, собрались дамы из петербургского общества, священники, политики, интриганы, авантюристы и придворные. Распутин был одет в рубаху из грубого полотна, перепоясанную простым кожаным ремешком и ниспадавшую на широкие штаны. На ногах были высокие тяжелые сапоги. Все смотрели на него с удивлением.

Нового святого и чудотворца из Покровского ожидали с любопытством. Он вошел, шагая тяжело, по-крестьянски, широко поклонился, приветствуя собравшихся. Его грубое и скорее некрасивое лицо разочаровывало аудиторию. Крупная голова с темными, плохо расчесанными, небрежно разделенными пробором волосами, падавшими длинными прядями на спину. На лбу заметен шрам. На лице выступал крупный рябой нос. Тонкие бледные губы скрыты небольшими неухоженными усами. Кожа, продубленная ветрами и солнцем, прорезана глубокими морщинами. Глаза скрыты под очень длинными ресницами, особенно правый, полностью деформированный желтоватым узлом. Остальная часть лица спряталась под беспорядочно торчащей каштановой бородой, производившей на присутствующих странное впечатление.

Он сжимал в своих широких мозолистых ладонях руки каждого приглашенного, при этом пристально того рассматривая. Все почувствовали странное смущение, поскольку в его маленьких, поразительно подвижных светло-голубых глазках было нечто волнующее и тревожное. Казалось, они постоянно что-то выискивают, высматривают, выпытывают из-под густых бровей. Когда они на мгновение задерживались на ком-то, то как будто желая проникнуть до глубины души; и вдруг в них необъяснимым контрастом появлялось выражение добра и мудрой снисходительности.

Его грубый голос, голос крестьянина, также мог неожиданно приобретать строгий и пронзительный тон. Разговаривая, он слегка наклонял голову, словно исповедник, и тогда в его словах ощущалась такая же доброта, какая проявлялась в его взгляде. В подобные моменты гости графини Игнатьевой чувствовали, что находятся рядом с доброжелательным отцом, которому могут довериться без всякой задней мысли.

Но его взгляд и голос снова менялись; и тогда казалось, что в этом странном человеке горит всепожирающая чувственная ненасытность. Его глаза пылали, голос становился возбужденным, порой резким и страстным, а порой доверительным и вкрадчивым. Его взгляды и речи становились бесстыдными, циничными, полными оскорбительных намеков. И вдруг его поведение снова менялось: в порыве поэтического восторга он начинал говорить о мистических и религиозных вещах.

Когда он говорил, некрасивые черты его лица приобретали необыкновенную жизненную силу. В какие-то моменты быстрая смена мимики и жестов приобретала театральность. Тогда он размахивал своими крестьянскими руками с грубыми мозолистыми ладонями и, несмотря на это, хорошо вылепленными.

Очень скоро множество женщин из разных слоев общества, от представительниц высшего света до служанок и крестьянок, увидели в Распутине высшее божественное существо. Скоро мужчины всех сословий и профессий собрались вокруг чудотворца: министры, чиновники, финансисты. Среди них Григорий Ефимович был не просто почитаем, а пользовался безграничным восхищением, почти поклонением.

В тот день, когда социальный статус Распутина повысился, изменился и его внешний вид. Тогда он стал одеваться в дорогие рубахи, которые для него шили и вышивали придворные дамы и дамы из высшего общества. Его крестьянский ремень сменился шелковым шнурком с небесно-голубыми кистями. Он стал носить полосатые брюки из английской ткани или черного бархата и сапоги из мягкой кожи. Наконец, зимой он одевался в дорогую меховую шубу, бобровую шапку и валенки.

Но, несмотря на богатые одежды, к которым его приучат почитательницы, он нисколько не изменил своих беспечных и бесстыжих привычек. Он так и остался мужиком с нечесаными бородой и волосами, с грязными руками и сохранил грубый крестьянский язык.

Черты лица, при первом его появлении в Санкт-Петербурге показавшиеся грубыми и вульгарными, теперь представлялись его почитательницам просветленными. Они нервно поджидали его появления, над ними тяготело тяжелое ощущение, нечто вроде экстатической экзальтации. Когда дверь открывалась и на пороге появлялся Распутин, этими женщинами овладевало конвульсивное движение, как если бы к ним приблизился некий чудесный феномен. Он останавливался перед ними, наклонял голову, чтобы троекратно поцеловать по паломническому обычаю. Тогда они дрожали и называли его именами высших богов. Они были убеждены, что в произносимых им словах, во взглядах его маленьких голубых глаз, в поцелуях, которыми он их благословляет, присутствует божественный дух.

Иногда он вставал посреди разговора, подзывал кого-то из женщин и велел петь печальные народные песни, напоминавшие ему любимые им церковные псалмы. Тогда он делал несколько шагов, останавливался посреди салона и, заложив руки за пояс, медленно раскачивался в такт песне. Потом внезапно резко топал ногой по полу и пускался в пляс. Он приближался к женщинам размеренными движениями, с соблазнительными жестами, и приглашал их. Он отбивал такт сапогами, а его пронзительные глаза словно оценивали партнершу. А та, словно в экстазе, взволнованная его взглядом, следовала за ним. Тогда другие женщины садились в кружок вокруг них и, собранные и взволнованные, словно присутствуя на богослужении, смотрели, как они танцуют.

Некоторые, правда, пытались вырваться из-под магической власти Распутина и изо всех сил сражались против его подавляющей силы. Но даже те немногие, кому удавалось не отвести своего взгляда под взглядом Распутина и посреди околдовывающего экстаза продолжать видеть обыкновенного человека с заурядными чертами, с маленькими хитрыми глазками, не могли полностью защититься от силы его внушения.

Некоторые говорили о гипнозе и пытались развеять чары этого чудотворца резким и ученым словом. Но у них не получалось уничтожить живое влияние личности Распутина.

«Какими необычными были его глаза! – признавалась одна женщина, пытавшаяся сопротивляться его власти. – Всякий раз, когда я оказывалась в его присутствии, – также рассказывала она, – я тяжело переносила его взгляд и не могла выдерживать его долго». Они оставались под властью мощной воли, излучаемой личностью Распутина. Находились под его чарами и, несмотря на некоторую усталость, бывавшую следствием этого, все равно испытывали тягу и влечение к нему.

Одна девушка, услышавшая об этом святом, приехала в столицу из своей провинции, чтобы посмотреть на него и получить духовное утешение. Она не знала его и не видела его портретов. Впервые она встретилась с ним у него дома. Когда он подошел к ней и заговорил, ей показалось, что он такой же, как любой сельский священник, каких она встречала во множестве. Его ласковый взгляд монаха, его каштановые волосы, разделенные надвое пробором, с первого взгляда внушили ей доверие. Но когда он подошел ближе, она сразу же ощутила, что из-за доброго и ласкового взгляда этих глаз на нее смотрит совсем другой человек, загадочный и соблазнительный.

Он сел совсем близко к ней. Из глубины орбит блестел острый взгляд, вонзавшийся в нее и удерживавший на месте. Руки и ноги девушки налились свинцовой тяжестью, когда морщинистое лицо Распутина приблизилось к ее лицу. Она почувствовала на щеках его горячее дыхание, в то время как его обжигающий взгляд шарил по ее парализованному телу. Наконец он с чувственным выражением опустил веки и принялся страстным тоном нашептывать ей странные сладострастные слова.

В тот самый момент, когда готова была покориться этому искусителю, она с трудом вспомнила, что приехала поговорить с ним о Боге. И как только подлинный мотив визита всплыл у нее в памяти, тяжесть в членах исчезла и она стала побеждать наваждение.

Распутин тотчас заметил это возрастающее сопротивление, его полузакрытые глаза открылись вновь. Он наклонился к ней, ласково погладил ее волосы и запечатлел на ее лбу страстный, но одновременно ласковый отеческий поцелуй. Его еще красное от желания лицо полностью разгладилось, и он снова обрел вид доброжелательного проповедника. Он заговорил с посетительницей тоном полным доброты и покровительства и поднял правую руку на уровень ее лба в знак благословения. Он стоял перед ней в позе, в которой на старых иконах изображали Иисуса Христа, и взгляд его снова был добрым и приветливым, почти покорным. Другой человек, человек чувственный и бесстыдный, прятался в глубине его маленьких глаз.

Девушка, испытавшая болезненное разочарование и смущенная, встала, пробормотала несколько прощальных слов и быстро покинула дом Распутина. Она с тревогой спрашивала себя, святой этот человек или развратник.

Другая женщина, на сей раз из высшего петербургского общества, заявила с насмешливым высокомерием послу Франции, что у Распутина грязные руки, чернота под ногтями и борода настолько неухожена, насколько это возможно. «Это кошмар!» – говорила она о нем. Однако признавала, что непередаваемые изменения во взгляде Распутина, так же как его манеры и слова, не могли никого оставить равнодушным, как и его интеллектуальная сторона: доброта, доверчивость, поэтичность и двусмысленность его личности.

Влияние Распутина испытывали не только женщины: даже посол Франции ощутил на себе впечатление, производимое «чудотворцем», когда увидел его впервые. Сведения, которые агенты господина Палеолога собрали для него о Распутине, все были неблагоприятными. Он смотрел на него как на коррумпированного шарлатана и особенную досаду испытывал к нему из-за его попыток заключить сепаратный мир, то есть устроить предательство Россией своих французских союзников.

Однажды, когда посол находился с визитом у одной своей знакомой дамы, дверь салона с грохотом распахнулась, вошел Распутин, поцеловал хозяйку дома и начал долгий разговор с ней. Господин Палеолог рассматривал его с тем напряженным вниманием и настороженностью, которые свойственны дипломату, оказавшемуся в обществе политического деятеля. Ему пришлось убедиться в том, что «старец-чудотворец» обладает заурядной внешностью, но от его голубых глаз исходит мощная сила. Он сам был заворожен ими и вынужден был признаться, что взгляд Распутина, блуждающий где-то вдали, был одновременно пронзительным и детским, хитрым и прямым. Когда разговор становился оживленнее, его зрачки казались заряженными магнетизмом.

Пьер Жильяр, учитель французского языка у цесаревича, всего однажды встретил Распутина, этого «презренного шарлатана», этого «ненавистного пацифиста», в тот самый момент, когда покидал дворец. Их взгляды встретились, и в Жильяре тотчас зародилась уверенность в том, что перед ним опасный и могущественный человек. Сильно смущенный, он поспешил покинуть комнату, чтобы оказаться вне зоны воздействия силы Распутина.

Самому князю Юсупову, к которому Распутин изначально испытывал враждебность, поскольку тот высказал мнение, что этот «чудотворец» беда для России, даже этому князю с трудом удавалось защищаться от чар, исходивших от Григория Ефимовича. Тем не менее под воздействием своей ненависти князь Юсупов хладнокровно и преднамеренно втерся в милость к Распутину, чтобы подготовить его убийство.

Будущий убийца впервые встретил свою жертву в доме госпожи Головиной и ее дочери, которые обе принадлежали к числу наиболее преданных почитательниц Распутина. Затаив дыхание, с горящими глазами, пылающими щеками, эти дамы, словно окаменев, буквально пили каждое слово Распутина. Юсупов внимательно рассматривал сидевшего напротив него в кресле человека. Он видел его впервые, в первый раз слышал его голос, однако поверил всему дурному, что до тех пор говорили ему об этом старце-чудотворце. Этот крестьянин, обласканный женщинами, был ему особенно неприятен и вызывал у него отвращение. Его черты были грубы, он обращался к своей аудитории с нездоровым чувственным смехом. Лицом он напоминал похотливого сатира. Наконец, все в нем было подозрительно и вызывало настороженность.

Никогда прежде князь Юсупов не видел ничего более отвратительного, чем эти почти бесцветные, близко посаженные глазки в необычайно глубоких орбитах. Порой даже казалось, что они затерялись в этих глубинах, и приходилось присматриваться, чтобы понять, открыты они или закрыты. У князя, за которым Распутин внимательно наблюдал, он вызывал лишь тревогу и неприязнь.

В этот самый момент гордый молодой аристократ четко осознал, что это презренное крестьянское лицо, этот пронзительный взгляд неприятных глаз скрывают мощную силу, невидимую и почти сверхъестественную.

Позднее Юсупов узнал всю силу взгляда Распутина. Стремясь завоевать доверие своего врага, он отправился к нему домой под предлогом попросить медицинского совета. Подталкиваемый любопытством, молодой князь полностью подчинился приказам Распутина, последовал за ним в спальню, лег на его диван. И пока Распутин держал его под своим взглядом и делал пассы руками, чтобы усыпить, Юсупов наблюдал за ним. И был вынужден признать, что оккультная сила этого необыкновенного человека всего лишь гипноз, хотя и в самой опасной форме.

Распутин не сводил с него глаз, медленно водил руками по его груди, шее и голове, опустился перед ним на колени и стал молиться, слегка нажимая двумя пальцами на лоб.

Он довольно долго оставался в такой позе, потом резко встал и возобновил пассы. Юсупов сопротивлялся изо всех сил, но вскоре вынужден был признать, что по его телу разливается странное тепло, тогда как им овладевает нечто вроде общего паралича. Язык ему больше не повиновался. Он тщетно пытался издать несколько звуков или подняться, его руки и ноги были как неживые.

Совсем рядом с собой он видел расширившиеся глаза Распутина, мерцавшие фосфоресцирующим блеском. Два пылающих луча отделялись от них и соединялись в горящем круге, который то приближался, то отдалялся. Веки Юсупова становились все тяжелее и наконец медленно опустились. Еще немного, и он полностью подпал бы под власть шарлатана и заснул бы. Последним усилием он напрягся, начал отчаянно бороться и все-таки сумел разорвать чары. Он покинул дом Распутина с твердым намерением как можно скорее уничтожить этого человека.

Несколько месяцев спустя, в подвале собственного дворца, которому всего за несколько часов был придан жилой вид, Юсупов сидел за столом напротив своей жертвы и пел, по его просьбе, цыганские романсы, угощая отравленным вином. Он всматривался в физиономию Распутина, каждое мгновение ожидая, что его враг рухнет бездыханным. Но Григорий Ефимович пил отравленный напиток полными стаканами и оставался сидеть в пугающем молчании. Он положил голову на руку, и в его помутневших глазах появилась невыразимая тоска.

Внезапно лицо его изменилось, и в глазах мелькнула демоническая злоба, как будто он точно понял, зачем его сюда заманили и что его ждет. Потом он встал: его взгляд осветился необыкновенной добротой. В то же мгновение Юсупов вынул пистолет и выстрелил в своего врага.

Убийца подошел к еще теплому неподвижному телу и пощупал пульс; довольный, он собирался распрямиться, когда с ужасом заметил, что веки Распутина тихо дрогнули. Скоро все лицо исказилось страшными конвульсивными гримасами; он открыл сначала левый глаз, затем правый и неумолимо уставил зеленоватый взгляд обоих на убийце, с выражением непередаваемой ненависти.

Магия этих глаз сработала в последний раз. Юсупов стоял, словно парализованный, лишившись голоса, во власти глубокого смятения, неспособный ни убежать, ни позвать на помощь. Внезапно смертельно раненный человек встает, издавая дикий вопль. Его конвульсивно скрюченные руки рассекают воздух, железной хваткой вцепляются в плечо Юсупова и тянутся к его горлу. Распутин хриплым голосом непрерывно повторяет имя того, кто его предал, изо рта у него выступает пена, он жутко косит.

Через несколько минут он действительно умирает. Труп переносят на лестничную клетку. На левом виске огромная рана, лицо страшно изуродовано и залито кровью. Глаза остекленели.

Князь Юсупов долго неподвижно стоит перед трупом. Потом внезапно его охватывает лихорадочная ярость. Во власти безумного возбуждения он хватает металлический прут, подскакивает к изуродованному телу, лежащему перед ним, и принимается ожесточенно его избивать.

Глава 2

Послушничество и странническая жизнь

Григорий был сыном ямщика Ефима Андреевича Распутина из села Покровское. Ребенком он любил проводить время в отцовской конюшне, часами сидя на маленькой деревянной скамейке и разглядывая лошадей своими светлыми глазами. Он задерживал дыхание, чтобы лучше слышать стук их копыт и шум воздуха, выходящего из их ноздрей. Но стоило ему выйти на улицу, Григорий превращался в маленького, невероятно буйного дикаря. Он умел заставить себя бояться и всегда был заводилой, когда деревенские мальчишки затевали какую-нибудь проказу. Едва войдя в конюшню, он становился странно спокойным и внимательным, словно ему надо было проявлять какое-то особое достоинство, словно он должен был вести себя как взрослый мужчина. Он шел за отцом или за одним из работников широким твердым шагом, будто входил в священное место, где должен был, как на кухне, оставаться спокойным и рассудительным.

Он очень радовался, когда мог на несколько мгновений остаться один с лошадьми. Тогда он осторожно проскальзывал к ним и, поднимаясь на цыпочки, ласково гладил их теплые бока. Он любил их так, как никогда не любил ни родителей, ни братьев.

Если он был уверен, что никто его не видит, то строил гримасы, как обезьяна, на кормушке, а оттуда, держась за прутья, забирался на спину лошади. Потом нагибался, чтобы ласково потереться щекой о шею животного, и долго нежно разговаривал с ним на языке, понятном лишь ему одному.

Эта конюшня стала для него волшебным местом, когда отец показал ему большую книгу с красивыми картинками, в которой рассказывалось о рождении Иисуса. Григорий с горящими глазами не пропускал ни слова из истории об Иосифе, Марии и новорожденном младенце в яслях, посреди хлева, куда ему пришли поклониться цари-маги. С этого дня все в отцовской конюшне, от больших деревянных яслей до тусклого желтого фонаря, казалось ему полным важности, которую понимал только он и о которой он никому не рассказывал. Конюшня более чем когда бы то ни было стала волшебным местом, где происходили удивительные чудеса.

Днем, когда старый Ефим уходил, Григорий пробирался в дом и, забравшись на стул, брал книгу с красивыми картинками. Красный от волнения, он переворачивал страницы, ища нужную: ясли младенца Иисуса в хлеву, с большим количество синей, красной и золотой красок. Он с нетерпением ждал вечера, чтобы после ужина попросить отца снова почитать ему толстую книгу. Сидя на коленях старого Ефима, он с восторгом рассматривал картинки, пока отец рассказывал ему продолжение истории младенца Иисуса, как он рос и стал Спасителем мира.

Итак, по настоятельным просьбам ребенка Ефиму Андреевичу приходилось ежевечерне брать толстую книгу, все картинки которой Григорий скоро знал наизусть; позднее и буквы перестали быть для него немыми. Он слушал, как отец с трудом читает, водя пальцем по каждому слову и каждой строчке, и мало-помалу научился узнавать буквы и составлять из них слова.

Итак, маленький Григорий рос между двух равно волшебных миров: конюшней с ее тайнами и толстой книгой с красивыми картинками и черными значками, которые постепенно начинали говорить с ним высоким языком.

Григорию Распутину было двенадцать лет, когда в его жизни внезапно случилась беда, последствия которой ощущались еще очень долго потом. Он играл на берегу Туры вместе со своим старшим братом Мишей, когда тот неожиданно упал в воду. Маленький Григорий без колебаний бросился следом за ним, и два мальчика непременно утонули бы, если бы их не спас случайно проходивший мимо прохожий. Миша в тот же день заболел, у него началось воспаление в груди, и через несколько дней он умер. Григорий выжил, но был так потрясен инцидентом, что получил горячку.

Однако он быстро поправился и смог, как и раньше, играть и заниматься своими любимыми лошадьми, но в нем как будто что-то изменилось: его полное и розовое детское лицо стало бледным и худым, а по вечерам покрывалось лихорадочными пятнами. Изменились и его манеры, что сильно огорчало его родителей. Никто не мог точно сказать, чего ему не хватает, да и сам он не находил никакого средства излечения. Наконец вернулась лихорадка, ребенок наполовину потерял сознание и оставался в таком состоянии много дней, даже недель.

Ничего нельзя было сделать, кроме как устроить для ребенка постель в «черном углу» большой кухни: это было самое темное и самое теплое место кухни, наиболее комфортное зимой, когда по главной улице деревни мели сибирские вьюги. Наконец, кухня была излюбленным местом обитателей дома, и там можно было постоянно следить за ребенком.

С наступлением темноты приходили соседи и рассаживались по широким лавкам. Их угощали выпивкой и лакомствами, и допоздна велись разговоры о том, что произошло в деревне, или обсуждались новости, дошедшие до Покровского через соседние ярмарки.

Люди разговаривали вполголоса, потому что маленькому Григорию по-прежнему было плохо. К ужасу семьи, он, осунувшийся, целыми часами лежал, отвернувшись к стене и не обращая внимания на происходящее вокруг него.

Наконец, он, казалось, выздоровел. Он вырос, весьма рано стал шататься по трактирам, бегать за девками и вести беспорядочную жизнь. Устав за день от тяжелых крестьянских трудов, он проводил вечера в пьянстве до потери рассудка.

Однажды он присутствовал на празднике, где деревенская молодежь развлекалась играми, песнями и плясками, и там познакомился с хорошенькой черноглазой молодой блондинкой по имени Прасковья Федоровна Дубровина, в которую влюбился. Григорий совершенно не изменил своих привычек и даже после женитьбы на ней продолжал вести беспорядочную жизнь, как и прежде, посещал трактиры и крутил шашни с деревенскими девками.

Тогда-то и произошло в его жизни второе событие, произведшее на него сильное впечатление, о котором он рассказал лишь своему единственному верному другу Дмитрию Печеркину в тот день, когда оба шли вдоль берега Туры и разговаривали об урожае, скоте, лошадях, девушках и Боге.

По его словам, однажды, когда он пахал поле и в конце полосы собирался повернуть лошадей, позади него зазвучал великолепный женский хор, как бы церковный. Удивленный, он оставил плуг и обернулся: совсем рядом с ним шла необыкновенной красоты женщина, Богоматерь, словно окутанная золотистыми лучами полуденного солнца. В небе тысячи ангелов пели торжественный гимн, а им вторил голос Девы Марии.

Видение, рассказывал он своему другу, продолжалось всего несколько мгновений и исчезло. Смущенный до глубины души, Григорий стоял неподвижно посреди пустого поля, с дрожащими руками, и у него не было сил вернуться к своей работе. Когда вечером он привел коней в конюшню, чтобы почистить их, его охватила необъяснимая грусть. Что-то словно говорило ему, что Бог хочет сделать его избранным; но в то же время он чувствовал, что ради исполнения этой божественной воли ему придется отказаться от своих лошадей, кабака и дома, от отца, жены и дочерей. Поэтому он не стал дольше думать об этом видении и никому о нем не рассказал. Действительно, за исключением Печеркина, никто из его окружения не слышал ни слова о том, что случилось в тот день с крестьянином Григорием, и никто не узнал мыслей и чувств, зародившихся в нем.

Позврослев, Распутин занялся отцовским делом. Он перевозил пассажиров и грузы по длинным и очень узким дорогам от одной деревни к другой. Несколько раз побывал в Тобольске и Тюмени, даже добирался до Верхотурья у подножий Урала. Реками можно пользоваться только летом, зимой единственный транспорт – повозка или сани. Поэтому иной раз ему доводилось возить пассажиров до восточных уездов Тобольской и Пермской губерний.

Ему было тридцать три года, когда во время одной из поездок у него произошла встреча, полностью изменившая его жизнь и образ мыслей. Ему довелось везти в Верхотурский монастырь студента-теолога по имени Милетий Заборовский. По дороге между ямщиком и будущим священником завязался разговор, они говорили о церкви, и скоро семинарист с удивлением заметил, что этот простой крестьянин неплохо образован в религиозных вопросах. Молодой человек стал расспрашивать возчика подробнее, со все возрастающим интересом, и попытался убедить в том, что плохо жертвовать таким настроем ради распутной жизни. Эти слова произвели на Григория живое впечатление. Он почувствовал, как в нем пробуждаются все те мысли, что посещали его в детстве, когда он так верил в Бога, все те добрые чувства, которые он убил в себе годами разврата.

В то же время Григорий услышал, как путешественник проповедует новую доктрину, не имевшую ничего общего с суровым церковным учением, не оставлявшим ему, бедному грешнику, никакой надежды на спасение. А то, что он слышал сейчас, утверждало, что он может участвовать в земных радостях, если будет следовать божественным наставлениям мистической «истинной веры». Наконец, семинарист убедил Распутина остаться с ним в Верхотурском монастыре, когда они туда приедут, а не возвращаться обратно, как тот делал множество раз.

В Верхотурском монастыре существовало одно из тех странных сибирских братств, которые больше походили на хутор, чем на место духовного созерцания. Верхотурские монахи подчинялись строгим правилам монастыря и выполняли религиозные обязанности, наложенные на них. Одновременно они обрабатывали землю. Поэтому крестьянину Григорию было нетрудно адаптироваться к жизни в этой общине. Он участвовал в молитвах и епитимьях и работал с монахами в поле.

Скоро он с удивлением заметил, что братия разделена на два лагеря. Монахи одного играли роль узников, а другого – тюремщиков. О таком положении вещей не говорили, даже старались его скрыть, но Распутин осознал его по отношению к нему других монахов: за ним плотно следили. В Верхотурье имелись тайные и явные приверженцы еретического учения хлыстов, а также те, кто был сослан на исправление и возвращение к православной церкви. Монастырь с давних пор имел репутацию тюрьмы для мятежных священнослужителей. В любое время из всех уголков Сибири прибывали люди, которых встречали с открытой настороженностью и которые через некоторое время, казалось, отказывались от своих еретических идей.

Распутин долго размышлял над словами молодого священника, увлекшего его в Верхотурье. Он запомнил, как сильно они отличались от официальной церковной доктрины, и мало-помалу уверился, что его хотели завлечь в секту.

Также Григорий понял, что мятежные монахи, сосланные в этот монастырь, отказались от своих заблуждений лишь для формы, внешне строго следуя церковным предписаниям. Чем больше он сближался со своими товарищами во время полевых работ или минут отдыха, когда они знали, что за ними в большей или меньшей степени следят, тем сильнее убеждался в том, что эти еретики готовы вернуться к своим взглядам, что даже многие их «тюремщики» приняли веру сектантов и, наконец, что весь Верхотурский монастырь лишь внешне повинуется предписаниям православной церкви, а в действительности является очагом еретических идей.

В глазах этих монахов суровые обряды церкви были пустяками, которые следовало соблюдать только для того, чтобы не вступать в острый конфликт с властями. Но каждый носил в сердце «истинную веру», о которой говорили только среди чистых, верных хлыстовской доктрине, в братстве «Божьих людей».

Эта доктрина требует от своих последователей хранить ее правила в тайне, не раскрывать их ни отцу, ни матери; надо быть твердым и молчать, даже под угрозой кнута и костра. Тогда ты сможешь войти в Царство небесное и сохранить на земле блаженство духа.

Значительную часть своей силы секта хлыстов черпала именно в таинственности. Ради сохранения тайны и сбережения истины от любого повреждения основатели этого нового учения советовали своим последователям внешне подчиняться правилам «ложной» православной веры и даже проявлять в этом пылкое рвение.

Таким образом, не только Верхотурский монастырь внешне сохранял, несмотря на свои сектантские идеи, облик благонамеренной общины, но и каждый монах, чем сильнее он верил в хлыстовскую доктрину, тем ревностнее соблюдал церковные правила. Скоро Распутин сам полностью примкнул к еретикам и подчинился их наставникам; раскаявшийся грешник, он был одним из тех, кто активнее всех в монастыре постился и молился, в то время как его приобщали к мистическим секретам тайного учения.

В этом Распутин увидел возможность осуществления того, о чем мечтал с самого юного возраста: приобрести на земле радости вечной жизни и достичь наконец благодати: если бы ему удалось однажды слиться со Святым Духом и умереть «мистической смертью», ни один грех больше уже не мог бы его искусить, он всегда оставался бы на верном пути, потому что был бы очищен благословением Святого Духа. С этого дня у Григория Ефимовича было лишь одно желание: достичь совершенства, следуя по пути, который перед ним открывало хлыстовское учение.

Перед тем как покинуть Верхотурский монастырь, Распутин захотел посетить старца Макария. Скит этого почтенного отшельника стоял не очень далеко, и он мечтал получить его благословение.

Мужчины и женщины всех сословий приходили к отцу Макарию издалека, когда им предстояло трудное испытание или надо было вымолить прощение за тяжкий грех.

Нищие, зажиточные крестьяне, буржуа, даже аристократы, солдаты и офицеры проделывали многодневный путь через бескрайнюю сибирскую тайгу к скиту отшельника, босые, с непокрытой головой, с котомкой на спине и посохом в руке. Никто не уходил от святого человека без слова утешения и доброго совета. А по возвращении паломники разносили славу о нем по всей России.

В монастыре Распутин слышал, будто старец, ныне такой благочестивый, был большим грешником, человеком, испытавшим все страсти и все слабости. Он поддавался всем земным искушениям, перепробовал все радости жизни, да так, что след греха остался у него в крови. Но вскоре он очистился, ничто дурное не омрачало ни его чувств, ни помыслов, и тогда он преподнес Богу свою отмытую плоть, свое чистое сердце и свои смиренные чувства.

Рассказывали, что в начале своего пребывания в монастыре он долгие годы усмирял свою плоть, чтобы стать полностью достойным Всемогущего. Потом, окончательно уверившись в том, что он прежний умер в «мистической смерти», он ушел в лес и затворился в своей хижине. В ней он с тех пор и жил, вдали от мира с его искушениями, в «чистой Божьей радости». С этого дня он больше не испытывал человеческих слабостей, равно как не ощущал и груза тяжелых цепей, которыми обмотал свое тело. Он не чувствовал никаких недугов, свойственных прочим людям. Пределы пространства и времени для него не существовали, и он смог легко читать будущее. Одним словом, он теперь был святым, к которому можно обращаться, как к самому Богу, ибо старец, известный прежде грешник, точно знал намерения Всемогущего по отношению к его детям на Земле.

Все услышанное побудило Григория Ефимовича обратиться за советом к чудотворному отцу Макарию. После посещения отшельника он будет точно знать, возвращаться ли ему домой, к жене и детям, к приятелям по развлечениям, к своим лошадям и конюшне, или же посвятить жизнь более высокой цели, к которой божественная сила предназначила его с детства.

Прежде чем посетить старца Макария, Григорий пошел к раке, в которой хранились мощи святого Симеона Верхотурского, и в долгой пламенной молитве искал силы и чистоту души, необходимые ему, чтобы предстать перед старцем. Затем он направился к скиту святого человека.

Скит стоял в лесу, и идти до него надо было достаточно долго. Это была жалкая маленькая хижина, в которой едва хватало места для одного человека. Старец завершал там в самой глубокой нищете свою жизнь, наполненную покаянием и отречением от благ. Его страшно худое тело, казалось, поддерживалось только тяжелыми цепями, которые святой носил без труда. Его взгляд был весел, а на губах была улыбка. Голос был таким слабым и тихим, что казался дуновением ветерка, но тон – горячим и полным жизни.

Едва войдя в эту хижину, Григорий пал на колени и покрыл руки старика поцелуями. Потом он просто рассказал ему, зачем пришел, ничего не скрывая. Он признался в своих грехах, в своих дурных мыслях, в плотских желаниях, донимавших его даже в монастыре. Поведал и о своем странном видении. Потом заговорил о своих слабостях, своих сомнениях: внутренний голос требовал, чтобы он посвятил себя Богу, но в то же время он хотел снова увидеть свою жену, детей и все, чем владел на земле.

Исповедавшись, Распутин смиренно остался стоять на коленях, склонив голову. Потом он поднял глаза и увидел, что Макарий смотрит на него по-доброму, ласково улыбаясь. Исхудавшие руки святого легли на его голову. «Будь счастлив, сын мой, – сказал он вдохновенным голосом, – ибо Господь избрал тебя из тысяч людей. Ты совершишь великие дела! Оставь жену и детей, уходи, спрячься, странствуй по свету. Слушай голос и, когда поймешь его слова, только тогда возвращайся к людям и объяви, что голос нашей Святой Русской земли говорит твоими устами!»

Распутин приехал из Верхотурья в Покровское лишь затем, чтобы надолго проститься с семьей. Отец Макарий отправил его странствовать, и он сам признал, что все внешние формы епитимьи и наказания были лишь первыми ступенями, подготовкой к настоящей «дороге».

Чтобы быть способным пройти по «внутренней дороге», ему нужна была внешняя дорога, паломничество, странническая жизнь, поскольку «мистическая смерть» для русского крестьянина не может произойти иначе. Тот, кто становится «странником», оставляет свое имущество, свою родину, дом и семью, бросает все, что привязывает его к земле. Странничество – один из важнейших моментов в русском мистицизме; в один прекрасный день выходцы из всех сословий оставляют свои поля и свой дом, оставляют всё и отправляются в неизвестность; они «умирают» для своих близких. Они теряют свои имена, выбрасывают прежнюю одежду, сжигают документы и забывают жену и детей; они идут странствовать. Они никогда не пишут писем, никому не дают о себе знать, их семьи и друзья годами ничего о них не знают. Они паломники, странники, бродяги.

Для всех этих сектантов, жаждущих «мистической смерти», брак есть презренный, ненавистный институт. Быть женатым для них означает быть крепко привязанным к собственности, к дому, к земле. Ненависть к браку четко изложена в правилах учения хлыстов. Это грех против «святой веры», и всякий «Божий человек» должен оставить жену или, по крайней мере, прекратить с ней всякие сексуальные контакты. Кроме того, поскольку союз, благословленный попом, проклят, отмечен печатью Антихриста, хлыстовское учение должно заменить брачные узы другим или другими, которые будут угодны Богу.

Эти сектанты странствуют по стране во всех направлениях, либо без цели, наугад, по собственному вдохновению, либо отправляясь в паломничества по христианским святым местам: на Афон, в Иерусалим или на Синай.

Распутин странствовал так много лет. За это время он приобрел глубокое знание русского народа. В это же время он удивительным образом развивал свой дух. Действительно, он встречал самых разных людей в погребах изб, людей, которые, как и он, оставили свои дома ради жизни «подпольников», то есть прячущихся в подполе. Постоянно преследуемый жандармами и попами, он научился разбираться в людях, читать их самые потаенные мысли и замечать их слабости и особенности. Благодаря прямым контактам с этими мечтателями и верующими всех мастей, он проник в самые глубокие тайны русской души и узнал подлинные чувства и чаяния крестьян.

Наконец за время своих странствий Распутин был полностью посвящен в тайны учения хлыстов. Все то, что он предчувствовал уже в Верхотурье, что его глубоко волновало и искушало, стало для него реальностью в его странствиях, во время пребывания в бесчисленных деревнях огромной России. В частности, он присутствовал на большой мистерии «чудесного преображения», которая обычно устраивалась в маленькой крестьянской избе или даже в обычном сарае. На этих «кораблях» «Божьих людей» Распутин действительно приобщился к чуду «мистической смерти» и наконец достиг того совершенства, к которому его должны были привести умерщвление плоти, паломничества и отречение от всех земных благ.

Этот «мистический акт», впрочем, весьма своеобразен. Изба, в которой должно произойти чудо, ничем не отличается от других в деревне. Внутри большая комната со скамьями по краям и столом с двумя стульями в центре. Каждую субботу крестьяне и крестьянки собираются в этом доме. На заходе солнца, плотно закрыв окна, члены общины молча рассаживаются, мужчины справа, женщины слева. У них такие же выражения лиц и такие же жесты, как в их собственных домах, когда, после полевых работ, они садятся перед самоваром. Они одеты в грубые одежды, какие носят обычно, а их обувь покрыта пылью. Мужчина и женщина, крестьяне, как и они, занимают почетные места за столом, на котором горят двенадцать свечей. «Божьи люди» дрожат, когда их взгляды поднимаются на эти два существа, потому что они знают, что на них почиет Святой Дух.

Все начинают очень медленно петь ектении, в которых выражают свои веру в хлыстовское учение, свое почитание Бога и Святого Духа, и призывают царство небесное. Сначала они поют монотонно, затем темп ускоряется, и в возбуждении экстаза они воспевают приход Искупителя со святыми ангелами. Скоро они сбрасывают с себя одежду и обувь.

Один из них вскакивает и начинает ритмично кружиться. Остальные в свою очередь встают и по двое исполняют нечто вроде крестьянской пляски, одни за другими, тяжело кружась вокруг своей оси.

Так они достигают божественного экстаза, их касается крыло Святого Духа, происходит «мистическая трансформация». Больше ничто земное их не окружает. Крестьянская изба с лавками, столом и стульями превращается в «ковчег праведных», везущий их по бурному морю обыденного мира в место блаженства. Мужчина и женщина, сидящие на почетных местах, – это Христос и Дева Мария. Это они направляют ковчег в Царство Божье.

И совершилось чудо: Святой Дух снова стал плотью. Все исступленно кричат: «Святой Дух с нами!» Они повторяют это до тех пор, пока не онемеет язык и они не почувствуют, как блаженная скованность овладевает их членами.

Кружение заканчивается, пение умирает. Божественный кормчий встает и говорит, голос его суров и впечатляющ либо сюсюкающий, как у ребенка; порой он выражает легкость и радость. Он смеется ребяческим смехом или строит жуткие гримасы: в него вселился Святой Дух. Все сектанты почтительно опускаются на колени перед божественным кормчим; со струящимися по лицу слезами они крестятся и в экстазе слушают слова, слетающие с губ пророка.

Потом пляски, дикие и разнузданные, возобновляются и продолжаются до рассвета. В топоте ног уже не слышно голосов. Пот течет по лицам на пол.

Внезапно все снимают с себя рубашки и, голые по пояс, проходят один за другим перед пророком, который хлещет их розгой, чтобы показать, что в теле сына Адама теперь живет новый человек.

Наконец, как Иисус сбросил свою плащаницу, чтобы воскреснуть духом, все адепты полностью обнажаются. Сотрясаемые конвульсиями, некоторые падают без чувств. Свет гаснет. Женщины с распущенными волосами бросаются на мужчин и, крепко сжимая их в объятиях, страстно целуют. Тогда все «Божьи люди», абсолютно голые, падают на пол, не обращая никакого внимания на возраст и родство. Это свальный грех.

В этом опьянении чувств, в этой дикости, ими руководит уже не желание, а воля невидимого Духа, уничтожающего земное «я».

Григорий Ефимович Распутин, чувственный, однако верующий крестьянин из Покровского, видел в хлыстовских оргиях истинный смысл мистического «искупления через грех». В его глазах это был единственный истинный путь духовной жизни, пробуждавший человека в свальном грехе, чтобы вести его через истощение к благословенному исчезновению всяких страстей. А человек не мог окончательно разорвать все земные привязанности, не уничтожив в себе самом последние остатки гордыни и самонадеянности, свойственные каждому добродетельному существу. Распутину показалось, что путь к истинному смирению заключается в свальном грехе, где, переступая последние преграды, унижаешь сам себя плотским грехом.

Глава 3

Проповедник из погреба

Много лет прошло с того дня, когда Григорий Ефимович завязал свою котомку, взял посох и ушел странствовать. Давно уже семья в Покровском не имела никаких вестей о нем, и старый Ефим, его отец, тяжело переживал его отсутствие. Старший сын был его ценным помощником, ибо, хоть и любил кабаки, все-таки очень помогал и в рыбалке, и в поле, и особенно с лошадьми.

Ефим Андреевич Распутин был очень трудолюбив и с годами сильно преумножил отцовское наследство. На месте старой семейной избы он построил крепкий трехэтажный дом; он даже расширил конюшню и теперь владел несколькими десятками лошадей. Хозяйство его было большим и аккуратным, какие нередко встречаются в Сибири.

Судьба не пощадила его и нанесла один за другим несколько ударов: за небольшой промежуток времени Бог отнял у него двух сыновей и его жену Анну Ивановну, которая всегда была верной и работящей и до последнего дня следила за домом. Простуда, подхваченная ею осенью по пути из Тюмени в Покровское, уложила ее в постель, и через несколько дней она умерла. Старый Ефим Андреевич остался один с сыном Григорием, но и тот покинул его, отправившись странничать.

Несмотря на огорчение, доставленное ему уходом сына, Ефим никогда не жаловался. Он был набожным и покорялся воле Божьей. Разве не сам преподобный отец Макарий Верхотурский призвал Григория оставить дом, отца, жену и детей? Поэтому Ефим Андреевич дал сыну свое отцовское благословение и смотрел ему вслед с уверенностью, что лучше посвятить себя Богу, чем жить в семье.

С момента ухода Григория прошло три года, но старик утешался мыслью, что он нужен самому Богу. Временами он даже гордился им, как бывает с каждым человеком, уверенным, что Бог призвал его совершить великие дела, принести большую жертву или перетерпеть жестокую муку.

Чем глубже эта мысль укоренялась в нем, тем больше времени проводил Ефим в церкви или в большой комнате дома, где висела чудотворная икона Казанской Божьей Матери. Он проводил многие часы в молитвах, с каждым днем все сильнее пренебрегая обычными хозяйственными заботами.

Теперь он по возможности избегал соседей и гостей, и, даже оставаясь с Прасковьей Федоровной, женой пропавшего сына, и внучками, больше не рассказывал им сказки, как в прежние времена; он упрямо хранил глубокое молчание. Если его просили отдать распоряжения по дому, он с удивлением смотрел на спрашивающего, словно говоря: «Мой сын и я живем только ради служения Богу».

Прасковья, молодая жена Григория, тоже была набожна. Но отсутствие мужа переживала тяжело. Помощь, которую она просила у чудотворной Богоматери, ее нисколько не утешала: она не имела той сильной и гордой веры, которая поддерживала ее свекра; женщина заглушала в ней громче покорность Божьей воле, и на лице ее отпечаталось страдальческое выражение.

Через деревню часто проходили паломники, странники и, по обычаю, просили дать им ночлег. Тогда Прасковья оживлялась и задавала чужакам тысячу вопросов, она все еще надеялась получить известия о Григории Ефимовиче, и в такие моменты в ее глазах появлялся прежний блеск, лицо вновь становилось молодым и полным жизни.

Первое время действительно случалось, что иной паломник полагал, что встречал человека, которого она описывала. Некоторые считали, что разговаривали с Григорием Ефимовичем и даже проделали вместе с ним какой-то отрезок пути. Другие утверждали, будто встречали его в одном уральском монастыре, где им дали приют. Третьи, наконец, говорили, что видели его на дороге в Казань. Паломники даже считали, что однажды проходили неподалеку от Покровского, по другому берегу Туры. Правда, ни в одном случае не было точно известно, идет ли речь о муже Прасковьи Федоровны, поскольку ни один из этих людей не называл его по имени.

С годами эти новости становились все более и более редкими, а потом и вовсе прекратились. Но на третий год после ухода Распутина среди крестьян пошли странные слухи о некоем страннике, который заставил о себе говорить своими чудесами.

Теперь проходившие через Покровское путники рассказывали о странных деяниях и новом учении какого-то бродяги. Его видели рыбаки, он долго оставался возле них выше по течению Туры, помогал им вытягивать сети и учил петь псалмы. Он рассказывал тем рыбакам, что послан Богом и что в нем пребывает Святой Дух.

Другие потом сообщили, что видели его в поле убирающим урожай среди парней и девушек, которых затем он собирал вечерами вокруг себя. Он учил их, что попы разучились понимать Евангелие и истинные слова Божьи, что они забыли счастливую новость, согласно которой всякий грешник может быть помилован после покаяния, и что Господь, в конце концов, предпочтет одну заблудшую овцу целому стаду.

Еще рассказывали, что этот паломник отправляет в лесу странные богослужения с молодыми женщинами и девушками, которых приводил с собой. Он ломал ветви, выкладывал их крестом и молился. Потом гладил своих спутниц, целовал, плясал и пел с ними. Он объяснял им, что его поцелуи, его прикосновения угодны Богу. Он плясал в определенном ритме и пел те же псалмы, что женщины слышали в церкви.

Скоро стали распространяться еще более удивительные слухи. Неизвестный уже не ограничивался тем, что гладил своих «сестер» во время устраиваемых в лесной чаще церемоний. Шепотом говорили о ночных празднествах. Он разжигал большие костры, вокруг которых женщины безумно плясали до тех пор, пока их не охватывало головокружение. Тогда паломник кричал: «Унижайтесь перед грехом! Испытайте вашу плоть! Приносите себя в жертву!» И рассказчики едва осмеливались повторить, что происходило дальше, потому что это вгоняло в краску, ибо паломник посреди освещенного только звездами леса совершал с этими женщинами самые страшные грехи.

Скоро удостоверились, что этот странный старец теперь бродит по лесам и степям в сопровождении молодых женщин и девушек, оставивших своих родителей и мужей, чтобы следовать за ним в уверенности, что лишь он может спасти их душу.

Ни один крестьянин или паломник, попадавший к Ефиму Андреевичу, не приближался сам к старцу. Но один житель Покровского как-то раз встретил на базаре в Тюмени старика из соседней деревни, который сказал, что собственными глазами видел святого, выходившего из леса в компании девок. Он описал «чудотворца»: худой, довольно высокий, с развевающимися растрепанными бородой и волосами, падавшими длинными прядями ему на плечи, но разделенными пробором на лбу, как изображают на иконах Христа. Взгляд его глаз был пронзительным, лицо желтоватым, очевидно, из-за постов и воздержаний, наложенных на себя, и морщинистым, как у старика. Голос его был ласковым и приятным на слух. Выглядел он добрым и благочестивым, но тем не менее рассказчика при виде его бросило в дрожь.

Много вечеров прошло за разговорами и обсуждениями этой темы, как вдруг произошло знаменательное событие: Григорий Ефимович вернулся домой. Всякий раз, когда Прасковья Федоровна потом вспоминала эту первую встречу с Григорием после долгих лет его паломничества, эта ночь казалась ей самой необычной в ее жизни. В тот вечер она допоздна работала по дому, а когда наконец собралась ложиться спать, в дверь постучали. Она открыла и увидела одетого в темное мужчину, чье лицо на три четверти скрывала длинная борода; приняв его за одного из многочисленных паломников, часто просивших у Ефима Андреевича приютить их на одну ночь, она с почтением впустила его. Она не сразу его узнала: его выдали маленькие голубые глаза. Но Прасковью поразил взгляд, в котором было что-то веселое и лукавое одновременно.

Последующие события были такими же странными, как эта первая встреча. Когда все – Прасковья, старый Ефим и дети – пришли поздороваться с паломником и сказать ему «добро пожаловать», они не могли не заметить происшедших в нем изменений. Конечно, он выражал радость от того, что вновь видит семью после такой продолжительной разлуки, но радость его была совсем иной, чем у них, и, казалось, не имела ничего земного. Его первые слова были торжественны и продуманны, а когда все бросились на шею своему Григорию, почувствовали, что он уходит от всяких ласк и мягко отстраняется от проявлений их нежности. Он простер руку на их головами с достоинством священника; странная складка кривила его губы, а взгляд словно терялся где-то вдали. Наконец, от всей его фигуры исходила такая значительность, что отец, жена и дети, смущенные, отступили.

С этого момента Прасковья испытывала по отношению к мужу своего рода почтение, которое охватывает в присутствии священнослужителей. Когда она хотела постелить своему супругу постель на обычном месте, замерла от сурового взгляда Григория и, опустив голову, удалилась, словно покорная служанка.

Едва войдя в дом, Распутин попросил открыть ему потайную дверь в погреб, где обычно спали паломники, скрываемые таким образом от глаз властей. Обычно по узкой темной лестнице их провожала Прасковья. Как сжималось ее сердце в этот раз, когда она провожала по ней своего мужа! С порога ощущался тяжелый влажный воздух, а также холод. Маленькую комнатушку с низким потолком слабо освещал фонарь, в пламени которого изображения святых на стенах виделись смутно, что придавало им вид призраков.

Теперь Григорий Ефимович жил в этой клетушке, добровольно пренебрегая богатым домом над головой. Спать здесь приходилось на земляном полу. Ночью, на своей кровати, Прасковья могла слышать молитвы кающегося: из погреба доносились бесконечные жалобные стоны, прерывистые и хриплые. Потом печальные причитания сменились радостным пением псалмов.

Утром Прасковья вместе со старым Ефимом спустилась проведать несчастного. У подножия темной лестницы, при входе в каморку, они были подавлены видом, открывшимся их взору. Распутин стоял на коленях, и его страшно исхудавшее тело сотрясалось в мучительных конвульсиях. Уткнувшись лицом в землю, он жалобно и монотонно стонал, безостановочно повторяя: «Господи, помилуй меня!»

Затем он стал петь. Прасковья и старый Ефим преклонили колени под влиянием доселе незнакомого им чувства; они стали подпевать Григорию. Но скоро за пением последовал отчаянный взрыв раскаяния. Жена и отец склонили головы и вместе с ним молили Бога простить им их грехи.

Когда на следующий день новость о возвращении Распутина и о странных переменах в его поведении разлетелась по селу, многие не поверили в то, что Григорий стал святым; они слишком хорошо помнили, каким хулиганом был Григорий Ефимович раньше, как шлялся по кабакам и бегал за девками.

Однако уже со следующего утра многочисленные крестьяне с посохом в руке и в тяжелых сапогах, а также крестьянки в широких платьях и цветных платках на голове потянулись на двор старого Ефима. Многие из них твердо уверовали в святость Григория, многие в ней сомневались, но всеми двигало любопытство и желание его увидеть и послушать. Когда страшный голос святого донесся из погреба до их ушей, они вздрогнули и в нерешительности остановились наверху лестницы. Но некоторые все же решились спуститься, а когда оставшиеся снаружи увидели, что они возвращаются с выражением почтительного испуга на лице, не решились их расспрашивать.

Один за другим, побуждаемые любопытством, они спускались в погреб, и все, мужчины и женщины, посмотрев на святого, лежащего на полу, послушав его стоны и крики, возвращались в задумчивости. Среди них были и ровесники Григория, вместе с которыми он много ночей провел в пьянстве и дурных проделках. Они оказались в числе наиболее сильно сомневающихся в его святости. Собирались навестить его с твердым намерением высказать ему все, что о нем думают. Но при виде Распутина и они смутились, как и все прочие.

Особо сильное впечатление новоявленный святой произвел на местных женщин и девушек, спускавшихся к нему в погреб, и их родители и друзья могли заметить румянец, покрывавший их щеки, а также их возбуждение, когда они поднимались наверх. В их глазах блестел живой огонек, на губах играла загадочная улыбка, словно они только что узнали приятный секрет. Жители Покровского больше не сомневались в том, что в Григории Ефимовиче Распутине произошла перемена. Слова, которые паломник адресовал им из погреба об «освящении через грех», правда, входили в некоторое противоречие с религией, и по этой причине кое-кто из крестьян все еще не мог смотреть на Григория как на нового искупителя, какового в нем теперь видело большинство жителей села.

Женщины и девушки особо почитали его. Казалось, они были единственными, кто понял смысл его изречений. Когда вечером старики оставались возле своих домов, опираясь на палки, обсуждали эти новости между собой, стараясь совместить поучения «предсказателя из погреба» с наставлениями церкви, женщины выступали гарантами святости Распутина. Они с восторгом говорили о них и тем самым ежедневно увеличивали число его сторонников. Скоро в каждой крестьянской избе был юноша или старик, девушка или женщина, безоговорочно присоединившиеся к партии святого.

Отец Петр, деревенский поп, был единственным, кого распутинские рассказы не тронули. Еще с того момента, когда только появились первые слухи о «новом святом», и позже, когда по всему Покровскому распространились проповеди «проповедника из погреба», отец Петр с рвением истинного служителя церкви начал борьбу против этого нечестивого и гнусного учения. Он безбоязненно провозглашал при каждом удобном случае, что паломник Григорий есть посланец ада, что провозглашаемое тем учение о спасении через грех есть сатанинская ложь и что он искажает истинное слово Божье. Наконец, Григорий проклят, и все те, кто его слушает, стали его жертвами и будут прокляты в свою очередь. Суровый отец Петр, выпрямляясь во весь свой маленький рост, громогласно осуждал Распутина всякий раз, когда о нем заходила речь, и глаза его метали молнии.

Обращаясь к своей пастве, все менее и менее верной, он увидел, что ему придется дать жестокий бой демону, и однажды принял важное решение. После короткой молитвы он написал на большом листе бумаги все, что знал о Григории Ефимовиче, о его беспорядочной юности, о его вдохновленных дьяволом проповедях и оказываемом ими дурном влиянии. Наконец, он заявил, что эти изречения, несомненно, принадлежат проклятой секте хлыстов, а Григорий – один из ее адептов. И он считает своим долгом, во имя святой веры и ради спасения своего прихода в Покровском, известить власти, дабы те приняли надлежащие меры против бывшего ямщика Григория Ефимовича Распутина. Завершив это послание, он отправил его епископу Тюменскому и стал ждать дальнейших событий со спокойствием человека, исполнившего свой долг.

Прошло немного времени, и в Покровское нагрянула комиссия, возглавляемая епископом Тюменским. Она устроилась в доме священника и при помощи жандармов стала вызывать на допрос одного за другим жителей села, подозреваемых отцом Петром в том, что они спускались в тот самый погреб: парней и девушек, а также стариков и старух.

Сначала вызывали молодых женщин. Епископ пожелал выслушать их исповедь и попросил всех, в том числе своего секретаря, оставить его одного. Он по-отечески расспросил каждую, но, к огромному его изумлению, все, одна за другой, с необыкновенным пылом стали утверждать, что Григорий Ефимович – святой, которого не в чем упрекнуть, и что его речи полны благочестия. Старые крестьяне и пожилые деревенские кумушки, обычно очень болтливые, уверяли, что ни разу не слышали в погребе ничего предосудительного. Казалось, все село сговорилось, чтобы защитить лжепроповедника. Все твердили, будто Григорий произносил исключительно благочестивые речи, молился и накладывал на них наказания во славу Божью.

В конце концов епископ, как и остальные члены комиссии, потерял терпение. Он собирался встать и объявить заседание закрытым, когда, дрожа от негодования, поднялся отец Петр; он трижды перекрестился и с гневом воскликнул: «Все эти люди уже находятся во власти антихриста! Их устами говорит демон лжи! Комиссия должна заслушать измышления проклятого проповедника из погреба!»

Тогда комиссия решила направить к дому Ефима самого отца Петра в сопровождении жандарма. Оба отправились туда. Священник остался возле лестницы и стал ждать, а жандарм спустился в погреб.

Войдя в каморку, он увидел распростертого на полу и с жаром молящегося Григория. Его сосредоточенность была так велика и произвела на жандарма такое впечатление, что он, побежденный, сам опустился на колени возле двери и принялся молиться вместе с паломником. Григорий заметил его, подошел, перекрестил и сказал несколько чудесных слов, которые простоватый жандарм никогда прежде не слышал. Тот, взволнованный, взял руку Распутина и почтительно поднес к губам, бормоча: «Отец Григорий, отпусти мне мои грехи…»

На обратном пути, несмотря на настойчивые расспросы попа, добивавшегося ответа, убедился ли он теперь в богохульствах, проповедуемых антихристом, жандарм хранил молчание. Затем перед комиссией он в нескольких словах сообщил, что не заметил ничего подозрительного, а его показания были занесены в протокол. В данных условиях епископ ничего не мог предпринять против Григория Ефимовича Распутина, только приказать установить за проповедником из погреба наблюдение, после чего покинул Покровское. Отцу Петру пришлось с глубоким сожалением констатировать, что дела остались в том же положении, в каком были раньше.

В селе скоро узнали о чудесном обращении жандарма, в котором увидели новое доказательство святости «отца Григория». Жандарм оказался первозванным, и это определение закрепилось за ним. Простой мужик Распутин окончательно стал для всех крестьян «батюшкой» и «старцем».

Репутация нового святого быстро росла и даже стала известна в соседних губерниях. Скоро из дальних городов и деревень в Покровское потянулись ходоки, чтобы увидеть и услышать «отца Григория». Дом старика Ефима стал местом паломничества, а во дворе стояла толпа крестьян перед входом в погреб, откуда доносился голос Григория Ефимовича, одного из благочестивых странников, удалившихся от мира, «истинный голос святой русской земли», голос правды.

Ничто так не способствовало росту репутации Распутина, как вмешательство властей. Тираны пытались схватить Божьего человека, бросить его в темницу, чтобы затем распять. И теперь Григорий, подвергшийся гонениям за свое праведное учение, рассматривался как святой, несущий истинное слово Божье.

Мужчины во время полевых работ, женщины вечерами за пряжей, старики на лавках перед домами, рыбаки, сектанты в своих потайных убежищах – все говорили только о чудесах «нового святого». Вспоминали, что однажды он остановил дождь и вырвал монашку из когтей дьявола. Наконец, никто больше не сомневался в том, что таинственный незнакомец, о котором они столько слышали, был отец Григорий.

И все это за три недели, три недели, в которые Григорий ни на мгновение не покидал своего подземного убежища и лишь на двадцать первый день вышел на свет. Уже утром того памятного дня во дворе и на улице перед домом Ефима собралась большая толпа, чтобы присутствовать при торжественном выходе святого человека после суровой епитимьи.

Еще утром они вновь услышали будоражащий экзальтированный голос, распевавший псалмы, и вот наконец необычный человек замолчал. Взволнованная толпа ожидала в полной тишине. Крестьяне не шевелились, затаив дыхание. Внезапно в полумраке проема двери, ведущей в погреб, появилась исхудавшая фигура паломника. Его кожа имела восковой цвет, нос казался огромным на осунувшемся от постов лице.

Он медленными шагами с достоинством проследовал, рассекая толпу, на улицу. Его манера держаться была строгой, но взгляд маленьких светлых глаз выражал доброту, умиротворенность и радость. Тогда все крестьяне упали перед ним на колени, стали целовать его руки и полы его кафтана, крича: «Отец Григорий! Наш спаситель!»

Ему приходилось часто останавливаться, наклоняться к присутствующим, благословлять их и говорить: «Я пришел, чтобы донести до вас голос нашей святой матери Земли и научить блаженному секрету, который она передала мне, о спасении через грех».

Он медленно прошел по длинной улице до берега Туры. Всюду на его пути люди опускались на колени и воздавали ему почести. Наконец женщины и девушки подошли к нему, окружили и надели на голову венок из цветов. Он обернулся и, улыбаясь, благословил их. Тогда крестьяне принялись целовать платья этих женщин, избранных святым себе в ученицы.

В последний раз он остановился на берегу Туры, обернулся к толпе, произнес короткую молитву и, с благословляющим жестом, отпустил всех, удержав возле себя только своих «сестер».

Крестьяне возвратились сильно взволнованные, некоторые, оглянувшись, видели, как святой в окружении своих последовательниц уходил через поле к лесу, в котором и скрылся.

Глава 4

Высшее духовенство

Уже много часов учащиеся и преподаватели Духовной академии толпились в коридоре монастыря вокруг странного сибирского мужика, который, почитаемый на протяжении некоторого времени в родных краях как святой, теперь пришел в столицу простым паломником. Старец заявился в академию просить приюта как раз в тот момент, когда семинаристы с утра и до вечера прилежно изучали толстые тома. И вот теперь студенты и их учителя, которые имели обыкновение в часы досуга спорить об истинном смысле каждого слова и даже каждой буквы Священного Писания, стояли вокруг сибирского крестьянина и слушали, все более и более очаровываясь, его необыкновенные речи.

Когда он пришел этим утром, ученики как раз были на молитве и поначалу не проявили особого интереса к какому-то паломнику, явившемуся из далекой сибирской губернии. Правда, их несколько удивил внешний вид этого странного визитера; они поинтересовались, кто он такой, и услышали, что Григорий Ефимович Распутин, «чудотворец» из Тобольской губернии, который уже неоднократно привлекал к себе внимание на родине[1].

Случалось, что простые мужики приходили в Санкт-Петербургскую духовную академию просить приюта, и тогда молодые люди задавали этим странного вида людям несколько вопросов. С несколько презрительным высокомерием образованных людей, студентов, разбирающихся в теологии, они, в присутствии простых людей из народа, расспрашивали крестьян не столько для того, чтобы узнать нечто новое, сколько затем, чтобы посмеяться над их неловкостью и смущением.

Но распутинская манера отвечать сразу заставила семинаристов прислушаться к нему внимательно, потому что в его словах были такие уверенность и твердость, что на них это произвело сильное впечатление. Итак, пока студенты задавали ему вопросы, к ним присоединялись все новые их товарищи, и группа вокруг паломника росла и росла. Проходившие мимо преподаватели присоединились к ней, и скоро Распутин оказался окружен внушительным кольцом священников, расспрашивавших его и проявлявших все больший и больший интерес к его ответам.

Некоторые из этих семинаристов были известны умением смутить оппонента каверзным вопросом во время богословской дискуссии. Один из них пожелал показать свою ученость перед этим мужиком и задал ему много особенно заковыристых вопросов.

Сибирский мужик Григорий Распутин внимательно и спокойно выслушал эти трудные вопросы семинариста, глядя на юного богослова светлыми глазами, не проявляя ни малейшего смущения и дожидаясь, когда он закончит. Потом помолчал несколько мгновений, словно желая, чтобы услышанные слова лучше отпечатались в памяти, и, наконец, ответил без колебаний, несколькими быстрыми фразами, короткими, точными и поразительно ясными.

Студенты так увлеклись своей дискуссией с Григорием Ефимовичем, что не заметили, как к их группе подошел их достопочтенный наставник отец Феофан, ректор Духовной академии – маленький согбенный старичок. Он недолго по-доброму рассматривал паломника, прежде чем обратиться к нему. Вокруг них неожиданно установилась тишина, и студенты стали с нетерпением ждать разговора, который должен был начаться между ректором и этим удивительным крестьянином.

Отец Феофан подошел к старцу и, с обычной своей простотой, мягко сказал ему: «Ты позволишь, батюшка?..

Всего один вопрос». Он произнес это таким слабым голосом, что его слова едва было слышно. Распутин без малейшего смущения посмотрел в лицо архимандриту. И когда тот спросил его мнение по одному месту из Священного Писания, он секунду помолчал, а после ответил без малейшего колебания, как будто едва заметил присутствие важного священнослужителя. Ответ же его опять был очень ясным, коротким и точным.

Ученики с удивлением отметили, какое глубокое впечатление слова паломника произвели на отца Феофана. Тот медленно покачал седой головой и сказал: «Верно, батюшка, ты говоришь истину!» И задал ему еще несколько вопросов, на которые Распутин ответил в той же манере.

Они разговаривали с Григорием допоздна. Наконец архимандрит собрался уходить. Как и всегда по вечерам, он благословил каждого семинариста, потом подошел к паломнику и поднял руку над ним, заколебался, опустил руку и пробормотал: «Благослови, батюшка». А затем мелкими быстрыми шажками удалился в свою комнату. У подножия лестницы он вновь повернулся к крестьянину и сказал ему на прощание: «Приходи ко мне завтра утром, батюшка! Я тебя представлю преосвященному епископу Гермогену и буду счастлив, если он тебя выслушает!»

В тот вечер студенты еще долго не ложились, обсуждая эти странные события и не в силах справиться с волнением. Некоторых из них даже охватило страшное сомнение: к чему вся эта учеба, все их усилия, если простой крестьянин подошел к истине ближе, чем они? Они чувствовали, что сегодня впервые в их ушах вместо заученных книжных формулировок прозвучало живое слово, и со стыдом ощущали собственное бессилие перед ним.

Отца Феофана тоже всю ночь мучили подобные мысли. Он не мог отрицать, что Григорий Ефимович понимает смысл Евангелия лучше и яснее его самого. Но возможно ли, чтобы все знания, все ученые комментарии, одним словом, всю теологическую науку следовало считать ерундой в сравнении с мнением простого крестьянина?

Достойный священнослужитель напрасно пытался побороть свои сомнения. Неужто Григорий и вправду святой? Что он подразумевал в своих сомнительных речах о грехе? Или это тоже часть божественной истины? Или же Распутин не святой, а посланец сатаны, пришедший смущать умы верующих? Единственное утешение, которое отец Феофан мог испытать этой ночью, была надежда на то, что свет на это дело прольет намеченная встреча между Распутиным и епископом Гермогеном. Тот был действительно ученым человеком и, живя в страхе Божьем, хорошо знал людей и мог сказать, не являются ли нечестивыми Григорий Ефимович и его поучения о грехе.

Ранним утром следующего дня епископ Саратовский Гермоген постучал в дверь кельи своего друга Феофана. Ректор, все еще взволнованный вчерашними событиями, сразу же, с сильным возбуждением, принялся рассказывать ему о появлении странного крестьянина из Тобольска и необыкновенном впечатлении, произведенном тем на него.

Отец Феофан едва рассказал половину своей истории, как вдруг дверь резко распахнулась и в келью ворвался тот самый мужик, о котором шла речь. Распутин на мгновение остановился на пороге, огляделся, потом, пристально глядя на двоих мужчин, словно оценивая их, подошел вплотную. Наконец, повернувшись к углу, где висели иконы, он сделал один земной поклон, потом второй, третий и перекрестился. После чего подошел к столу, поглаживая свои усы, свисавшие на губы, и воскликнул:

– Вот и я, батюшка!

Он посмотрел на епископа Гермогена, чье лицо осветилось доброжелательной и приветливой улыбкой. Достойный священнослужитель был крепкого телосложения, занимал весь диван возле окна; он с любопытством разглядывал странного крестьянина, чьи хитрые глаза уставились на него.

– Это и есть твой епископ, – спросил Распутин, – о котором ты мне говорил вчера?

Ректор, несколько смущенный такой непочтительностью, слегка кивнул в знак согласия. Тогда Григорий Ефимович бросился на несчастного маленького ректора, а затем на епископа Саратовского и принялся тискать их в своих объятиях, троекратно целуя по крестьянскому обычаю, сначала справа налево, потом слева направо, с такой силой, что обоим стало по-настоящему страшно.

– Батюшка, батюшка, ты меня задушишь! – улыбаясь, воскликнул епископ.

Распутин ему, похоже, понравился с первой минуты. Его полные жизни маленькие глаза, весело смотревшие на него; простота и откровенность, исходившие от всей его персоны, но особенно епископа очаровали его естественная грубая манера изъясняться, низкий голос, шутки хитрого крестьянина, окрашенные сибирским выговором.

Григорий тоже сразу почувствовал симпатию к этому приветливо улыбающемуся человеку. Гермоген и Распутин очень быстро поладили и уже через несколько минут разговаривали, как давние друзья. Неожиданно Григорий Ефимович схватил епископа за руку, дружески пожал ее и воскликнул: «Ты мне нравишься!» Гермоген громко рассмеялся, развеселившись от этого спонтанного изъявления дружбы. А тем временем добрый маленький отец Феофан безуспешно пытался повернуть разговор на более поучительные темы.

Ректору очень хотелось, чтобы паломник изложил перед его другом епископом свою оригинальную интерпретацию Евангелия. Гермоген был известным ученым и в то же время светским человеком, которому легко было дать оценку Григорию Ефимовичу, именно поэтому Феофан и стремился узнать его мнение.

Епископ был не столь впечатлителен, как его друг ректор, но его жизнерадостная натура еще больше и быстрее сблизила его с сибирским крестьянином. Он не почувствовал немедленно безграничного восхищения к «новому святому», однако его симпатия к людям такого рода была не меньше, чем восторг доброго отца Феофана. Но во время беседы с Григорием он все больше и больше увлекался его ясным и рассудительным умом. Больше всего в Григории Ефимовиче его привлекала не столько его теологическая подготовка, сколько немедленный и реальный эффект его слов.

Гермоген был прекрасным проповедником, верным слугой церкви. Он сразу оценил огромное влияние, которое Распутин мог бы оказать на верующих, и задумал использовать его в благих целях. Епископу показалось, что такой человек, как Григорий Ефимович, действительно воплощавший тип простого добродушного мужика, мог бы оказать высшему православному духовенству помощь в борьбе, которую оно вело против политических влияний, идущих с Запада. Слушая паломника, Гермоген размышлял над тем, как лучше привязать этого по-настоящему русского человека к своим политическим проектам. Когда Григорий Ефимович замолчал, он повернулся к отцу Феофану и сказал, что старца нужно немедленно представить знаменитому монаху Илиодору.

Монах из Царицына Илиодор, чье мирское имя было Сергей Труфанов, считался лучшим в России проповедником. По популярности он начинал обгонять самого Иоанна Кронштадтского. Он считался очень влиятельным: его боялись и уважали одновременно. Тысячи мужиков сходились на его проповеди, даже сам царь с почтением слушал их.

Вот пример степени его влияния. Он захотел построить в Царицыне монастырь, но не хватало денег. Тогда он поднялся на холм в своем приходе и обратился к собравшимся с призывом, заклиная того, кто может принести доску, принести ее, того, у кого нет ничего, кроме старого ржавого гвоздя, пожертвовать гвоздь, наконец, тех, у кого совсем ничего нет, прийти помочь копать землю.

Так он получил добровольную помощь всего населения. Одни доставили необходимые доски, другие кирпичи – словом, все необходимое для строительства. Сотни рабочих пришли трудиться без всякой платы. В короткий срок был возведен огромный монастырь.

Этот успех еще больше увеличил славу и могущество Илиодора. Новая церковь скоро не смогла вместить всей массы приходивших издалека людей, желающих услышать монаха. Тогда Илиодор задумал осуществить грандиозный проект. Он приказал своим последователям вырыть глубокие погреба под монастырем, а из всей земли, извлеченной ими, насыпать искусственный холм. Он хотел создать нечто вроде «горы Фаворской», а на вершине воздвигнуть «прозрачную башню», которую окружали бы цветы и с верхушки которой он мог бы произносить «нагорные проповеди» всему собравшемуся народу. Странный план немедленно начал осуществляться, и все сторонники Илиодора во главе со знаменитым боксером Сайкиным начали сооружать гору. Правда, создание «Фаворской горы» так никогда и не было завершено.

Слава Илиодора докатилась до Санкт-Петербурга, и царь с царицей вызвали его из Царицына в Царское Село. Во время своего пребывания рядом с монаршей четой он сдружился с епископом Гермогеном и архимандритом Феофаном; последний был исповедником императрицы. После этого визита он был осыпан почестями в своих краях и отныне вел себя как абсолютный хозяин. Кстати, он был известен своей грубостью.

Епископ Гермоген, сопровождаемый отцом Феофаном и Григорием Ефимовичем, постучал в дверь кельи монаха. Не получив ответа, он медленно и осторожно открыл дверь, и трое мужчин увидели в полутемной комнате монаха, распростертого на полу в углу, где висело невероятное количество икон святых и горело множество маленьких лампад. Он был погружен в молитву и кланялся до земли, так что визитеры могли видеть лишь верхнюю часть его спины, на которой ряса была натянута как струна, а из-под рясы торчали подметки огромных башмаков. Эта несколько странная картина произвела сильное впечатление на вновь пришедших, и, вопреки своему желанию немедленно поговорить с Илиодором, они сами упали на колени и присоединились к его молитве.

Добрый отец Феофан за многие годы приобрел привычку впадать в глубокую отрешенность, как только в его глаза попадал свет масляной лампады. Так что он прикрыл глаза и вошел в экстаз. Епископ Гермоген никак не мог достичь спокойствия ума, столь необходимого для молитвы. Он был озабочен важностью своей миссии и с нетерпением ожидал, когда же наконец сможет поговорить с Илиодором о новом защитнике веры, которого он нашел. Он безуспешно пытался сосредоточиться и желал только, чтобы молитва Илиодора поскорее закончилась.

А тот наверняка слышал, как вошли посетители, но продолжал молиться, как будто бы не знал о присутствии этой троицы и находился в келье один. При других обстоятельствах епископ первым восхитился бы фанатическим рвением, которое Илиодор вкладывал в молитву. Но в этот раз он подумал, что этого вполне достаточно и не стоит переусердствовать с благочестием. Отрешенность монаха граничила с лукавством, а Гермоген уже не раз отмечал злобу Илиодора! Но он не собирался никоим образом мешать молитве монаха; и несчастный епископ, мысленно чертыхаясь, оставался на коленях.

Распутин, со своей стороны, не проявлял никакого беспокойства, никакого нетерпения. У него в сердце было спокойствие огромной степи, которое он привез в Санкт-Петербург. Ничто не могло заставить его потерять спокойствие, и в его душе действительно было что-то святое. Сама по себе ситуация была скорее забавной. У него появилась возможность, дожидаясь, спокойно рассмотреть монаха и оценить его по достоинству. Потом он непроизвольно заметил, что несколько специфическая поза, в которой увидел грозного Илиодора, была для него прямым значительным преимуществом, и что гротескная картина монаха в натянутой рясе и в огромных ботинках никогда не изгладится из его памяти, даже если потом Илиодор будет принимать высокомерный и угрожающий вид.

Крестьянин Григорий обычно обращался с важными персонами с естественной простотой, но в этот раз чувствовал себя особенно уверенно. Итак, поскольку отрешенность монаха, на его взгляд, слишком затянулась, он поднялся, к огромному удивлению архимандрита Феофана и епископа Гермогена, и в тот момент, когда Илиодор заканчивал молитву, шагнул к нему со словами: «Брат… Эй, брат!»

«Великий ругатель», возмущенный тем, что кто-то осмелился побеспокоить его во время молитвы, встал и испепелил Распутина взглядом. Испуганные отец Феофан и епископ Гермоген ожидали чего-то страшного.

Илиодор поднял руку, сделал глубокий вдох и собирался обрушить поток брани на голову дерзкого, но замер, изумленный: Распутин пристально смотрел на него, иронично улыбаясь. Наконец он положил руку ему на плечо и строго сказал: «Ты хорошо молишься, брат!»

Полностью ошарашенный, монах онемел, и его удивление стало безграничным, когда он услышал, как крестьянин с самым серьезным видом добавил: «Перестань ненадолго досаждать Господу твоими молитвами. Ему тоже надо время от времени отдыхать! И потом, – добавил он, указывая на Феофана и Гермогена, – эти двое хотят тебе кое-что сказать!»

Когда позднее Илиодор вспоминал свою первую встречу с Распутиным, он снова испытывал то же ощущение, что и в тот день. Сначала это была злость, заставившая его подпрыгнуть, словно раненый зверь, когда его посмели побеспокоить в момент сосредоточенности, потом возмущение, охватившее его при виде этого человека, который проявлял столь мало почтения к нему, отвращение к этому грязному крестьянину с его приветливой улыбкой. Когда монах вспоминал, как Григорий сразу назвал его братом и обратился на «ты», он почувствовал, как его охватывает ярость и в то же время бессилие, потому что он чувствовал, что все его существо парализовано.

Действительно, под странным взглядом Распутина монах пребывал во власти страшного ощущения: вся его гордыня, вся сила пророка испарились, когда проклятые светлые глаза этого крестьянина уставились на него. Тщетно он подбирал слова и старался хотя бы произнести формулу проклятия; вместо этого он продолжал молчать и наконец протянул руку этому непочтительному человеку, дружески улыбавшемуся ему.

Это сложное чувство, смесь гнева и отвращения, беспомощности, страха и восхищения, Илиодор не мог побороть, и оно с той же силой возникало в нем всякий раз, когда грозный монах оказывался в присутствии этого немытого крестьянина, который всегда приветливо улыбался.

Уже в первый день, когда, сидя между Феофаном и Гермогеном, он разговаривал с ними о Григории, непонятная сила заставила его не только разделить восторги этих двоих, но даже усилить детскую веру старого Феофана в святость Распутина и укрепить убежденность Гермогена в будущем политическом значении этого крестьянина. И это невзирая на то, что во время той самой встречи Илиодор не смог преодолеть своей настороженности и отвращения. Но он придерживался мнения, что Григория действительно следует представить очень важному комитету «истинно русских людей», и даже проявил некоторый пыл в отстаивании этой идеи.

Он очень четко ощущал, что этот мужлан ему крайне не нравится, и инстинктивно чувствовал исходящую от него большую опасность. Но когда он разговаривал с Григорием Ефимовичем, его язык словно повиновался посторонней силе, потому что всякий раз он говорил, что это настоящий святой, посланный Господом защитить истинную веру.

Достопочтенный отец Феофан и преосвященный епископ Гермоген представили Распутина центральному комитету союза «истинно русских людей»; они активно агитировали в его пользу, но лишь благодаря пламенной речи Илиодора Григорий был принят в его ряды. Среди членов центрального комитета нашлось немало скептиков, и одного влияния Феофана и Гермогена было бы недостаточно для того, чтобы убедить их в святости Распутина. Речи обоих священнослужителей собравшиеся выслушали молча, качая головой, и Гермоген с отчаянием увидел, что дела тобольского крестьянина далеко не хороши.

И тогда «великий ругатель», как его называли, поднялся и своим взглядом и обычными речами полностью переменил мнение собрания.

Позднее Илиодор признался, что в глубине души был согласен со скептиками; однако яростно бросился на тех, чье мнение о Распутине было неблагоприятным, и заявил, что если «истинно русские люди» так плохо понимают свой долг, то значит, что они уже отравлены дьявольским западным духом, стремящимся все разрушить и истребить веру в Бога и святость русского народа. Он выпучил гневные глаза и добавил, что если они проявляют так мало патриотизма, то ничем не лучше проклятых евреев, адвокатов и нечестивых журналистов, которые ни во что не верят и хотят всех увлечь за собой в грязь. Воздев руки к небу, великий проповедник воскликнул, что царство антихриста близко, поскольку «собрание истинно русских людей» находится под влиянием нечестивцев. «Горе, горе святой Руси!»

После короткой паузы Илиодор изложил все преимущества своего предложения и, обращаясь к «политическому здравомыслию» слушателей, попытался убедить их в величайшей важности для планов комитета принятия Григория Ефимовича Распутина, который станет в их руках ценным инструментом. Разве собрание «истинно русских людей» не должно искать поддержку в народе? Разве это не является единственным средством эффективной борьбы против нечестивых идей и свободы, внедряемых в стране Западом? Надо считать аксиомой, что русский мужик, как представитель «народа-богоносца»[2], является лучшим образцом человечества, а сибирский крестьянин Григорий как раз тот человек, который нужен для справедливого дела; его слова, простые и в то же время глубокие, способны убедить любого в божественных мудрости и предвидении.

Илиодор сказал на том заседании это и еще много подобных вещей, и голос его был захватывающим и проникновенным, как никогда прежде. Когда он умолк, мог быть уверен, что все теперь находятся под влиянием его речей и полностью убеждены в ценности Распутина.

Когда он вернулся на место, поднялся другой оратор; это был знаменитый адвокат, один из самых пылких «истинно русских людей», уже оказавший большие услуги комитету. Он начал говорить без особой резкости, вялым голосом, потому что чувствовал, насколько трудно и рискованно не проявить восторга по поводу Григория Ефимовича после речи «великого ругателя». Однако он изложил несколько соображений относительно опасности, которую таило в себе слишком поспешное принятие этого мужика, но сказал он это так тихо и так робко, что его слова были едва слышны. Лишь Илиодор следил за его выступлением с огромным вниманием.

Когда умный адвокат высказал мнение о трудностях, которые позже непременно возникнут из-за этого мужика, трудности, над которыми следует подумать, прежде чем принимать поспешное решение, Илиодор вздохнул с облегчением, потому что каждое слово оратора снимало груз с его сердца: наконец, в этой атмосфере фанатизма прозвучал здравый голос, нашелся человек, ясно видящий и понимающий то, что сам монах смутно ощущал и предвидел.

«Вы ожидаете, – говорил адвокат, – пользы от этого крестьянина Распутина, но я боюсь, что дело повернется плохо для нас и повредит нашему делу!» Да, именно так! Это правда! И Илиодор поднялся, чтобы поддержать оратора со всей своей убедительностью.

В то же мгновение та же сатанинская сила овладела им и заставила еще раз послужить «демону лжи»: он не только не смог отвратить роковые последствия, которые так ясно предчувствовал, но сделал все, чтобы они наступили. Он презрительно обвинил адвоката в том, что тот ведет себя как агент Запада, пренебрегает патриотизмом и не понимает народа. Гибнущую цивилизацию спасут не адвокаты, журналисты и проклятые евреи, а именно «святой русский народ»!

Заседание закончилось: дело Распутина полностью победило. Отец Феофан и епископ Геомоген сияли от счастья. Гермоген начал уговаривать маленького архимандрита, который был исповедником царицы, что нового старца следует привезти в Царское Село. Недовольный Илиодор на некоторое время заперся у себя, и его грубость, которой так опасались, приняла тогда особенно неприятные формы.

Глава 5

Трагическая идиллия в Царском Селе

Солнышко было шутливым прозвищем принцессы Алисы Гессенской до ее бракосочетания с Николаем II и сохранилось за ней, когда она стала российской императрицей, а своего супруга она называла не иначе как Солнечный Луч.

Едва царь заканчивал заниматься государственными делами, принимать министров, выслушивать их доклады и подписывать указы, он со всей поспешностью возвращался к своей дорогой Аликс, нетерпеливый, как новобрачный, и счастливый, как будто получил разрешение вернуться к тихому домашнему очагу.

Обязанности, накладываемые на него императорским саном, были для него неприятны и тяжелы: он был недоволен, что ему приходится часами пролистывать досье, подписывать документы, знакомиться с докладами министров и делать на их полях пометки; ему приходилось скучать во время неизбежных приемов, и он был счастлив, когда они оказывались не слишком длинными. В общем, повседневные обязанности заставляли его постоянно разгребать горы бумаг, ужасающе накапливавшихся на его столе, стоило ему устроить себе хоть один выходной день.

На протяжении всего царствования время его равномерно делилось между официальными тяготами и радостями семейной жизни. Царица, даже после многих лет брака, так и не смогла привыкнуть к необходимости надолго расставаться с супругом. Если государственные дела удерживали того вдалеке от нее дольше обычного, она тут же начинала волноваться и с нетерпением ожидала его возвращения. Почти все время она проводила в своем сиреневом будуаре, полном великолепных цветов; читала, лежа на оттоманке, или писала письма своим быстрым почерком, занималась вышиванием или же болтала со своей подругой Анной Вырубовой и пересказывала ей свои воспоминания о жизни с царем. Можно сказать, что она говорила только о нем, потому что в те часы, что она была разлучена с супругом, хотела хотя бы мысленно оставаться с ним.

Когда же в коридоре раздавались торопливые шаги и люстра в будуаре начинала слабо мигать, она вставала, взволнованная, словно юная девушка, а ее щеки покрывались румянцем. Дверь резко распахивалась, и царица, светясь от безмерного счастья, шла навстречу супругу, входившему с радостной улыбкой. Потом они проводили долгие часы вместе, с удовольствием разговаривая о своих детях, строя планы, готовя поездки и прогулки и, наконец, до бесконечности повторяя разные пустяки, столь дорогие влюбленным.

Иногда, когда императрица принимала у себя нескольких друзей, из соседней комнаты доносился легкий свист, похожий на крик птички; Александра краснела до ушей, говорила, что ее зовет император, прощалась с гостями и исчезала. Не было ни разу, чтобы она не отозвалась, немедленно и с удовольствием, на зов супруга.

Они были женаты уже несколько лет, когда царю пришлось надолго покинуть ее, чтобы отправиться в Раккониджи на встречу с королем Италии. Тогда Александра закрылась в своих апартаментах и никого к себе не пускала. Веселость вернулась к ней лишь при возвращении Николая. Вот только ей было тяжело оттого, что приходилось встречать супруга в присутствии всего двора и не иметь возможности открыто проявить свою радость.

Всего дважды за двадцать три года счастливая гармония этой пары была слегка нарушена недоразумениями. В первый раз, когда до царя дошел слух: красавец генерал Орлов не остался равнодушным к императрице. Некоторые придворные не могли удержаться, чтобы не дать некоторые подтверждения этому подозрению, а тот факт, что генерал Орлов проводил почти все вечера в апартаментах государей, часами играя на бильярде с императором, давал новую пищу слухам. Внезапный отъезд Орлова в Египет «по причине нездоровья» и даже последовавшая вскоре после этого его смерть не совсем развеяли подозрения многих, и язвительные намеки ходили еще долго.

Однако, если царь никогда по-настоящему не сомневался в верности своей супруги, императрицы, сама она однажды всерьез приревновала его к своей подруге Анне и сочла, что оскорблена ею в своем достоинстве. Впрочем, Анна была честна: однажды она наивно призналась царице, что чувствует, как помимо собственной воли в ней развивается огромная любовь к царю. Этой исповеди, какой бы невинной она ни была, по сути, оказалось достаточно, чтобы крайне щепетильная Александра рассердилась на подругу и в весьма резких выражениях писала о «предательнице» в письмах к своим родственникам.

Но эти мелкие недоразумения рассеялись так же легко, как возникли, и не могли серьезно омрачить счастье двух этих людей. Царь и царица быстро признали необоснованность своих подозрений, и с тех пор прежнее доброе согласие между ними полностью восстановилось.

Ни разу, даже когда набежали эти тучки, между супругами не было сказано ни одного грубого слова. Они всегда были одушевлены самым деликатным уважением друг к другу и старались избегать нанести один другому обиду даже взглядом. С самого начала их брака до его трагического финала Николай и Александра охраняли тон и манеры поведения двух новобрачных, и их взаимная любовь не уменьшалась ни на мгновение.

Дневник, в который царь ежевечернее записывал события дня, оставляет впечатление семейной идиллии, которую ничто не могло нарушить. Эти страницы описывают прекрасные счастливые часы, которые они прожили, наблюдая, как растут их дети; и, наконец, от них исходит благодарность к любимой жене за счастье, которое она ему дарила.

Первым делом молодая чета удалилась в максимально простую и тесную обстановку, поскольку оба они были в ужасе от роскоши и огромных покоев. Царское Село понравилось им с первого же приезда, и они сделали его своей главной резиденцией. Они жили в нескольких маленьких комнатах, где проводили вечера, играя с детьми или листая иллюстрированные журналы либо альбомы с фотографиями.

Когда Александра находилась не в своем будуаре с мужем или Анной Вырубовой, почти наверняка ее можно было найти у ее детей. Ее материнская любовь была так велика, что она никогда не покидала добровольно их комнаты и даже часто принимала там официальные визиты. Однажды, когда управляющий императорской канцелярией принес императрице на подпись важные бумаги, они приняла его, держа на коленях великую княжну Ольгу и положив руку на колыбель маленькой Татьяны.

Она уже отчаялась родить сына, когда наконец произвела его на свет. Александра ухаживала за ним с еще большей любовью, чем за всеми остальными своими детьми. В лице Вишняковой она нашла няню, которой могла полностью доверять, но множество забот о сыне императрица оставила себе: она купала и одевала своего дорогого малыша, учила его произносить первые слова и часами играла с ним.

Позднее, когда дети подросли, Александра даже начала их учить. Она склонялась вместе с ними над книгами и тетрадями, помогала делать домашние задания и учить уроки, которые задавали их учители Шнейдер, Гиббс и Жильяр; когда они были маленькими, она шила платья их куклам, а позднее помогала устраивать домашние праздники.

Император тоже любил играть со своими детьми и проводил с ними много часов. Он отдал им Большой мраморный зал царскосельского дворца и даже устроил горку на навощенном паркете, украсив все шелковыми драпировками. Николай играл там с дочерьми по часу или два в день и много раз падал с ними на гладкий пол, даже во времена серьезных политических затруднений.

Так и шла жизнь государей в счастливом спокойствии, то в Царском Селе, то в Ливадийском дворце, иногда среди финских лесов. Когда произошла революция и свергнутый царь был вынужден вместе с семьей покинуть царскосельский дворец, Александра написала своей подруге Анне Вырубовой: «Моя дорогая, нам особенно тяжело прощаться с этим домом, с этим очагом, где мы так счастливо жили двадцать три года!»

Позднее, в Тобольске, когда будущее было таким грозным, темы разговоров императорской семьи вращались исключительно вокруг воспоминаний о времени, когда они оба были так счастливы. В этом было их единственное утешение.

«Прошлое кончено, – писала царица из Тобольска той же Вырубовой, – но я благодарю Бога за все счастье, что было, что получила, и буду жить прекрасными воспоминаниями, которых никто у меня не отнимет».

Действительно, возможно, во всей России не было другой женщины, которая, как царица, почитала бы величайшим счастьем, о котором стоит мечтать, спокойную мещанскую жизнь в кругу семьи. Для нее жить в тесном кругу, с мужем, детьми и верной единственной подругой Анной всегда было «истинным величайшим счастьем на земле»…

Но все эти двадцать три года над головой монаршей четы, наслаждавшейся своей любовью и радостями семейной жизни, собиралась гроза. Пока царь с нетерпением ожидал завершения приемов и скучных докладов, чтобы вернуться в объятия своей обожаемой Аликс, пока он, смеясь, играл на горке со своими детьми, искал в лесу грибы или обсуждал события прошедшего дня на борту своей яхты, во время партий в теннис, прогулок на автомобиле и выездов на охоту, медленно, но неотвратимо назревала трагедия этой семьи и вместе с нею всей Российской империи. Это «солнечное счастье» с самого первого дня несло в себе зерно неизбежной катастрофы.

Судьба двух этих людей, живших, замкнувшись в своей любви и отгородившись от мира, возможно, уже несла предвестье беды в самом их спокойном мещанском образе жизни. Рок спрятал свою порочность под маской счастья.

Вся Российская империя, управляемая этими незлыми государями, уже давно, незаметно, но неуклонно, скатывалась к краху. Его можно было бы предугадать по образу жизни народа задолго до восшествия на трон Николая. Слепая судьба повиновалась математическому закону и готовила зловещий финал последним Романовым одновременно с крушением России.

Царскосельская «мещанская идиллия» с первого же мгновения и до последнего дня была отмечена чередой трагических событий: войн, опасностей, болезней, убийств, разного рода катастроф.

А кроме того, молодую государыню не любила ее свекровь, которая, с самого ее приезда в Россию, презрительно смотрела на нее, как на иностранку. Вдовствующая императрица Мария Федоровна настраивала весь двор против «немки», и все относились к той с холодностью, даже после того, как Алиса Гессенская стала российской императрицей и когда 30 июля 1904 года, в разгар катастрофической кровопролитной войны с Японией, родила сына.

Рождение сына принесло в жизнь монаршей четы не только радость, но и тревоги: цесаревич рос красивым, очаровательным ребенком с белокурыми кудряшками, восхищавшим и царственную чету, и ее окружение. Переполняемые счастьем, они с удовольствием следили за его первыми шагами, играми, ловили первые слова, которые бормотали его губы.

Но очень скоро несчастные родители, к огромному своему ужасу, узнали, что их «сокровище», как царь обычно называл сына в своем дневнике, этот улыбчивый веселый мальчик носит в себе страшную болезнь. Любое неосторожное движение могло стать для него смертельным, потому что маленький Алексей, рождения которого так страстно желали, а после рождения так обожали, был болен гемофилией. Он мог в любой момент пораниться, а ранка, какой бы маленькой она ни была, привести к летальному исходу. Любой удар по руке или ноге немедленно вызывал внутреннее кровотечение с образованием синяка и жуткие боли. Поэтому жизнь цесаревича, с самого его рождения, несмотря на все заботы, которыми он был окружен, была непрерывным мучением для него самого и источником постоянных забот для его близких.

Родители несчастного ребенка пытались его утешить, как могли, задаривая тысячей подарков в компенсацию за многочисленные лишения, на которые его обрекала болезнь, и пытались заставить его забыть, что ему запрещено играть в те игры, в которые играют его сверстники.

Его комнату заполняли самые дорогие игрушки: железная дорога с насыпями, станциями, стрелками, роскошными локомотивами, вагонами с сидящими в купе куклами – одним словом, чудо механики; у него имелись целые батальоны оловянных солдатиков, миниатюрные города с домами и колокольнями, макеты боевых кораблей, маленькие заводы с игрушечными рабочими, и цесаревичу достаточно было нажать на кнопку, чтобы привести в движение рабочих, заставить двигаться корабли, звонить колокола церквей и маршировать солдатиков.

Но зачем все эти великолепные игрушки? Маленький Алексей вынужден был неподвижно сидеть посреди них, охраняемый верным матросом Деревенько, постоянно следившим за тем, чтобы ребенок не сделал опасного движения рукой или ногой. Ему не разрешалось, в отличие от тысяч других мальчиков, бегать, прыгать, наконец, драться; он постоянно слышал: «Алексей, осторожней, ты поранишься!»

Для маленького мальчика было тягостно постоянно чинно сидеть. Он с радостью обменял бы все свои дорогие игрушки на день на свежем воздухе, когда наконец получил бы право раз в жизни без помех безумно порезвиться, не ожидая каждую секунду услышать голос Деревенько: «Берегись, Алексей, осторожнее!»

Цесаревич часто просил у матери вещи, в которых она с болью в сердце вынуждена была ему отказывать.

– Мама, подарите мне велосипед, – просил он.

А царица печально отвечала:

– Ты отлично знаешь, Алексей, что для тебя это опасно!

– Я хочу научиться играть в теннис, как сестры.

– Ты отлично знаешь, что тебе запрещено играть.

Тогда ребенок начинал плакать и в отчаянии кричать:

– Почему я не такой, как остальные мальчики?

Но иногда, несмотря на все предосторожности, ребенок слишком быстро делал несколько шагов или непроизвольное движение, и происходило несчастье: открывалось кровотечение, и не было никакого способа его остановить. Напрасно к больному спешили лучшие придворные врачи и применяли все средства, какие только предоставила в их распоряжение наука. Цесаревич жалобно стонал, а его родители вынуждены были беспомощно стоять возле него и смотреть, как к нему приближается безжалостная смерть. Тогда в маленькой часовне императорского дворца начинали читать молитвы до тех пор, пока вновь не происходило чудо и почти умирающий ребенок не был в очередной раз спасен.

Но кроме боли, которую причиняло ей состояние здоровья сына, царица имела еще одну причину для отчаяния: ее постоянно преследовала мысль, что это она виновна в несчастье своего ребенка. Действительно, гемофилия была наследственной болезнью в ее роду; от гемофилии умерли один из ее дядей, ее младший брат и два племянника. Страшное заболевание поражало только мужчин, поэтому сама императрица им не страдала, но передала сыну.

Когда родители узнали точный диагноз наследника, они упразднили последние остатки придворного представительства и окончательно замкнулись в узком интимном круге семейной жизни. У них теперь была единственная забота: беречь ребенка, которого у них мог отнять любой незначительный инцидент. Когда он играл, они с тревогой следили, не грозит ли ему какая-то опасность, они видели смертельную угрозу в каждой игрушке, которую готовы были в любой момент вырвать из рук своего обожаемого сына.

Из-за этой озабоченности императрица приобрела серьезное нервное заболевание, которое поначалу проявлялось в виде нестерпимых желудочных спазмов, а в дальнейшем вынуждало ее очень часто оставаться в постели.

Единственным человеком, сумевшим войти в интимный круг императорской четы, была Анна Александровна Танеева, фрейлина царицы, быстро завоевавшая доверие своей госпожи и вскоре ставшая ее ближайшей подругой. Через несколько лет после своего появления при дворе Анна сделалась в некотором смысле частью семьи. Императрица называла ее «наша большая бэби», наша «дочка» и делилась с нею всеми своими тревогами, горестями и сомнениями без исключения.

Анна была дочерью главноуправляющего императорской канцелярией Танеева, добросовестного чиновника высокого ранга, также сделавшего себе имя в качестве композитора-любителя. Ей было двадцать три года, когда она заняла место княжны Орбелиани, фрейлины, заболевшей во время пребывания царицы в Финляндии. По возвращении Александра радостно воскликнула: «Благодарю Бога за то, что послал мне настоящую подругу!»

Действительно, Анна оставалась искренне преданной императрице вплоть до страшной смерти последней. Последние письма, последние дружеские слова Александры были адресованы ей, той, что сделала всё, чтобы до конца оставаться рядом, поддерживая ее своей смелостью.

Эта женщина, пользовавшаяся безграничным доверием и привязанностью императрицы, была странным существом, которое, со своим характером и собственным пониманием, было создано, чтобы жить с обитателями Царского Села. В толпе придворных, думавших лишь о личных выгодах, которых они добивались лестью и интригами, Анна всегда оставалась верной подругой царицы без малейшей меркантильной мысли. Все то время, что она прожила рядом с царской семьей, у нее не было других забот, других желаний, кроме преданности Николаю, Александре и их детям. У нее не было личного состояния, а материальная помощь, оказываемая императрицей, была смехотворно малой. Наконец, ее крайняя простота, можно сказать, почти бедность, наложила отпечаток на весь ее характер и образ жизни. Лишь иногда царице удавалось убедить ее принять в подарок ничего не стоящее украшение или платье. Ее душевная скромность была равна скромному внешнему облику. «Никогда, – с удивлением заметил однажды М. Палеолог, – не видели фаворитки более рассудительной и старающейся быть как можно незаметнее».

Она была крупной, даже тяжеловесной; пышные волосы, широкая шея, спокойное миловидное лицо, розовые щеки, необыкновенно светлые глаза и полные губы придавали ей вид провинциалки; при этом она всегда одевалась очень просто и носила лишь несколько не представляющих ценности украшений. После серьезной железнодорожной аварии ей пришлось долгое время передвигаться на костылях или же в кресле-каталке.

Анна Танеева очень неудачно вышла замуж за флотского лейтенанта по фамилии Вырубов; она развелась с ним всего через год после свадьбы, потому что он оказался подвержен частым нервным припадкам, доходившим до безумия. Это печальное событие еще больше сблизило Анну с ее царственной подругой.

Вырубова, как ее теперь называли, считалась опасной интриганкой, и иностранные дипломаты часто описывали ее именно так. Нет никаких сомнений в том, что Анна много занималась политикой и оказывала реальное влияние на ход событий. Однако ее интриги никогда не приносили ей личных выгод, они всегда велись в интересах монаршей четы, которой она была предана. В своей готовности услужить императору она была уверена, что ее советы пойдут на пользу России и ее государям, и если интриговала от всей души, то никогда не делала этого ради собственной выгоды.

После развода с лейтенантом Вырубовым Анна продолжала жить в скромном маленьком домике, который сняла еще до брака в окрестностях Царского Села. Можно сказать, не было ни дня, чтобы она не нанесла визит августейшей чете или не приняла ее у себя. Так домик Вырубовой постепенно стал любимым местопребыванием царя и царицы, где их никогда не беспокоили и где они были далеко от скучных обязанностей этикета. В дальнейшем это место приобрело значение крупного политического центра, где царь встречался со многими из тех, кого не хотел официально принимать во дворце. Домик стоял на углу Срединной и Церковной улиц, в каких-то двухстах метрах от императорского дворца, таким образом, царь и царица могли при желании отправиться туда пешком, не привлекая ничьего внимания.

Сама Анна описывала свой домик как бедное и неудобное жилище. Он не имел фундамента, вследствие чего в нем было очень холодно. «Государыня подарила мне к свадьбе шесть стульев с ее собственной вышивкой, чайный стол и несколько акварелей. Когда их величества приезжали вечером, государыня привозила в кармане фрукты и конфеты, государь бутылку «черри-бренди». Мы рассаживались вокруг стола, стараясь, насколько возможно, избегать прикасаться ногами к холодному паркету. Их величества забавляла простая обстановка. Иногда, сидя у камина, мы пили чай с сушками, которые приносил мой верный слуга Берчик, камердинер покойного дедушки Толстого. Помню, как государь, смеясь, сказал потом, что он согрелся только в ванной после чая у меня в домике».

Эта простота Вырубовой и была самым привлекательным ее качеством в глазах императорской четы. Александра и Николай чувствовали, что впервые встретили бескорыстное существо, и умели быть благодарными. Очень скоро Анна осталась едва ли не единственной их приближенной, а император из недоверия все более и более сокращал количество своих слуг.

Какое печальное зрелище являл теперь двор Николая и Александры, особенно в сравнении с блеском, существовавшим при предыдущих государях! Прежде царский двор затмевал своей роскошью прочие европейские дворы. Предшествующие русские монархи были окружены видными государственными деятелями, самыми тонкими дипломатами и самыми хитрыми царедворцами своего времени. Вокруг императора плелись самые сложные интриги, разыгрывались самые запутанные политические игры.

В санкт-петербургской резиденции было очень оживленно. Во-первых, великие князья и княгини, многочисленные принцы крови, родственники государей: дядюшки и тетушки, кузены и кузины, которые имели большее или меньшее влияние на императора, и вся старинная знать со своими интересами и амбициями. Министры в роскошных мундирах, сплошь расшитых золотом, увешанные наградами генералы, представители духовенства, курьеры, адьютанты, рой фрейлин, княгинь, графинь, все в роскошных туалетах и в бесценных украшениях.

Все они приходили на большие приемы, парадные ужины и балы, что придавало царскому двору ни с чем не сравнимый колорит и великолепие. Размах и роскошь азиатских деспотий соединялись там с утонченностью европейской цивилизации. Императорская резиденция была подлинным центром всех государственных и коммерческих интересов, всех интриг и тщеславий.

Уже при Александре III жизнь при дворе стала гораздо спокойнее; краски поблекли, роскошь исчезла. Последние годы своего царствования Александр III проводил большую часть времени вне Санкт-Петербурга, в Гатчине или в Крыму, так что великолепный Зимний дворец опустел.

Как только на престол взошел Николай II, последние проявления представительства исчезли. Царь, как мы уже сказали, делал все возможное, чтобы избежать приемов министров и советников: он предпочитал получать от них письменные доклады. Все реже и реже можно было увидеть при дворе выдающуюся личность, как будто все талантливые люди умерли или сидели по домам; но еще и потому, что ни молодой государь, ни его жена ничего не делали, чтобы привлечь их. И потом, потребовалось бы целое поколение молодых дипломатов и государственных деятелей; но у царя не было ни способностей, ни желания привыкать к новым лицам.

От него отдалялись один за другим родственники, многочисленные великие князья, дяди, тети, кузены, и год от года на стол государей на семейных праздниках ставилось все меньше приборов, и так вплоть до момента, когда император и его жена остались за столом одни со своими детьми. Они встречались с родней только на церковных службах по случаю смерти очередного великого князя, умершего от старости или в результате покушения.

Те, кто гордился принадлежностью к старинной знати, также все реже бывали гостями Царского Села; часть их замкнулась в своем кругу, часть незаметно отошла в сторону, потому что императора приводила в ужас вся эта камарилья, которой он совершенно не доверял и даже опасался.

Министры, генералы, представители духовенства его утомляли и приводили в ужас своими бесконечными речами, просьбами и кучей документов, которые ему приходилось подписывать. Николай бывал счастлив, когда ему удавалось отделаться от одного из этих назойливых визитеров, и он сокращал отношения с ними до строго необходимого минимума.

Курьерам и адъютантам приходилось часами ждать в приемной, потому что ничто из происходящего за стенами дворца, казалось, император не считал ни важным, ни срочным. Экзотические стражники в белых тюрбанах скучали целыми днями и зевали перед дверями, которые теперь так редко открывались перед посетителем.

Императрица не любила, даже ненавидела и боялась своих придворных дам, равно как великих княгинь с их великолепными туалетами и роскошными украшениями. В ее глазах все они были лживыми и лицемерными, готовыми в любой момент предать, интриговать против нее и распространять клевету на ее счет.

Никого из этих персонажей, прежде придававших жизни и красок двору, теперь там не было; огромные залы почти никогда не открывались для приемов и праздников, а великолепная золотая и серебряная посуда оставалась запертой в шкафах. Двери в личные покои монаршей четы оставались закрытыми для придворных; лишь несколько человек имели право входить в них, и еще меньше было тех, к чьему мнению там прислушивались.

Николай и Александра всех боялись и никому не доверяли. Действительно, император ясно ощущал, что все те, кто по-рабски склоняется перед ним, готовы без малейшего угрызения совести предать его ради удовлетворения своих мелких эгоистичных интересов.

Двор, вследствие этого недоверия монаршей четы, приобрел со временем очень странный облик. Всех тех, кто имел свое мнение, император считал подозрительными или, по крайней мере, нежелательными и удалял их. Оставались безликие люди, лишенные каких бы то ни было способностей; они не казались опасными, и потому их терпели. Среди них оказалось несколько человек, кому царь доверял и которые по этой причине приобрели над ним власть, все более и более усиливавшуюся: два или три адъютанта, старый министр и дворцовый комендант оставались единственными допущенными к частным делам семьи. Все прочие рассматривались в качестве шпионов и врагов, по отношению к которым следовало соблюдать величайшую осторожность.

Таким образом, круг тех, кто мог входить в апартаменты императора, сузился до четырех или пяти придворных, людей крайне тактичных, которые из боязни болезненно задеть государей избегали любых замечаний. Они не говорили «нет», и отсутствие у них собственного мнения было настолько полным, что они могли по доброй воле одобрять все, что делали царь и царица.

Эти «ближние», казалось, всю жизнь ходили на цыпочках и тщательно избегали приносить с собой неприятные новости. Они всегда улыбались, рассуждали о погоде, каждый день с несколько угодливой вежливостью осведомлялись о столь же малозначительных предметах, как будто все шло наилучшим образом в этом лучшем из миров.

Но это были не просто придворные уловки; эти люди, сами по себе простые и не злые, были не способны заметить малейшую ошибку или мельчайшую слабость. Они действительно ничего не видели и ничего не слышали обо всех тех бедах и неприятностях, что разыгрывались в России во время их придворной службы, и, не принося дурных новостей, тем самым избавляли августейшую чету от огорчений.

Ни их бесшумные шаги по коридору императорских апартаментов, ни их приглушенные голоса, ни незначительность и приятность того, что они говорили или о чем просили, не могли нарушить спокойного счастья, которым себя укутали Николай и Александра. Эти верные придворные никогда не отрывали императора и императрицу от их грез, никогда не напоминали двум этим боязливым существам о холодной реальности, злобно поджидавшей их за дверью их личных покоев.

Вплоть до того дня, когда революционные солдаты ворвались во дворец и грубо схватили двух этих «мечтателей», чтобы отправить в заточение, а после предать жестокой смерти, вплоть до того страшного дня «царскосельская идиллия» находилась под защитой верных слуг, которые ступали бесшумно и чье прекрасное воспитание бдело за тем, чтобы Николай и Александра никогда не замечали угрозы, нависшей над их спокойным счастьем.

Личная жизнь императорской четы была бы невозможна без этого маленького кружка придворных, всегда оптимистично настроенных, которые никогда не произнесли ни единого неприятного слова, но без нее же это счастье не завершилось бы столь трагическим финалом. Фредерикс, Воейков, Саблин и Нилов несут большую долю ответственности за катастрофу, которая положила столь жестокий конец этой «идиллии».

Самый интересный персонаж среди них, пожалуй, Фредерикс, достойный старик, всегда исполненный такта, который длительное время был министром двора. На нем лежала деликатная миссия улаживать все частные семейные дела, передавать подарки, наблюдать за удельными владениями великих князей и их жен, заглушать скандальные истории, исправлять ошибки. Он должен был решать, что хорошо, а что плохо, и в этом качестве был посвящен в самые интимные секреты. Царь и царица всем сердцем любили этого элегантного старика. Они шутливо называли его «наш старик» (our old man) и позволяли ему называть себя «дети мои».

Однако его преклонный возраст начинал сказываться, память давала досадные сбои, и на его счет рассказывали массу смешных историй. Князь Орлов, начальник военно-полевой канцелярии, однажды делал ему доклад, когда граф Фредерикс[3] перебил его: «Простите, мой дорогой князь, мне кажется, что я сегодня еще не брился!»

Орлов ответил уклончиво и продолжил читать свой доклад. Через пять минут граф Фредерикс положил свою руку на его и сказал: «Одну секунду, мой дорогой князь; мне действительно кажется, что я сегодня не брился!»

Князь с улыбкой ответил ему, что лучше всего было бы спросить об этом его камердинера. Старый граф позвонил и, спросив слугу, получил от того утвердительный ответ.

После этого он как будто стал слушать чтение доклада внимательнее, но вдруг поднялся со словами: «Я сегодня не побрился! Отправляюсь к цирюльнику!» По дороге он заснул в карете, и кучер отвез его обратно домой.

Все эти истории рассказывали с улыбкой, и они не мешали всеобщей любви к министру. Только граф Витте повсюду злобно сообщал, что Фредерикс «почти выжил из ума» и что его подчиненные вынуждены готовить для него доклады императору, как шпаргалку школьнику.

Воейков, дворцовый комендант Царского Села, зять графа Фредерикса, также пользовался доверием императора. Поначалу царица ему не слишком благоволила, но позднее именно через него неоднократно передавались записки императрицы в Ставку.

Флаг-капитан и генерал-адъютант Нилов являл собой странную фигуру при дворе. Он напоминал огромного медведя и очень любил выпивку. У него была привычка высказывать всем, даже императору, свое мнение без каких бы то ни было ограничений. Правда, высказываемая им «правда» была очень далека от истины и не могла напугать.

Прочие императорские адъютанты играли весьма блеклую роль. Они были ревнивы друг к другу, однако никто из них не имел настоящего влияния. Если кто-нибудь обращался к одному из этих офицеров с поручением, один отвечал: «Моя роль – открывать двери!», другой: «А я только играю в шахматы!»

Впрочем, положение их было не блестящим. Жалованья едва хватало на жизнь, и они часто попадали в лапы к ростовщикам или биржевым дельцам. Все они старались воспользоваться своим положением при дворе, чтобы обеспечить себе материальное благополучие. Но только Саблин сумел завоевать доверие императора и сыграть некоторую роль.

В общем, императорская чета была окружена непреодолимой стеной этих угодливых посредственностей и абсолютно отчуждена от остального светского общества и от всей Российской империи.

Сазонов, министр иностранных дел, однажды воскликнул: «Печальна пустота вокруг их величеств, никто не может попасть к ним. Помимо официальных докладов императору его министров, ни один голос извне не проникает в этот дом!»

Итак, двор медленно умирал вследствие полного уединения императорской четы и глубокого молчания, царившего в Царском Селе. Тем быстрее развивались политические салоны. Со времен госпожи Крюденер[4] уже было несколько подобных салонов, но в начале XX века они росли буквально как грибы после дождя.

Раньше, когда министры, государственные советники, аристократы, политические деятели и интриганы еще пребывали при дворе, когда тот еще находился в здоровом и живом контакте с внешним миром, императорский дворец был центром всех политических событий, поскольку именно там сталкивались интересы, именно там удовлетворялись прошения, разрабатывались планы и развивались идеи.

Но теперь, когда при дворе царила тишина, каждый, приезжая в Царское Село, испытывал неловкость, будучи вынужден мягко ступать, тихо говорить, ибо государи желали покоя; короче, приходилось сдерживаться, и дворец все больше и больше походил на огромную и помпезную больничную палату.

Теперь всякая придворная активность, устраненная от своего естественного места, развивалась в жалких и бесславных призраках – политических салонах. Все интриги и планы, все зависти и замыслы, которым императорский дворец придавал стильность и которые могли ослеплять величием размаха, стали казаться жалкими в этих маленьких салонах, лихорадочная деятельность которых заменяла теперь настоящую жизнь при дворе. Все, что рядом с императором могло сойти за «высокую политику», стало бесконечной отвратительной болтовней, грязными домыслами.

Дельные люди редко получали аудиенцию у монарха, поэтому не оказывали на него практически никакого влияния и не могли знать его подлинных намерений. Вокруг них образовывались в Санкт-Петербурге новые политические салоны. Но главным образом салоны создавались вокруг людей, чьи связи с двором базировались на их дружеских отношениях с кем-нибудь из служащих второго ряда, которым сама их незначительность облегчала доступ к государям во время службы: лакеями, швейцарами и прочими дворцовыми чинами.

Тот, кто находил себе друга среди этих людей, был счастливчиком! Он сразу становился уважаемым человеком, вокруг него образовывался салон; все политики, мечтавшие получить министерский пост, приходили к нему так часто, как только могли; точно так же, как попы, желавшие стать епископами, финансисты, банкиры, интриганы, наконец, все те, кто был заинтересован в получении точной информации о намерениях царя. И действительно, все могли надеяться на успех, действуя через лакея или иного столь же незначительного дворцового служителя, потому что эти мелкие служители были единственными, кто могли регулярно видеть добровольно уединившегося императора. Благодаря им можно было получать точную информацию и влиять на государя.

Из всех этих политических кружков наиболее активным был тот, что образовался вокруг князя Андроникова. Многие люди ежедневно наведывались к нему, чтобы правильно скорректировать свои планы благодаря имевшейся у князя прочной связи с Царским Селом. Андроников действительно часто делился с друзьями самыми секретными замыслами государя всего за несколько часов до того, как они объявлялись официально, что позволило им зарабатывать огромные суммы. Также Андроников мог ходатайствовать в пользу разнообразных просителей, добиваться назначений на должности и пожалований наградами. Так что многие чиновники, офицеры, даже князья церкви регулярно захаживали в послеобеденное время в салон Андроникова, и тем чаще, чем нужнее им было получить повышение по службе или орден.

Своим влиянием на решения императора князь был обязан старой дружбе с царским камердинером. Позднее он также сблизился с дворцовым комендантом, но тот никогда не был для него столь полезен, сколь камердинер. Через посредство последнего князь всегда мог узнать, какие бумаги лежат на рабочем столе императора и каково отношение Николая II к тому или иному вопросу. На основании этой информации интриганы и спекулянты, посещавшие салон Андроникова, в дальнейшем устраивали свои личные дела. Сведения князя всегда были достоверными, а незаметное влияние лакея на императора практически никогда не давало сбоев.

Это была эпоха, когда высокопоставленные чиновники, такие как министры Сухомлинов и Беляев, князья церкви, как епископ Варнава, лица, сами по себе бывшие в большом фаворе при дворе, черпали информацию у Андроникова, поскольку сведения, сообщенные ему камердинером, были намного достовернее, чем все, что эти важные персоны могли узнать сами во время аудиенций в Царском Селе. Наряду с этими знатными гостями у князя толкалась толпа перепуганных евреев, надеявшихся при его посредничестве избежать отмены назначенной им высылки из Санкт-Петербурга, и они редко бывали обмануты в своих надеждах.

Больше других этим источником информации пользовался министр внутренних дел. Именно он «финансировал» князя Андроникова, происходившего из очень бедной семьи, не имевшего практически никакого состояния и известного своей расточительностью. Но факт его связи с царским камердинером улаживал многие проблемы. В Министерстве внутренних дел считали необходимым неофициально выплачивать ему ежемесячно крупную сумму и тем самым обеспечивать получение всех сведений, поступающих от камердинера. Кроме того, министр оплачивал расходы Андроникова по содержанию дома, что позволяло ему сильно экономить, потому что гораздо большие деньги были бы потрачены на подкуп другого лица в ближайшем окружении монарха. Известно, что в своем рабочем кабинете царь никогда не разговаривал со своими министрами прямо и открыто, так что тем потом трудно было опереться на его слова и благодаря этому не нарваться на неприятные сюрпризы. Благодаря салону Андроникова министр внутренних дел мог быть уверен в том, что точно знает настроение и намерения царя. Он мог знать, какой доклад получил одобрение государя, а какой был отвергнут. Камердинер приносил добытую информацию, а хитрый и умный князь Андроников умел угадать, что еще может быть полезно узнать.

Министр, благодаря союзу с Андрониковым, всегда был в курсе того, что затевают достопочтенные епископы, генералы и политики; князь делился планами, в которые эти господа посвящали его, чтобы успешно их осуществить. Так что благодаря этим сведениям он мог составить себе совершенно четкое представление о внутренней политике.

Поэтому князь Андроников долгое время в политических кругах и в деловом мире слыл очень важной персоной. Это был тип вечно занятого человека. Он постоянно носился по городу, выполняя некую секретную миссию; всюду появлялся внезапно и так же исчезал, наконец, вся его жизнь была бесконечной цепью авантюр. Его постоянно видели с большим портфелем под мышкой; портфель был набит бумагами, о которых он говорил всегда очень таинственно.

Портфель этот стал так знаменит, что его содержимое заинтересовало полицию. Однажды министр Плеве организовал нападение на Андроникова хулиганов, которые завладели пресловутым портфелем. Потом агент охранки торжественно принес добычу министру; когда тот открыл портфель, то увидел внутри лишь старые газеты.

Но Андроников не был безобидным самодовольным хвастуном; это был страстный интриган; он испытывал злобную радость, стравливая друг с другом министров и епископов, распространяя клевету и разрушая старые дружбы. И делал он это не столько ради материальных выгод, сколько, как полагает Витте, «интриган из любви к искусству».

Он мог быть крайне опасным для своих врагов или врагов своих друзей, с его злыми уколами и умением выискивать чужие слабости. Он не ограничивался написанием изящных льстивых статей про министров, которым хотел угодить, но точно так же умел писать сатирические эпиграммы на своих врагов и отправлять свои злобные «портреты» в кабинеты самых влиятельных людей Санкт-Петербурга. Позднее ему удалось полностью заполучить в свои руки журнал, и тут же, как только один из его врагов попытался предпринять против него действия, в этом издании появилась передовая статья с многочисленными заметками о прошлой жизни и «подлинном лице» означенного человека. Нескольких строк оказалось достаточно, чтобы скомпрометировать несчастного и выставить его на посмешище.

Андроников опубликовал на французском языке «Современные мемуары», в которых остроумно высмеял деятельность и способности многих министров. На протяжении нескольких недель все петербургское общество пребывало в большом возбуждении. Даже императорская фамилия, вдовствующая императрица и великие князья от души веселились, читая эти мемуары, а камердинер сумел пронести один экземпляр и положить на рабочий стол императора.

Этот литературный талант делал князя грозным противником. Поскольку к нему хорошо относились великие князья, князь Шервашидзе, обер-гофмейстер вдовствующей императрицы, искал его дружбы, и постепенно вся аристократия заинтересовалась им. Каждого министра при вступлении в должность начальник его канцелярии информировал, что его предшественник имел обыкновение поддерживать добрые отношения с Андрониковым, и он продолжал эту традиционную дружбу, чтобы в дальнейшем передать ее, в свою очередь, собственному преемнику. Начальник канцелярии и вообще все высшие чиновники также знали о связи своего шефа с Андрониковым, и все стремились войти к нему в милость. Мелкие чиновники, привыкшие подражать начальству, в свою очередь, с некоторой бюрократической педантичностью демонстрировали преувеличенную преданность князю. Всякий раз, когда Андроников появлялся в каком-нибудь министерстве, чиновники бросались ему навстречу, помогали снимать шинель и снимали с ног калоши.

Лишь два человека осмелились отказать ему в уважении: военный министр Сухомлинов, который вместе с Андрониковым занимался спекуляцией земельными участками, а затем разругался с ним, и министр внутренних дел Маклаков, не ответивший на приветственную телеграмму, адресованную ему князем, и даже приказавший лишить того права бесплатного проезда по железным дорогам. Но оба эти министра очень скоро испытали силу могущества Андроникова. Он сумел добиться их отставки, а беднягу Сухомлинова даже отправить в заключение в Петропавловскую крепость.

После этого уже никто не рисковал противиться князю Андроникову, и директор Департамента полиции Белецкий вполне обоснованно сказал, что за последние десять лет перед революцией в русской политике не было принято ни одного важного решения, к которому так или иначе не был бы причастен Андроников. Этот князь действительно был человеком могущественным и влиятельным, хотя каждый знал, что его портфель набит старыми газетами.

Впрочем, у Андроникова был очень сильный конкурент в лице шталмейстера Бурдукова и сформировавшегося вокруг него кружка. Этот Бурдуков был причислен к Министерству внутренних дел, а его звание шталмейстер[5] было весьма отдаленно связано с его истинными обязанностями. Его политическое влияние базировалось на дружбе с двумя любимыми адъютантами царя, генералом Саблиным и адмиралом Ниловым. Благодаря отношениям с этими людьми он тоже мог обслуживать своих «клиентов» и поставлять тем, кто посещал его салон, свежие и достоверные новости из Царского Села.

Он поддерживал со своими друзьями при дворе постоянную связь через письма и телеграммы и часто виделся с адмиралом Ниловым на банкетах, где старый морской волк подкреплялся несколькими бутылками вина. Сторонники Бурдукова, промышленные бароны и политиканы, группировавшиеся вокруг шталмейстера, утверждали, что влияние их патрона при дворе больше и сильнее андрони-ковского. Между двумя салонами и их руководителями шла ожесточенная война, выражавшаяся в разного рода интригах, клевете и доносах.

О конкурирующих кружках можно думать что угодно, но никто не ставил под сомнение то, что в салоне Бурдукова принимали лучше, чем у Андроникова. Причиной было то, что салон Андроникова существовал на субсидии Министерства внутренних дел, касса которого, хотя и была полна, все же не бездонна, тогда как за салоном Бурдукова стоял финансист Игнатий Порфирьевич Манус, мысливший масштабно и демонстрировавший истинную щедрость.

Манус являл тип, полностью противоположный скупердяю, и тем выгодно отличался от эгоистов-бюрократов из Министерства внутренних дел. Он отлично знал, что траты на салон Бурдукова являются выгодными инвестициями и принесут ему прибыль в десятикратном, если не в стократном, размере. Благодаря Бурдукову он сумел обойти своего самого опасного конкурента, банкира Дмитрия Рубинштейна, и эта победа стала для него венцом его финансовой деятельности.

Манус был евреем самого низкого происхождения, который ловко сумел воспользоваться политической ситуацией в России для своих коммерческих операций. Он ловко провернул очень крупные спекуляции, затем сблизился с неистовым сторонником панславизма князем Мещерским и предоставил свои капиталы в его распоряжение. С помощью банкира-еврея Мещерский, известный реакционер и бывший друг Достоевского, даже начал в своей газете «Гражданин» ожесточенную антисемитскую кампанию, и Манус сам писал для этой газеты ультранационалистические статьи под псевдонимом Зеленый. Так Манус сумел завязать выгоднейшие связи во влиятельных реакционных и аристократических кругах и скоро уже считался самым богатым и уважаемым банкиром Санкт-Петербурга.

Как и все ловкие финансисты, Манус предпочитал оставаться на втором плане; не то что он не был тщеславен, но это помогало ему удачно проворачивать дела. Поэтому он счел выгодным выдвинуть вперед своего протеже Бурдукова, а тот, благодаря деньгам банкира, держал салон, устраивал банкеты и поддерживал дружбу с царскими адъютантами Саблиным и Ниловым. Бурдуков принимал визитеров, просителей, чиновников, министров и офицеров, в то время как Игнатий Порфирьевич Манус, «желтый человек», как его называли в Санкт-Петербурге, оставался невидимым.

Манус платил за вино, которым Бурдуков поил царских адъютантов, Манус оплачивал элегантную квартиру Бурдукова, покрывал мелкие и крупные займы, которыми тот поддерживал дружбу с Саблиным, – одним словом, оплачивал все необходимое для существования политического салона. Но в доме шталмейстера все делалось в интересах «желтого человека» и служило его планам. Этот финансовый барон, этот ловкий еврей получил поистине удивительное влияние, простиравшееся до высших придворных сфер, при этом ухитряясь сам оставаться невидимым за кулисами.

По правде говоря, банкир создавал различным завсегдатаям салона страшные затруднения разнонаправленностью своих афер. Так, флигель-адъютант Саблин однажды в отчаянии написал тому, кто давал ему инструкции: «Сначала вы мне приказали не ругать больше министра финансов Барка, потом, три дня назад, довели до меня инструкцию отзываться от Барке хорошо; если я правильно понимаю, сегодня я снова должен во всю силу выступать против него. Вынужден серьезно высказать вам свою мысль: мне действительно крайне трудно, еще вчера превозносив министра до небес, сегодня говорить на его счет обратное».

Инструкции банкира Мануса редко имели чисто политическую природу, чаще они имели отношение к бизнесу. Финансист добивался главным образом получения новых концессий, разрешений на строительство фабрик и подрядов на поставки в армию.

Во время мировой войны существовали сильные подозрения относительно работы Мануса на германскую разведку. Несмотря на изобличающие его улики, собранные министром Хвостовым, он тем не менее продолжал спокойно работать, почти не волновался и не отвечал на обвинения. Салон Бурдукова, благодаря связям того с Саблиным и Ниловым, был для него столь надежной гарантией, что Манус всерьез ничего не опасался вплоть до революции. Политический кружок, который он финансировал и который был ему столь полезен, делал «желтого человека» совершенно неприкасаемым и защищал его от врагов.

Среди этих возглавляемых авантюристам полукоммерческих-полуполитических кружков, развившихся в Санкт-Петербурге вследствие отсутствия нормальной придворной жизни, особенного внимания заслуживает салон баронессы Розен. Князь Андроников хвастался знакомством с царским камердинером. Бурдуков не делал тайны из дружбы с Саблиным и Ниловым, но никогда не было раскрыто имя того, кто служил посредником между салоном баронессы Розен и Царским Селом; однако нет никаких сомнений, что такой источник информации существовал и что сведения его почти всегда были точны. Не стремившиеся привлекать к себе внимания гости этой не стремившейся привлекать к себе внимания хозяйки дома давно привыкли строго хранить тайну и были довольны, когда «конфиденциальный источник» поставлял им сведения, а они могли передавать через него свои просьбы в Царское Село.

Баронесса Розен тоже не имела состояния, что, впрочем, не мешало ей одеваться с величайшей элегантностью и устраивать по-настоящему роскошные праздники. Ее банкеты превосходили по великолепию даже те, что «желтый человек» организовывал в салоне Бурдукова. В весьма двусмысленных отношениях с хозяйкой состояла красавица княгиня Долгорукова, испанка по происхождению, которая, выйдя замуж за русского аристократа и получив его фамилию, приобрела возможность обделывать крупные дела.

Министр Хвостов неоднократно пытался проникнуть в тайну баронессы Розен и ее жизни. Утром у нее можно было встретить осведомителей и авантюристов низкого пошиба; несколько раз там появлялся знаменитый Рашевский из охранки. В полдень баронесса Розен принимала великих князей, великих княгинь и министров. Наконец, по вечерам ее салон наполняли актрисы, дамы полусвета и журналисты. Бывал там таинственный «инженер», который всегда платил за завтраки с осведомителями, за обеды с великими князьями и за ужины с актрисами и журналистами. Кем был этот неизвестный «инженер» и почему нес все эти траты? И откуда у него были на это средства? Несмотря на все усилия, министр Хвостов так и не сумел это узнать.

В то время, пока в салонах князя Андроникова, шталмейстера Бурдукова и баронессы Розен темные дельцы и ловкие шпионы соперничали в попытках влияния на безвольного царя, в другом кружке преследовали более общие и более опасные цели. Это был салон Игнатьевых, где собирались все сторонники национальной и религиозной нетерпимости и реакционной политики, намеревавшиеся воздействовать на императора.

Граф Александр Павлович Игнатьев, бывший посол в Османской империи, а позднее министр[6], очевидно, одним из первых отметил упадок придворной жизни при Александре III и предвидел развитие салонов. Поэтому, когда император Александр удалился в Гатчину, граф Игнатьев, с помощью жены, стал трижды в неделю организовывать «политические приемы», которые быстро получили известность. Знаменитый «черный салон» Игнатьевых некоторое время являлся самым влиятельным политическим центром столицы.

В период министерства Игнатьева реакционеры перешли в яростное наступление, и его салон стал для него прекрасным рабочим инструментом, а также местом, где завязывались тысячи интриг, имевших единственную цель: влиять в нужном направлении на царский двор, отделившийся от остального светского общества. Здесь собирались самые фанатичные церковники и политики из реакционного «панславянского» комитета, дипломаты, военные, кандидаты на министерские посты – все те, кто, как и хозяин дома, мечтал о завоевании Константинополя и уже готовил планы для этого похода. Естественным было присутствие у графа Игнатьева банкиров и промышленников, рассчитывавших, когда начнется война, получить военные подряды. Наконец, в салоне графа можно было увидеть служащих различных министерств и полиции, темных людей, проникшихся «священными национальными идеями», яростных милитаристов, естественно желающих высылки в Сибирь своих политических соперников.

Низшие дворцовые служители, те же самые, что по приказам из салонов Андроникова, Бурдукова и баронессы Розен помогали обделывать коммерческие дела, в салоне Игнатьевых использовались в гораздо более серьезных целях: так, через их посредничество до обычно недоступных ушей императора доносился голос нетерпимости и реакции, исходящий из «черного салона».

Первое время, пока «черный граф» был еще молод и предприимчив, деятельность его салона имела серьезный характер и в некоторых отношениях оказывала бесспорное влияние. Но позднее, когда граф мало-помалу отошел от общественной жизни, а потом умер[7], салон Игнатьевых приобрел совершенно иной окрас.

Нет, под руководством вдовствующей графини «черный салон» не отрекся от своих реакционных идеалов, ортодоксальных взглядов и избыточной нетерпимости, но после смерти графа все это потеряло значение. Принимали тех же гостей, что и прежде, произносили те же речи, но салон все больше приобретал черты клуба отставных генералов и старых сплетниц, собирающихся трижды в неделю поболтать.

Хозяйка дома и ее гости старели, их разговоры теряли значимость. Но вечных политических тем им уже не хватало, и они постепенно предались радостям мистицизма и оккультизма.

Старые дамы, генералы и священники, собиравшиеся трижды в неделю в салоне графини Игнатьевой, теперь посвящали политическим и религиозным вопросам всего несколько минут, а затем отправлялись прямиком в мир духов.

Все интересующиеся оккультизмом пытались проникнуть в кружок графини Игнатьевой. Когда люди собираются для того, чтобы войти в контакт с «миром духов», он не заставляет их ждать и скоро дает все более очевидные знаки своего существования. Проявления «феномена потустороннего» становились все более и более частыми.

Очень скоро члены салона, в большинстве своем еще и невежественные, нашли своих «учителей», к ним были направлены «посланцы», «ясновидящие», «чудотворцы», естественно способные понимать и толковать «знаки» духов. Все эти «ясновидящие» почитались как святые. Оттуда они проникали в салон великих княгинь Милицы и Анастасии, «черногорок». И так, от одного промежуточного пункта до другого, некоторые из них добирались до Царского Села, где их объявляли «посланцами Бога».

Болезнь маленького цесаревича все чаще ставила царя и царицу в зависимость от этих «святых» и всевозможных «ясновидящих», и вследствие этого они, сами того не замечая, все больше и больше попадали под влияние интересов, сконцентрировавшихся в салоне графини Игнатьевой.

Одним словом, император с его болезненной антипатией к общению с компетентными людьми, которые могли бы дать ему совет, с его настороженной подозрительностью к честным людям, оставаясь изолированным от всей страны, пришел к тому, что стал принимать решения под диктовку группы старых дам-реакционерок и отставных генералов с узким кругозором.

С самого раннего детства Николай II переживал удары судьбы с фаталистским равнодушием и своего рода религиозным смирением, бывшим для него внутренней опорой. Позднее он вымаливал божественную помощь и как государь шатающейся империи, и как отец ребенка, обреченного на ужасную смерть. Беда таинственно и бесшумно ходила вокруг него, но он даже не пытался найти другого объяснения, кроме «Такова воля Божья!». Все, что он мог попытаться предпринять жалкими человеческими силами, было обречено на плачевный провал.

«Император – фаталист, – сказал однажды один его министр, – когда дело не ладится, он, вместо того чтобы бороться, остается в убеждении, что так угодно Богу, и склоняет голову».

Однако неудача следовала за неудачей, одна угроза сменялась другой, и царь с царицей в конце концов пришли к выводу, что церковной веры недостаточно. Они находили все меньше и меньше утешения от своих страхов и тревог в проповедях, обеднях, хорах и молитвах, которые постоянно повторяли и на которые Небо никогда не отвечало.

Как слабые и отчаявшиеся существа, они нуждались во вступлении в непосредственный контакт с Богом, стремились, так сказать, встретиться с ним лицом к лицу. Эта жажда чуда проистекала, впрочем, не столько из верований православной церкви и ее суровых догм, сколько из своего рода личного мистицизма.

Императрица, со своей стороны, все более склонялась к мистическим крайностям. Эта гессенская принцесса, выросшая в строго протестантском духе и даже довольно долгое время находившаяся под влиянием идей Давида Фридриха Страусса[8], став российской императрицей и перейдя в православие, проявила себя одной из наиболее ревностных фанатичек православия.

Впоследствии она все более склонялась к мистицизму и, наконец, предалась ему полностью. Ей в руки попал трактат XIV века, в котором были рассуждения о возможности сближения человека с Богом, о том, что некоторые смертные, наделенные особыми даром, могут рассматриваться как «друзья Бога». Эта книга произвела на императрицу глубокое впечатление: она твердо уверовала, что существуют люди, способные приблизиться к истине горячими молитвами и, не будучи священниками, стать прекрасными посредниками между Небом и Землей.

Болезненный мистицизм молодой императорской четы еще более укрепился в ходе их общения с великими князьями Николаем и Петром – Николаевичами, как их называли. Они женились на родных сестрах, Милице и Анастасии, которых называли черногорками, дочерях князя, впоследствии короля, Черногории Николая. Очень красивые и очень умные, они своей лестью сумели завоевать доверие царя. Когда императрица страдала нервным заболеванием, они пришли к ней и расположились возле изголовья, не подпуская даже служанок. Впрочем, их цель была ясна: черногорки, поначалу незаметные при дворе, увидели способ приобрести влияние.

Великие князья и их супруги проявляли большой интерес к спиритическим сеансам, в большинстве своем примитивным и абсурдным, где занимались столоверчением, заклинанием духов и тому подобным. Но императорская чета, в своем желании как-то отвлечься от забот, цеплялась за все, что казалось имеющим хоть какое-то отношение к потустороннему. Не раздумывая, стремясь убежать от тысячи опасностей существования, они бежали в оккультные науки и их темную сферу.

В салоне Николаевичей и их супруг непрерывно шли сеансы с обычными спиритическими поисками; в нем толпились ясновидящие, просветленные, пророки, странники, целители, чудотворцы. Молодой император и его супруга все более подпадали под влияние этого круга, и, после того как оба отдалились от двора и всех своих родственников, Николаевичи еще долго оставались им верны.

Еще будучи невестой наследника престола, царица побывала в Ореанде и там, вместе с будущим супругом, присутствовала на обедне, которую служил отец Иоанн. Проповедь этого странного священника произвела на нее неизгладимое впечатление. Позднее, уже выйдя замуж, она поддерживала близкие отношения почти исключительно с Николаевичами и черногорками, потому что находила удовольствие в детских формах суеверий, которые практиковались в салоне Анастасии и Милицы.

Во главе этого маленького спиритического общества стоял великий князь Николай Николаевич. У него бывали маги, предсказатели, всевозможные вызыватели духов – одним словом, всякого рода сомнительные личности, представители как оккультизма, так и русского народного мистицизма.

Царица, правда, отстранилась от практикуемого черногорками спиритизма, который считала несовместимым с религией, но оставалась верна своей вере в просветленных и «посредников» между Небом и Землей. Эта вера не казалась ей противоречащей догмам православия. Она продолжала проводить долгие часы в подземной часовне Федоровского собора и читать церковные молитвы, но при этом находилась в постоянном поиске чудотворца, который осуществил бы ее заветные желания и установил бы прямой контакт между нею и божеством.

В начале XX века императрица встретила первого из длинного ряда «царскосельских чудотворцев». С приездом французского доктора Филиппа начинается цепочка странных сеансов, которые своим смешением высокой политики и магии напоминали давно прошедшие времена. Тонкости современной дипломатии переплетались с заклинаниями, государственные дела подчинялись магическим формулам, конституционные реформы с «волшебными колокольчиками», начинавшими звонить, когда рядом с царем оказывался «дурной человек». В общем, вся политика Российской империи в то время стала ареной борьбы министров с колдунами.

Для царицы это было особенно мучительное время: она переживала из-за презрения свекрови и всего двора, упрекавших ее в неспособности подарить наследника престола и выполнить свой долг перед страной; по этой причине бедная женщина, от страха и нервозности, слепо доверилась первому встречному, пообещавшему «чудесным образом» осуществить ее самые заветные желания.

В 1901 году, во время визита во Францию, она познакомилась с чудотворцем Филиппом из Лиона. Великая княгиня Милица встречалась с ним в Компьени. Этот человек, «настоящий святой», сразу же произвел благоприятное впечатление на императорскую чету, которая оказала ему полное доверие.

Чудотворец Филипп, его настоящая фамилия Низье-Вашо, был бывшим учеником мясника и мечтателем, каким бы несовместимым с его профессией это ни казалось. Он проводил целые ночи, проглатывая книги по магии и колдовству. Короче, из-за своей склонности к сверхъестественному он был уволен работодателем, как профессионально непригодный: мясник не мог себе позволить использовать ученика, видящего духов. Тогда Низье-Вашо начал карьеру колдуна. Едва уйдя с работы, он обосновался в своих родных краях возле Лиона и занялся врачеванием при помощи чудес. Как это нередко бывает в подобных случаях, поначалу он добился некоторых успехов, тем более что обладал бесспорным даром гипнотизера. Граф Муравьев-Амурский, русский военный атташе в Париже, заинтересовался им и представил великой княгине Милице Николаевне.

По возвращении в Россию монаршая чета не замедлила вызвать его в Санкт-Петербург. Сначала он играл видную роль в салоне великого князя Николая Николаевича, а затем уже при дворе. Почти непрерывные сеансы происходили в присутствии царя и, что важнее, царицы. Черногорки старались добиться для Филиппа звания доктора. Похоже, чудотворец очень дорожил этим отличием. Наконец, военный министр Куропаткин назначил французского мага военным врачом и сделал статским советником; так тот получил официальное право заниматься медициной.

Императрица надеялась, что волшебная сила Филиппа поможет осуществлению ее самых заветных желаний, и просила мага попросить у Бога, чтобы тот помог ей наконец подарить наследника трону. Филипп окончательно переехал в царскосельский дворец и начал серию перевоплощений, в результате которых императрица должна была непременно родить сына. Вскоре при дворе распространилась радостная весть: чудо совершается, царица беременна. Официальные приемы были отменены, государыня появлялась теперь только перед наиболее приближенными лицами, одетая в широкие платья. Очень скоро близкие родственники и фрейлины с радостью смогли убедиться, что есть все основания ждать счастливого результата. Император светился от счастья, добрая новость распространилась по всей империи.

Наконец время пришло, и весь Санкт-Петербург ожидал со дня на день, а потом с часу на час традиционных пушечных залпов из Петропавловской крепости, по количеству которых можно было определить, сын родился или дочь. Было известно, что уже много дней императрица не выходит из своих апартаментов и даже не встает с постели; четверо абиссинских стражников в парадной форме, в расшитых камзолах и в белых тюрбанах, дежурили у дверей, чтобы никто ее не побеспокоил.

Но дни шли, а знаменательное событие все не происходило. Наконец придворный врач, после некоторого сопротивления, получил разрешение осмотреть императрицу. К всеобщему изумлению, он вынужден был констатировать, что беременность Александры оказалась ложной.

Поскольку рождения наследника ждал весь народ, трагикомичную развязку этого сюжета невозможно было долго держать в секрете, и по всей империи пошли гулять разные недобрые слухи, что не способствовало увеличению популярности царицы.

Дворцовый комендант попросил Банковского, представителя Охранного отделения в Париже, провести расследование прошлого Филиппа и полученное донесение, изобличающее кудесника, передал министру Сипягину. Министр, хорошо знавший двор, посоветовал Рачковскому сжечь бумагу. Рачковский не последовал мудрому совету и отнес донесение царю, что немедленно навлекло на него монаршую немилость: Николай II не любил получать дурных известий. Несмотря на разочарование и злые слухи, император и императрица продолжали доверять доктору Филиппу и осыпать чудотворца своими милостями. Лишь некоторое время спустя Филипп, осыпанный подарками, был отправлен назад на родину.

Перед отъездом он подарил царице священную икону и знаменитый «колокольчик», который начинал звонить, стоило государям оказаться в присутствии «злого человека». Наконец, он сделал пророчество, которое осуществится позднее: в числе прочего, он заверил, что Бог скоро пошлет императрице нового «друга» и тот будет ей верен во всех испытаниях.

Филипп умер вскоре после своего возвращения во Францию, наверняка от скуки, потому что больше не мог себя чувствовать комфортно в простой обстановке своего родного края после великолепной роскоши Царского Села. Его последователи уверяли, что он не умер, а, завершив свою миссию на земле, живым вознесся на небо.

Православное духовенство с недовольством следило за успехом и влиянием этого иностранного чудотворца. После отъезда француза момент показался ему благоприятным, чтобы попытаться перетянуть государей к себе. Придворный духовник отец Феофан, с болью наблюдавший за тем, как царь и царица отрываются от православной церкви и подпадают под влияние проклятого западного чародея, счел необходимым познакомить монаршую чету с отечественными чудотворцами.

По этому случаю отец Феофан очень кстати вспомнил об одном в некотором роде предсказателе, на сей раз чисто русском, который давно умер, но по непонятной небрежности не был канонизирован. Это был монах Серафим Саровский, прославившийся в начале XIX века удивительными пророчествами. Отец Феофан убедил царя подготовить эту канонизацию и исправлением допущенной несправедливости вернуть себе божественную милость. Император, под влиянием жены, загорелся этим проектом и подготовил беатификацию Серафима Саровского с поразительными рвением и быстротой, как если бы речь шла о важнейшем государственном деле.

Для этого пришлось преодолеть некоторое сопротивление. Против этого проекта громко высказывались могущественные и знаменитые столпы ортодоксии, в первую очередь, обер-прокурор Синода Победоносцев, но, в конце концов, те, кто стоял за императором, навязали свою волю; один личный завтрак у царя стер все сомнения Победоносцева.

30 июля 1903 года, в присутствии государей, в Сарове состоялись грандиозные торжества, в ходе которых Серафим был канонизирован. Вечером на торжественном банкете собралось множество высокопоставленных сановников, аристократов и чиновников, примчавшихся в Саров на эту церемонию, будучи уверенными, что присутствие на празднике положительно повлияет на их карьеру.

Наступила ночь, присутствующие обратили внимание на появившиеся на лице царицы хорошо знакомые красные пятна, становившиеся все более заметными, что было у нее проявлением сильного внутреннего возбуждения. Наконец, в полночь она вышла из-за стола и направилась в сад.

Там ее ждали старые попы в обществе наиболее доверенных статс-дам. Они провели ее к святому источнику, бившему неподалеку от могилы Серафима. Эта чудесная вода излечивала множество болезней, распрямляла скрюченных, возвращала зрение слепым и, наконец, давала детей бесплодным женщинам.

Императрица уже смогла убедиться в эффективности этого источника. По приезде в Саров ей представили группу крестьян и крестьянок, отягощенных разными недугами. И теперь паралитики следовали без костылей за процессией, слепые снова видели свет, глухие слышали.

Итак, ведомая попами и сопровождаемая статс-дамами, Александра подошла к источнику. Сначала она сделала остановку перед могилой Серафима и опустилась на колени. В долгой и глубокой молитве она просила у Бога благословить ее и выполнить ее самое горячее желание, подарив ей сына; российская императрица тоже имела право на счастливое материнство, как самая бедная и ничтожная крестьянка.

Закончив молитву, она разделась с помощью своих дам, сбросив драгоценности и парадные одежды, и в свете звезд опустила тело в целебную воду, в то время как священники остались сзади, возле могилы святого.

Кстати, чудо действительно произошло: в следующем году императрица, к огромной радости своего супруга и всей Российской империи, произвела на свет сына, которому дали имя Алексей.

Церковники торжествовали и объявили о чудесной силе саровского святого. Высокопоставленные чиновники и сановники со всех концов империи, участвовавшие в канонизации Серафима, остались довольны. Они получили награды, и их будущее было обеспечено, ибо их величества теперь были убеждены в угодности этого дела Богу и награждали каждого, поскольку Всемогущий удовлетворил их просьбу. В рабочем кабинете императора повесили большую икону святого Серафима, и вера в этого покровителя была так сильна, что император во время войны с Японией приказал изготовить несколько тысяч миниатюрных копий этой иконы и отправить их в войска на фронт. «У японцев снаряды, – говорили в народе, – а у наших солдат образки!»

Как бы высоко ни вырос престиж Серафима Саровского, возле императрицы хватало людей, уверявших, что помощь в рождении цесаревича исходила не столько от этого святого, сколько от другой чудотворящей особы. Наконец, говорили, что не ночное купание в святом источнике было причиной чуда и что все сделала молодая больная крестьянка Дарья Осипова, блаженная.

После отъезда кудесника Филиппа ко двору не замедлили явиться многочисленные чудотворцы и целители. Эти люди утверждали, что способны удовлетворить желания императрицы магическими средствами. Эти многочисленные чудотворцы не были учеными докторами или «салонными магами», как Филипп; они, скорее, принадлежали к специфическому русскому типу юродивых, блаженных. Это было по-настоящему национальное явление, а сами они персонажами столь же важными, как православные священники. После неудачи Филиппа, на которого были злы во многих чисто русских придворных кругах, не столько из-за его «шарлатанства», сколько потому, что он был иностранцем, стали искать возможность ввести в Царское Село одного из таких юродивых, лицо по-настоящему национальное.

Это было несложно, потому что в деревнях такие юродивые встречались часто. По большей части это были калеки с рождения, слабоумные, подверженные припадкам эпилепсии – одним словом, больные; женщины среди них встречались реже. Народ именно в слабоумии этих несчастных видел печать Божью, а в конвульсиях – доказательство их святости. Все, от крестьян до интеллигенции, уверяли, что Господь с особой добротой относится к калекам, глухим, слабоумным и особенно эпилептикам, чьи беспорядочные движения и дикие выкрики являются проявлением божественной воли, которой следует безоговорочно подчиняться, ибо она выше жалких суждений человеческой гордыни. Эти «нищие духом» рассматривались как избранные существа и повсюду пользовались огромным почитанием.

Когда один из таких юродивых, грязный, босой, в лохмотьях, шел по деревне, крестьяне падали перед ним на колени, целовали низ его рубахи, почтительно слушали произносимые им безумные слова и пытались их толковать, чтобы найти в них Божью волю.

Люди, ловко спекулировавшие на мистических склонностях государей, направили к ним в Царское Село одного из этих «святых простаков», где тот быстро начал играть значительную роль. Это был Митя Коляба, также называемый Митей Козельским, несчастный инвалид из окрестностей знаменитого монастыря Оптина пустынь; он был кривобоким, горбатым, с двумя бесформенными обрубками вместо рук. Его приходилось водить, потому что он очень плохо видел; к тому же был почти совсем глух и мог с крайним трудом издавать несколько нечленораздельных звуков. Когда у него случался приступ эпилепсии, он начинал издавать жуткие вопли, хриплые стоны, потом, наконец, завывания, в которых не было ничего человеческого; он беспорядочно размахивал своими обрубками, и, чтобы выдержать подобное зрелище, требовались крепкие нервы.

Крестьяне его деревни поначалу кормили его из жалости, ни минуты не рассчитывая обнаружить в его звериных криках какие бы то ни было предсказания. Это монахи Оптиной пустыни, те самые, которых Достоевский обессмертил в романе «Братья Карамазовы», обнаружили чудесные способности Мити Колябы. Они не сразу поняли смысл его криков и жестов, но тут же согласились, что имеют дело с блаженным, одним словом, с ясновидящим. Псаломщик Егоров, «монах низшего разряда», благодаря «небесному откровению» нашел ключ к пророчествам Мити. Он молился перед иконой святого Николая, когда услышал, что тот объясняет ему, как следует интерпретировать действия Мити, и приказал записывать под диктовку святого пророчества, остававшиеся доселе непонятными. Затем чудесный голос приказал ему всюду повторять, что «дурачок» Митя Коляба получит большое влияние на судьбу России.

С этого дня Егоров больше ни на шаг не отходил от блаженного Мити Колябы и переводил его частые предсказания. Вскоре Митя предсказал одной знатной даме, что у нее скоро родится сын, и это предсказание сбылось. Новость дошла до Санкт-Петербурга, где ее активно комментировали в салоне графини Игнатьевой. Многим членам этого известного кружка пришла тогда в голову идея представить блаженного к императорскому двору, чтобы он применил свою чудесную силу к царице и у той родился бы сын. Князь Оболенский, владевший имениями под Козельском и знавший раннюю историю блаженного Мити, взял на себя задачу привоза его вместе с псаломщиком Егоровым и представления их в Царском Селе.

В один прекрасный день Митя Коляба и Егоров появились в салоне черногорок, где были встречены очень приветливо, а оттуда их отвезли к императорской чете. Но Митя бывал ясновидящим только во время эпилептических припадков; все остальное время он был обыкновенным слабоумным и вел себя довольно плохо; так что не знали, что с ним делать. По этой причине Митя Коляба никогда не смог достичь при дворе того высокого положения, которого без труда добивались другие чудотворцы.

Когда Митя входил в транс и становился ясновидящим, Егоров становился рядом и, благодаря «ключу», переводил крики, лепет, вопли и вой, вырывавшиеся у того изо рта, а также его беспорядочные движения культями. В присутствии царя, царицы и черногорок сумасшедшему задавали вопросы, а он в это время извивался в конвульсиях, изо рта у него брызгала пена, а на вопросы он отвечал непонятными звуками. Егоров давал перевод этих пророчеств, но насчет рождения наследника цесаревича оставались сомнения: «До этого было еще слишком далеко, и Митя не мог сказать, будет ли следующий ребенок мальчиком или девочкой; но он постоянно молился и готов был скоро ответить точнее».

Разочаровавшись в этом юродивом, к нему потеряли интерес, тем более что генерал Орлов обнаружил в своем имении нового блаженного, на сей раз женщину по имени Дарья Осипова. Эта блаженная делала предсказания не только во время припадков, ее вопли сами по себе были чудесным действием, способным восстановить способности бесплодной женщины к деторождению.

В своем родном краю, где она работала батрачкой, Дарья слыла умелицей «снимать сглаз», наговаривать женщинам детей и лечить разного рода болезни, но также умела заставить своих врагов считаться с собой. Все население почитало и боялось ее, видя в ней настоящую колдунью, которых, увы, в наши дни уже не встретишь. Когда она впадала в транс, ее надо было связывать толстыми веревками, потому что она крушила все вокруг. В отличие от Мити Колябы, она не издавала бессвязных звуков, а выкрикивала жуткие ругательства и проклятия. Все слушали каждое ее слово с почтительной боязнью, потому что она вела себя настолько безумно, что это было явным проявлением небесной силы, даруемой настоящему пророку и чудотворцу.

Как раз в то время, когда Дарью Осипову привезли в Царское Село, где она своими жуткими криками напугала несчастную императрицу, и произошло «чудо» – на свет появился цесаревич. Поскольку незадолго до того был канонизирован Серафим Саровский, мнения разделились: кого следует благодарить за счастливое событие, Серафима или безумную Дарью Осипову?

Императрица настолько привыкла к этим чудотворцам, что не ограничивалась просьбой их о помощи в осуществлении самых заветных желаний, она, как, впрочем, и император, требовала поддержки этих магов и блаженных в государственных делах. Уже Филипп консультировал ее по различным важным вопросам, а позднее, в сложных обстоятельствах, царь просил «совета» у Мити Колябы. Во время войны с Японией император просил его вмешательства, чтобы своими молитвами он избавил армию от поражения. В 1906 году Николай вновь прибег к помощи этого блаженного. Свидетельство этого мы находим в его «Дневнике».

Во время первых заседаний Первой Думы в Царском Селе находился новый «маг и политический ясновидец» Антоний, преемник Дарьи Осиповой. После него были другие странники, другие блаженные, у которых просили «просветленных советов» по политическим делам.

В этом колдовстве все большую роль играл национальный элемент. Однако некоторое значение приобрел маг Папюс – французский гинеколог Анкосс. Он уже приезжал в Санкт-Петербург в 1900 году и поддерживал дружеские контакты с Филиппом. После долгого отсутствия он вернулся в октябре 1905 года, призванный императором, растерявшимся в разгар революции. Царские советники не знали, какую линию поведения следует избрать правительству: то ли идти на уступки протестующим, то ли, напротив, игнорировать их. В этих обстоятельствах Николай прибег к помощи мага Папюса; тот вызвал дух Александра III, которому царь задал несколько вопросов. И в конце концов, не без влияния этих событий, Николай II решился поставить подпись на указе о созыве Думы.

Наиболее примечательным среди персонажей этого рода при императорском дворе определенно был «доктор тибетской медицины» Бадмаев, который намного превзошел всех национальных ясновидящих и магов, приходивших в Царское Село.

Все прочие чудотворцы, блаженные и колдуны становились необычными существами лишь под «святым влиянием», одним словом, во время припадков; все остальное время они ничем не отличались от простых смертных и были обыкновенными калеками или слабоумными. Приходилось ждать, пока благодать снова посетит их, чтобы увидеть проявления их «чудесной силы».

Таланты тибетского мага Бадмаева были совсем иными и проистекали из весьма примечательной науки. Речь в данном случае не шла ни о случайности, ни об оккультных сеансах, ни о нервных припадках. Эта «таинственная наука» укрепилась и углубилась на протяжении веков, передавая «высокие традиции тибетской мудрости». На своей монгольской родине сам Бадмаев был посвящен в тайны магии и чудес. Он был способен в любой момент видеть скрытые силы судьбы и управлять ими по своей воле. При царском дворе его считали одним из последних «мудрецов Востока», и внимания и почтения он получал намного больше, чем все прочие эфемерные чудотворцы.

Царь очень ценил его политические советы и мудрые слова. Бадмаеву не было нужды вызывать дух Александра III, когда речь заходила о том, чтобы решить сложную проблему. Он искал решение в себе, в своем огромном опыте и своих универсальных познаниях в политике; кроме того, он был знаком со всеми тонкостями азиатской дипломатии. В своих советах царю он соединял магию с собственной ловкостью, поскольку его взгляд безошибочно схватывал одновременно «внутренний свет» вещей, их реальный вид и их практическое значение.

Таким образом, пока чудотворцы постепенно отодвигались в сторону и вынуждены были один за другим бесславно удаляться, Бадмаев сохранил доверие и уважение императора до самого падения режима. Долгая череда пророков и блаженных не помешала тибетскому магу с его уппеланде и белым тюрбаном стать очень важной персоной. В политической истории был момент, когда все находились в зависимости от него: государи и высшие чиновники, все принимали важные решения после того, как прибегали к подсказкам «мистической науки».

Этот странный человек был бурятом, уроженцем окрестностей озера Байкал, и вырос в степях. Он учился в гимназии в Иркутске, потом в Санкт-Петербургском университете, где изучал китайский и монгольский языки. Тогда-то он и перешел в православие и сменил свое бурятское имя Жамсаран на русское Петр Александрович. Его крестным отцом стал император Александр III, узнавший о намерениях молодого человека. Эта императорская милость обеспечила ему постоянный доступ ко двору и право писать монарху напрямую.

В 1875 году, по завершении учебы, он был принят на государственную службу и до 1893 года занимал штатную должность в Министерстве иностранных дел. Одновременно он читал лекции по монгольскому языку в Санкт-Петербургском университете. Также ему было доверено несколько миссий политического характера, в которых требовалось глубокое знание обычаев и нравов Восточной Азии. В «Дневнике» Николая II часто встречаются записи на этот счет, например: «После завтрака имел продолжительный разговор с Бадмаевым о делах Монголии».

Во время Русско-японской войны Бадмаев был направлен на родину с заданием склонить на сторону России монгольских вождей; чтобы завоевать их расположение, в его распоряжение была передана сумма в двести тысяч рублей. Он выполнил миссию с большой ловкостью и замечательным успехом, хотя завистники утверждали, что его аргументы ничего ему не стоили, а те двести тысяч он положил в свой карман.

Жамсаран Бадмаев уверял, будто овладел таинственными теориями тибетской магии в отцовском доме. Эта наука – давнее семейное достояние. Его брат Сультим тоже занимался восточной медициной и держал в Петербурге с 1860 года тибетскую аптеку, у которой, впрочем, была очень маленькая клиентура. В этой аптеке Петр Александрович Бадмаев начал свою практику, и благодаря ему торговля пошла очень хорошо.

Через некоторое время Петр Александрович превзошел брата, и, когда он принял руководство бизнесом, жалкая маленькая лавчонка преобразилась в большой «санаторий». Скоро заговорили о чудесных исцелениях, и люди всех классов общества устремились к нему.

Его адепты уверяли, что он способен волшебным образом излечивать самые опасные болезни, а особенно его методы исцеления эффективны при нервных и душевных заболеваниях.

В клинике доктора Бадмаева была лаборатория, оборудованная по всем правилам «чудесной тибетской науки». Один лишь хозяин имел право входить в нее и спокойно готовить при помощи загадочных тигелей, следуя магическим формулам, различные снадобья, такие как «цветочные настойки», «эссенцию черного лотоса», «тибетский эликсир жизни» и т. и. Он создал собственную фармакопею, собрав разнообразные рецепты настоек, микстур и наркотиков, записанные таинственные магическими символами, прочитать которые мог лишь он один. Те, кто входили в его лабораторию после революции, не нашли там ничего, кроме колдовских книг с каббалистическими знаками и странных предметов непонятного назначения, пользоваться которыми никто не умел.

Но нас больше интересует политический характер санатория доктора Бадмаева. Все, кто приходил туда для врачебных консультаций и лечения, вскоре оказывались в списке кандидатов на посты министров и их заместителей. Все, кто приобретал лечебные микстуры, наркотики и порошки, приготовляемые им из редких степных растений, одновременно открывали для себя возможности получения выгодных постов на государственной службе, и их имена быстро попадали на первые страницы официальных справочников.

Император больше не довольствовался обращениями к Бадмаеву за советом, он теперь назначал чиновников по рекомендации тибетца и подбирал их, так сказать, в санатории.

В этом заведении имелась картотека, куда каждый пациент заносился в соответствии со своей партийной принадлежностью и взглядами. Между именем и таинственным рецептом значились заметки вроде этой: «Надо усилить правую сторону!», что, разумеется, больше относилось к Думе, нежели к легкому. Бадмаев поддерживал постоянную переписку со своими пациентами, среди которых было много министров и государственных деятелей; он давал им советы относительно согревания их крови и запоров, а одновременно и инструкции политического порядка.

Так, мало-помалу, магия и политика, назначения на министерские посты и «эссенция лотоса» перемешались до такой степени, что санаторий Бадмаева вскоре стал вершить судьбы России с помощью какого-то фантастического колдовства.

Своим влиянием он в первую очередь был обязан тем медико-политическим услугам, которые, между прочим, весьма успешно оказывал императору. Он лечил его от заболевания желудка и помогал решать вопросы управления. От желудочной болезни нервного происхождения он прописал отвар из тибетских трав, весьма вероятно, смесь из белены и гашиша, что дало прекрасный результат. Что же касается политических проблем монарха, он решал их отчасти благодаря своей ловкости в дипломатии и своим талантам государственного деятеля, и здесь имея успех.

Поэтому Бадмаев сохранял расположение царя и царицы, и все попытки соперников навредить ему и разрушить его влияние либо начать против него преследования по закону провалились.

Министр Хвостов, неоднократно пытавшийся свалить тибетца, вынужден был признать, что благодаря своим связям с императорской фамилией тот практически неуязвим.

Даже после падения в 1917 году царского режима престиж этого человека еще сохранялся. Уезжая в Финляндию с госпожой Вырубовой и авантюристом Манасевичем-Мануйловым, он был арестован Советом балтийских моряков и посажен в тюрьму, но быстро завоевал симпатии своих тюремщиков достойным поведением и несколькими чудесными исцелениями; так что очень скоро с ним стали обращаться как с другом.

Правда, наука тибетского мага потерпела неудачу, когда дело коснулось болезни цесаревича. Его чудесные микстуры, его заговоры и перевоплощения не производили эффекта. После них, как и прежде, судьба маленького Алексея внушала опасения вплоть до того дня, когда к постели больного ребенка впервые приблизился Григорий Ефимович Распутин.

Глава 6

«Друг»

Вот уже три дня российская императрица Александра Федоровна не отходила от изголовья больного сына; конвульсивно сжав руки, она с отчаянием всматривалась в лицо страдающего ребенка. Когда неделю назад матрос Деревенько принес на своих могучих руках безжизненное, скрючившееся от боли тело Алексея, царица упала без чувств, сраженная невыразимой болью.

За ребенком так следили со времени последнего несчастного случая! С каким вниманием и с какой заботой стремились избежать нового несчастья! Но оно все равно случилось! Алексей играл в парке с сыном своего стража под внимательным присмотром Деревенько и няни Вишняковой, которые оба ни на секунду не спускали с него глаз. Но Алеша захотел резко подняться, сделал неосторожное движение и упал, бледный как смерть, на руки матроса.

Его уложили, осторожно раздели и снова с ужасом увидели синеватую шишку – признак сильного внутреннего кровоизлияния. Ребенок лежал, конвульсивно поджимая ногу; кожа его была воскового цвета, голова запрокинута, как у трупа.

Врачи, которых в отчаянии вызвал император, примчались, внимательно осмотрели маленького пациента; затем устроили консилиум, попробовали новые средства и, наконец, признались в своем бессилии. Императрица приказала позвать тибетского доктора Бадмаева, чтобы он применил свои магические снадобья, так прекрасно помогавшие, когда официальная медицина опускала руки. Но похоже, Бог решил безжалостно покарать самую высокопоставленную даму Российской империи: чудотворные препараты тоже не подействовали. Тогда Александра бросилась на колени перед постелью больного, умоляя Господа совершить еще одно чудо и сохранить ей ребенка.

Шли часы и дни, но Всевышний не спешил творить чудеса. Напротив, Алексею становилось все хуже, боли постоянно усиливались. Сначала он еще мог разговаривать со своим воспитателем, месье Жильяром, или с няней, но теперь у него не было этих передышек. Ребенок без остановок кричал и стонал, так что никто в императорском дворце не осмеливался подходить к комнате больного.

Время от времени Алеша, совсем ослабев, замолкал, и тогда императрица приходила в ужас: не пришла ли смерть похитить у нее сына? Днем император часто заходил в комнату утешить свою Аликс. Однажды ребенок наполовину проснулся от прикосновения прохладных пальцев, обхватил голову отца своими исхудавшими руками и прошептал ему на ухо: «Папа, когда я умру, похорони меня в парке».

Император почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Он высвободился и быстро ушел. Царица могла слышать, как он рыдает в соседней комнате.

Александра оставалась у постели сына, совершенно измотанная бдением; у нее уже не осталось надежды, и она перестала молиться, убежденная, что Бог не хочет ее услышать. Она сидела неподвижно, уставившись в одну точку, пока не опустились сумерки и не наступила ночь. С момента несчастья с Алексеем она не переодевалась, не отдыхала, не причесывалась, а ее лицо, обычно красивое, было бледным и осунувшимся, как у старухи. Глаза были погасшими и безжизненными, потому что она долго плакала, но и слезы иссякли.

Кто-то тихо постучал и, не дождавшись ответа, бесшумно приоткрыл дверь. Вошла великая княгиня Анастасия Николаевна. Императрица, не слышавшая, как появилась Стана, вышла из оцепенения, увидев перед собой великую княгиню, чье лицо выражало сильное возбуждение. Она даже услышала несколько ласковых слов, которые так хорошо умели говорить Стана и ее сестра Милица.

Некоторое время она слушала молча, потом заплакала и, рыдая, бросилась на шею Стане. Та стала ее утешать, опустилась перед ней на колени и, чтобы подбодрить, сказала, что маленький непременно выздоровеет. Александре не надо себя мучить. Все скоро закончится благополучно. Наконец потоком слов великая княгиня сумела привлечь внимание царицы. Да, она может ручаться, что Алексей скоро снова будет совсем здоров, сама царица завоюет любовь всего народа, а злые статс-дамы и подлые министры устыдятся своих гнусных интриг: в России начнется эра благоденствия, какого страна еще никогда не знала.

В нескольких торопливых прерывистых словах Стана рассказала ей о сибирском крестьянине, действительно необыкновенном человеке, паломнике, святом, с которым Милица и она познакомились всего несколько дней назад. Это поразительный человек, гораздо более умный и наделенный намного большей силой, чем даже Филипп и доктор Бадмаев! Наконец, Стана может, не впадая в грех, добавить, что святостью этот крестьянин превосходит Иоанна Кронштадтского. И так думают не только она и ее сестра Милица: это сказал сам Иоанн!

Еще больше оживившись, великая княгиня рассказала, как Иоанн Кронштадтский воздал почести простому мужику Григорию Распутину в присутствии дам из лучшего петербургского общества; по окончании обедни он сказал, что на этом человеке лежит милость Божья. Произошло это так: маленький отец Иоанн только закончил службу; как всегда, он говорил прекрасно, и церковь была заполнена верующими, не оказалось ни одного свободного места; блистали роскошные туалеты, многие дамы были в длинных перчатках по тогдашней моде. После службы священник, держа в руке причастие, произнес традиционные слова: «Подойдите в вере и страхе Божьем!», и, когда дамы заспешили получить причастие и благословение святого, произошло нечто необычное. Стана жалела, что не присутствовала при этом лично; у нее было предчувствие, что стоит съездить на обедню в Кронштадт, но в последней момент к ней пришли гости, и пришлось отказаться от своего плана.

Она продолжала: и вот в тот момент, когда дамы устремились к отцу Иоанну, он вышел перед алтарем, поднял руку в повелительном жесте и мощным голосом произнес: «Остановитесь! Сегодня среди нас находится человек, более, чем вы, достойный получить святое причастие! Этот паломник!» И властно указал на простого мужика, затерявшегося в глубине церкви, среди нищих, слепых и калек.

Все, шокированные, обернулись на человека, указанного отцом Иоанном Кронштадтским. Действительно, это был обыкновенный крестьянин, в простом овчинном тулупе, изношенных сапогах, с посохом паломника в руке и с котомкой, из которой выпирала буханка хлеба. И тем не менее после рассказа о нем графини Игнатьевой, который Стана знала во всех подробностях, дамы сразу отметили необыкновенные глаза этого мужика, глаза, каких они еще никогда не видели ни у одного человека.

Но самым удивительным было то, как паломник повел себя дальше! Можно было ожидать, что его растрогает отличие, которым выделил его отец Иоанн; ничего подобного, этот удивительный человек совсем не разволновался и нисколько не смутился. Он спокойно приблизился к иконам и подошел к отцу Иоанну за благословением!

Разумеется, данный случай живо комментировался в салоне графини Игнатьевой, и все старались выяснить, откуда взялся и кто таков этот неизвестный паломник. Наконец великая княгиня сообщила царице, что архимандрит Феофан встретил незнакомца в коридоре своего монастыря и разговорился с ним. На следующий день Феофан пришел к графине Игнатьевой и рассказал, как был поражен мудростью этого сибирского крестьянина, а затем какое сильное впечатление тот произвел на епископа Гермогена и достойного монаха Илиодора. Не только князья церкви были очарованы набожностью и глубокими познаниями этого необыкновенного человека, но и спокойные, скептически настроенные люди: профессоры, адвокаты, офицеры и чиновники, познакомившиеся с ним в Союзе истинно русских людей, полностью подпали под его обаяние и не сомневались в его святости.

Наконец, отец Феофан привел удивительного крестьянина во дворец великой княгини Станы в Сергиевке, и тот очень понравился великому князю Николаю Николаевичу. Еще великая княгиня рассказала императрице о депутации «истинно русских людей», пришедшей к великому князю и просившей посодействовать, чтобы «новый святой» попал в Царское Село и был представлен императорской чете. По их мнению, голос «самой земли Русской», ее святого народа звучал из уст этого крестьянина. Не настал ли момент услышать голос народа? Революционеры своей агитацией все больше и больше подрывают трон и церковь. Царь и царица окружены лживыми придворными, развращенными «западными идеями». Насколько же важно было услышать при дворе голос подлинного представителя народа!

Сама Стана полагала, что не может сделать императрице лучшего предложения: «истинно русские» действительно были надежнейшими и вернейшими слугами монархии и если они что-то советовали императору, то исключительно в интересах трона и династии. У Николая и Аликс имелись все основания не доверять своему окружению, которое умышленно мешало им узнать подлинные желания народа. Крестьянин Григорий был настоящим русским и одновременно настоящим Христом. Он знал народ, его мысли, его чаяния и был способен лучше кого бы то ни было давать императору правильные советы, в которых он теперь особенно нуждался для победы над нечестивыми революционерами.

Кроме того, Распутин произвел неизгладимое впечатление лично на Стану, а также на ее мужа, на сестру и на деверя, которые все, едва только познакомились с ним, прониклись его святостью. С тех пор Григорий Ефимович регулярно бывал у Станы, равно как у Милицы и ее мужа Петра Николаевича. Еще вчера он заходил к Стане, и та воспользовалась случаем, чтобы сказать ему, что несчастному цесаревичу совсем плохо, а Аликс в отчаянии. И сейчас с безумной радостью Стана повторила царице ответ, данный ей чудотворцем: «Скажи императрице, чтобы больше не плакала. Я исцелю ее мальчика, и у него будут розовые щеки, когда он станет солдатом!»

Анастасия Николаевна, непрерывно говорившая, стоя на коленях, заставила Александру впервые за много времени улыбнуться. Поначалу Аликс ее почти не слушала, настолько была придавлена горем. Но мало-помалу стала вникать в слова Станы и невольно следить за ее рассказом с интересом. В конце она поняла, о чем идет речь: этот крестьянин хочет защитить императора, ее саму и маленького Алексея от нападений революционеров, хочет спасти Россию и церковь и исцелить любимого Алешу!

Кровь медленно поднялась к щекам императрицы, в глазах снова появились жизнь и блеск. И когда Стана повторила ей грубоватые слова Распутина, которые произнесла, подражая смешному крестьянскому выговору, Александра не смогла сдержать улыбку. То, что сказал этот мужик, казалось таким простым и таким добрым, а слова «исцелю» и «розовые щеки» было так радостно слышать! Ее уже влекло к этому человеку, и она испытывала огромную потребность увидеть его. Она решила этим же вечером поговорить о нем с императором.

Когда Стана увидела, что ей удалось отвлечь императрицу от грустных мыслей и разделить ее восторг по поводу «отца Григория», она завелась по-настоящему, и ее всегда нервная манера говорить стала экстатичной. Словно вдохновленная свыше, она нарисовала портрет Григория, особенно отметив его необыкновенные глаза. Она рассказывала о силе внушения, таившейся в глубине его взгляда и заставлявшей сразу забывать о том, что он простой крестьянин. Великая княгиня отпустила колени императрицы, которые обнимала до того момента, и, жестикулируя, стала описывать внешность и повадки «нового святого». Короче, мало-помалу ей удалось передать свой пыл императрице.

В комнате больного становилось все темнее, лишь через окно проникал слабый свет. Александра больше не видела черногорку, но слышала ее голос и, когда та повторяла ей слова Распутина, имитируя его выговор, ей, не спавшей уже трое суток, казалось, что она воочию видит человека, о котором рассказывает Стана, этого крестьянина с длинными волосами и большой бородой, с ласковым и добрым взглядом.

– Помнишь, Аликс, – продолжала великая княгиня, – что сказал доктор Филипп, когда ему пришлось вас покинуть? Он предсказал, что Бог скоро пошлет нового друга, который будет вам помогать и защищать! Поверь мне, Аликс, человек, о котором я тебе рассказываю, и есть тот друг, чье появление предсказал Филипп! Он спасет Россию и исцелит твоего сына! Вам его посылает Бог!

Александра смотрела вперед в темной комнате и верила, что видит нового «друга» во плоти. Он подошел к кровати, протянул руку над больным, словно желая его благословить. «Он исцелит твоего сына!» – повторяла Стана, и ее голос был уже не ласковым, а чистым, сильным. Тогда императрица тоже заговорила:

– Как ты добра, Стана! Милица и ты – единственные, кто желают мне добра!

И со спонтанностью, характерной для несчастных людей, проявляющих дружбу и признательность, она пожала Стане руку.

Вошла няня и включила свет. Следом за ней вошел царь. Оба удивились перемене, происшедшей с императрицей: несколько дней она просидела молча и только плакала от отчаяния, а теперь была почти весела. Она распорядилась приготовить обычный ужин.

Взволнованный император поцеловал Стане руку.

– Милица и вы, – сказал он, – наши единственные настоящие друзья среди родственников. Подумать только, ведь я всегда старался отстраниться от вас!

Действительно, при каждом удобном случае император старался показать, что черногорки дурно влияют на царицу, что они необразованны, суеверны, у них дурные манеры, хотя они и получили воспитание в Смольном институте, наконец, что они остались «крестьянками», достойными дочерьми своего отца – захолустного князька. Граф Витте, этот вечный насмешник, постоянно злословил на их счет и уверял императора, что привязанность Станы и Милицы к императрице скрывает эгоистический расчет.

Царя все время старались отвратить от черногорок, но он прекрасно знал, как относиться к таким интригам. Он знал и презирал этих придворных, министров, всех этих субъектов, которые только и делали, что сплетничали и лгали про других. Все, что ему говорили о Стане и Милице, в его глазах было обычной клеветой! Но теперь главным было то, что Стана сумела развеселить его дорогую Аликс, в чем он сам убедился. Как было не оценить этих женщин и как не быть им благодарным, если они единственные могли утешить царицу и развеять ее печаль!

Когда Александра вышла к столу, Анастасия Николаевна уже начала рассказывать императору все, что знала о Григории, «Божьем человеке», пришедшем из Сибири. Все трое говорили о нем, и великой княгине даже пришлось еще раз начать свой рассказ с начала. Как давно государи не были так веселы и так полны надежды!

Царица быстро вернулась к больному малышу; глядя на бледного как мертвец ребенка, чья нога по-прежнему была поджата, она все-таки чувствовала себя легче: она теперь могла надеяться!

Потом она ушла, снова вспомнив слова Филиппа, сказанные перед расставанием с нею. Неужели этот момент пришел? Бог наконец услышал ее жаркие молитвы и прислал ей в помощь нового «друга»?

Через несколько дней Николай и Александра сидели в рабочем кабинете императора. Было около девяти часов вечера, и Аликс с нетерпением считала минуты. Она уже несколько раз подбегала к двери послушать, не звучат ли в коридоре шаги, и возвращалась к супругу, сидевшему за письменным столом, в волнении восклицая: «Он идет», но каждый раз испытывала разочарование. Часы на камине пробили девять, а долгожданного гостя все не было. Императрица почувствовала, как ее начинает накрывать волна непередаваемой тревоги; ее дыхание стало сдавленным, на щеках появились красные пятна.

Царь тоже волновался. Он листал доклады и другие документы, скопившиеся у него на столе. Ему сообщали о новых покушениях, бунтах из-за указа, который должен был положить конец мятежам в различных губерниях, но до сих не был подписан. Как же его утомляли все эти новые революционные идеи! В последнее время императору не удавалось даже разбирать свою ежедневную порцию бумаг в те неприятные часы, что он отводил работе, и ему приходилось проводить за письменным столом также часть ночи.

В тот вечер ничего не ладилось; Николай отлично умел скрывать свое волнение, он не хотел тревожить Аликс, но затянувшееся ожидание нервировало и его. Крестьянин Григорий произвел на него столь же глубокое впечатление, как и на императрицу. Отец Григорий был простым мужиком, это верно, но он выглядел таким простым, искренним, так смотрел в лицо, что это сразу брало за душу. Его умные речи также удивили Николая и Аликс.

Царь перебирал своих министров, генералов, адъютантов, и ни один из них не казался ему таким же естественным, таким же доброжелательным и добрым, как Григорий Распутин. Простой крестьянин заявил, что готов исцелить маленького Алешу, и это обещание очень успокоило Аликс. С того дня, как Стана рассказала ей о чудесной силе этого человека, императрица исполнилась надежды. Но что, если он не придет! Хотя Стана обещала привезти его из Сергиевки в Царское Село в собственном экипаже не позднее, чем к девяти часам.

Император встал и положил руку на плечо супруги.

– Не волнуйся, солнышко, – сказал он. – Нет ни малейшей причины нервничать!

И действительно, были приняты все меры, чтобы «необыкновенный человек» смог попасть в императорский дворец, не привлекая внимания, спокойно благословить Алешу и использовать свою силу для его исцеления. Если бы отец Григорий шел во дворец обычным путем, ему пришлось бы миновать три контроля «дворцовой полиции», «собственного его величества конвоя» и «сводного пехотного полка». Его бы остановили раз двадцать, как и всякого, кто попытался бы попасть к императору, двадцать раз спросили бы его имя, которое записали бы в двадцать регистрационных книг. Позвонили бы по телефону известить дежурного офицера, предупредили бы Охранное отделение и, наконец, спросили бы дозволения у дворцового коменданта. Ответ этого высокопоставленного лица прошел бы через многие кабинеты, прежде чем визитеру было позволено войти. И то не было гарантии, что какой-нибудь охранник не проявит излишнего рвения и попросту не отправит чужака восвояси.

Император и императрица действительно были окружены многочисленным кордоном шпионов в форме и в штатском: каждый визит строго контролировался, за каждым шагом государей внимательно следили и записывали в двадцати регистрах. Сколько раз Аликс с горечью повторяла супругу: «Мы здесь пленники, мой бедный Ники!»

Но в этот раз во дворце были приняты все предосторожности, чтобы избежать этих неприятностей. Распутин должен был войти через заднюю дверь и незамеченным проследовать до покоев государей. К этой двери вела потайная лестница, и Мария Вишнякова, верная няня цесаревича, ждала там прибытия чудотворца, чтобы проводить его по темным коридорам к царю. Великая княгиня Стана должна была довести Григория Ефимовича до этой двери; она не привлекла бы к себе внимания, поскольку была хорошо знакома охранникам, стоявшим на постах. Действительно, она часто проходила этим путем, будучи постоянной гостьей Царского Села. Итак, все было подготовлено, и визит Распутина должен был пройти незаметно.

Только император собрался в очередной раз перечислить жене все принятые меры предосторожности, как дверь резко распахнулась, и Григорий, сибирский крестьянин, одетый в черный кафтан, с растрепанными волосами и длинной бородой, ворвался в рабочий кабинет императора. Сзади шла Вишнякова. Скрестив руки на груди, как все женщины из народа, выражая восхищенное удивление, распахнув глаза и открыв рот, она казалась статуей изумления. В этом состоянии она, казалось, забыла, что находится в присутствии императора и императрицы.

Григорий, с самого прихода сочувственно смотревший на провожатую, приведшую его сюда, смеясь, сказал ей:

– Ну что, матушка, теперь так и будешь глазеть на меня?

При этих словах няня вспомнила, где находится, покраснела до ушей, быстро сделала реверанс и попыталась как можно быстрее ускользнуть. Однако уже в дверях остановилась снова, словно приклеившись к полу от невероятного зрелища: широко улыбаясь, Григорий подошел к государям и фамильярно шумно расцеловал императора Всероссийского и его жену!

Когда Григорий осторожно вошел в комнату больного, а за ним следовали царица и Вишнякова, все ожидали, что впереди у цесаревича еще одна тяжелая ночь, наполненная стонами и болью, как и многие другие перед ней.

Алеша лежал на кровати, его лицо было искажено от страданий, нога по-прежнему конвульсивно поджата. Вишнякова ласково спросила, как он себя чувствует. Ребенок даже не ответил, только тихо стонал. Казалось, он был без сознания.

Распутин направился к иконам; опустился на колени и начал совсем тихо молиться. Потом поднялся, подошел к кровати больного, склонился над ребенком и перекрестил его.

Алеша открыл глаза и с удивлением посмотрел на этого чужака и длинной бородой, который серьезно и одновременно ласково улыбался ему. Сначала он немного испугался, но почти сразу почувствовал, что этот человек не желает ему зла.

– Ничего не бойся, Алеша, теперь все будет хорошо! – сказал незнакомец мелодичным голосом больному ребенку. – Вот видишь, вот видишь, Алеша, – продолжал он, легко водя рукой по всему телу мальчика, от головы до ног. – Вот видишь, я изгоняю из тебя боль. Тебе больше не будет больно, и завтра ты будешь совсем здоров. Вот посмотришь, как весело мы с тобой будем играть вдвоем!

Все еще немного робея, ребенок повеселел от этих немного неловких ласк широкой грубой руки и заулыбался.

– Знаешь, когда я был таким же маленьким, как ты, я играл… У меня были замечательные игры, которые тебе незнакомы, но я тебя им научу!

И Григорий начал рассказывать о проделках, которые устраивал у себя в деревне вместе с другими крестьянскими ребятишками. Потом заговорил об огромной Сибири, такой большой, что ей конца и края не видать. И вся эта страна принадлежит его папе и маме, а однажды будет принадлежать самому Алеше; но для этого он сначала должен выздороветь и вырасти большим и сильным. В Сибири огромные леса, широкие степи и люди, совсем не похожие на тех, что живут в Петербурге.

Наконец незнакомец сел у изголовья кровати, взял ручки ребенка в свои крестьянские ладони и стал дружески гладить их. Когда Алеша снова будет хорошо себя чувствовать, он свозит его в Сибирь и покажет все, что только можно там увидеть. Потому что никто лучше его не знает этот край и живущих в нем людей.

Мальчик очень внимательно слушал эти слова; его глаза открывались все шире и начали блестеть. Он совершенно забыл про свою болезнь и не чувствовал боли. Он вытянул ногу и поднял голову от подушки, чтобы лучше рассмотреть лицо бородатого человека и лучше его слышать.

Императрица, до этого момента молча стоявшая сзади, в испуге подбежала, боясь, что ребенок снова поранится, опершись на руку.

– Осторожней, Алеша! – крикнула она. – Ты же знаешь, что должен быть осторожен!

– Оставь меня, мама! Я хочу послушать, – ответил ребенок и, повернувшись к Григорию, спокойно добавил: – Пожалуйста, рассказывай дальше!

Распутин одобрительно улыбнулся.

– Ты прав, Алеша, – приветливо сказал он, – тебе больше не больно. Пока я возле тебя, с тобой не может произойти ничего плохого!

И он снова заговорил о Сибири, рассказывая взволнованному ребенку историю про конька-горбунка, про слепого рыцаря, про Аленушку и Иванушку, про неверную царевну, превращенную в белую гусыню, про царевича Василия и прекрасную принцессу Елену. Григорий рассказывал о деревьях и цветах Сибири, которые наделены даром речи и могут разговаривать между собой. Впрочем, и у животных есть свой язык, который он выучил еще в детстве и знал, о чем переговариваются в конюшне лошади.

Ребенок повернулся к няне:

– Ты видишь, Мария, животные разговаривают! Я тебе всегда это говорил, а ты, большая и глупая, ничего об этом не знаешь!

Вишнякова, внимательно слушавшая рассказы Распутина и сама увлеченная ими, широко раскрыла глаза и покачала головой с понимающим и убежденным видом.

– А мы оба знаем, что животные умеют разговаривать, – продолжал мальчик, поворачиваясь к Григорию. – Правда, ты мне расскажешь, что слышал от лошадей?

Однако было уже поздно, и Распутин с улыбкой ответил:

– Завтра, Алеша, завтра, я расскажу тебе еще больше!

Императрица тоже пообещала сыну, что добрый батюшка вернется завтра вечером, но ей понадобилось еще некоторое время, чтобы убедить ребенка. Он теперь совсем не ощущал боли и готов был слушать своего нового друга всю ночь. Григорий Ефимович попрощался с ним. Когда он уже был на пороге, Алеша крикнул ему еще раз:

– Непременно приходи завтра, батюшка! Я точно не лягу спать до твоего прихода!

Когда двери за гостем закрылись, переменившийся ребенок продолжал с симпатией смотреть на место, где только что был человек с большой бородой.

– Кто это такой, Мария? – спросил он наконец Вишнякову.

– Святой паломник, Алеша, – ответила та, словно очнувшись ото сна. – Святой, который тебя исцелит! Твоим папе и маме его послал сам Бог!

– Святой! – восторженно прошептал ребенок, и его отяжелевшие веки сомкнулись.

Императрица вышла из комнаты больного следом за Распутиным, с волнением и благодарностью взяла его руку и, заплакав, поцеловала ее.

Распутин перекрестил ее и сказал:

– Верь в силу моих молитв, и твой сын будет жить!

Григорий Ефимович снова пришел вечером следующего дня, и в последующие дни тоже. Неуклюжий крестьянин и императорской сын стали неразлучными друзьями. Всякий раз, когда приходил отец Григорий, Алексей ждал его с нетерпением и постоянно спрашивал у своего окружения, когда за ним пошлют, потому что Григорий умел рассказывать интересные истории.

В один из первых визитов Распутина Алексей радостно бросился ему навстречу, а потом побежал в рабочий кабинет императора, крича:

– Папа, папа, новый вернулся!

Прозвище закрепилось, и скоро вся семья называла Распутина не иначе как Новый. Позднее, в память о словечке, придуманном цесаревичем, царь официально присвоил Григорию Ефимовичу фамилию Новый (Новых).

Приходя по вечерам во дворец по потайной лестнице, Распутин первым делом целовал царя и царицу, потом все рассаживались поудобнее, чтобы послушать рассказы Григория о жизни сибирских крестьян и о его паломничествах. В такие вечера цесаревичу разрешалось ложиться спать позже, и Распутин усаживал его, укутанного в длинный домашний халат, к себе на колени. Цесаревич с восторгом слушал все, что рассказывал отец Григорий. Впрочем, маленький Алеша был не единственным, кто проявлял интерес, его старшие сестры и даже царь с царицей внимательно вслушивались в слова этого необыкновенного человека.

– Распутин, – рассказывал однажды один крупный чиновник, – сумел завоевать доверие и дружбу государей. Он умеет их подбодрить, развеселить, утешить. Но также умеет и заставить их плакать, потому что не щадит их в своих речах и часто устраивает им довольно грубую встряску. А еще рассказывает им забавные истории, так что теперь они больше не могут без него обходиться.

Всякий раз, когда Григорий Ефимович приходил во дворец, старшим дочерям царя всегда было что рассказать ему по секрету. Он был их интимным советчиком, и они делились с ним своими маленькими тайнами, какие бывают у юных девушек. Когда одной из них начинал нравиться некий офицер, она спешила рассказать об этом доброму Григорию Ефимовичу, а если его не было рядом, писала ему, чтобы попросить «мудрого совета».

Великая княжна Ольга Николаевна, которой понравился офицер по имени Николай, однажды написала Распутину из Ливадии такое письмо:

«Мой милый, дорогой, любимый друг. Так жалко, что давно тебя не видела. Часто очень хочу тебя видеть и много о тебе думаю. Где ты будешь на Рождестве? Пожалуйста, напиши мне письмо, я так их люблю от тебя получать.

Помнишь, что ты мне говорил про Николая? <…> но правда, если бы ты мог знать, как это трудно, когда я вижу, то ужасно. Прости ты меня, пожалуйста, я знаю, наверное, это не очень хорошо, мой добрый друг. Дай Бог, мама дорогая в эту зиму не будет больше хворать, а то это будет совсем страшно грустно и тяжело.

Так бываю рада видеть от времени до времени отца Феофана. Раз его видела в новом соборе в Ялте. Наша церковь здесь ужасно миленькая. До свидания, дорогой, очень любимый друг. Пора пить чай. Помолись за очень верную тебе и горячо любящую тебя твою Ольгу».

Татьяна, вторая дочь царя, также неоднократно писала Григорию Ефимовичу.

«Мой дорогой, мой верный, мой единственный друг! – пишет она в одном из своих писем. – Я очень хотела бы тебя видеть. Я видела тебя во сне. Я всегда спрашиваю маму, когда ты приедешь сюда. Я буду очень рада, когда я кланяюсь вам всем. Целую тебя и поздравляю тебя с Новым годом и желаю всякого здоровья, весело провести Новый год. Я о тебе всегда думаю, что ты такой добрый, и желаю тебе всякого здоровья! <…> Мама сказала, когда ты приедешь, тогда я поеду к Ане в дом и тогда тебя увижу и мне будет приятно. Твоя Татьяна».

Но, естественно, больше всех дорожил своим другом маленький цесаревич. Загадочная личность этого сибирского крестьянина сильно занимала воображение и фантазию ребенка. Стоило ему при малейшем недомогании услышать голос Распутина, как боли сразу прекращались. Когда наследник жаловался, например, на головную боль, одна из его сестер подзывала к телефону Распутина, а затем передавала трубку ребенку. Тогда Григорий Ефимович ласково разговаривал с ним, рассказывал короткую историю и обещал приехать завтра. В большинстве случаев этого оказывалось достаточно для того, чтобы успокоить Алексея.

Одна почитательница Распутина оставила описание телефонного разговора, свидетельницей которого стала. Она как раз была у Григория Ефимовича, когда раздался звонок: звонили из Царского Села. Распутин встал и подошел к аппарату.

– Что? – спросил он. – Алеша не спит? Ушко болит? Давайте его к телефону.

Он сделал присутствующим знак не шуметь и продолжил:

– Ты что, Алешенька, полуночничаешь? Болит? Ничего не болит. Иди, сейчас ложись. Ушко не болит. Не болит, говорю тебе. Слышишь? Спи!

Через пятнадцать минут из дворца позвонили снова: у цесаревича прошла боль, он спокойно заснул.

Вся императорская семья обожала Григория Ефимовича. Родители, дети все скоро стали называть его «отец Григорий», «Друг», «старец». Он часто присутствовал на богослужениях в склепе Федоровского собора, отправляемых отцом Васильевым. Царица и мальчик находились тогда возле него, чтобы получать причастие одновременно с крестьянином Григорием, а после принимать поцелуй мира, который Распутин запечатлевал на лбу императрицы, целовавшей ему руку.

В дневнике императора имеется несколько коротких записей относительно первых визитов Распутина в Царское Село. Начинаются они так: «Познакомились с человеком Божиим – Григорием из Тобольской губ.».

Через некоторое время император записал: «Вечером были на Сергиевке и видели Григория!»

Через несколько месяцев он записал в той же тетради: «Сегодня вечером без четверти шесть к нам приехал Григорий, он привез икону св. Симеона Верхотурского, видел детей и поговорил с ними до 7½».

И как отблеск влияния Распутина можно прочитать: «Обедали Милица и Стана. Весь вечер они рассказывали нам о Григории».

Приезды старца в Царское Село не долго оставались незамеченными. Шпионская служба функционировала отменно, и скоро весь двор узнал о появлении «чудотворца», хотя тот и приходил по потайной лестнице. Агенты генерала Спиридовича[9] действительно присматривали за черным ходом во дворец и точно информировали своего шефа о каждом визите Распутина. Скоро все придворные были охвачены возмущением против «этого мужика», который посмел «пролезть в семью венценосцев», и против Григория Ефимовича начались интриги.

Манеры Распутина могли только усилить ужас и негодование придворных. Григорий совершенно не изменил своим крестьянским привычкам, например, находясь во дворце, он мог с силой садануть кулаком по столу, если с ним не соглашались, и вообще обращался с императором как с равным.

Атаку против Распутина начала гувернантка царских дочерей. Старец взял привычку, являясь вечером во дворец, заходить к великим княжнам, уже лежавшим в постелях, чтобы благословить их. Мадемуазель Тютчева, на которую был возложен присмотр за великими княжнами, пожаловалась императору, подчеркнув шокирующий характер подобных визитов, и получила от того заверения, что он запретит Распутину входить в спальни девушек.

Месье Жильяр, воспитатель цесаревича, мало что знал о новом друге своего маленького воспитанника. Он много раз пытался перевести разговор на Распутина в присутствии государя и государыни, чтобы выразить свое осуждение, но все было тщетно. Казалось, между Николаем, Александрой и детьми существует тайный уговор никогда не касаться распутинской темы при Жильяре. И действительно, царица запретила детям говорить о Григории Ефимовиче с наставником. Ей казалось, что тот никогда не сможет понять истинное значение и святость Распутина. Таким образом, она избегала неприятных объяснений.

Между тем поток слухов и скандальных историй среди статс-дам ширился. Рассказывали, будто после первого своего визита в Царское Село Распутин хотел соблазнить няню Вишнякову и даже изнасиловал ее. Она пошла жаловаться императрице, но та якобы не пожелала ей поверить и сурово отчитала.

Скоро при дворе разнеслась весть, что царица своими руками вышивает рубашки Распутину, а тот – негодяй и развратник, уже скандально прославившийся в родных краях своими пороками. Потому, дескать, ему и дали фамилию Распутин. Последняя история дошла до ушей императрицы, которая решила выяснить данный вопрос. Она отправила в Покровское доверенного человека с заданием собрать сведения о Григории Ефимовиче. Ей сообщили, что фамилия Распутина никак не связана с его образом жизни. Село Покровское раньше называлось Падкино Распутье, потому многие его жители с давних времен носили фамилию Распутин.

Новые клеветнические истории и новые подозрения скоро породила дружба, возникшая между старцем и тибетским доктором Бадмаевым. Их часто видели вместе, и пошел слух, что Распутин лечит наследника порошками, поставляемыми из бадмаевской «аптеки». Некоторые придворные уверяли, будто Бадмаев держит Распутина в курсе каждого улучшения состояния здоровья цесаревича, а Григорий выбирает эти моменты для приездов в Царское Село, чтобы затем давать понять, что счастливая перемена вызвана его молитвами.

Граф Фредерикс, старый министр, всегда очень тактичный, счел благоразумным, как и в других деликатных ситуациях, притвориться, будто ничего не знает об этой истории, вызвавшей во дворце такое возбуждение. Когда спрашивали его мнение о Распутине, он с любезной и предупредительной улыбкой отвечал, что не знает никого с такой фамилией. Так он избегал опасности высказаться за или против.

Из царских адъютантов только адмирал Нилов, «придворный медведь», никогда не бывавший трезвым, попытался напрямую выступить против Распутина, чья грубость намного превосходила его собственную. Но он нарвался на обидную отповедь со стороны императора, дал задний ход и поспешил продемонстрировать максимальную любезность по отношению к Григорию Ефимовичу. Лишь много позже он предпринял новую попытку против него, впрочем, со столь же малым успехом.

Остальные адъютанты не рисковали высказывать даже малейшей критики в отношении нового «святого». Все – Саблин, Ломан, князь Путятин, Мальцев и остальные, явно недовольные тем, что Распутин забирал все большую власть, – все же старались поддерживать с ним наилучшие отношения, насколько это было возможно. Особенно это удалось полковникам Ломану и Мальцеву, ставшим вскоре регулярными «почтальонами» между царицей и ее «другом».

Появление при дворе Григория произвело сильное оживление в различных политических салонах, и все бизнесмены, интриганы, авантюристы и шпионы, вращавшиеся в этих кругах, пришли в лихорадочное возбуждение. Шталмейстер Бурдуков одним из первых правильно оценил изменившуюся ситуацию в Царском Селе: теперь нельзя было довольствоваться доступом к уху императора через посредство камердинера и адъютантов, следовало немедленно завоевать расположение «отца», поскольку, став всемогущим, он был «царь над царями».

Все эти люди с невыразимой радостью констатировали, что этот «царь над царями» охотно принимает деньги, продукты, пьет мадеру, любит мещанок, светских дам, а также проституток и служанок, которых всех с удовольствием целует и простодушно мнет груди. Очень скоро гости Бурдукова научились извлекать из человеческих слабостей «святого» выгоду для своих дел. Баронесса Розен и ее интимная подруга княгиня Долгорукова также блестяще в этом преуспели. Этот салон посещало много женщин, готовых в любой момент удовлетворить самые большие требования Распутина, а поскольку, вдобавок к этому, «инженер» следил за качеством вин, Григорий Ефимович очень скоро стал предпочитать дом баронессы всем остальным; там, окруженный графинями и куртизанками, он мог рассказывать о дворе, глуша большими бокалами мадеру.

Успех старца вызвал ликование в салоне графини Игнатьевой. Ведь именно там Григорий Ефимович получил первые признание и почести, там впервые поверили в его святость. Поэтому его появление в Царском Селе воспринималось не меньше, чем неслыханный триумф для кружка Игнатьевой. Все реакционные политики, которые сначала нашли его речи более чем разумными, теперь заговорили об их божественности и величии; женщины, имевшие счастье его видеть, впадали в любовный экстаз. Теперь чаще, чем когда-либо, проходили послеобеденные собрания, на которые съезжались поговорить о новом «необыкновенном человеке», повторяли его чудесные слова, и каждый уверял, что тот – новый мессия. Какой же неожиданной и в то же время восхитительной сенсацией было принимать нового Искупителя, видеть его, разговаривать с ним о земном и небесном, пить чай возле него, куря папиросу. Это делало петербургское общество исключительным: и правда, где еще в целом мире можно было встретить такое?

Однако визиты Распутина в императорский дворец прекратились, потому что царь, выведенный из себя болтовней, становившейся все громче, счел разумным, дабы пресечь ее, впредь встречаться с Григорием Ефимовичем только на нейтральной территории. Такое место было быстро найдено, когда Анна Вырубова переехала в маленький домик возле Александровского дворца. Анна познакомилась со старцем у великой княгини Милицы и так же уверилась в его святости, как ее царственная подруга. В простоте своей души она твердо верила, что Григорий Ефимович был послан Богом и призван Небом следить за благополучием венценосцев и защищать их самих и их сына от несчастий. Она с большим удовольствием играла роль хозяйки дома и организовывала у себя встречи Александры и Григория.

Вскоре царица выразила желание познакомиться с семьей Распутина и сдружить ее со своими собственными детьми. Дочь Распутина Матрена дает милое описание их первой встречи в доме Анны:

«Мы выехали в Царское Село в придворной карете. Помню, как я дрожала в лихорадке, входя к госпоже Вырубовой. Царица еще не приехала; в ожидании мы все уселись на мягкий диван. Гостиная была мило меблирована, повсюду этажерки, уставленные бесчисленными безделушками; на стенах много гравюр и фотографий.

Неожиданно прозвенел звонок, и почти тотчас мы услышали шорох платья. Берчик, любимый слуга госпожи Вырубовой, открыл дверь, и вошла царица в сопровождении своих дочерей. Она приветствовала нас доброй улыбкой, а мы почтительно поцеловали ее руку. Потом она села и пригласила нас последовать ее примеру.

Великие княжны окружили нас, Варю и меня, и принялись расспрашивать:

– Сколько тебе лет? Чем ты занимаешься? Тобой довольны в школе?

Они говорили так быстро, что моя сестра и я едва успевали удовлетворять их любопытство.

Царица разговаривала с моей матерью и время от времени бросала на меня взгляд своих прекрасных светлых грустных глаз. Я почувствовала, что должна с ней заговорить, и, вооружившись смелостью, спросила:

– Мама (мы называли царицу мамой, потому что считали ее матерью всей России), скажите, у вас много слуг?

Царица, засмеявшись, ответила:

– Да, мое сердечко!»

Эти встречи императорской семьи с семьей Распутина повторялись много раз, и очень быстро между детьми завязалась настоящая дружба.

А тем временем Григорию Ефимовичу надо было одолеть нескольких опасных соперников. Все это были «просветленные», чудотворцы, подвизавшиеся при дворе ранее и теперь видевшие, как падает их фавор. Доктор Бадмаев оказался самым умным из всех: он немедленно стал на сторону Распутина и даже подружился с ним. Иоанн Кронштадтский волей-неволей поступил так же, поскольку это он объявил Григория святым в Санкт-Петербурге: так что теперь Иоанну, ясновидцу, невозможно было признаться в своей ошибке и назвать Григория шарлатаном; хотя он с удовольствием сделал бы это.

Но мелкие чудотворцы, вроде блаженных, от появления Распутина пришли в настоящую ярость. У Мити Колябы один за другим случилось несколько эпилептических припадков, а псаломщик Егоров, как обычно, истолковал его крики, завывания и размахивания культями: это были заклинания, призывающие всякого рода проклятия на вновь прибывшего. Блаженную Дарью Осипову охватила страсть к Распутину; стоило ей его заметить, как она начинала донимать его любовными речами.

Почти в одно время с Распутиным в Царском Селе появился новый юродивый: паломник Олег. Но Григорий Ефимович отделался от этого конкурента без труда. Точно так же, как и от «озаренного» монаха Мадария, желавшего попытать удачу при дворе, но вынужденного незамедлительно освободить место.

Что же касается старца Василия, еще одного странника, о котором в то время начали говорить, он сумел втереться в доверие к Распутину, и чудотворец принял младшего коллегу под свое покровительство, защитив тем самым от нападок архиепископа.

Потребовалось несколько лет, прежде чем влияние Распутина стало ощущаться за рамками императорской семьи. До того момента старец старался не привлекать внимания государей попытками влиять на них, не будучи до конца уверен в благополучном исходе. Но мало-помалу он стал вмешиваться в государственные дела, особенно в относящиеся к религиозной политике.

Когда в 1911 году освободилось место епископа Тобольского, Григорий сумел убедить императора назначить на эту епархию монаха Варнаву, человека простого и совершенно необразованного, не обращая внимания на возражения Синода. Прежде чем стать монахом, Варнава был простым садовником в монастыре, но Распутин, давно с ним знакомый, сумел добыть ему такое высокое отличие, воспользовавшись случаем, чтобы уязвить кичливое духовенство. Григорий Ефимович, простой крестьянин без образования, давно уже имел зуб на теологию и ее представителей; поэтому с удовольствием унизил Синод и всех князей церкви.

Тем самым он настроил против себя все высшее духовенство и утратил дружеское расположение «истинно русских людей», всеми силами противодействуя их политическим намерениям. При каждом удобном случае он заявлял, что государь должен быть любим и почитаем низшими классами народа, на каковых и основывается его сила.

Конечно, «истинно русские» сами говорили нечто подобное, когда принимали в свои ряды Распутина и произносили слова «народ-богоносец». Но Григорий, будучи настоящим крестьянином, воспринял эти слова буквально и таким образом стал в оппозицию своим покровителям. Однажды, когда у «истинно русских» стали утверждать, что народ – это политический элемент, на который нельзя рассчитывать, потому что его слишком легко поднять на бунт, Григорий с яростью воскликнул:

– Если это так, то разве вина лежит не на тех, кто умышленно держат народ в полном невежестве? Посмотрите на страну: нет ни больниц, ни школ, одни кабаки. Нас, крестьян, травят водкой. Прежде чем возлагать вину на народ и евреев, лучше бы вы начали с уборки у своей двери. В чужом глазу вы и соломинку видите, а в своем не замечаете бревна!

Это и многие другие подобные высказывания восстановили всю реакционную клику против чудотворца. Они развернули против него все свои силы и попытались его свалить. Влияние этой группы было настолько велико, что положение Распутина скоро заколебалось: Григорий Ефимович ясно почувствовал, что не сможет с ней справиться, и совершил сенсационный демарш, опережая враждебные действия своих противников. Он взял свой посох и отправился в паломничество по святым местам Востока, в Киев, в Константинополь и Иерусалим под предлогом, что злые люди нарушили его чистоту и он теперь уже не чувствует в себе достаточных сил для борьбы с сатаной. Своим большим паломничеством он совершал епитимию.

Результатом этого откровения стал огромный рост его влияния на императора. Александра увидела в этом отъезде испытание для своего собственного благочестия. Душевный настрой царицы, в общем, был таким же, как у крестьян села Покровское, когда Григорий вернулся после своего странничества. Точно так же жители села простили «проповеднику из погреба» все его былые грехи и провозгласили святым, точно так же и вера царицы в старца стала непоколебимой. «Святой» мог пьянствовать и распутничать с любыми девицами и женщинами, объяснение было простым: благочестивый человек подвергается большим, чем прочие, атакам демонов. А поскольку после оргий Распутин накладывал на себя суровые епитимии, царица говорила, как крестьяне: «Святой одержал великую победу над демоном!»

Поэтому, когда пошли гулять слухи о весьма сомнительной личной жизни Распутина и когда императрице стали приносить неоспоримые доказательства его провинностей, ее глубокая внутренняя убежденность в святости «друга» нисколько не поколебалась. Когда ей рассказывали, что Григорий целовал ту или иную женщину, она говорила о поцелуях мира первых апостолов; когда ей говорили об оргиях Распутина, она видела в этом лишь «клевету на святого человека», «дьявольские козни», с которыми он без труда справится.

Своим паломничеством Распутин самым наглядным образом демонстрировал, что сумел «вырваться из когтей сатаны» и по возвращении из Святой земли был встречен царицей с любовью и почитанием.

Но скоро над старцем нависла новая угроза. Председатель Совета министров Коковцов счел опасным все возрастающее могущество Григория. Еще предшественник Коковцова Столыпин возмущался по поводу «грязного мужика», но он не стал настаивать на его удалении, когда увидел, что его намеки были приняты монархом с весьма большим неудовольствием. Однако Коковцов с самого начала почувствовал глубокое отвращение к Распутину и решил как можно скорее избавить столицу от его присутствия.

В качестве бывшего министра финансов он сначала предложил старцу двести тысяч рублей при условии, что тот немедленно и навсегда уберется в Покровское. К его огромному удивлению, Распутин наотрез отказался, заявив, что готов уехать, если того потребует «папа», но купить его нельзя. Тогда глубоко уязвленный таким ответом председатель Совета министров обратился напрямую к императору и попытался ему объяснить, что Распутин – обыкновенный авантюрист, против которого восстает все общественное мнение.

Но царь высокомерным жестом прервал Коковцова и презрительно спросил:

– Вы обращаете внимание на газеты?

– Да, ваше величество, – ответил министр, – я обращаю внимание на написанное в газетах, когда они нападают на особу императора. А в данном случае самые лояльные издания полны язвительной критики!

Царь поскучнел.

– Эта критика идиотская, – сказал он. – Я знаю Распутина.

Коковцов был очень смущен, но еще раз взмолился к государю во имя династии выслать Распутина из столицы. Наконец император холодно произнес:

– Я сам скажу ему, чтобы он уехал и больше не возвращался.

Он действительно с крайней деликатностью попросил старца на некоторое время уехать из Санкт-Петербурга. Григорий не заставил себя упрашивать и начал собирать вещи. Прощаясь с Александрой и Николаем, он сказал им:

– Я знаю, что злые люди пытаются лишить меня вашей дружбы. Не слушайте их! Если вы расстанетесь со мной, то меньше чем через полгода потеряете и сына, и трон!

Царица разразилась рыданиями и воскликнула:

– Как мы можем расстаться с тобой, если ты наш единственный защитник и лучший друг?

Она упала перед Распутиным на колени и попросила его благословения.

Была осень, и вся императорская семья находилась в Польше, в Беловежской Пуще, в Скирневице, где император охотился на зубров; действительно, в густых лесах региона водилось много этих редких животных.

В этом удаленном месте однажды и случилось новое несчастье. Цесаревич катался на лодке. При возвращении, прыгая на сушу, он поскользнулся и ударился коленом о камень; сразу же возникло сильное внутреннее кровоизлияние. Ситуация в дальнейшем еще более ухудшилась, потому что царица, воспользовавшись мимолетным улучшением, решила взять его с собой на прогулку в автомобиле. Тряска на дороге причиняла мальчику ужасные страдания, и по приезде в охотничий домик Алексея отнесли в его комнату ни живого ни мертвого.

Кроме того, врачи констатировали абсцесс в паху, потом нога начала опухать, и, наконец, стала тревожно подниматься температура. Алексей безостановочно плакал и стонал, отбивался от любых попыток ощупать поврежденную ногу, поскольку даже малейшее прикосновение причиняло ему невыносимые страдания. Скоро его состояние ухудшилось до такой степени, что врачи сочли неизбежным смертельный исход. Проявились симптомы заражения крови, и приходилось ожидать самых тяжких последствий.

По всей России было приказано служить обедни за здоровье цесаревича, а родители не решались отойти от него. Императрица, пытаясь успокоить ребенка, один раз произнесла имя Григория. Алеша тут же открыл глаза и, глядя на мать, повелительно потребовал привести к нему «батюшку». К вечеру его состояние еще больше ухудшилось, и царица, тайком от врачей и придворных, послала свою подругу Анну Вырубову телеграфировать Распутину, который находился тогда в Покровском, помолиться за больного. Ответ пришел императрице поздно ночью и произвел на нее глубокое впечатление.

Следующим утром, когда все собрались в гостиной узнать новости о цесаревиче, Александра появилась со странной улыбкой на губах. Врачи, правда, не отметили никакого улучшения, но она совершенно не волновалась, потому что получила телеграмму от отца Григория. Достав депешу, она зачитала ее присутствующим: «Бог увидел твои слезы и услышал твои молитвы. Не печалься. Твой сын будет жить. Не давайте докторам его больше мучить».

Потом императрица побежала в комнату к больному и показала ребенку телеграмму. Когда тот услышал, что Григорий Ефимович обещает ему выздоровление, он очень обрадовался, и жар его немедленно спал. Через несколько часов маленький больной уже не страдал.

Врачи снова обследовали его и убедились, что абсцесс уменьшается, можно считать кризис завершившимся. Они заявили, что подобные случаи происходят крайне редко и что природа иной раз сама спасает ситуацию там, где бессильна медицина. Но когда Александра вечером осталась со своим мужем и Анной, она намекнула, что чудесное исцеление Алексея стало возможным лишь благодаря вмешательству Распутина.

Через несколько дней цесаревича уже можно было перевезти в Царское Село, и тогда императрица добилась вызова Распутина из Покровского. Царица уверяла, что его присутствие в столице необходимо для здоровья ребенка, потому что всегда существовала опасность новой беды, и только Григорий Ефимович мог его спасти.

Много позже, по время войны, с Алексеем случился еще один несчастный случай, и снова Распутин был вызван ему на помощь. Когда царь принял на себя обязанности Верховного главнокомандующего, ему приходилось часто выезжать в Ставку, сначала в Барановичи, затем в Могилев. Вопреки мнению Распутина, энергично возражавшему против этого, император захотел взять с собой цесаревича, который теперь уже был почти что юношей. Едва императорский поезд тронулся с места, как цесаревич, прижимавшийся лицом к оконному стеклу, стукнулся о него из-за рывка состава и разбил себе в кровь нос. Болезнь мальчика при каждом таком случае могла привести к смертельному исходу, потому что в то время врачи еще не научились останавливать кровотечение при гемофилии. Доктор Деревенко, врач, сопровождавший царя, безуспешно пытался оставить кровотечение имевшимися в его распоряжении средствами. Пришлось возвращаться в Царское Село; ребенок был крайне слаб.

Императрица, которой сообщили о случившемся, немедленно послала Анну Вырубову искать Распутина. Тот быстро приехал в Александровский дворец, перекрестил больного, некоторое время помолился перед иконами, а затем сказал:

– Благодарите Бога! Он еще раз позволяет мне спасти жизнь вашему сыну!

Когда Распутин подошел к постели ребенка, тот успокоился, а через несколько часов стало заметно очевидное улучшение: температура снизилась, кровотечение уменьшилось, а потом совсем прекратилось. Распутин вернулся из Царского Села радостный и рассказывал всем своим друзьям, что царь впредь дважды подумает, прежде чем пренебречь его советами.

Все время значительное влияние на решения, принимаемые монаршей четой, оказывало состояние здоровья наследника. Еще до рождения Алексея всевозможные «маги» и «чудотворцы» стали всемогущими при дворе: они обещали императрице рождение сына. Но позднее, когда ребенок постоянно находился между жизнью и смертью, тот, кому удавалось его спасти в безнадежных случаях, должен был приобрести исключительное значение. Какими бы ни были объяснения, даваемые при дворе этим чудесным исцелениям, или успокаивающее влияние Распутина побеждало болезнь, или цепь невероятных совпадений, в любом случае императрица всегда была убеждена в том, что каждый раз Бог совершал чудо при посредничестве святого человека Григория.

И прежние царскосельские чудотворцы оказывали влияние на политические события; доктор Филипп, например, присутствовал вместе с императором на заседаниях Совета министров; во время Русско-японской войны царь советовался с блаженным Митей Колябой; наконец, доктор Бадмаев был его частым советником в дипломатических делах.

Так что нет ничего удивительного в том, что Распутин не ограничился участием в семейных и религиозных делах и занял заметное положение при дворе; тем более что императрица жаждала увидеть, как «Божий посланец» проявит свою мудрость в государственных делах: она твердо верила в его просветленность и помнила пророчество Филиппа, что небо пошлет государям настоящего советчика и друга.

Родившуюся у «истинно русских людей» идею попытаться воспользоваться личностью Распутина в собственных политических целях использовала и царица, верившая, что Россию и династию может спасти только человек из народа и появление простого крестьянина Григория связано с этим. Бог послал своему любимому царю этого просветленного мужика, чтобы заполнить пропасть между государем и народом и чтобы император узнал, что на самом деле на душе у России.

Чем больше вульгарное поведение Распутина и его некультурные манеры, его грубые и часто оскорбительные слова контрастировали со строгим придворным этикетом, тем сильнее императрица, начинавшая опасаться за изолированность своей «идиллии», ощущала, что имеет дело с подлинным представителем народа. Она чувствовала, что этот человек, в отличие от всех прочих, допущенных ко двору, не пытается скрывать правду под любезностью и угодливостью. Он откровенно говорил то, что думал и чувствовал. В ее глазах Григорий Ефимович был посланцем Неба, отправленным донести до царя голос народа наперекор подлости придворных.

Поначалу император был более осторожен и сохранял сдержанность в отношении Распутина. Царица, которую все это глубоко огорчало, поставила себе цель победить эту недоверчивость. Она от всей души заклинала супруга прислушиваться к словам «друга» и постоянно внушала, что старец, посланный Богом, желает ему добра сильнее, чем кто бы то ни было.

Во время войны, когда император находился в Ставке, Александра никогда не забывала в своих письмах напомнить о святости Распутина и попросить Николая точно следовать советам «друга».

Например, она писала ему: «В „Друзьях Бога“ один из стариков сказал, что страна, где Божий человек помогает Государю, никогда не погибает. Это верно – только нужно слушаться, доверять и спрашивать совета – не думать, что Он чего-нибудь не знает. Бог ему всё открывает. Вот почему люди, которые не постигают Его души, так восхищаются Его умом, способным все понять. И когда Он благословляет какое-нибудь начинание, оно удается, и если Он рекомендует людей, то можно быть уверенным, что они хорошие люди. Если же они впоследствии меняются, то это уже не Его вина – но Он меньше ошибается в людях, нежели мы, – у Него жизненный опыт, благословенный Богом».

В другой раз она написала супругу: «Ангел мой, вчера мы обедали с нашим Другом у Ани. Все было так мило, мы рассказывали про наше путешествие, и Он сказал, что мы должны были прямо поехать к тебе, так как доставили бы этим тебе большую радость и „благодать“, а я боялась помешать тебе! Он умоляет тебя быть твердым и властным <…>. Ты знаешь гораздо больше, чем этот человек[10], и все-таки позволяешь ему руководить тобой, – а почему не нашему Другу, который руководит при помощи Бога?.. Вспомни, за что меня не любят, – ясно, что я права, оставаясь твердой и внушая страх, и ты будь таким, ты – мужчина, только верь больше и крепче в нашего Друга. – Он живет для тебя и России… Стала ли бы я так писать, если бы не знала, как легко ты можешь поколебаться и меняешь решения и чего стоит заставить тебя держаться своего мнения!.. Главное – верить и полагаться на молитвы нашего Друга, и тогда для тебя и России начнется эпоха благоденствия!»

Императрица до глубины души была уверена в божественной силе старца; она даже верила в его способности управлять природой. Осенью 1915 года густой туман затруднял действия армии, и она написала супругу в Ставку: «Наш Друг постоянно думает о войне и молится. Он говорит, что мы должны предупреждать Его всякий раз, когда происходит нечто особенное. Поэтому Аня рассказала Ему о тумане, и Он выбранил ее за то, что она не сказала Ему раньше; Он говорит, что впредь туман больше не будет препятствовать операциям». В другом письме царица снова расхваливает чудесную силу молитв Распутина: «Пароход „Варяг“, выйдя из Глазго, благополучно прибыл в Гибралтар, люди и груз целы, несмотря на сильную бурю, потому что Он молился в Тобольске…»

Эта безграничная вера в чудесные способности «друга» объясняет также то значение, которое царица придавала некоторым предметам, освященным им. Так, мы видим, что она напоминает императору непременно причесываться расческой, которую благословил Распутин, прежде чем отправляться на заседание Совета министров. Ту же самую рекомендацию она повторяет в телеграмме: «… Иду в церковь поставить свечу перед иконой Богоматери, чтобы Бог был с тобой. Не забудь Его расческу!».

Император, поначалу сопротивлявшийся чарам этого сибирского крестьянина, под влиянием дорогой Аликс все больше подпадал под влияние «друга». Сделать это ему было тем легче, что он с самого раннего детства был предрасположен к мистицизму и вере в «посредников» между небом и землей. Так что впоследствии он восторгался старцем не меньше, чем его супруга. Однажды, во время прогулки, он сказал одному из своих адъютантов: «Когда у меня забота, сомнение, неприятность, мне достаточно пять минут поговорить с Григорием, чтобы тотчас почувствовать себя укрепленным и успокоенным. Он всегда умеет сказать мне то, что мне нужно услышать. И действие его слов длится целые недели!»

Правда, привязанность к «другу» иной раз ставила царя в весьма затруднительное положение, например, когда приходилось давать положительный ответ разного рода ходатаям, которых Григорий попросту отправлял прямиком в Царское Село с рекомендательной запиской. Порой императору, несмотря на все его желание угодить старцу, было трудно с первого раза удовлетворить просьбы людей разных классов общества, которых Григорий счел нужным направить к нему.

Позднее царю удалось убедить Распутина направлять к нему ходатаев только в исключительных случаях, но все равно время от времени это происходило, и у монарха было несколько неприятных объяснений, когда Григорий стал также влиять на царицу в интересах своих протеже.

О том, до какой степени царь уважал и почитал Распутина, «спасителя» своего сына, можно понять по следующему рассуждению Григория, которое тот лично повторил монаху Илиодору: «Однажды Папа обнял меня за плечи и, пристально глядя, сказал: „Григорий, ты Христос, ты истинный Христос!“ Я улыбался, он снова повторил: „Да, ты Христос!“ В другой день сидели мы за столом, папа сказал мне: „Григорий, ходи чаще к нам, когда ты с нами, нам весело, легко, отрадно. Ходи, только ни о ком не проси меня. Ведь знаешь, я тебя люблю и всегда готов сделать все то, что ты скажешь, но мне бывает трудно иногда исполнять твои желания!“»

Следующий эпизод тоже очень характерен: однажды цесаревич за столом спросил: «Папа, правда ли, что Григорий Ефимович – святой человек?» Император повернулся к присутствовавшему придворному духовнику, отцу Васильеву, и попросил ответить цесаревичу. Растерявшийся священник объяснил довольно уклончиво и скорее отрицательно; тогда царь резко встал и прекратил беседу.

Политические идеи Распутина и его манера их реализовывать на практике были связаны с его крестьянским характером; в этом смысле Григорий Ефимович был настоящим представителем народа. Всеми своими манерами и привычками он оставался простым мужиком, он чувствовал то же, что его собратья, и понимал мысли и чаяния простого народа.

Особенно заметно это было, когда ему приходилось выбирать между войной и миром: Григорий Ефимович ненавидел войну так, как ее ненавидит простой народ, знающий, что именно ему придется в первую очередь нести ее тяготы и жертвы. Когда в 1912 году великий князь Николай Николаевич под влиянием жены-черногорки прилагал большие усилия, чтобы добиться от царя вмешательства в балканский конфликт, именно Распутин заклинал монарха воздержаться от этой авантюры.

– Подумай, что будет с тобой и с твоим народом, – сказал он тогда царю. – Твой дед помог болгарам сбросить турецкое иго; и как они отблагодарили за это нашу матушку-Россию? Благословили бы нас наши отцы, пролившие кровь ради этих татар, если бы ты их сыновей послал в этот крестовый поход? Предположим, мы победим! А дальше что? Это значит, что мы должны помогать нашим братьям-славянам! Но разве Каин не был братом Авеля?

Очевидно, что эта речь Распутина произвела на императора глубокое впечатление и сильно способствовала тому, чтобы Россия отказалась от вмешательства в балканский вопрос.

Когда в 1914 году надвинулась угроза войны, опять же Распутин самым энергичным образом представил ему мнение мужиков. К сожалению, старец не мог воздействовать на Николая лично. Он тогда лежал в тюменской больнице, тяжело раненный ударом ножа, нанесенным ему женщиной.

Едва он услышал, что вот-вот разразится война, как сразу отправил императору телеграмму с призывом во что бы то ни стало сохранять мир, что безумие из-за обид сербов развязывать мировой конфликт, который будет иметь самые тяжкие последствия. Но в этот раз его влияние не сработало потому, что он не присутствовал лично. Позднее Григорий Ефимович уверял, что если бы не лежал тяжело раненный, то сумел бы помешать началу войны.

До самой своей смерти Распутин выражал неприязнь к этому злу; он пытался убедить всех в необходимости немедленного заключения мира. Морис Палеолог передает странный разговор, который однажды состоялся у него со старцем по поводу войны:

«В коротких отрывочных фразах, с множеством жестов, он набрасывает предо мною патетическую картину страданий, которые война налагает на русский народ:

– Слишком много мертвых, раненых, вдов, сирот, слишком много разорения, слишком много слез… Подумай о всех несчастных, которые более не вернутся, и скажи себе, что каждый из них оставляет за собою пять, шесть, десять человек, которые плачут. Я знаю деревни, большие деревни, где все в трауре… А те, которые возвращаются с войны, в каком состоянии, Господи Боже! искалеченные, однорукие, слепые! Это ужасно! В течение более двадцати лет на русской земле будут пожинать только горе!.. <…> Видишь ли, когда народ слишком страдает, он становится злым; он доходит иногда до того, что говорит о республике… Ты должен был бы сказать обо всем этом императору».

В разговоре с князем Юсуповым, своим будущим убийцей, Григорий Ефимович сказал ему:

– Довольно войны, довольно крови! Давно пора это все закончить! Что же? Разве немцы нам не братья? Христос сказал, что мы должны любить своих врагов! А какая же это любовь? «Папа» не хочет уступать, и «Мама» заупрямилась в этом вопросе; явно кто-то дает им дурные советы! Кайзер! На нем лежит вина за войну, целую жизнь молиться, и того недостаточно, чтобы искупить это! Если бы не эта проклятая баба, всадившая мне в живот нож, я нашел бы способ помешать этому кровопролитию! В мое отсутствие ваши проклятые Сазоновы и прочие все испортили!

Политические цели войны были ему чужды, как и всей народной массе. Он знал только, что мужик идет на фронт подневольно, из страха перед жандармами. Его проницательность, похоже, однажды дошла до того, что он пророческим тоном объявил, что пролитая на этой войне кровь отольется страшной местью генералам, дипломатам и даже императору.

– Россия ввязалась в войну против воли Господа, – говорил он. – Горе тому, кто отказывается это признать! Чтобы услышать голос Божий, нужно слушать со смирением, но сильные раздуваются от гордыни; они считают себя слишком умными и презирают простых до того дня, когда с неба на них словно молния обрушится кара. Христа возмущают стоны, доносящиеся до него с земли русской. Генералы не переживают от того, что посылают на убой тысячи мужиков; это не мешает им есть, пить и богатеть. Но кровь жертв падет не только на них, она запачкает и царя, потому что царь – отец для мужиков! Я вам говорю: месть Господня будет ужасна!

Не сумев предотвратить войну, он, по крайней мере, старался смягчить некоторые особенно тяжелые для народа мероприятия; так, он сделал все возможное, чтобы помешать призыву в ополчение второго разряда, то есть пожилых крестьян, резонно заметив, что нельзя оставлять поля необработанными. Бездарные генералы в своем безумии полагали, что победа зависит только от массовой мобилизации, и хотели отправить на фронт всех до последнего человека, не думая о потребностях сельского хозяйства и в то время, когда боеприпасов и оружия не хватало для уже поставленных в строй солдат. Распутин атаковал императрицу возражениями против этого проекта, и та написала супругу: «Прошу тебя, мой ангел, заставь Н.[11] смотреть твоими глазами – не разрешай призыва 2-го разряда. Отложи это как можно дальше. Они должны работать на полях, фабриках, пароходах и т. д. <…> Пожалуйста, слушайся Его совета, когда говорится так серьезно, – Он из-за этого столько ночей не спал!»

Распутин вновь вмешался в ход ведения боевых действий весной 1915 года, но на сей раз безуспешно. Он не советовал проводить крупное наступление в Галиции, заявляя самым энергичным образом, что еще не время наступать, что все закончится катастрофой. Но главнокомандующий Николай Николаевич сумел настоять на своем: провал русского наступления и разгром под Горлицей подтвердили предчувствия Григория Ефимовича.

Летом 1916 года Распутин вновь не советовал слишком далеко развивать крупное наступление Брусилова. Он считал, что эта операция выполнила свою задачу, облегчив положение итальянцев, угрожаемых австро-венгерскими войсками, а теперь надо ждать неизбежного крушения Германии и Австро-Венгрии, которое рано или поздно наступит.

Императрица писала царю 24 сентября 1916 года: «Наш Друг совершенно вне себя от того, что Брусилов не послушался твоего приказа о приостановке наступления. Он говорит, что тебе было внушено свыше издать этот приказ <…> теперь же, Он говорит, снова будут бесполезные потери».

Старец вновь вмешался, чтобы избавить народ от мелких несправедливостей, досаждавших ему. Императрица пишет супругу:

«Вчера видела нашего Друга у Ани. Он так хорошо говорил! Он просил меня передать тебе, что неладно с новыми бумажными деньгами: простой человек не может их понять, у нас достаточно денег, а это может вызвать недовольство…

Любовь моя, посылаю тебе две банкноты от нашей Ани, чтобы показать, что одна из них фальшивая. Публика очень недовольна; эти маленькие квадратные бумажки улетают и т. п.; в темноте люди обманывают извозчиков. Умоляю тебя, немедленно запрети эти деньги!»

В другой день императрица пишет: «Наш Друг очень нервничает из-за нехватки мяса. Он считает, что министрам следует созвать крупных торговцев и запретить им повышать цены…»

Здравый смысл предостерегал Григория Ефимовича от зачастую преждевременных радостей по случаю побед; например, он не хотел, чтобы царь торжественно въезжал в завоеванный Лемберг, и утверждал, что для этого следует подождать окончания войны. И действительно, спустя несколько месяцев русские были изгнаны из этого города и противник ступил на российскую территорию.

Продовольственное снабжение в тылу становилось все более и более трудным и создавало Григорию Ефимовичу много забот. Он постоянно требовал энергичных мер против скупщиков продуктов и в конце концов разработал настоящую программу, которую можно оценить как весьма разумную. Например, императрица в одном из своих писем писала: «Его сильно мучит, и Он в течение двух часов почти ни о чем другом не говорил… Дело в том, что ты должен приказать, чтобы непременно пропускали вагоны с мукой, маслом и сахаром… Это в данную минуту даже более необходимо, чем снаряды или мясо… Он считает, что сорок человек старых солдат могут нагружать в час по одному поезду, которые следует отправлять один за другим, но не все к одному месту – некоторые к Петрограду и Москве, другие – к разным другим станциям. Для этого надо сократить пассажирское движение, уничтожить 4-е классы на эти дни и вместо них прицепить вагоны с мукой и маслом из Сибири… Недовольство будет расти, если положение не изменится. Люди будут кричать и говорить тебе, что это неисполнимо… Но это необходимая, важная мера…»

Распутин дал мощное доказательство своего могущества, когда добился смещения с поста Главнокомандующего своего бывшего покровителя, великого князя Николая Николаевича, ставшего его смертельным врагом. Великий князь, поначалу встретивший Григория с распростертыми объятиями, очень быстро заметил, что этот «грязный мужик» становится опасным, и испробовал все способы, чтобы вырвать императора из-под его влияния. Его жена и свояченица, две черногорки, также отдалились от старца, что привело к полному разрыву между ними и императорской семьей. Григорий Ефимович проникся тогда фанатичной ненавистью к Николаю Николаевичу, тем более что тот однажды ответил на телеграмму, в которой старец извещал о своем скором приезде на фронт, коротко: «Приезжай. Повешу!» С того момента Распутин использовал любой случай, чтобы очернить Николая Николаевича в глазах императора и императрицы.

После крупного поражения 1915 года старец все-таки сумел убедить императрицу, что в такой критический момент государь сам должен принять на себя командование армией. Несмотря на оппозицию всех министров, несмотря на нежелание Николая обижать своего дядю, Григорию все-таки удалось добиться смещения великого князя с поста главнокомандующего и отправить его на Кавказ, то есть на очень далекий театр военных действий.

В течение продолжительного времени ни одно назначение не совершалось без совета «друга», теперь нельзя было стать министром, не пройдя предварительно своего рода «экзамен» у Распутина. Те министры, которые не нравились Григорию, недолго оставались на посту. Несколько лет сумел удержаться, несмотря на ненависть к нему со стороны Распутина, разве что только Сазонов.

То, как Распутин, этот «мужицкий канцлер», оценивал достоинства кандидатов, выглядит довольно странно. Ему бы не пришло в голову провести расследование политических симпатий, как обычно делали чиновники двора и сам император. Он не интересовался мнением об этих людях членов императорской династии; для его примитивных инстинктов определяющим был внешний вид. Когда, например, встал вопрос о назначении нового директора Департамента полиции, Распутин вызывал к себе предлагаемого кандидата или отправлялся к нему, пристально и с большим вниманием рассматривал его несколько минут, и «экзамен» заканчивался.

Определенно, это уникальный случай в истории, когда могущественный и влиятельный человек столь оригинально занимался политикой, нисколько не заботясь об основных принципах дипломатии. Интриги и уловки самых ловких куртизанов проваливались, потому что этот мужик принимал решения не на основании каких-то тонких умозаключений, а в соответствии со своим сиюминутным настроением.

Правда, при такой манере действовать он часто оказывал покровительство людям коррумпированным и бездарным, но можно задаться вопросом: а смог ли бы сам император сделать лучший выбор? Во всяком случае, не вызывает сомнений то, что министры, снятые по наущению Распутина, более чем заслуживали этого и что старец всегда первым признавал допущенные им ошибки и старался их исправить.

Следует также отметить, что если Григорий часто вмешивался в дела правосудия, то делал он это всегда в пользу обвиняемого или осужденного. Нельзя привести ни одного примера того, когда Распутин злоупотребил бы своим положением и отправил в тюрьму или в Сибирь личного врага, хотя ему ничего не стоило это сделать, и так на его месте в России поступил бы каждый. Напротив, все те, кто сумел его убедить, что стали жертвой юридической системы, могли рассчитывать на его помощь и покровительство. Когда арестовали старого военного министра Сухомлинова только за то, что на кого-то надо было свалить ответственность за военные неудачи, Распутин сделал все, что мог, чтобы спасти этого человека, хотя тот был его врагом. Характерно письмо, написанное царицей по этому поводу: «Наш Друг сказал:,Ген[ерала] Сухомл[инова] надо выпустить, чтоб он не умер в темнице, а то не ладно будет – никогда не боятся выпустить узников, возрождать грешников к праведной жизни – узники через их страданья пока доходят до темницы – выше нас становятся перед лицем Божием“ – более или менее Его слова. У каждого, даже самого низкого грешника бывают минуты, когда его душа возвышается и очищается через тяжкие страдания, и тогда следует протянуть ему руку, чтоб спасти его, прежде чем он вновь не потеряет себя, ожесточившись и впав в отчаянье».

Стоило только кому-то понравиться ему, и он без колебаний вмешивался в его пользу, даже вопреки мнению императора. Однажды, когда царь выразил свое недовольство председателю Совета министров Штюрмеру, протеже Распутина, Григорий телеграфировал императору: «Не трожь старика!» Впрочем, он проявлял суровость даже к своим фаворитам, когда бывал ими недоволен. Тот же Штюрмер, которого он так энергично защищал от императора, однажды был вынужден выслушивать от Распутина весьма грубую нотацию за то, что посмел не исполнить немедленно приказ царицы. «Друг» отчитывал его, как какого-то школьника:

– Ты не смеешь идти против желания Мамы. Смотри, чтобы я от тебя не отошел, тогда тебе – крышка! Заруби это себе на носу!

И поскольку в этот момент вошел его секретарь, Григорий Ефимович сказал ему, презрительно указывая на униженно склонившегося Штюрмера:

– Старикашка не повинуется Маме – стал сам прыгать, шея ему будет быстро сломана.

Он обходился с министрами, преимущественно с теми, кто не был обязан ему своим положением, с невероятным презрением. Когда он впервые встретился с министром Маклаковым, сначала сделал вид, что вовсе не замечает его присутствия, а потом поманил его пальцем:

– Эй, ты, там, подойди-ка!

Маклаков был настолько ошеломлен, что сделал несколько шагов вперед.

– Хорошенько запомни, что я тебе скажу! – начал Распутин. – Много еще воды утечет, прежде чем ты станешь хорошим человеком, угодным Богу! – Потом, повернувшись к нему спиной: – Ну вот! А теперь можешь идти!

Другой случай: Распутин «экзаменовал» душу кандидата на пост министра – незадолго до убийства Столыпина «истинно русские люди» попытались провести нижегородского губернатора толстяка Александра Николаевича Хвостова на пост министра внутренних дел. При дворе шла большая охота, и все «истинно русские», принимавшие участие в этом торжественном мероприятии, воспользовались случаем, чтобы расхвалить императору способности Хвостова. Так что царь начал серьезно заниматься вопросом его назначения, но для начала попросил «друга» проверить кандидата.

Распутин тотчас выехал в Нижний Новгород и в один прекрасный день без стука ввалился в рабочий кабинет губернатора.

– Ну, вот и я! – сказал он просто. – Папа меня послал посмотреть твою душу, потому что мы, может быть, назначим тебя министром внутренних дел.

При этих словах толстяк Хвостов, полновластный хозяин Нижнего Новгорода, расхохотался. Ему ни на секунду не могло прийти в голову серьезно отнестись к словам этого стоявшего перед ним мужика в тяжелых сапожищах, этого крестьянина в поношенном тулупе: все это казалось ему шуткой. Но Григорий Ефимович, до крайности оскорбленный подобным презрением, молча развернулся, взял свой суковатый посох и покинул губернаторский дворец. После обеда он еще раз пришел к Хвостову, приоткрыл дверь его кабинета и угрожающе крикнул:

– Я послал телеграмму в Царское насчет тебя! Все устроено.

Губернатор снова расхохотался; однако в него постепенно закрался страх, и, предчувствуя, что в словах визитера может содержаться какая-то доля правды, он вызвал к себе начальника почты и приказал показать телеграмму, отправленную Григорием Ефимовичем. Каково же было его изумление, когда через два часа он смог прочитать следующий текст:

«Анне Вырубовой, Царское Село. Передай Маме, что, хотя Бог на Хвостове и почиет, но чего-то в нем недостает».

Лицо губернатора стало совершенно желтым, большие глаза округлились от ужаса; так, значит, то, что говорил этот крестьянин, правда и он мог бы стать министром! Через несколько дней Хвостов сел в поезд на Санкт-Петербург, держа под мышкой толстый портфель, и испросил аудиенции у царя «по срочному делу». Он был принят, но констатировал, что император находится не в лучшем расположении духа. Едва он закончил свой доклад, как был отпущен.

Тогда Хвостов попытался во что бы то ни стало приблизиться к Григорию Ефимовичу, чтобы продемонстрировать ему подобающие политес и преданность; даже целовал ему руки на публике. Но пройдет много лет, прежде чем однажды он столкнется со старцем на оргии, после которой тот объявит царю, что снова заглянул в душу Хвостову и нашел заметные улучшения. Через несколько дней толстяк губернатор будет назначен министром внутренних дел.

Председатель Совета министров Борис Штюрмер, преемник престарелого Горемыкина, также был назначен по протекции «друга». «Ах да! – заявил Григорий, когда ему сказали о кандидатуре Штюрмера. – Этот старикашка давно хочет быть министром. Он уже приходил ко мне с женой. Ладно! Он человек славный и справится не хуже любого другого!» Старец встретился с Борисом Штюрмером у одной малоизвестной актрисы. Там «посмотрел ему в душу» и, сочтя результаты осмотра благоприятными, рекомендовал его кандидатуру императору.

Именно в эту эпоху, в премьерство Штюрмера, влияние Распутина достигло апогея. Новый председатель Совета министров, обязанный своим положением Григорию Ефимовичу, безоговорочно подчинялся его приказаниям и не реже чем раз в неделю совещался с «мужицким канцлером», который давал ему инструкции. Во встречах этих было нечто романтическое: они происходили по ночам, в Петропавловской крепости, куда Распутин проходил свободно, благодаря одной из своих почитательниц, дочери коменданта крепости Никитина. Красавица Лидия Никитина была страстной поклонницей старца. Вечером она заезжала за ним и провозила в Петропавловскую крепость, в свою комнату, куда вскоре приходил и Штюрмер. На этих совещаниях между Распутиным и Штюрмером обсуждались важнейшие указы, законы и назначения; порой они сидели вместе до утра.

Но Штюрмер скоро разочаровал свое окружение, он проявил себя честолюбивым и тщеславным, в то время как его способности оставляли желать много лучшего. Все его амбиции ограничивались тем, чтобы занять почетное место на мирной конференции, и он уже видел свое имя вписанным в историю рядом с именами Нессельроде, Меттерниха и Бисмарка. Но его деятельность отнюдь не соответствовала его идеям. Очень скоро император и его «друг» полностью отошли от него.

Тем временем Григорий Ефимович сильно увлекся заместителем председателя Государственной думы Протопоповым, с которым познакомился в «санатории» своего друга Бадмаева. Протопопов был любезным человеком, приятным в общении, но, к сожалению, очень нездоровым; приступы лихорадочной деятельности сменялись у него периодами полной апатии. Временами он очаровывал свое окружение остроумными репликами и парадоксальными суждениями, но бывало и так, что не мог уследить за нитью простейшего рассуждения. Протопопов был старым клиентом тибетца, и тот давно уже подумывал провести его на высокий пост.

Григорий Ефимович познакомился с Протопоповым в момент прекрасного настроения и сразу же захотел перетянуть на свою сторону этого примечательного человека, чтобы дать ему Министерство внутренних дел. Сначала царь отказался, потому что Протопопов принадлежал к левой части Думы, и потребовались повторные ходатайства Распутина и царицы, чтобы заставить уступить Николая, в конце концов все-таки назначившего Протопопова министром.

До самой последней минуты по этому поводу шли раздоры, и Распутину пришлось лично приехать в Царское Село, чтобы довести до успешного завершения дело своего протеже. В тот день он вернулся в Петроград[12] триумфатором, и то, что он рассказывал в салоне одной из наиболее верных своих почитательниц, госпожи Головиной, наилучшим образом рисует во всей полноте странные отношения, существовавшие между императором и его «другом»; на того смотрели не только как на спасителя цесаревича, но и как на ближайшего советника, необходимого в государственных делах, которые, по воле судьбы, были такими тяжелыми.

– Я все уладил, – сказал Распутин, с улыбкой падая на стул. – Пришлось самому во дворец поспешать. Не успел войти, Аннушка тут как тут. Хнычет и талдычит: «Все пропало, Григорий Ефимыч, одна надежда на вас. А вот и вы, слава Богу». Меня тотчас и приняли. Смотрю – Мама не в духах, а Папа – по комнате туда-сюда, туда-сюда, насвистывает. Я как прикрикну, они сразу присмирели. А как пригрозил, что уйду и ну их совсем, они на все согласные стали. «Кто к Богу спиной поворачивается, – сказал я, – тот дьяволу в лицо смотрит!» А им кто-то наговорил, что это не хорошо да то; я вот себя спрашиваю, что они в этом понимают. Вовсе ничего! Если б они только меня слушали! Я-то знаю, что Протопопов хороший человек и в Бога верует! Разве этого не достаточно?

В тот же вечер Григорий Ефимович сказал своему секретарю:

– С толстым Хвостовым мы ошиблись. Он просто тупица, хоть и из правых! Хотя все правые дураки, это я тебе говорю! Так что теперь мы повернулись налево и сделали министром Протопопова.

И, с гордостью подняв большой крестьянский кулак, он энергично потряс им, проскрежетав:

– В этой руке я держу Российскую империю.

Глава 7

Расследования на лестнице

По мере роста политического и общественного влияния Распутина его дом все больше и больше превращался в место сосредоточения множества интересов.

Когда он жил на Невском проспекте, в квартире, оплачиваемой одной из его поклонниц, госпожой Башмаковой, и позднее, когда переехал на Кирочную, у властей не было забот из-за него. Но когда старец стал важной персоной, в его дом не только стало приходить множество посетителей, он превратился и в объект пристального наблюдения.

Полиция установила постоянное наблюдение уже за квартирой на Английском проспекте, где Распутин жил в начале войны, а новая его квартира на Гороховой стала предметом внимания секретной службы. Председатель Совета министров Штюрмер отдал приказ начальнику Охранного отделения Глобачеву охранять и защищать Распутина, как члена императорской фамилии. «Это официальный приказ императора и императрицы», – сказал Штюрмер начальнику тайной полиции. Так что не было ничего удивительного в том, что дом номер 64 по Гороховой был постоянно окружен агентами.

В комнате консьержки, на лестнице, где постоянно витали разные запахи, среди которых порой доминировал острый запах щей, горелого масла и горячего козьего сыра, целый день фланировали четыре, пять, а иногда и десять или даже двадцать весьма дурно одетых мужчин, чьи старомодные воротнички и галстуки выдавали, несмотря на все их усилия, агентов наружного наблюдения. Жильцы дома и постоянные посетители Распутина знали всех этих агентов и не беспокоились; некоторые даже при случае останавливались поболтать с этими господами, вежливо их приветствуя. Полицейские перестали скрывать свой род занятий от завсегдатаев, и, когда один из таковых входил в подъезд и начинал подниматься по лестнице, агенты спокойно, с сонным видом смотрели ему вслед. Они постоянно записывали имена таких визитеров, но прекрасно знали, что это не имеет никакого значения.

Порой монотонность филерской службы нарушал кто-нибудь из жильцов дома: портниха Катя из квартиры номер 31 или господин Нейштейн из квартиры этажом выше, и перебрасывались с ними несколькими словами. Массажистка Уткина или кто-то еще из соседок время от времени заходил в тесную комнатку консьержки Журавлевой, где постоянно гудел маленький грязный самовар. Портниха, массажистка и консьержка болтали о старце, пересказывали анекдоты о нем, а другие женщины требовали подробностей о частной жизни святого человека. Там филеры проводили несколько приятных минут, разнообразивших их унылое дежурство. Портниха и массажистка могли особенно много рассказать интересного о Распутине, потому что тот нередко, устав от поклонения княгинь, графинь и красивых актрис, стучался в дверь к портнихе Кате или посылал за массажисткой Уткиной, чтобы провести ночь с ними.

Консьержка тоже знала много странных привычек святого человека. Действительно, порой, когда он возвращался под утро с очередной оргии, Катя отказывалась его впустить, и он не знал, где найти Уткину, Григорий Ефимович бросался на консьержку, целовал ее и проделывал с ней такое, о чем она впоследствии не хотела рассказывать из стыдливости.

Консьержи нередко видят в замочную скважину очень много такого, что не могут видеть филеры, но передавали им это, а те им приплачивали за оказанные услуги. Они считали, что исполняют свой долг. Портниха Катя и массажистка Уткина рассказывали еще более охотно, так что их слова нередко попадали в полицейские отчеты, докладывавшиеся высшим сановникам империи.

Порой из своей квартиры выходил господин Нейштейн и тоже обменивался с филерами несколькими словами. Обычно он не мог рассказать ничего особенного, но всегда изъяснялся в несколько необычной манере, и его двусмысленные выражения могли скрывать глубокий смысл. Поэтому агенты, в чью задачу не входила проверка достоверности сведений, просто записывали наблюдения Нейштейна слово в слово в свои отчеты, оставляя начальству заботу устанавливать, что правда в его намеках.

Так, они отметили:

«24 января. Нейштейн, проживающий по той же лестнице, проходя мимо агентов, обратился к ним: „Вашего патрона скоро назначат в Царское Село управлять всеми лампадами“».

Но филеры обычно не ограничивалась записыванием откровений господина Нейштейна. В дом приходило и выходило огромное количество людей, и филерам приходилось немало потрудиться, чтобы записать их имена. Когда входил новый посетитель, они изо всех сил старались напустить на себя равнодушный вид, что заставляло их разыгрывать маленькие комедии, например быстро подниматься по лестнице, как будто они сами направлялись к старцу, или, напротив, непринужденно спускаться либо болтать о пустяках перед входной дверью дома. Но едва визитер входил к Распутину, агенты тотчас вытаскивали карандаши и блокноты и с максимальной точностью фиксировали описание людей: форму шляпы, цвет волос, зонты, свертки. Каждый спрашивал коллегу, знает ли он пришедшего, но особую важность имели свертки, и для каждого было предметом гордости угадать их содержимое. В их отчетах содержалось описание свертков, корзин и других подобных вещей:

«10 января. Шаповаленкова принесла ему в подарок ковер.

23 января. Неизвестный священник привез Распутину рыбы.

28 января. Фон-Бок с неизвестным привез Распутину ящик вина.

21 февраля[13]. Секретарь Распутина, Симанович, принес корзину и сказал, что тут шесть бутылок мадеры, икра и сыр.

14 марта[14]. К Распутину на моторе приехал Николай Алексеевич Глазов и привез с собою несколько бутылок вина.

14 июня. Добровольский[15] привез Распутину корзину вина».

Когда в доме одновременно находились несколько человек, агенты были как на раскаленных углях; впрочем, им удавалось уловить несколько слов, и они тщательно фиксировали их в своих отчетах, не задумываясь, имеют ли эти слова смысл или нет. Филеры также отмечали, как каждого пришедшего встретила или проводила Дуня, служанка Распутина, пытаясь определить по этому признаку то, как прошла встреча. Также, при уходе визитеров, они старались завязать с ними разговор.

Филеры справлялись со своей сложной задачей с поразительным пылом и рвением. Они делали все возможное, чтобы угадать личность неизвестного за то короткое время, что он шел до входной двери квартиры Распутина. Они записывали малейшие детали, старались сохранить в своих блокнотах невероятное количество не представляющих интереса данных о жизни незнакомцев. Чаще всего они могли зафиксировать лишь форму шляпы, одежду или сверток визитера, но порой агентам везло больше и им удавалось разговорить неизвестных, особенно если те возвращались от старца, счастливые тем, что получили желаемое, и испытывали потребность поделиться с кем-нибудь своей радостью или, напротив, когда были недовольны и отправлялись восвояси, не добившись успеха. Агенты тогда сияли от счастья и вносили в свои блокноты записи вроде этих:

«3 ноября. К Распутину пришла неизвестная женщина, которая хлопочет о своем муже прапорщике, лежащем в одном из лазаретов, чтобы его оставить в Петрограде. Выйдя от Распутина, начала рассказывать швейцарихе, что какой-то странный он человек, и описала, как он ее принимал. „Впустила меня в квартиру какая-то девочка и провела в комнату, потом вышел ко мне Распутин (первый раз его вижу) и сказал: раздевайся, пойдем сюда. Я разделась, пошла с ним в комнату, первую от дверей, налево. Он мало слушал мою просьбу, а стал хватать руками за лицо, потом за груди и говорит: „поцелуй меня, я тебя полюбил“. А потом написал какую-то записку и снова стал приставать: „поцелуй, поцелуй, я тебя полюбил“. Этой записки не дал, сказав, что – „я на тебя сердит, приди завтра“».

«3 декабря. Распутин ушел из квартиры с Филипповым и вернулся пьяный. Вскоре после его возвращения пришла в первый раз Лейкарт, урожденная Мордвинова, просить за мужа. Распутин предложил ей поцеловать его, но та отказалась и ушла, а потом пришла содержанка сенатора Мамонтова – Воскобойникова, которой Распутин предложил зайти к нему в час ночи.

29 января. Посетительница Распутина, Татаринова[16], выйдя от него, рассказывала агентам, как Распутин обнимал и целовал какую-то молодую барышню, и говорила, что ей так было стыдно, что она из квартиры ушла и больше не пойдет.

30 января [17]. Каравья[18] и ее дочь Маймескул, выходя от Распутина, не принявшего их, ругали его, называя „паршивым мужиком“ и рассказывали, что когда-то были в ресторане „Вилла Родэ“, где Распутин выбегал в зал в одной рубахе и наделал этим не мало шума, за что будто бы ресторан этот закрыт. При разговоре добавили, будто в Царском Селе появился какой-то молодой монах, который будет скоро слыть лучше, чем Распутин.

31 января[19]. Приехал из Москвы священник с Лубянской церкви и с ним неизвестный, за кого священник хлопочет через Распутина по какому-то делу. <…> Священник просил Распутина самого съездить к господину товарищу министра внутренних дел, сенатору Белецкому, но он отказался, а написал письмо и передал им. После священник смеялся, как Распутин, писав письмо, выводил каракули.

5 февраля. Каравья, выходя из квартиры Распутина, в разговоре с агентами сказала: „Хотя Распутин и падает духом, но обделывает большие делишки, так, например, Рубинштейн устроил что-то на 300 000 руб. и за это получил от него 50 000 руб.“; при этом добавила, что ей Распутин сказал, что ее дела он устроит через министра Шаховского.

7 февраля. Боберман при входе в квартиру Распутина спрашивал, что с ним случилось, а когда выходил, то сказал, что здоров. Проживающий по той же лестнице Нейштейн, выходя, спросил: „Правда ли, что вашего какой-то офицер у вокзала поколотил?“»

Полицейские бывали наверху блаженства всякий раз, когда прибывал курьер из Царского Села, или посланец какого-нибудь министра, или банковский служащий. Гонца останавливали на лестнице, прежде чем он успевал позвонить, и конфиденциально расспрашивали, откуда он и что за поручение ему дано. Если он нес письмо, полицейские спускались в привратницкую, виртуозно вскрывали конверт и так же запечатывали его, скопировав содержимое в свои блокноты. После чего позволяли посланцу позвонить в дверь распутинской квартиры.

Когда он, передав свой конверт, спускался по лестнице, агенты его снова останавливали и, сильно возбужденные, провождали до улицы, пытаясь выведать, кто его принимал, кто взял у него письмо; если это был Распутин собственной персоной, полицейские справлялись о выражении его лица и требовали в точности повторить, что он сказал и с кем еще он разговаривал. Если посыльный выходил с письменным ответом, конверт снова вскрывали в привратницкой.

Почтальоны сами знали свои обязанности: они сразу заходили в привратницкую, чтобы облегчить осмотр писем и телеграмм, адресованных Распутину; тем более что это им приказывали их начальники. Если с поручением посылали слугу, он проводил несколько минут с агентами, чтобы те могли снять копию с писем или телеграмм, которые Распутин давал ему для отправки по почте. Блокноты агентов были полны этими отчетами о переписке Распутина, в особенности о депешах, составленных старцем в пафосном библейском стиле или же, напротив, очень сухо:

«7 января. Распутин послал телеграмму в Покровское сельскому старосте: „Лес выхлопотал даром, возить, когда разрешат рубить“.

10 января. Послал телеграмму: „Царское, дворцовый госпиталь, Анне Александровне Вырубовой. Хотя телом не был, радую духом, чувство мое, чувство Божие. Посылаю ангела утешать и успокаивать, позови доктора“.

13 января. Распутин послал Вырубовой в Царское Село следующую телеграмму: „Сам Бог велит мне сообщить настоящую радость. Путь к истине вечно будут знать мои дети. Я же не знаю, доживу ли до этого“.

18 февраля. Распутин послал телеграмму: Царское Село, Вырубовой. „Скажи завтра Коровиной, чтобы была у тебя в три“.

30 марта. Распутин <…> послал телеграмму в Москву <…> княгине Тенишевой: „Радуюсь за откровение, обижен за ожидание, целую свою дорогую“.

Чуть позднее в тот же день он отправил в Москву еще одну телеграмму Елене Джанумовой: „Ублажаемое сокровище, крепко духом с тобой целую“.

12 мая. Распутин послал телеграмму тобольскому губернатору: „У меня в Покровском три недели живет подозрительный человек, то говорит из Москвы, то другого места. Ответ пошлите Царское Село Вырубовой“.

11 октября. Распутин послал телеграмму Варнаве: „Убери шпиона“».

Прислуга Распутина, подкупленная щедрыми чаевыми, раздаваемыми агентами полиции, старалась снабжать их максимально точными сведениями обо всем, что происходило в квартире. Когда у Распутина устраивались продолжительные совещания или празднества, его служанка неоднократно тихонько выскальзывала из квартиры, и на лестничной площадке ее тотчас окружали полицейские, забрасывавшие вопросами. Иной раз она сообщала им такие странные вещи, что бедные агенты от удивления лишались дара речи. Но они быстро приходили в себя: подобные минуты были для них щедрой наградой за долгие часы пустого ожидания. И все шпики, в сбившихся набок шляпах и галстуках, с раскрасневшимися лицами, записывали в блокноты рассказы служанки о постыдных сценах, разворачивавшихся в распутинской квартире:

«16 января. По полученным негласным сведениям, в один из дней посещения квартиры фон-Пистолькорс, прислуга подсмотрела, как Распутин, поставив на колени супругов фон-Пистолькорс, что-то, стоя около них, бормотал.

18 января. Гиль[20] ночевала у Распутина[21].

26 января. В этот вечер у Распутина был бал в честь каких-то освобожденных из тюрьмы. <…> На вечеринке было очень шумно: пели песни, плясали и кому-то аплодировали; гулянье затянулось до позднего времени.

16 марта[22]. Около часу ночи к Распутину пришли человек 7–8 мужчин и женщин <…> и пробыли до 3 часов ночи. Вся компания кричала, пела песни, плясала, стучала и все пьяные вышли вместе с Распутиным и отправились неизвестно куда.

3 апреля. Распутин привел к себе на квартиру в 1 ч. ночи какую-то женщину, которая и ночевала у него.

11 мая. Распутин привел к себе на квартиру проститутку и запер в комнате, но прислуга ее выпустила.

25 ноября. Распутин вернулся в 5 часов утра. В ночь с 25-го на 26-е у Распутина ночевала артистка Варварова».

Однако агентам не всегда удавалось точно установить, что происходило в квартире Распутина, либо потому, что служанка не успевала своевременно связаться с филерами, либо потому, что она сама не знала ничего конкретного.

Тогда полицейские ограничивались констатацией «движения» в доме, с точностью до минуты записывая время прихода и ухода посетителей:

«8 февраля. В 10 часов утра пришла Соловьева, вскоре ушла. В 10 ч. 10 м. утра пришла Мария Головина, через час ушла. В 11 ч. 50 м. утра пришла Татьяна Шаховская, через 50 мин. ушла. В 12 ч. дня пришел Симанович, через 10 мин. ушел. В 12 ч. 10 мин. дня пришла Сандецкая[23], через 10 мин. вышла. В 12 ч. 15 мин. дня пришел певчий Афонского подворья Деревенский <…>. В 12 ч. 20 мин. дня ушла Лаптинская. В 12 ч. 40 м. дня приехал на моторе № 3 неизвестный чиновник в военной форме, а в 12 ч. 50 м. вышел вместе с Темным[24] <…>. Темный поехал с чиновником.

В 1 ч. 35 мин. дня пришел сенатор Мамонтов, через 30 мин. ушел. В 1 ч. 40 мин. дня пришла Гаар с Базилевской[25], через 1 ч. и 20 мин. ушли. В 2 часа дня приехал на моторе № 5064 военный вторично с Симановичем, через 20 мин. ушел. В 2 ч. 15 мин. дня пришла дама, жена офицера Измайловского полка, живет на Измайловском проспекте в казенном доме, через 1 ч. 45 мин. ушла. В 3 ч. 40 мин. дня пришел в третий раз Симанович, который через 30 мин. ушел. В 4 ч. 10 мин. дня пришел Книрша, принес, как видно, несколько бутылок вина, через 40 мин. ушел. В 5 ч. вечера пришла Турович, пробыла два часа. В 5 ч. пришла Червинская, пробыла 30 мин. В 5 ч. 10 м. пришла Соловьева. В 6 ч. 20 мин. пришел четвертый раз Симанович, пробыл один час. В 6 ч. 45 мин. пришел Решетников, пробыл 35 мин. В 7 ч. 20 мин. вечера пришла неизвестная дама. В 9 ч. 20 мин. вечера пришла Турович вторично, через 20 мин. ушла. В 9 ч. 30 мин. вечера пришла Добровольская. В 10 ч. пришла Берман[26]. В 10 ч. 10 мин. приехала Турович с мужем. В 11 ч. 10 мин. вечера пришел Книрша, пробыл 20 мин. <…> В 10 ч. вечера пели песни, играли на пианино и плясали. Просителей было человек около 25, но Темный их не принимал.

9 февраля. Гости, которые пришли вчера к Темному, разошлись в третьем часу ночи. <…> В 9 ч. 45 мин. утра приехала Вырубова. В 10 ч. 25 мин. пришла Добровольская, через 3 ч. 10 мин. ушла. В 10 ч. 50 мин. утра пришли Любовь и Мария Головины. В 11 ч. утра пришла Гаар, которая ушла через 2 ч. В 11 ч. 40 мин. утра приехали на военном автомобиле № 5064 Мануйлов и Осипенко с неизвестным чиновником, которые пробыли 30 мин. <…>. В 12 ч. дня пришел Добровольский, который пробыл 1 ч. 35 мин. В 12 ч. 30 мин. дня приехал на автомобиле № 127 Варнава с Августином, пробыли 40 мин.

10 февраля. Вчера к Темному в 12 ч. ночи пришел мужчина, по приметам Мануйлов, скоро ушел. <…> В 11 ч. утра пришла Позднякова[27] с неизвестной дамой, но приняты не были. <…> В 11 ч. 40 мин. дня пришла Мария Головина. В 11 ч. 45 мин. пришла Никитина, пробыла 30 мин. В 12 ч. 40 мин. дня пришла Гаар с дамой Софьей Михайловной. В 2 ч. дня был подан таксомотор № 224, и в 2 ч. 10 мин. дня вышел Темный с Марией Головиной и уехали».

Также агенты старались с максимальной точностью фиксировать настроение «монаха-чудотворца», его жесты, его слова. Довольно часто Распутин появлялся на лестничной площадке в самом растрепанном виде и бегал по всему дому в поисках консьержки или портнихи Кати! У него был вид животного, стремящегося удовлетворить свои желания. Полицейские сухо описывали происходившие сцены:

«3 мая. Распутин посылал жену швейцара к массажистке, но та отказалась его принять. Тогда он сам пошел в том же доме к портнихе Кате, 18 лет, и говорит ей: „Почему ты не приходишь ко мне?“. Она ответила, что „нет костюма“. – „Ты приходи ко мне через неделю, я тебе дам 50 рублей“.

2 июня. Распутин <…> послал жену швейцара за массажисткой Утиной, живущей там же, но дома ее не оказалось. Тогда он сам отправился в тот же дом в квартиру № 31 к портнихе Кате. По-видимому, его не пустили в квартиру, так как он вскоре вернулся и на лестнице стал приставать к жене швейцара, прося его поцеловать. Та, вырвавшись, позвонила к нему в квартиру, и прислуга его, Дуня, увела Распутина домой».

Когда Григорий Ефимович выходил либо в церковь, либо к автомобилю, ожидавшему его, чтобы отвезти на «Виллу Родэ» или в Царское Село, он всегда был хорошо одет: черный кафтан, дорогая шуба и касторовая шляпа. В такие моменты он казался филерам настоящим «барином»; они бы его почтительно приветствовали этим словом, если бы его обветренное морщинистое лицо не выдавало его крестьянского происхождения.

Едва открывалась дверь квартиры и на пороге появлялась мощная фигура Распутина, всех этих плохо одетых полицейских охватывало волнение; они кланялись, снимая головные уборы, а некоторые даже спешили поздороваться дружеским и конфиденциальным тоном.

Он милостиво отвечал им со снисходительной улыбкой; он всех их давно знал и за столько лет привык встречать всякий раз, когда выходил или входил. Он также прекрасно умел отличать одних от других: были агенты начальника Охранного отделения Глобачева, были от полковника Комиссарова и, наконец, генерала Спиридовича, доверенные люди председателя Совета министров, министра внутренних дел, крупных банков и иностранных дипломатических миссий. Действительно, все эти службы и силы соперничали друг с другом и старались быть в курсе действий и намерений Распутина.

Григорию Ефимовичу очень льстило внимание, предметом которого стала его персона. Он с удовольствием смотрел, как весь высший свет России тратит деньги на его охрану, и довольно улыбался всякий раз, когда думал об этом.

По правде говоря, он, со своей здравой крестьянской смекалкой, понимал, что одной охраной дело не ограничивается, и стал буквально пленником и не мог и шагу ступить без того, чтобы все полицейские службы и все влиятельные люди Петрограда не узнали о том немедленно.

Впрочем, такая двойная работа полицейских, обеспечивавших его безопасность и одновременно шпионивших за ним, его не слишком беспокоила; их присутствие его нисколько не смущало, и при них он вел себя обычно, проявляя в их отношении то же добродушие, что снискало ему покровительство царствующей четы, ненависть врагов и безраздельную любовь почитательниц. Он был абсолютно равнодушен к тому, что все эти придворные господа и дамы, министры, полицейские начальники и банкиры в точности знали, сколько раз в неделю он возвращался домой пьяным и сколько ночей у него проводила элегантная дама или простая швея.

Его друзья в Департаменте полиции и министерствах зачастую передавали ему то, что агенты фиксировали в своих донесениях, но он обычно не выказывал по этому поводу никаких особых эмоций, за исключением тех случаев, когда агенты сообщали излишние подробности или допускали ошибки. Тогда он приходил в сильную ярость, вызывал провинившегося агента и просил, сопровождая просьбу, воздерживаться на будущее от подобных действий.

Впрочем, полицейские эти с математической точностью заносили распутинские выговоры в свои блокноты: «14 января. В 4 ч. 30 мин. дня Распутин с Рубинштейном и двумя дамами уехал в Царское Село, а в 7 ч. 41 мин. вечера вернулся домой один, причем во время пути обратно обратился к агентам со словами: „Кто-то из вас передал кому-то, что будто бы я держал на коленах какую-то даму. Так нехорошо говорить. Вы ведь посылаетесь для охраны, а передаете другое“».

За исключением этих мелких стычек, Распутин поддерживал отличные отношения с охранявшими его агентами. Правда, порой он стремился ускользнуть из-под их надзора и бывал счастлив, как ребенок, если ему, например, удавалось покинуть квартиру через черный ход и запрыгнуть в машину, оставшись не замеченным полицейскими.

Когда ему удавалось провернуть подобную уловку, утром он приходил к агентам и с удовольствием рассказывал им страшные истории: что там, где побывал, он творил жуткие дела, обсуждал очень важные проблемы, а они об этом даже не догадывались. «Сколько бы заплатили, – говорил он, насмехаясь над ними, – придворные дамы, господа министры и директора наших крупных банков, чтобы в точности узнать, откуда я вернулся и чем я занимался!»

Не раз, сжалившись над вечным любопытством этих несчастных полицейских, он по доброй воле рассказывал им то, чего они не могли узнать. Со временем он стал им доверять больше, особенно людям генерала Глобачева, даже позволял им сопровождать себя в церковь или в баню и часто разговаривал с ними по дороге о разных частных или политических делах. Преданность, проявляемая этими агентами, ему нравилась, и он своим чутьем чувствовал, что эти бедолаги не просто исполняют служебный долг, но и испытывают радость от того, что находятся в его компании. Эти мелкие, плохо оплачиваемые служащие получали удовольствие, слушая грубоватые рассказы Распутина о жизни двора и высшего общества.

Правда, такое расположение не мешало полицейским передавать своим начальникам кое-что из того, что Григорий Ефимович настоятельно просил их держать при себе. Конечно, они обещали ему действовать в соответствии с его пожеланиями, они спешили вписать в свои донесения слова, которые Распутин просил их держать в тайне.

Но, несмотря на все это, они отлично ладили. Агенты любили своего Григория Ефимовича, а Григорий Ефимович любил своих охранников, среди которых особенно выделял Терехова, Свистунова, Попова и Иванова.

Распутин, поначалу ограничившийся тем, что перебрасывался с полицейскими несколькими словами по дороге в церковь или в баню, но держал для них закрытой дверь своей квартиры, в дальнейшем проникся к ним таким доверием, что стал впускать даже в свою спальню. В частности, это случилось в 1916 году, в день его именин. Полковник Комиссаров приказал своим агентам любой ценой проникнуть в квартиру Распутина и представить ему подробный отчет обо всем происходившем в тот день; в Департаменте полиции полагали, что очень многие высокопоставленные особы пришлют имениннику подарки, и надеялись на основании этого сделать свои выводы.

С самого утра агенты расхаживали по коридору дома, размышляя над тем, как они смогут проникнуть в квартиру. На лестнице появился Распутин в сопровождении своей племянницы Аннушки; он был в хорошем настроении и с удовольствием позволил полицейским проводить себя до церкви. Они самым любезным образом поговорили. На обратном пути после службы агенты проявили большую услужливость и пожелали непременно помочь маленькой Аннушке снять пальто. Распутин милостиво позволил, таким образом, несколько филеров вошли в прихожую, провожаемые завистливыми взглядами коллег.

В то утро Распутина ждала масса приятных новостей. Только он вошел, как к нему бросились члены его семьи, показывая дорогие подарки, принесенные в его отсутствие. Через несколько минут зазвонил телефон: Анна Вырубова спешила пожелать «досточтимому батюшке» всех благ и предупреждала о своем визите. В тот же момент вошел телеграфист с телеграммой от императорской четы с выражениями их самых теплых чувств.

Эта череда радостных известий привела Распутина в состояние безмерного счастья и радости. Его глаза блестели, он чувствовал себя, как никогда, любимым и уважаемым. Он с доброй улыбкой обратился к агентам и пригласил их всех выпить по стаканчику мадеры за его здоровье; а потом позволил им остаться возле него и принять участие в веселье.

Те не заставили себя упрашивать; с большой признательностью выпили вино, повосхищались принесенными в дом Распутина подарками и незаметно сделали максимально точные заметки. Они отметили: ковер, серебряную посуду, драгоценности для него, его жены и дочерей, мебель, картины, вино, пирожные и всевозможные сласти. Возле каждого предмета находилась визитная карточка дарителя, и полицейские с огромным удивлением прочли на некоторых из них имена своих начальников: полковника Комиссарова, генерала Глобачева, многих министров, высших сановников, а рядом с ними знатных дам, артисток, банкиров, дипломатов и спекулянтов.

Карандаши филеров лихорадочно бегали по листам блокнотов, особенно когда собрались гости и начался пир. Произносились речи, в которых высоко оценивалось благотворное влияние Распутина на судьбу России; Распутин светился от счастья и пил за здоровье каждого вновь пришедшего, так что к вечеру изрядно набрался и был вынужден удалиться на несколько часов отдохнуть, чтобы потом вновь принять участие в празднестве, на сей раз в кругу самых близких. Очень скоро все присутствующие напились.

Агенты тоже принимали участие в веселье и, поощряемые Распутиным, активно прикладывались к бутылкам. Однако им пришлось вернуться к служебным обязанностям, но не в качестве осведомителей, а как охранникам Распутина. Ближе к утру в дом ворвались двое мужчин с револьверами в руках. Они заявили, что их жены провели ночь у старца и теперь они хотят отомстить. Распутина немедленно предупредили, и, пока агенты задерживали двоих друзей внизу, другие быстро вывели их жен через черный ход. После чего мужья смогли убедиться, что Распутин один.

С того момента агенты могли свободно приходить к Распутину. Нередко бывало так, что Григорий Ефимович, заскучав, посылал за ними, чтобы те составили ему компанию. Часто он беседовал с ними о высокой политике.

Одна из таких бесед оказалась настолько важной, что начальник полиции пришел в полное изумление, читая отчет о ней. Он даже поспешил доложить о ней министру.

Однажды утром Распутин вернулся домой сильно пьяный. Не сумев заснуть из-за головной боли, он позвал нескольких полицейских и пригласил их выпить вместе с ним чаю. Те, удивленные, уселись вокруг самовара.

Распутин долго молчал, поддерживая отяжелевшую голову руками. Наконец один из агентов спросил его:

– Ты что такой грустный, Григорий Ефимович? О чем задумался?

– Попросили меня подумать, – озабоченно ответил Распутин, – что делать с Думой; а я и не знаю. Вот что бы ты сделал на моем месте?

Агент ответил уклончиво:

– Нам не дозволено говорить о таких вещах, Григорий Ефимович, у нас потом могут быть неприятности от начальства.

Распутин несколько минут подумал, потом, снова обращаясь к агенту, пробурчал:

– А знаешь что? Пошлю-ка я царя в Думу, пусть он самолично ее откроет. Понимаешь? Если он сам туда придет, депутаты не осмелятся сказать никаких гадостей.

Эта новость дошла до Департамента полиции и произвела там эффект разорвавшейся бомбы: стало понятно удивительное решение царя, вопреки обыкновению, лично открыть сессию Думы. Полиция и министры смогли убедиться, что планы, разрабатываемые старцем после ночных оргий, оказывают такое влияние на монарха, что заставляют его совершать шаги огромной политической важности.

Глава 8

Отец Григорий принимает

Когда кто-нибудь стучал в квартиру номер 20, где жил Распутин, дверь открывала средних лет женщина, одетая в черное платье, с белым платком на голове. Это была Дуня, дальняя родственница старца, взятая им к себе в качестве служанки. Она подозрительно осматривала визитера и хмуро спрашивала: «Вам назначено?» – «Да». – «Тогда входите!»

Если посетитель отвечал отрицательно, ему предстояло выдержать допрос по всем правилам, и только в том случае, если Дуня оставалась довольна полученными ответами, она тяжелыми шагами пересекала прихожую и скрывалась из виду: шла доложить. Через несколько мгновений она возвращалась со словами: «Григория Ефимовича нет дома!» или же: «Григорий Ефимович просит вас обождать!»

Обычно Распутин вставал в 6 часов утра и сразу же отправлялся на первое богослужение в Афонское подворье. Затем он возвращался к себе в окружении почитателей, провожавших его до двери столовой, где его ждал завтрак. Старец пил чай, ел пряники, которые очень любил. Потом к обычным спутникам, провожавшим его до дома после церковной службы, часов с восьми добавлялись просители.

Самым лучшим временем для встречи с Распутиным было приблизительно 10 часов утра. Даже если предшествующую ночь он пьянствовал, даже если у него были важные встречи, он устраивал так, чтобы в это время быть дома, и ждал телефонного звонка из Царского Села.

Итак, в 10 часов раздавался звонок, Дуня спешила к аппарату, говорила: «Да, номер 646-46» – и неприветливым тоном спрашивала, кто звонит; ей отвечали, что говорят из Царского Села. Тогда она, сразу становясь вежливой и любезной, отвечала, что немедленно позовет Григория Ефимовича. Потом оборачивалась и кричала в направлении рабочего кабинета Распутина: «Анна Вырубова у аппарата!»

Тогда Распутин бежал к телефону, и были слышны его короткие реплики: «Ну, что там такое? Что с тобой, душенька? Да, у меня люди. Ну да, я приеду!»

Его хорошее или дурное настроение на оставшийся день во многом зависело от этого разговора с Анной Вырубовой. Впрочем, этот «деятичасовой разговор», как его называли, имел большое значение и для тех, кто ожидали в прихожей. Полковник Комиссаров, князь Андроников, банкир Рубинштейн, доверенный человек шталмейстера Бурдукова и немалое количество политиков и дельцов имели обыкновение являться к старцу к 10 часам, в надежде ухватить на лету одно-два слова, неосторожно произнесенные им касательно разговора с Царским Селом.

Эти «десятичасовые гости» обычно задерживались минут на десять, ровно настолько, сколько им требовалось, чтобы узнать то, что их интересовало. Затем они откланивались, быстро спускались по лестнице и устремлялись к своим автомобилям, чтобы как можно быстрее проинформировать своих компаньонов о том, что выудили из своего разговора с Григорием Ефимовичем.

Все это время прихожую заполняли просители и посетители, располагавшиеся на скамейках, накрытых разноцветными кусками ткани. Здесь они терпеливо ждали, порой по несколько часов, аудиенции у старца и уступали свое место на скамье вновь пришедшим, когда их дело было решено. С восьми часов утра до позднего вечера не иссякал поток посетителей в прихожей Распутина. В некоторые дни людей было столько, что многим приходилось ждать своей очереди на улице. По праздничным дням случалось настоящее столпотворение. Дочь Распутина рассказывает, что в такие дни вся улица бывала забита народом. Люди стояли между автомобилями и экипажами, и жильцы дома могли насчитать много сотен визитеров.

Всем было известно местожительство Распутина, все знали, что он уважаем и любим при дворе и имеет огромное влияние на самых важных сановников государства и церкви. Поэтому бесчисленные чиновники, офицеры, политики и всевозможные авантюристы смотрели на него как на «всемогущего», равно как и люди, имевшие проблемы со светскими и церковными властями. Повсюду ходили разговоры, что Распутин управляет всей Россией, даже больше, чем сам император, поскольку единственный может навязать ей свою волю. Многие люди дали ему прозвище, как любят делать крестьяне с людьми важными и почитаемыми: они звали его «царь над царями».

Распутин был для них не только человеком, чье могущество не знало границ, но они видели в нем святого, обладавшего поистине чудесной силой. О нем рассказывали невероятные вещи: он умеет читать чужие мысли, знает будущее и способен излечивать любые недуги просто взглядом или прикосновением рук.

Утверждали, будто бы он, как Христос, сотворил множество чудес. Крестьяне и крестьянки, приехавшие к старцу в столицу, твердо верили в его божественность. Впрочем, и многие люди из петербургского света привыкли видеть в этом простом неуклюжем крестьянине из Покровского нового Мессию.

Несколькими десятилетиями ранее в Санкт-Петербурге возникли многочисленные хлыстовские кружки, «корабли», как их называли. Так что на момент появления Распутина в качестве Искупителя почва для этого уже была подготовлена. Его репутация росла благодаря таинственности, которая лежала в основе хлыстовского вероучения. Но именно эта таинственность способствовала усилению доверия к нему и духовного значения его как чудотворца. Мужчины и женщины разных возрастов и социального положения отправлялись к отцу Григорию, от великих княгинь до горничных, и, трепеща, ожидали высшего момента, когда он позволит им на коленях вымолить Божье благословение «снова стать человеком».

Другой секрет распространился по городу еще быстрее, чем слухи о божественном даре Распутина. Шепотом он передавался от одного к другому, так что все заинтересованные лица были в курсе. Якобы Распутин торгует своим влиянием в разных ситуациях: освободить человека от воинской повинности, вытащить из тюрьмы, получить концессию и т. д. Одновременно с этой ценной информацией циркулировал своего рода тариф, и все знали, какую сумму денег нужно уплатить или какой подарок преподнести старцу, чтобы получить желаемое.

В состоятельных кругах столицы в этом видели лишь доказательства продажности Распутина, а простой народ загадочно перешептывался, что, хотя Григорий Ефимович и принимает подарки за оказываемые услуги, это вовсе не является обязательным условием для того. Если люди зажиточные, богатые вдовы, удачливые спекулянты или честолюбивые претенденты на министерские посты оставляли, в качестве благодарности, деньги на столе, Распутин немедленно брал их, без каких бы то ни было угрызений совести или стеснения, и прятал в глубокие карманы своих бархатных штанов. Но он оставался таким же сочувствующим и услужливым и к просителю, приходившему к нему с пустыми руками. Возможно даже, к бедным он проявлял эти качества в большей степени, чем к богатым. По крайней мере, было заметно, что он не колеблется в выборе между ними, и скромный дар бедняка казался ему ценнее драгоценного подарка состоятельного человека. И даже когда какой-нибудь удачливый спекулянт, которому благоволила фортуна, совал ему в руку крупную сумму, Григорий Ефимович скупо благодарил его и обращался с ним с необыкновенным высокомерием, часто даже с особой грубостью.

И напротив, с явной радостью принимал подношения простых людей, пришедших засвидетельствовать свою благодарность старцу за его помощь какой-нибудь мелочью: бутылкой вина, головкой сыра или даже обычной иконой Богоматери. В подобных случаях он часто звал Дуню, своего секретаря Симановича или дочь Матрену и говорил им: «Поглядите на великолепный подарок, который мне сделал этот прекрасный человек! Вот по-настоящему щедрый даритель!» Распутин умел тактично обходиться с самыми бедными, и те уходили от него с ощущением, что именно их подарок доставил святому отцу наибольшую радость.

Впрочем, старец охотно ходатайствовал, ничего за это не требуя, не только за бедняков. Он ежедневно принимал множество просителей, явившихся попросить у него денег, и они редко бывали разочарованы в своих надеждах. Григорий Ефимович раздавал деньги охотно, быстро и помногу, и не было необходимости долго хныкать перед ним. Получив пачку банковских билетов в вознаграждение за помощь в получении какой-нибудь концессии или в освобождении от воинской повинности и, не считая, сунув в ее карман штанов, он буквально через несколько минут снова доставал эти купюры и отдавал беднякам.

Это могла быть мать, хотевшая поехать к своему больному ребенку в дальнюю провинцию, но не имевшая на то денег; отец, недостаточно богатый, чтобы отправить своих детей в школу; больной, который не мог себе позволить роскошь оплатить услуги врача. Довольно часто случалось так, что все, что Распутин утром получил своих друзей-бизнесменов, разлеталось в течение дня, розданное беднякам, чем он отличался от высоких сановников империи, возмущавшихся продажностью Распутина, но при этом не стеснявшихся вымогать деньги, где только возможно, никогда при этом не давая ни гроша бескорыстно.

Благодаря тому что Распутину ежедневно поступали крупные суммы, у него, естественно, оставалось достаточно средств на себя, даже несмотря на то, что окружение, все его слуги, все деловые друзья бесстыдно обманывали и обкрадывали его. Несмотря на крестьянскую хитрость, Григорий Ефимович был, в сущности, человеком наивным, он легко доверял людям и не любил считать.

То, что оставалось у него от ежедневных поступлений, после вычетов на украденное и раздаренное, он использовал на свои собственные нужды или же тщательно прятал в ящик своего секретера. Он понемногу копил приданое для своей дочери Матрены. Та была помолвлена с сыном его друга Соловьева, и старец с немалой гордостью стремился обеспечить материальное благополучие будущей пары.

Сам он не умел обращаться с деньгами и тратил их с той же легкостью, с какой получал. Распутин часто жаловался, что у него «дырявые руки». В общем, на себя и свою семью он тратил мало. Его квартира была простой и меблирована без особой роскоши. Правда, пил и ел он невероятно много, в большинстве случаев это были подарки друзей и особенно почитательниц. Его жена и дети продолжали жить по-крестьянски, несмотря на то что и им дарили подарки.

Так что стопка банкнот в ящике секретера росла, чему Распутин радовался, как ребенок. Он с наивной радостью показывал многим визитерам все увеличивающееся приданое дочери. В ночь своей смерти он выразил удовлетворение от мысли, что будущий зять не будет разочарован.

Помимо просителей, приходивших к Распутину с деньгами и подарками, и тех, которые, напротив, приходили их получать, существовала третья категория посетителей. Это были женщины и девушки, просившие у старца о помощи и покровительства в делах своих мужей и отцов. Они приносили не деньги, а любезные улыбки, многообещающие взгляды и свои хорошенькие губки. Все они еще раньше слышали, что никакой, даже самый ценный подарок не может быть старцу более приятен, чем женские прелести. Очаровательная улыбка, красивое тело просительницы, предлагающей в качестве подарка саму себя, всегда приводили его в радость, и он забывал об усталости, стремясь выполнить просьбу такой очаровательной гостьи. В подобных случаях он тормошил министров, беспокоил царя с царицей, если было нужно, пускай даже просительница была крестьянкой или простой служанкой.

Но среди женщин, приходивших к Распутину с просьбой, встречались и такие, кто не поддавался его жажде, либо из любви к кому-то, кому они хотели сохранить верность, либо потому, что этот крестьянин, не слишком молодой, грязный, с всклокоченной бородой и чернотой под ногтями, был им противен. В таких случаях Григорий Ефимович открыто выражал разочарование и недовольство, немедленно становился резким и грубым, но очень скоро опять превращался в доброжелательного святого отца и все-таки оказывал помощь этим просительницам. Распутин действительно жаждал любви, как любого подарка, но и она не была обязательным условием получения его помощи.

Впрочем, женщины редко противились чувственным желаниям Распутина. В большинстве случаев они бывали счастливы возможностью похвастаться покровительством старца и его ласками, и многие из них гордились тем, что оказались достойными любви святого человека. В это время величайшим желанием многих женщин и девиц из всех слоев петербургского общества и провинции было попасть в таинственное «святилище», в интимный круг старца; они мечтали об этом со смесью почтительности и похоти.

Когда однажды одна девушка отказалась удовлетворить желание Распутина, одна из его верных и наиболее пылких почитательниц, замужняя женщина, удивленно спросила ее:

– Но почему вы не хотите принадлежать ему? Как можно в чем бы то ни было отказать святому?

Испуганная молодая женщина ответила:

– Как вы можете видеть в этом святость? И потом, разве святой нуждается в любви?

– Григорий делает святым все, к чему прикасается, – убежденно заявила почитательница.

– Да неужели бы вы согласились?

– Конечно, я принадлежала ему и считаю это величайшей благодатью.

– Но ведь вы замужем, как же муж?

– Он знает это и считает великим счастьем. Когда Распутин хочет женщину, это благословение для нее самой и для всей ее семьи.

В действительности женщины видели в этом средство удовлетворить свою похоть, одновременно исполняя религиозный долг, что прежде казалось им несовместимым. Старый православный поп их прихода обещал им только духовные радости, и то если они сохранят незапятнанной телесную чистоту; эти рекомендации входили в противоречие с желаниями плоти и жадных губ. Чтобы оставаться на правильном пути, им приходилось отказываться от чувственных удовольствий, а для них это было трудно, учитывая их требования и темперамент. А с Распутиным плотское удовлетворение приводило к Богу!

Да, появился отец Григорий и сказал всем женщинам, разрывавшимся между чувствами и спасением души, что грех не просто не ведет к сатане, напротив, это кратчайший путь к Господу. Те, кто хочет очиститься по-настоящему, сначала должны согрешить, ибо дорога к Богу проходит через Иосафатову долину. Так устранялась трудность, борьба между телом и душой заканчивалась благодаря новой священной формуле. Он сам в глазах своих последовательниц был Богом, вторично создавшим человека, а посему не мог совершить грех. Женщины увидели в его учении способ примирить свой темперамент и религию. Всякий сексуальный контакт с Распутиным был благословен, и, отдаваясь «священному сатиру», они очищали свое тело и делали шаг к Богу.

Все, что рассказывали о чудесном старце, о его безграничном влиянии при дворе, о волшебных исцелениях, о его благотворительности, помощи во многих делах и его учении о «спасении через грех», – все это привлекало к нему толпы людей из всех классов общества, приходивших со своими просьбами, надеждами и интересами. В его приемной можно было с первого взгляда увидеть своего рода модель всего русского общества, от простого мужика до важного сановника, от последней уличной девки до светской дамы, имеющей репутацию недоступной, от жалкого нищего до блестящего офицера в великолепном мундире. В этой прихожей была представлена вся Россия с ее мистицизмом, суевериями и реальным смирением, соединенным с самыми низкими желаниями, с алчностью, коррупцией и завистью.

Увешанные орденами старшие офицеры ожидали старца в расчете на повышение по службе; одетые в черное монахи, попы с большими крестами на груди часами сидели в надежде получить более выгодный приход, министры и чиновники сразу же после своего назначения спешили сюда, чтобы обеспечить себе на будущее благосклонность всемогущего чудотворца; бизнесмены, маклеры и ростовщики стремились заручиться его протекцией, студенты и студентки приходили попросить денег на обучение, к ним присоединялись больные, вдовы и т. д.

Среди этих посетителей и посетительниц, которых привела сюда слепая вера, попадались и такие, кто руководствовался обычным любопытством, неприязнью или приказом шпионить; и постоянно присутствовали посыльные, приносившие и уносившие письма и свертки.

Среди просительниц имелись дамы из образованного общества, пришедшие хлопотать о важной должности для кого-то из близких, и те, кто радел за своих мужей, братьев или любовников, чтобы вызволить их из ссылки или избавить от воинской повинности.

В приемной Распутина можно было встретить и монашек: они приходили попросить у старца благословения, как и бесчисленные крестьянки, и все они с волнением ждали момента, когда смогут поцеловать подол его рубахи. Все несчастные, все женщины, к которым судьба была жестока, приходили к нему за советами при тысяче обстоятельств: служанки без места, уличные девки с ярко намазанными губами и щеками, старухи в платочках из набивного ситца, а также княгини, графини, актрисы и танцовщицы. Все почтительно ожидали и все называли его «отец Григорий».

По нервозности и особой встревоженности некоторых из этих женщин можно было понять, что это их первый приход, другие же демонстрировали большую уверенность в себе. Четко разграничить посетительниц можно было по тому, как их встречала служанка. Только те, кого старец принимал в своем кабинете и кого Дуня знала в лицо, имели право снимать пальто. Тех, кто однажды уже переступили порог столовой или спальни, Дуня считала принадлежащими к интимному кружку Григория Ефимовича, и они пользовались многочисленными мелкими привилегиями. Для их пальто в углу стояла вешалка.

К тому же «близкие» не обязаны были проходить к Распутину через прихожую. Они могли подниматься по черной лестнице и попадать в квартиру через маленькую узкую кухню, вечно загроможденную ящиками и корзинами. Просители в прихожей замечали этих дам, только когда они появлялись из одной двери, чтобы тут же исчезнуть за другой, или же искали кого-нибудь среди них.

Женщины, ожидавшие в прихожей, могли бы рассказать об этих «последовательницах» Распутина – кто они и сколько времени принадлежат старцу. Посетители особенно хорошо относились к тем, кто составлял его прислугу.

Во-первых, это была монахиня Акулина Никитична, мягкая и приветливая женщина, неутомимая верная служанка Распутина, легко узнаваемая по монашеской рясе. Она была довольно высокого роста, ее простые и правильные черты были почти красивы, взгляд прямой и умный. В ближайшем окружении Распутина ее называли «святой» из-за ясной рассудительности, в которой не было ни малейшего следа страсти.

Когда она появлялась на мгновение из дальних помещений квартиры, женщины, болтавшие в прихожей, замолкали и с почтительным удивлением смотрели на нее. Было известно, что из всех почитательниц Распутина она дала наибольшие доказательства своей преданности, что повсюду следовала за ним и слепо исполняла любые его требования. Ничто, даже становившиеся все более и более разнузданными оргии старца, не могло поколебать ее веру в его божественность.

Она пришла из охтинского Свято-Тихоновского монастыря на Урале, где вела спокойную, созерцательную жизнь вместе с другими монахинями вплоть до того дня, когда, вскоре после пострига, была поражена странной и страшной болезнью. Когда она горячо молилась в своей келье перед иконой Господа, ее вдруг охватил лихорадочный экстаз, который усиливался и завершился жуткими конвульсиями. Эти приступы стали часто повторяться, монахини охтинского монастыря, дрожа от страха, перешептывались, что их несчастная сестра Акулина наверняка одержима дьяволом.

Однажды вечером, как раз тогда, когда Акулина после молитвы перед иконой Спасителя рухнула в ужасном припадке, в ворота монастыря постучал странный паломник. Это был Григорий Ефимович, который тогда ходил по Уралу странником, попросил приюта на ночь.

Едва он услышал дикие крики монахини и узнал, что Акулина одержима дьяволом, сразу попросил проводить его в ее келью, где долго оставался наедине с ней; особыми молитвами и духовными практиками он сумел изгнать из нее дьявола.

Наконец он появился перед ожидавшими его, трепеща, монахинями, с усталым лицом, горящими глазами, и объявил им, что Господь помог ему в его борьбе и наконец позволил навсегда изгнать дьявола из тела Акулины. Вскоре из кельи вышла молодая монахиня, счастливо улыбающаяся и здоровая.

Это первое чудо святого отца Григория, нового Искупителя из Покровского, было тщательно зафиксировано в монастырской летописи, а сестра Акулина, с согласия настоятельницы, посвятила свою жизнь благородному и святому делу служения своему спасителю в миру.

Все посетители знали монашку Акулину и почти все ее любили, потому что она часто бралась передавать просьбы и исполняла различные поручения к старцу. Нередко можно было слышать ее красивое сопрано, когда она пела «Странника» последовательницам, собравшимся за столом; в такие минуты часто бывало, что Распутин подпевал ей приятным голосом. Пение монахини было милым, но меланхоличным, особенно когда после народной песни она затягивала религиозные гимны. Часто можно было увидеть и ее саму, как ее стройная фигурка скользит по прихожей или появляется в проеме одной из дверей.

Еще одна женщина из кружка Григория Ефимовича тоже была темой для болтовни собравшихся в прихожей: Ольга Владимировна Лохтина, жена действительного статского советника. Однажды она попала в жуткую историю со страшным монахом Илиодором. Во время посещения царицынского монастыря он попытался ее соблазнить и, поскольку она его отвергла, объявил своим последователям, что Лохтиной овладел злой дух. Тогда все набросились на нее, сорвали с нее одежду, привязали за ноги к телеге и пустили лошадей галопом. Несчастную спасли крестьяне, но с тех пор она страдала серьезными нервными и умственными расстройствами.

Старая мадам Головина ввела Лохтину к Распутину, который взялся ее лечить и добился частичного успеха. Но ее безумие приняло другую форму, и она стала демонстрировать невероятное религиозное почитание старца. Когда она его встречала, преклоняла перед ним колени и называла «своим Христом» и «своим Спасителем». Скоро она пришла к полному убеждению в том, что Распутин – земное воплощение Бога, и пыталась всех убедить, что все, к чему прикасается старец, очищается. Она хвасталась, что принадлежала Распутину, и громко восторгалась своим счастьем: «Все, что делает святой, священно, все, к чему он прикасается, освящается, все, что он любит, достигает святости! Поверьте мне, сестры, тело той, кто отдается этому Богу, само станет божественным от прикосновения к нему!»

Она часто скрещивала руки на груди, наклоняла голову и, если кто-нибудь громко разговаривал, недовольно смотрела на него, говоря: «Здесь, у батюшки Распутина, как в церкви! Здесь должна царить тишина!»

Прежде Ольга Владимировна была верной и преданной дочерью церкви. Ее фанатичное поклонение Распутину привело к тому, что священники проклинали ее как еретичку и мятежницу. Но все гонения, которые ей пришлось пережить из-за своей веры в отца Григория, никак не смогли поколебать ее убежденности. Она почитала Распутина как божество и сама вела жизнь мученицы: спала на голых досках, подложив под голову полено.

Также в прихожей часто можно было увидеть пожилую даму, сопровождаемую очаровательной девушкой. В усталых глазах матери, как и в мечтательном взгляде дочери, ясно читалось выражение глубокой и абсолютной покорности. Госпожа Головина, вдова статского советника Головина, так же как ее белокурая, всегда просто одетая дочь Мария, входила в число наиболее преданных почитательниц Распутина. Они были родственницами Анны Вырубовой[28], и Муня, как часто по-домашнему называли Марию, определенно была любимицей старца; она была сильно влюблена в одного молодого аристократа, и его смерть ввергла ее в глубокую печаль. Случайная встреча с Григорием Ефимовичем привела девушку к убеждению, что тот послан ей Богом в качестве утешителя; с того момента она посвятила свою жизнь служению старцу и очень быстро полностью подпала под его влияние. Едва оказавшись в его присутствии, она начинала дрожать всем телом, ее щеки краснели, глаза зажигались ярким огнем. Мать разделяла ее безграничную веру в святость Распутина и почти всегда сопровождала дочь в этот дом.

Частой гостьей Распутина была жена полковника, оперная певица, обладательница великолепного голоса. Муж знал о ее отношениях со старцем, но не возражал, поскольку был убежден, что они могут пойти его жене лишь на пользу. Иногда она звонила Распутину по телефону из другого города и пела ему в трубку его любимые арии. Тогда Григорий Ефимович созывал своих подруг и давал им по очереди послушать, а потом просил исполнить цыганский романс «Тройка» или «Барыню», и даже плясал с трубкой возле уха.

Среди окружавших Распутина женщин, помимо тех, кого он вылечил от болезни или утешил в глубокой печали, были и другие, кого волновали их чувства и которые искали у него удовлетворения своих плотских инстинктов. Согласно верованиям хлыстов, Григорий Ефимович победил все грехи благодаря «мистической смерти» и достиг «блаженного состояния отсутствия страстей». Он часто сам говорил своим последователям: «Бог даровал мне отсутствие греха. Когда я прикасаюсь к женщине, для меня это как будто я прикасался к дереву. У меня нет никаких желаний, я ввожу в нее дух святого отсутствия страстей, и при моем прикосновения она становится такой же чистой и святой, как я сам».

Среди «верных поклонниц» Распутина, в частности, была высокая девушка, по имени Маша, одетая как гимназистка, которая поражала своей манерой ходить через прихожую и особенно суровым видом. Ее угловатое лицо с тяжелым подбородком, низким лбом и неприятными серыми глазами было белым как мел. Блестящие бесцветные волосы вились крупными локонами и часто падали ей на лицо, и она то и дело встряхивала головой, отбрасывая их. Она постоянно облизывала губы, очень полные и очень красные, нервно зевала и скрывалась за ближайшей дверью.

Вишнякова, няня наследника цесаревича, была гораздо привлекательнее. Она также входила в «ближний круг». Она отдалась старцу с убеждением, что это единственный способ изгнать будоражившего ее беса.

То же самое произошло с двумя светскими дамами, княгиней Долгоруковой и княгиней Шаховской. У последней были очень красивые черные глаза, она одевалась как сестра милосердия. Обе ради Распутина оставили дом и детей. Их тоже часто видели, когда они на несколько мгновений появлялись в прихожей, иногда в обществе крестьянки Лаптинской, тоже входившей в «ближний круг».

Все эти женщины были безгранично преданы монаху-чудотворцу и полагали, что, отдавая ему свое тело, обеспечивают себе вечное спасение. Распутин имел необходимую силу, чтобы изгнать демона чувственности; одним словом, все эти женщины ходили к нему, как пошли бы к дантисту избавиться от зубной боли. Ни у одной из них не было ощущения, что она поступает неподобающим или предосудительным образом.

Жена и дочери Распутина также были убеждены в его чудесной силе. Прасковья Федоровна спокойно смотрела на разврат мужа и никогда его за это не упрекала. Она действительно верила в то, что Бог возложил на Григория высокую миссию и все, что тот делает, делается ради исполнения этой миссии. Она его глубоко уважала и была его почтительной служанкой.

Дочери, Матрена и Варя, тоже испытывали к отцу почтительную привязанность и твердо верили в божественную миссию, особенно старшая, Матрена, большим рвением славившая старца и очень часто принимавшая участие в собраниях женщин в столовой Распутина. На сей счет есть много упоминаний в ее написанных позднее воспоминаниях.

«Я впервые, – писала она в 1918 году, – вновь ощутила присутствие моего дорогого отца, убитого больше года назад. Мы больше не можем слышать его голос, но он по-прежнему рядом с нами. Вчера он мне приснился, как и Ольге Владимировне Лохтиной. Вчера она цитировала отцовские высказывания, и можно было подумать, что устами Ольги говорил его мозг. Она мне рассказала, что была в Петрограде, заходила на Гороховую и побывала во дворе дома, где жил отец: она почувствовала, что в нее вселился его дух. Со вчерашнего дня я еще сильнее полюбила Ольгу Владимировну».

Помимо двух дочерей, Матрены и Вари, у Распутина был еще сын по имени Митя – туповатый малый, оставшийся ребенком, постоянно глупо смеявшийся. Впрочем, был не злым и очень почтительным к отцу, который, именно из-за ненормальности, очень любил его. Во время войны старцу удалось пристроить его санитаром в санитарный поезд императрицы, чтобы избавить от опасности быть отправленным на фронт.

Благодаря безграничному восхищению, каким Распутин пользовался в кругу семьи, в ней царило согласие, давно уже приобретшее патриархальный вид. Они знали только свой долг: обихаживать его и насколько возможно облегчать ему жизнь; он, со своей стороны, заботился об их материальном благополучии. Главным образом ради них Григорий Ефимович принимал крупные денежные суммы и подарки, приносимые ему со всех сторон. Если его приглашали на банкет, он всегда возвращался с полными карманами сластей, которые с огромным удовольствием отдавал жене и дочерям.

Одним словом, Распутин был окружен людьми, делавшими все, что было в их силах, чтобы его защитить и избавить от повседневных жизненных забот и тягот. Его последователи, как знатные дамы, так и простые крестьянки, все были полными рвения апостолами, провозглашавшими его святость.

Глава 9

Старец пляшет

Ничто на свете не доставляло Распутину такого удовольствия, как пляска! В нем это было необходимой потребностью, инстинктом первобытного человека по отношению к ритмичным последовательным движениям, который таким образом может выразить свою наивную радость от музыки и ритма. Для простого сибирского крестьянина пляска была наиболее совершенным выражением жизни и его деятельности, она была ему необходима так же, как воздух, питье и еда.

Пляска для него – это облегчение и одновременно мощнейшее средство выплеснуть наружу нахлынувшие чувства, эмоции и предчувствия, которые не позволял выразить словами его бедный, неуклюжий крестьянский язык. В эфемерных линиях, вырисовываемых его руками и ногами в комнате, где он пляшет, был одновременно порыв к неуловимой бесконечности и радостная легкость живого существа жизнью.

В этих плясках оргиастического характера он часто доходил до финала мистического акта. Совершая ритмические движения, человек в каком-то смысле возвращается в лоно Вселенной, и ему кажется, что он вновь соединен со всем сущим. На пляшущем сосредотачиваются мощные космические силы, он чувствует себя включенным в хоровод небесных созвездий. Он видит в пляске непостижимые законы зарождения и увядания, роста и смерти, того, что притягивает, и того, что отталкивает.

В этих быстрых и ритмичных движениях человек, слишком часто восстающий против природы, теряет свою гордыню, его земное тело покорно подчиняется ритму Вселенной и склоняется перед природой точно так же, как растения и животные.

Для русского крестьянина танец еще не превратился в светское развлечение, утонченное достижение цивилизации, он, скорее, остался первобытным религиозным действием, которое в некоторой мере может рассматриваться как молитва.

Когда у крестьянина сердце переполнено нахлынувшими чувствами, мужик начинает молиться или плясать; ни для той ни для другой из двух этих форм религиозного экстаза не требуется ни особого времени, ни какого-то специального повода.

Точно так же обстоит дело и с песнями, которым он часто придает ритм религиозных гимнов. В этих русских народных мелодиях, меланхоличны они или по-детски буйные, всегда присутствует некая торжественность и собранность. В общем, подобно тому как славянские песни часто являются молитвами, пляски русских крестьян почти всегда выражают смиренную набожность.

Когда Распутин у себя, в сибирском селе, вскакивал посреди суровой проповеди о спасении через грех и, с силой топая ногами по полу, начинал отплясывать, никто из его деревенских учеников не видел в этом ничего выходящего за рамки нормы и уж тем более неприличного. Старец, мессия, переставал проповедовать и пускался в пляс, когда ему не хватало слов, чтобы выразить свои чувства, и это зрелище было для сектантов совершенно естественным. Он продолжал проповедь танцем, это был спонтанный крик радости с оттенком большой боли. Ликование, плач, выкрики и танец – все эти формы выражения своими корнями уходили далеко вглубь к доисторическому человеку, не владеющему речью.

В каждой избе, в каждой сибирской хижине, где мужчины и женщины всех возрастов собирались вокруг длинного стола, рассаживаясь на грубо отесанных лавках, нередко бывает, что того или другого внезапно охватывает непередаваемое чувство, он вскакивает и принимается отплясывать посреди комнаты, один или с другими, которые испытывают ту же эмоцию. Как только они успокаиваются, сразу возвращаются по местам, и никто даже не думает удивляться этой неожиданной выходке.

Распутин сохранил все свои привычки и в столице, в новом для него мире двора, министров, генералов, банкиров, княгинь, придворных дам, фрейлин и актрис почти без изменений. Пускай знатные дамы нарядили его в шелковые рубашки, надели на крестьянские ноги изящную обувь, его борода оставалась такой же всклокоченной и нечесаной, какая бывает у крестьян. Он продолжал ругаться так же, как ругался в Покровском; наконец, он любил, шутил, молился и употреблял грубые выражения, как того требовала его душа.

Часто бывало, что за столом, посреди трапезы, окруженный своими последовательницами, он елейным голосом говорил о Боге и «мистическом воскресении» и вдруг начинал что-то тихо напевать. Тотчас к его пению присоединялось множество голосов, и мало-помалу получался настоящий хор. Тогда старец вскакивал со стула и, словно перышко, летал по комнате.

Его крепкая фигура, казалось, теряла всю свою тяжеловесность; и даже артисты императорского балета не раз завидовали его легкости: казалось, у него вырастали крылья. Он вкрадчивым шагом приближался к одной из женщин и движением руки, одновременно провоцирующим, ласкающим и насмешливым, приглашал ее сплясать с ним. Он кружил вокруг нее, скользя пальцами по ее телу и соблазняя пронизывающим взглядом то с одного боку, то с другого. Наконец он все больше и больше приближал свое пылающее лицо к ее лицу.

Наконец женщина медленно, слово во сне, поднималась, повинуясь его приглашению, покорялась соблазнению и начинала плясать в ритме песни и ударов ногой об пол. Постепенно экстаз старца и его партнерши охватывал и остальных присутствовавших.

Та же, которую он избрал и счел достойной совершить вместе с ним священный акт танца, действительно испытывала магическое воздействие, о котором часто рассказывал старец. Топот святого становился все более страстным, все более диким, щеки танцующей вспыхивали пурпурным цветом, глаза медленно затуманивались, веки тяжелели и наконец смыкались. Тогда Распутин своими сильными крестьянскими руками подхватывал наполовину потерявшую сознание женщину и относил на ее место. Постороннему наблюдателю, увидевшему эту сцену впервые, могло показаться, что это сатир уносит свою жертву; но последовательницы, охваченные тем же священным экстазом, видели в этом мистическое и сакральное действо.

Когда наконец старец возвращал свою партнершу на место, остальные женщины вскакивали, окружали счастливую сестру, осыпали ее нежностями, гладили по волосам и по всему телу эту «избранную», которая казалась им освященной.

И ни одна из последовательниц Распутина не удивлялась эту спектаклю, происходившему среди бела дня, потому что для них, как и для крестьян своего родного сибирского села, он, даже в пляске, оставался проповедником, святым, искупителем.

Друзья и сторонники старца, а также бизнесмены и политики часто устраивали в его честь банкеты, никогда не забывая при этом о музыке; по возможности старались пригласить цыганский хор. Было известно, что, хотя святой любит хорошие вина и изысканную кухню, ничто не доставляет ему такого удовольствия, как музыка, пение и танец. Спев ему что-то, что он любил, можно было быть уверенным в его дружеском расположении и рассчитывать на его поддержку. Так были решены многие важные дела, получены назначения на высокие посты и рекомендации; не благодаря подаркам, а потому, что проситель обладал красивым голосом, вызывавшим у старца желание сплясать.

Именно так толстяк А.Н. Хвостов был назначен министром внутренних дел. Однажды вечером Распутин был на «Вилле Родэ», где в это же время с друзьями оказался и Хвостов в камергерском мундире. Григорий Ефимович выразил недовольство пением цыган, особенно басов, которые, по его мнению, были слишком слабыми. И тут он заметил Хвостова.

– Эй, братец, – крикнул он, – помоги им! Ты толстый и кричишь громко!

Тот не заставил себя упрашивать, тем более что был уже сильно навеселе: он встал, залез на сцену и затянул громовым голосом романс. Распутин пришел в восторг, с воодушевлением аплодировал и заявил Хвостову, что тот «отличный малый».

Через несколько дней толстяк камергер был неожиданно назначен министром, что позволило депутату Думы Пуришкевичу заявить, что при нынешнем режиме, чтобы стать министром, нужно сдавать экзамен не по политической науке, а по цыганскому пению.

Распутин действительно очень любил цыганские хоры, от двадцати до тридцати человек, которые, по русской моде, располагались перед гостями полукругом, и под управлением «первого певца» и «первой певицы» исполняли песни, то страстные, то томные. Цыганские песни производило на Распутина благотворное воздействие. Всегда можно было рассчитывать на его приезд, если сказать: «Будут цыгане!» Слушая их, он пил и плясал, часто до рассвета, позволяя увидеть свою подлинную сущность: то доброе и злое, что было в его сердце, которое размягчали спиртное и музыка. Тогда он одновременно был проповедником и злобным скандалистом, искупителем и развратником.

Чтобы привести его в это состояние, не всегда требовалась оргия по всем правилам. Очень часто ему достаточно было самому начать что-то напевать или услышать чистый голос одной из почитательниц, чтобы пуститься в пляс. Если же он перед этим выпивал, спиртное, естественно, еще больше облегчало дело и сильнее влекло его к женщинам. Но ничто не приводило его в состояние «священного опьянения» так, как цыгане.

У Распутина в Петрограде было любимое место: «Вилла Родэ», кабаре, в котором шли выступления с сатирическими скетчами. Впрочем, они совершенно не интересовали старца, приезжавшего на «Виллу Родэ» с друзьями и женщинами пить, петь и плясать в отдельном кабинете.

Владелец «Виллы Родэ» всегда держал наготове для приема Распутина небольшой отдельно стоящий домик, где тот мог, оставаясь незамеченным публикой, чувствовать себя свободно и вести беседы с гостями. А еще мог легко контролировать всех приходящих.

О приезде старца на «Виллу Родэ» всегда заранее сообщалось по телефону, так что к моменту, когда он появлялся там со своим окружением, стол уже был сервирован разнообразными аппетитными блюдами, в первую очередь рыбными, и сластями. В углу комнаты ждали цыгане, а официанты не забывали запасти в достаточном количестве мадеру.

Вместе с Распутиным всегда находились люди, которые при других обстоятельствах никогда не оказались бы вместе; они рассаживались вдоль длинного стола, украшенного цветами, изящной фарфоровой и серебряной посудой. Сам старец был одет в рубаху небесно-голубого или ярко-красного цвета, он безостановочно пил, отбивал ритм, хлопая в ладоши, или же резко вставал и плясал, после чего жадно выпивал еще несколько бокалов вина. Время от времени он цитировал Священное Писание или же, обращаясь к одному из приглашенных, пристально смотрел на него отупевшим от спиртного взглядом.

– Знаешь, о чем ты сейчас думаешь, милый? А я знаю!

Он редко ошибался в подобных случаях; он точно угадывал, что у собеседника на уме, как будто вино и цыганская музыка обостряли его природное ясновидение. Это часто вызывало у присутствующих страх.

Иной раз он осушал стакан за стаканом, уставившись в пустоту, и принимался с нежностью вспоминать о своей любимой Сибири, своем селе, пахучих цветах на берегах Туры, своей крестьянской избе. С волнением говорил о своих оставшихся в Покровском лошадях, которых он так давно не видел. Внезапно принимался с непристойными подробностями описывать, как эти лошади спаривались, а он, тогда еще ребенок, наблюдал за ними в отцовской конюшне. Потом грубо обнимал за талию одну из элегантно одетых дам, сидевших рядом с ним, резко притягивал к себе и почти угрожающе говорил ей:

– Иди сюда, моя прекрасная кобылка!

Потом начинал расхваливать красоты степи, величие и ценность крестьянского труда. Поднимал свои большие руки, грубые и мозолистые, и вызывающим тоном произносил:

– Посмотрите на мои руки. Эти мозоли набиты от тяжелого труда!

Он поворачивался к этим чопорным господам с накрахмаленных сорочках, с бриллиантовыми запонками, к декольтированным дамам в роскошных туалетах:

– Валяйте, дорогие мои! Я вас знаю! Я читаю в ваших душах! У всех у вас дурные привычки и слишком много ума! А на что все это? Для чего вам ваши роскошные одежды? Умейте себя смирять, становитесь простыми и приблизьтесь к Богу! Вот что, приезжайте со мной на будущий год в Покровское. Там, в огромной Сибири, мы будем рыбачить, работать на земле, и вы научитесь познавать Бога!

Этот пьяный крестьянин производил странное впечатление на изысканную публику «Виллы Родэ», среди сервированных серебром и шикарным фарфором столов, когда размахивал сухими костлявыми руками, когда, напивался и рассуждал о радости, какую Бог испытывает от рыбалки и сельскохозяйственных работ.

Присутствующих удивляла еще одна странность старца: он имел привычку, пьянствуя, распевая песни и отплясывая, раздавать всем понравившимся ему женщинам, певицам и официанткам, небольшие записочки, на которых были наивные изречения, вроде этих: «Повинуйся любви, ибо ты дочь любви!», «Счастье приходит от света любви. Я живу любовью!», «Да пошлет Господь смирения твоей душе, а я посылаю тебе благотворную любовь».

Однажды, подавая подобную записку одной даме, он заметил, что ее служанка смотрит на него с любопытством, и написал ей на клочке бумаге, который отдал: «Господь любит труд! Твоя честность всем известна!»

Несмотря на глупость этих «мудрых изречений», бывших результатом его возлияний, почитательницы находили в них глубокий скрытый смысл. Элегантные дамы бережно хранили эти «письма» Распутина, большая часть которых едва поддается прочтению, прятали их в драгоценных шкатулках. Служанки держали их в платках или на груди и часто целовали. Чем темнее был смысл записки, тем больше ценности она имела в глазах почитательниц Распутина.

Но экстаз святого человека не всегда ограничивался библейскими цитатами, рассказами о лошадях его конюшни или наивными каракулями: его опьянение шло по нарастающей, приобретало сибирский размах, становилось бредом дикой радости, взрывом безумной ярости.

Часто случалось, что мирно начавшееся пиршество завершалось жутким разгулом. Григорий Ефимович терял всякую меру и устраивал грандиозный скандал, что было особенно неприятно агентам, приставленным наблюдать за старцем и охранять его; их начальники тоже пребывали в сильном смущении.

Действительно, враги Распутина спешили предать огласке и раздуть эти инциденты, а как в обществе, так и при дворе, в правительстве, во влиятельных думских фракциях каждая новая атака против святого встречалась с радостью.

Государь и государыня, помимо своей воли, оказывались впутанными в ходившие о старце слухи, поскольку атаки против Распутина всегда одновременно направлялись и против царя с царицей. Поэтому несколько придворных, еще озабоченных поддержанием достоинства императорской четы, делали все возможное, чтобы помешать огласке подобных скандалов; когда товарищем (заместителем) министра внутренних дел был Белецкий, он принял меры для предотвращения выходок Распутина, любая из которых могла стать опасной, и просил его устраивать празднества в частных домах.

Впрочем, это не всегда получалось. Григорию Ефимовичу доставляло удовольствие ускользать из-под полицейского наблюдения. Так что власти были заинтересованы в том, чтобы действие разворачивалось в закрытых местах, откуда слухи не могли легко дойти до публики. Но не всегда удавалось избегать инцидентов, которые часто провоцировал Григорий Ефимович, когда, напевшись и наплясавшись с цыганами, пьяный, брел, шатаясь, по коридорам.

Близкие к царю сановники делали все, что могли, чтобы избегать скандалов, а другие, враждебные старцу, шли на любые уловки, чтобы провоцировать эти конфликты с намерением использовать их для возмущения общественного мнения.

На «Вилле Родэ» и в «Дононе» в Петрограде и в «Яре» в Москве неоднократно устраивались пирушки с целью вызвать общее недовольство и скомпрометировать старца. Также было известно, что, если в трезвом виде Распутин сохранял в своих речах известную сдержанность, он становился очень болтливым, едва оказывался за бутылкой вина и с цыганами.

Тогда он весьма вольно болтал о своих близких отношениях с обитателями Царского Села, во весь голос заявлял, что царица Александра Федоровна – это вторая Екатерина и именно она правит Россией, а не слабовольный, хотя и милый, Николай. Григория Ефимовича, когда он напивался, легко было уговорить по телефону кому-нибудь из министров: каждое произнесенное ими слово на следующий день повторял весь город. Этот недостойный прием подпаивать человека, чтобы затем использовать наивно и необдуманно сказанные им слова, не так часто приносил ожидаемый от него результат; государь и государыня знали простой и добрый характер Григория Ефимовича и презирали распространявшиеся на его счет сплетни. Они оставались верны своему «другу», несмотря на скандалы, которые так ловко провоцировали его противники.

Однажды произошел серьезный инцидент. Гвардейский офицер Образов на «Вилле Родэ» отвесил Распутину оплеуху. Тогда полиция на некоторое время закрыла заведение, чтобы предотвратить повторение подобной истории. Разумеется, царю немедленно был направлен подробный доклад, но тот его даже не стал читать.

Агенты наружного наблюдения постоянно сообщали компрометирующие Григория Ефимовича данные. Впрочем, добывание многочисленных и сенсационных сведений являлось их служебной обязанностью. Они следовали за ним всюду, даже во время поездок в Покровское, и фиксировали все его действия и поступки. Часто они раздували и искажали не представлявшие важности события и превращали их в скандальные истории.

Так, среди записей этих шпиков мы находим:

«24 июня. У Распутина в своем доме в селе Покровском были гости, и он, выпивши, заводил граммофон, плясал и несвязно подпевал. В тот же день рассказывал своим поклонникам, как он освободил от наказания триста человек баптистов и с каждого должен был получить по тысяче рублей, но получил всего лишь пять тысяч. А когда последний раз был у государя, то отстоял от призыва ратников ополчения 2-го разряда до осени, то есть до окончания уборки хлеба».

Инцидент на пароходе, курсировавшем между Тюменью и Покровским, дал повод к яростным нападкам со стороны противников Распутина. Старец был в компании своего друга настоятеля Мартемиана из тюменского монастыря. По дороге он связался с рекрутами, напился и учинил настоящий скандал.

Агенты, естественно следившие за ним во время поездки, составили подробный отчет:

«9 августа. В Тюмени Распутин, выйдя из монастыря от настоятеля Мартемиана, отправился на пароходную пристань, где и занял отдельную каюту и в 11 часов утра отбыл в село Покровское. Около часа дня Распутин вышел из каюты пьяный и пошел к солдатам, едущим на том же пароходе из Тюмени в Тобольск (солдаты были местной конвойной команды в числе 10 человек), и вступил с ними в разговор, а затем дал им на чай 25 рублей и заставил их петь песни. Прослушав несколько песен, удалился в свою каюту и, вернувшись через несколько минут обратно, дал солдатам еще сто рублей. Пенье песен усилилось, в хоре участвовал и сам Распутин. Пенье продолжалось около часу, после чего Распутин забрал всех солдат и повел во 2-й класс, разместил их за столами и был намерен угостить их обедом, но капитан парохода не разрешил присутствовать нижним чинам во втором классе и приказал им удалиться. Спустя некоторое время Распутин опять явился к солдатам, поставил их в кружок, сам стал посередине, и все пели хором, причем пеньем руководил Распутин и был в очень веселом настроении. Дав солдатам еще 25 рублей, заказал для них обед стоимостью в 15 рублей, а затем удалился в свою каюту. Через несколько минут было слышно, как он заявлял о пропаже у него трех тысяч рублей, после чего опять ушел в каюту и минут через 20 вышел из нее пьянее прежнего, зашел в третий класс и там поссорился с неким Разумовским (из Тюмени). Последний хотел отколотить Распутина, но дело прошло миром. Затем там же Распутин поссорился тоже с тюменским купцом Михалевым. Ссора началась с разговора о вызывающих действиях тобольского епископа Варнавы, а затем Михалев плюнул и ушел. Распутин после этого встретил официанта парохода, обозвал его „жуликом“ и сказал, что это он украл у него три тысячи рублей. <…> После этого инцидента Распутин опять удалился в каюту и у открытого окна, положив голову на столик, что-то долго про себя бормотал, а публика им любовалась. Из публики было слышно: <…> „Надо его обрить или машинкой бороду снять“. По просьбе агентов окно в каюте было закрыто. Часа за два до прибытия парохода в селе Покровское Распутин со столика свалился на пол и лежал на полу пьяный до самого прихода парохода в с. Покровское. В 8 ч. вечера прибыли в с. Покровское. Агенты попросили капитана парохода дать им двух человек помочь вывезти Распутина с парохода на берег, и они вчетвером вытащили его, мертвецки пьяного. Встречать его приехали проживающие в селе Покровском Распопов, две дочери Распутина – Дуня и Катя[29]. Взвалили его на телегу и повезли домой».

«10 августа. В 10 часов утра Распутин вышел из дому на двор и спрашивал агентов относительно вчерашних происшествий, все время ахая и удивляясь, что скоро так напился, тогда как выпил всего три бутылки вина, и добавлял: „Ах, парень, как нехорошо вышло“».

Враги старца воспользовались этой оказией, чтобы нагородить буквально гору досье, не имевших последствий. Полицией был составлен и передан князю Щербатову, тогдашнему министру внутренних дел, протокол, который передал его министру юстиции А.А. Хвостову[30], который объявил, что дело не подпадает под его юрисдикцию, и вернул досье князю Щербатову, который, не зная, как поступить, передал его, в свою очередь, председателю Совета министров Горемыкину, который передал его новому министру внутренних дел А.Н. Хвостову. Наконец, вмешались Анна Вырубова и товарищ министра Белецкий и замяли дело, равно как и скандал, случившийся между тем в московском ресторане «Яр».

Чтобы уладить этот новый инцидент, принимавший особенно опасный для Распутина оборот, потребовалось проявить величайшую ловкость. Осенью 1915 года Григорий Ефимович приехал в Москву, чтобы помолиться на могиле патриарха Гермогена. Лжедрузья пригласили его в ресторан «Яр». Среди них находились журналисты, приглашенные стать свидетелями скандала, а также несколько молодых светских дам.

Ужин начался около полуночи; было выпито огромное количество спиртного, оркестр играл зажигательные танцевальные мелодии. Разгоряченный вином Распутин начал рассказывать о своем влиянии и своих успехах на галантном поприще в Петрограде. Он высказал несколько размышлений о царствующей чете, возможно совершенно безобидных, которые его враги, однако, тотчас использовали ему во вред. В частности, он поведал, что царица называет его «Христом» и слепо следует всем его советам; что очень внимателен к ней и что двери императорских покоев для него всегда открыты.

После ужина вошел женский хор. Распутин, по своему обыкновению, завязал с певицами разговор. Он и им стал рассказать о своих дружеских отношениях с государем и государыней и показал свой жилет, на котором императрица собственной персоной вышила цветы.

Возможно, в тот момент в его затуманенном алкоголем мозгу всплыли воспоминания об оргиях «Божьих людей» и их «свальном грехе»; как бы то ни было, он не ограничился тем, что снял жилет; прежде чем кто-либо успел ему помешать, он принялся раздеваться и, оставшись совершенно голым, принялся распевать духовные песнопения и отплясывать в центре зала.

Вызвали полицию, в «Яр» явился лично генерал Адрианов[31]. Естественно, уже на следующий день вся Россия говорила об этом скандале, подробный доклад о котором был представлен императору.

Впрочем, во время наездов в Москву Распутин часто устраивал ночные кутежи, много раз грозившие закончиться трагически. Ведь Москва была гнездом интриг против царствующей четы и ее протеже.

Помимо всего прочего, Григорий Ефимович любил водить с собой на эти празднества ту или иную женщину из числа своих новых последовательниц. Так, две из этих «новеньких» сами сообщили нам интересные детали, оживляющие для нас фигуру «пляшущего старца».

Одной из них была Елена Джанумова, которой выпала честь сопровождать Распутина в Москве.

«Он позвонил мне по телефону, – рассказывает она. – Я услышала знакомый напевный голос:

– Здравствуй, Франтик, здравствуй, дорогая. Я приехал, сейчас еще на вокзале. Присоединяйся ко мне, пообедаем! Мне так не терпится тебя увидеть!

Мне, естественно, было очень любопытно вновь увидеться с Распутиным. Госпожа Решетникова почитала и посещала всех видных деятелей церкви и, когда один из них приезжал в Москву, стремилась принять его у себя.

Она была увлечена Иоанном Кронштадтским, Илиодором и Варнавой не менее, чем Распутиным.

Я приехала к ней около часу. Дверь открыл монах. Две монашки ждали в прихожей. Я попросила монаха доложить о моем приходе Григорию Ефимовичу, как вдруг он сам появился передо мной и стал, по своему обыкновению, целовать меня и осыпать ласками. Выглядел он очень плохо, лицо осунулось и покрылось морщинами, но глаза совершенно не изменились и смотрели на меня так же пронзительно, как прежде.

Меня провели в комнату с тяжеловесной старой мебелью, где находился еще один монах, оказавшийся не кем иным, как Варнавой, о чем я узнала позже. Он перекрестил меня и спросил мое имя, после чего сказал:

– Тебя зовут Елена? Значит, на днях у тебя были именины! Сделай пожертвование моей церкви, ковер, например, или что-нибудь в этом роде!

Распутин проявил нетерпение, услышав эту претензию, и резко перебил:

– Франтик, пошли в столовую. Нас ждут!

Мы прошли в соседнюю комнату, где за столом сидела дама, лет не менее восьмидесяти, в окружении таких же пожилых дам. Меня посадили рядом с одной из них, сестрой Варнавы, и напротив молодого офицера, который имел приказ сопровождать Распутина, чтобы защищать его. Жена одного купца, с крупными бриллиантами в ушах, села рядом с Варнавой; она неотрывно смотрела на него и много смеялась над каждой его шуткой. Распутин во все время обеда стоял.

Ближе к концу трапезы Распутин обратился ко мне.

– Я приеду к тебе ужинать. Прихвачу с собой вот этого! – добавил он, указывая на офицера.

Все дамы запротестовали:

– Батюшка Григорий Ефимович, ты как солнышко среди туч! Только приехал и тут же собрался уезжать! Мы не успели на тебя насмотреться!

– Да нет, – ответил Распутин, – я вернусь. Вот только мне надо съездить к Франтику!

– Стоит показать ему хорошенькую женщину, как он сбегает! – зло заметил Варнава.

Эти слова сильно не понравились Распутину, который зло посмотрел на Варнаву.

В прихожей Григорий Ефимович сказал мне:

– Слыхала, что сказал Варнава? Он мне завидует! Не люблю эту лисью морду!

Я как можно скорее вернулась к себе. Купила у Елисеева провизии и мадеры. Заказала в одном ресторане рыбу. Наконец, позвонила нескольким знакомым спросить их, хотят ли они увидеть Распутина.

Григорий Ефимович приехал к семи часам в сопровождении своего телохранителя. Он был очень весел, шутил, перескакивая, по своему обыкновению, с одной темы на другую и делая намеки, часто очень туманные. Он пристально разглядывал всех приглашенных, особенно Варнаву, на которого посмотрел очень сурово.

– Хорошо у тебя! Сердце радуется! Ты без задних мыслей, за что и люблю. Но этот! Ты слыхала? Нет, он меня не любит, а я его!

На мгновение его глаза задержались на господине Е. и его жене. Когда-то мы, Е. и я, были помолвлены, но никто об этом не знал, потом вступили в брак с другими и были очень счастливы. И вдруг Распутин сказал мне, показывая на Е.:

– Вы любили друг друга, но ничего не получилось. Так лучше, потому что вы бы не поладили. Его нынешняя жена та, которая ему нужна!

Это ясновидение сильно меня удивило. Действительно невероятно, чтобы он слышал о нашей помолвке, о которой мы и сами давно забыли.

После ужина Григорий Ефимович вдруг попросил, чтобы я вызвала цыган, и не хотел принимать отказ. Господин Е., заметив мой отказ, предложил отвезти нас всех в „Яр“. Распутин согласился, и вся компания скоро отправилась в ресторан „Яр“.

Там Распутина сразу узнали. Дирекция, опасаясь нового скандала, сразу же известила полицейское начальство, которое прислало в ресторан двух агентов. Те попросили у нас разрешения остаться в нашем кабинете для защиты Распутина. Другие агенты в штатском приехали чуть позднее.

Тем временем пришел цыганский хор со знаменитой певицей Настей Поляковой. Распутин почувствовал себя свободно и заказал фрукты, кофе, пирожные и шампанское.

Невероятно, сколько Распутин мог выпить. Обычный человек давно бы упал без чувств на пол, тогда как у него только ярче блестели глаза; однако он заметно побледнел, черты лица заострились.

– А ну, – выкрикнул он вдруг, – запевайте, ребята!

За ширмой, закрывавшей наш салон, заиграли два гитариста, цыганский хор затянул песню. Распутин слушал молча, опустив голову.

– Настя, – сказал он наконец, – как ты хорошо поешь. Прямо сердце радуется!

Настя ответила сухо и с мрачным видом посмотрела на него. Я это заметила и спросила, нет ли у цыганки причины обижаться на Григория Ефимовича. Мне ответили, что в последний приезд Распутина в Москву был большой скандал, имевший дурные последствия для хора.

Меня непроизвольно охватил страх при мысли, что подобная сцена может повториться, и я пожалею о том, что сопровождала Григория Ефимовича в общественном месте. У меня мелькнула мысль исчезнуть по-английски, но, поддавшись общей атмосфере, я осталась.

– Ну а теперь спойте мою любимую: „Тройку“! – потребовал Распутин, вставая.

Бледный, с полузакрытыми глазами, с волосами, упавшими на лоб, он хлопал в ладоши, отбивая такт, и пел:

Еду, еду, еду к ней,

Еду к любушке своей.

Голос его, волнующий и страстный, глубоко отпечатался в моей памяти. Какая же таинственная сила скрывалась в этом человеке?

Тем временем наша группа увеличилась на глазах. Ежеминутно приходили новые люди, сначала знакомые, потом незнакомые, просившие разрешения присоединиться к нашему празднеству. Когда богатый промышленник К. узнал о моем присутствии, он стал меня умолять представить его старцу. Англичанки из военной миссии тоже хотели увидеть Распутина; им разрешили сесть в углу, откуда они не сводили с Григория Ефимовича глаз.

Скоро нас стало человек тридцать. Кто-то предложил отвезти всю нашу компанию в „Стрельну“. Один из нас хотел заплатить по счету, но официант ответил, что градоначальник отдал своим агентам соответствующее распоряжение.

В „Стрельне“ нам предложили большой зал, окна которого выходили на Зимний сад. Публика вскоре узнала, что с нами Распутин. Влезали на пальмы, чтобы взглянуть в окно… Тем временем вино лилось рекой, старец заказал много бутылок шампанского.

Цыгане пели:

– Выпьем за здоровье Гриши дорогого!

Хор заметно пьянел. Распутин настойчиво угощал его шампанским.

Распутин разошелся вовсю. Под звуки „русской“ он плясал с какой-то дикой страстью. Развевались пряди черных волос и борода и кисти малинового шелкового пояса. На нем были тяжелые сапоги, но вино увеличило его силы, и легкость его была действительно поразительной. Он хрипло вскрикивал, хватал цыганку и увлекал за собой в дьявольскую пляску.

В кабинет вошли два офицера, на которых сначала никто не обратил внимания. Один из них подсел ко мне и, глядя на пляшущего Распутина, сказал: „Что в этом человеке находят? Это же позор: пьяный мужик отплясывает, а все любуются. Отчего к нему льнут все женщины?“

Медленно рассветало, и ресторан закрывался. Мы все встали и приготовились уйти. Мы заметили, что полицейские снова оплатили счет.

Мы отправились за город, где нашли открытый ресторан. Там мы сели в обвитой сиренью беседке посреди сада. Весенний воздух был вдвойне приятен после тяжелой атмосферы „Стрельны“. Вставало солнце, начинали петь птицы.

– Как славно! Вот она, Божья красота! – сказал Распутин, усаживаясь и заказывая кофе, чай и ликеры.

Два офицера последовали за ними. Они перешептывались между собой. Агенты их заметили и деликатно стали выяснить, кто они. Им ответили, что никто их не знает. Тогда полицейские попросили их удалиться. Те запротестовали, возникла ссора, и внезапно грянул выстрел.

Началась жуткая паника. Прозвучало еще несколько выстрелов. С дамами случилась истерика. Все вопили и в беспорядке рвались к выходу. Кто-то схватил меня за руку и потащил к автомобилю вместе с Распутиным, который сопротивлялся и не хотел уезжать. Через мгновение мы уже мчались на полной скорости, а позади нас еще слышались крики и выстрелы.

Разумеется, мы были сильно взволнованы. Старец успокоился первым и задумчиво произнес:

– Мои враги меня не любят!

И замкнулся в глубоком молчании.

Нас отвезли к Е. Там мы узнали, что тех двух офицеров задержали, и они признались, что хотели напасть на Распутина и поколотить его.

То ли под воздействием алкоголя, то ли от пережитого волнения лицо Григория Ефимовича пожелтело. Он сразу же как будто постарел на несколько лет. Вдруг госпожа К. спросила его в лоб:

– Почему ты не выгонишь из России всех евреев?

– Что! – закричал Распутин. – Тебе не стыдно такое говорить? Евреи такие же люди, как и мы. У каждого из нас среди знакомых есть хотя бы один порядочный еврей, пускай это всего лишь зубной врач!

Потом он заявил госпоже К., что хочет ее убедить, и попросил следовать за ним в соседнюю комнату.

Они пробыли там приблизительно четверть часа. Когда вернулись, госпожа К., казалось, совсем переменилась. Она сказала:

– Какой ты умный, Григорий Ефимович! Никогда бы не поверила, что ты такой мудрый. Я тебя считала проходимцем!

Распутин печально посмотрел на нее и ответил:

– Лучше б меня избили те два офицера, чем слышать подобные слова от женщины!

Его телохранитель завел хвалебную речь старцу. Госпожа К. заплакала, говоря, что они оскорбляют бедную беззащитную женщину, и вышла.

Вскоре после этого уехала и я. Вернувшись домой я, как убитая, рухнула на кровать и сразу же заснула. Но всего лишь через час меня разбудил телефонный звонок: звонил офицер, спросивший меня, не у меня ли Распутин; после моего ухода старца уложили на диван, но он сбежал от своего охранника. Извещенная полиция прочесывала всю Москву в его поисках.

Все утро телефон трезвонил без умолку; звонили люди, разыскивавшие Григория Ефимовича.

Около часа дня в дверь позвонили. Я услышала на площадке голос Распутина, спрашивавшего, готова ли я к выходу.

– Ты где был? – спросила я, не отпирая. – Тебя повсюду ищут; поставили на ноги полицию!

Он засмеялся и ответил:

– Какое тебе до того дело? Выходи, я к тебе привел одну даму, с которой хочу тебя познакомить.

Я была еще не одета и отказалась в таком виде принимать незнакомку. Тогда та ушла, и я не узнала, где Распутин провел утро.

Я телефонировала его охраннику, что Григорий Ефимович только что зашел ко мне, и тот скоро примчался. Все втроем мы отправились к генеральше К., где собралось блестящее общество.

При нашем приезде открыли двери в великолепную столовую залу, и мы расселись вокруг богато сервированного стола, украшенного цветами. Дамы были в светлых весенних туалетах.

Ожидали одну польскую графиню, пожелавшую познакомиться с Распутиным. Наконец она приехала, одетая в светло-серое платье и с великолепным жемчужным ожерельем на шее. Григорий Ефимович подошел к ней и пристально рассмотрел по своему обыкновению; она смутилась, покачнулась и задрожала так сильно, что ее пришлось отвести в спальню генеральши.

Через несколько минут ей стало лучше; Распутин подошел к ней, ласково погладил и заговорил добрым тоном, но она снова задрожала и стала кричать, что не может выносить этот взгляд, пронзающий ее до глубины души.

Когда Распутин вернулся к собравшимся, многие дамы стали просить его подарить им свой портрет с дарственной надписью. Он заявил, что у него с собой нет портретов. Тогда я вспомнила об одном своем друге, который недавно открыл фотоателье, и телефонировала ему, намекнув, что приведу к нему старца.

Итак, мы отправились туда в сопровождении телохранителя, и мой друг снял старца в разных позах. Он непременно хотел сфотографироваться вместе со мной.

– Я хочу иметь наш с тобой портрет вдвоем, Франтик! – сказал он.

Я это предвидела и заранее велела, чтобы в этом случае в аппарат не вставляли пластину.

На выходе Распутин мне по-дружески сказал:

– Я огорчил тебя в Петрограде. Прости! Я грубиян и всегда сразу говорю то, что у меня на сердце!

Он снял шапку, и ветер развевал его волосы.

– Пусть меня Бог накажет, – сказал он, крестясь, – если я теперь скажу тебе хоть одно грубое слово. Ты лучшая из всех, потому что ты простая по натуре! Чего ты хочешь? Скажи, я для тебя все сделаю!

И, поскольку я молчала, не желая говорить о себе в этот момент:

– Может, тебе деньги нужны? Хочешь миллион? Я как раз заканчиваю одно крупное дело и получу много денег!

– Григорий Ефимович, – ответила я с улыбкой, – я у тебя ничего не прошу!

– Как хочешь. Но я был бы счастлив сделать для тебя что-нибудь. Ты хорошая девочка, Франтик. Моя душа отдыхает, когда я с тобой!

По возвращении к генеральше мы дождались еще двух полицейских агентов, потом Распутин со всеми расцеловался, сказал мне, чтобы я приехала к нему в Петроград, и, в сопровождении двух полицейских, направился к двери».

В Петрограде на одно из таких празднеств старца сопровождала Вера Александровна Жуковская. Описание, сделанное ею, дает реальное представление о странной атмосфере, в которой оргии соединялись с решениями высшей церковной политики.

«– Вот что, душка, – заговорил Р., удерживая меня, – знашь что, приезжай ко мне седни в пять часов, поедем с тобою поплясать.

– А куда? – спросила я.

Он успокоительно кивнул головой:

– В верно место, не в трахтир, к друзьям тут одним.

– Ну хорошо, – согласилась я, очень уж было мне интересно посмотреть его знаменитую пляску, я о ней только слышала, но до этого случая видеть ее мне не приходилось…

Когда я приехала к пяти часам, то застала Р. в приемной, окруженного четырьмя мужчинами и одной дамой. Все были не то евреи, не то армяне и крайне подозрительного вида. <…> Окружавшая Р. публика галдела на ломаном русском языке, о каких-то концессиях или кондициях, слышались имена господина Мануса и господина Рубинштейна, причем Р. умоляли сделать на кого-то нажим, чтобы концессия осталась за ними. Р. отмахивался и палкой, и руками и бормотал свое обычное:

– Ну ладно, ну сделам, ну на утрие приходи, ну тесно больно время-то!

Увидав меня, он обрадованно побежал мне навстречу:

– Ах ты, моя дусенька, ну спасибо, пчелка, что не обманула.

Взяв меня под руку, он потянул к выходу. <…> Мы вышли на улицу, у ворот пыхтел автомобиль защитного цвета с шофером-солдатом. Увидав Р., он сделал под козырек. Р. в ответ помахал палкой и живо ступил на подножку, таща меня за собой. <…>

Мы подъехали к мрачному дому по Большому проспекту.

– Вот должно здеся, – сказал Р., вылезая из автомобиля. – А ну спроси-ка у швейцара, дусенька, тут ли живут Соловьевы?

Я удивленно посмотрела на Р.:

– Как же так, Григ. Еф., вы говорили, что это ваши друзья, а даже точно не знаете, где они живут?

Он взглянул на меня растерянно, а этом взгляде – он у него бывает очень редко – есть что-то трогательное, почти детское.

– Забываю я все, – сказал он, точно извиняясь, – делов-то путы, ну всего и не припомню.

Швейцар с невыразимой угодливостью кинулся нас провожать и сам позвонил у двери второго этажа, дощечки на ней не было. Дверь открыла толстенькая пузатая женщина, совсем коротенькая. С восторженным криком: „Отец, отец! Дорогой отец!“ – она бросилась обнимать Р.

В переднюю вышел высокий костлявый человек в синих очках и распахнул обе половинки двери в комнаты, стало светло, и я разглядела его получше. Это был длинноногий субъект в несвежем костюме, худой, с сизым небритым подбородком и в синих очках. <…>

Мы вошли в столовую, служившую одновременно и гостиной, у левой стены стоял обильно накрытый стол, у правой – мягкая мебель, покрытая безвкусным красным плюшем. Весь передний угол был закрыт божницей с большими новыми ярко блестевшими иконами в топорных базарных ризах, перед ними горело несколько лампадок. На креслах сидели двое молодых людей неопределенного положения, почтительно вставших при виде Р.

Взглянув на меня, хозяйка лукаво подмигнула Р.:

– А что, отец, сменил, видно, душку-то?

Р., весело посмеиваясь, повел меня к столу, поясняя:

– Та сама по себе, а эта сама по себе, хороша ягодка!

Мы сели. Из переднего угла кто-то пропел: „Спаси Христос!“ Полусидя на коленках, высокий старичок в монашеском полукафтане и знаком Союза русского народа на груди, перед ним грудка разноцветных шерстяных клубочков.

– А, Вася, – благодушно отозвался Р. – Как живешь, Вась?

Не отвечая ничего, тот, припав к полу, разбирал свои клубочки. <…>

Р. пробормотал что-то невнятное. Из соседней комнаты появился хозяин, припадая на согнутых коленках и выглядывая из-под синих очков, он осторожно шел с нанизанными между пальцами обеих рук бутылками. Поставив их на стол, он сладко заговорил, потирая ладонью засаленный локоть:

– А твоего любимого пока нет, отец, сейчас Ванька привезет, жду его каждую минуту, попробуй пока портвейну.

– Ну ладно, давай, что ли, – охотно согласился Р., подставляя рюмку.

Пригубив, он подал ее мне:

– На, пей, дусенька, неправда, что вино пить грех, ничего не грех, ну их к… матери, сами блудят без толку, а в других грехи ищут. <…>

Он быстро выпил одну за другой две рюмки и ударил кулаком по столу:

– Расправлюсь я с ними, вота увидишь, мне што Синод, што митрополиты – седни есть Синод, на утрие нет Синода. Кабы не война эта у нас в горле застряла, как щучья кость, ух и наделали ли бы мы делов. Пей! – кричал он, почти насильно вливая мне в рот вино. – Ну вы чего жметеся, – подозвал он юношей. – Пейте, когда я говорю – хочу гулять и буду и плясать сейчас будем. <…>

Хозяин вошел, с ним тот юноша, которого я видела утром у Р.

– А, Ванька! – приветствовал его Р. и, притянув его рядом с собою, расцеловался с ним.

Хозяин с радостным лицом откупоривал бутылку мадеры, любимого вина Р.

– Вот и винцо поспело, отец, пригубь, – как-то гнусно сюсюкал он, подливая Р. вина.

Хозяйка принесла огромное блюдо шипящих жареных лещей.

– Ух люблю! – воскликнул Р., принимаясь за еду.

Отрывая куски рыбы, он клал их мне на тарелку и, едва отерев о скатерть пальцы, гладил меня. Присев на кончик стула, хозяин умильно поглядывал на жующего Р. и, улучив минутку, когда рот Р. освободился, спросил подобострастно:

– А как с владыкой Питиримом решили, отец?

Р. прищелкнул языком:

– Думка одна, сюда его надо, друг и защитник. Грызня из-за него идет. Ничего, я его в обиду не дам. Питирим, он молодец, охулки на руку не положит, и ловок парень, и выпить не дурак. Я письмо послал царю, Питирим пусть будет, теперь надо ждать, Питирим, он свой человек.

– Только пальца в рот ему не клади, – глубокомысленно заметил хозяин, вздохнув.

Р. весело захохотал:

– А на кой… тебе пальцы ему в рот класть?

– И консисторию при нем подтянут, – жаловался хозяин.

Р. наотмашь хлопнул его по плечу:

– А ну-ка давай балалайки. Эх, люблю „Барыню“, ну!

Мгновенно появились две балалайки, и хлопнула пробка шампанского. Р. вылетел лётом из-за стола при первых же звуках разудалой плясовой. <…> В своей нарядной лиловой рубахе с красными кистями, высоких лакированных сапогах, пьяный, красный и веселый, он плясал безудержно с самозабвением, в какой-то буйной стихийной радости. От топанья, гиканья, крика, звона балалаек, хруста разбитого стекла кружилось все вокруг, и туман носился за развевающейся рубашкой Р. Раскидывая мебель, нечаянно встречавшуюся на пути, он в мгновение освободил в пляске всю середину комнаты. <…> Балалайки изнемогали, не поспевая за бешеной пляской Р. Внезапно подбежав к столу, он через него на вытянутых руках поднял меня с дивана, перебросил через себя и, поставив на пол, задыхаясь, крикнул: „Пляши!“ Пройдя круга два, я остановилась у двери. Р. сейчас же подскочил ко мне, надо мной плыло его горящее лицо и бешено мчался напев: „Ой, барыня, сударыня, пожалуйте ручку!“ <…>

Отдуваясь, он сел на диван:

– Ну и поплясал же я сегодня, и все не то, что у нас в Сибири. День, бывало, дерева рубишь, а дерева-то какие! Здесь таких и не видывали. А ночью разложишь костер на снегу и отплясываем круг него во… твою мать, лихо живали. А то скинешь рубаху и по морозцу нагишом, а морозы не вашим чета! Здесь что, хмара одна в городах ваших, а не жисть! <…>

В комнате было нестерпимо жарко, один из юношей совсем пьяный сидел на ковре, глупо расставив колени, два другие лениво тренькали на балалайках. <…> Вдруг Р. ударил кулаком по столу и указал на свой пустой бокал. Со всех ног бросившись его наполнять, хозяин спросил своим елейным говорком:

– А как же с собором думаете поступить, Григорий Ефимович, все-таки будут его собирать?

Тупо на него взглянув, Р. сказал невнятно отяжелевшим языком:

– Понимашь, война – дай с ею разделаться… ее мать. А то нешто за нами дело, мы живо все обделали, Рассей без патриарха худо, только бы мир заключить, сичас собор созовем и поставим патриарха.

– Ну а как насчет консистории? – мямлил хозяин.

Но Р. внезапно выскочил из-за стола и ударил в ладони:

– Эх, барыня, сударыня… ее мать твою консисторию, а Питирима, сукина сына, проведем в митрополиты, ой, барыня, сударыня, мне что Синод, мне что Самарин, я знаю сам, что скажу, пусть будет.

Юноша, сидевший на полу, пополз почему-то на четвереньках за носившимся как бес в дикой пляске Р. Отчаянно заливались балалайки.

– Нынче не пущу, – кричал мне Р. – Ко мне ночевать. Ой, барыня, сударыня, пожалуйте ручку!.. Мне что собор, плевать мне на церковь, мне что патриарх на… его, что Питирим, мне штоб было, как сказал, – и, громко гикая, он несся по кругу.

Незаметно встав из-за стола, я осторожно пробралась к дверям передней. Притворив двери за собою, я ощупью нашла свою меховую шубку, кое-как накинула ее и поспешно ушла, а мне вслед несся разухабистый мотив плясовой и выкрикивания захмелевшего Р.:

– Ой, барыня, сударыня, пожалуйте ручку. А Питирим ловкий парень, молодец. Будет у меня митрополитом, сукин сын!»

Глава 10

Борьба против святого черта

Ненависть к Распутину, поначалу тлевшая лишь в кругу занятых интригами придворных и министров, затем усилилась слухами о его непристойных выходках, разлетелась бесчисленными завистливыми сплетнями, наконец вспыхнула ярким пламенем благодаря стыдливости воспитательницы, посчитавшей своим долгом возразить против вторжений «грязного мужика» в спальни царских дочерей. Дальше враждебность приняла форму экзальтированного патриотизма, пылкой любви к императорской семье; «истинно русские люди» громко взывали к царю, предупреждая его о страшных опасностях, которые несло общение с Григорием Ефимовичем.

Переполняемые рвением губернаторы, полицейские начальники, министры сбежались, чтобы представлять царю бесчисленные доклады о распутстве, оргиях и скандалах императорского фаворита. Доброжелательные родственники, великие князья и княгини, даже сестра императрицы приезжали ко двору предупредить царя, пока еще не поздно.

Но все эти атаки против могущества «дьявольского мужика» не имели ни малейшего успеха. Император видел в докладах придворных и министров лишь низменную зависть и считал недостойным принимать во внимание все эти сплетни, годные разве что для журналистов; это дело жалких репортеришек, он же, государь всея Руси, не должен обращать внимания на подобные вещи. И если слишком целомудренная гувернантка проявила такую «дерзость» и захотела воспрепятствовать визитам старца, то ее попросту попросили покинуть двор.

Когда один из «верных» являлся на аудиенцию с озабоченным видом, чтобы переговорить с Николаем о Распутине, император неизменно отвечал:

– Мой дорогой, вы все видите в слишком черном цвете! Не беспокойтесь, я сам знаю, что мне думать о Распутине.

Доклады министров, начальников полиции и губернаторов просматривались раздраженно и выбрасывались в мусорную корзину; лучшего они не заслуживали! Разве сам Григорий Ефимович не сказал, что его враги вошли в союз с дьяволом, а тот повсюду расставляет ему бесчисленные ловушки? В этом случае ничего удивительного, что ему приходилось постоянно бороться, чтобы вырваться из лап сатаны, а иногда даже поддаваться им.

Все близкие: Николай Николаевич, его брат, Анастасия и Милица, которые поначалу с таким пылом славили святость Распутина, теперь приходили и молили императора прогнать «ужасного мужика». Но царь весьма часто имел случай убедиться в эгоизме своих родственников. Сначала они поддерживали Григория в надежде, что он будет им предан, а теперь, когда он оказался «истинным другом» государя и государыни, не могли его выносить и пытались очернить. Да, царь отлично знал, что думать о Николаевичах и как воспринимать их советы!

Елизавета Федоровна приехала повидать императрицу, свою сестру, чтобы открыть ей глаза на Распутина. Она единственная имела действительно добрые намерения; ведь она была монахиней, почти ангелом! Но что она знала о мире и его недостатках? Не приняла ли она наивно на веру всю ту клевету, которую распространяли о старце? Аликс и Николай знали жизнь, знали, что чистое всегда преследуют, на него клевещут. Поэтому Александра уверенно и со спокойной улыбкой ответила своей любимой сестре:

– Поверь мне, милая, тебя обманули! Он святой!

Что же касается предостережений «истинно русских людей», как император мог им верить? Разве не они с огромным энтузиазмом славили Распутина, потому что устами этого крестьянина говорит сам народ? Если теперь они стали его противниками, то только потому, что Распутин разочаровал их, не став проводником их интересов. Да, Григорий Ефимович настоящий «голос народа»; его нечесаная борода, его кафтан, сапоги из грубой кожи – все это больше чем внешняя приманка, как поначалу полагали «истинно русские». Его крестьянская борода была по-настоящему нечесаной, казалось, что он «родился в своих штанах», даже его посох и грубые сапоги, казалось, пришли в мир вместе с ним. Государь не сомневался, что это настоящий мужик, и никакие интриги, никакая клевета не могли ему помешать видеть очевидные истины.

И потом, было слишком явно, что «истинно русские» сожалеют о своем прошлом восхищении Григорием Ефимовичем и ненавидят его. В течение нескольких лет они твердили на каждом углу, что «настоящий крестьянин» пришел спасти трон. А теперь он был здесь и не стеснялся высказываться, стукнуть кулаком по столу, когда генералы, политики, адвокаты и попы из числа «друзей народа» слишком много болтали. Он действительно заставил зазвучать без всяких помех «чистый голос народа».

Когда честолюбивые генералы размахивали саблями и разглагольствовали о панславистском идеале, политики и адвокаты их поддерживали, а попы раздавали благословения всем их предприятиям – потому что новая война была бы очень выгодной для всех этих «истинно русских» генералов, политиков, адвокатов и попов, – тогда Григорий Ефимович злился, он бушевал, кричал, ругался, даже богохульствовал:

– Нам, крестьянам, война не нужна! Это вы, проклятые горожане, хотите проливать кровь сыновей Отечества! Потому что вам это принесет выгоду!

Стоит ли удивляться, что при таких условиях «истинно русские» были злы на Распутина, пытавшегося лишить их выгод от европейской войны?

Было много тех, у кого неприязнь к Григорию Ефимовичу имела чисто личные причины. Многих из них Распутин выставил за дверь. Действительно, порой некто, считавший «друга» всемогущим, просил поскорее назначить его министром, Григорий Ефимович дерзко отвечал:

– Не станешь же ты требовать, чтобы я назначал министром осла, вроде тебя!

Иной раз просители являлись, держась высокомерно, чересчур уверенные в собственном могуществе и возможностях; этих безжалостно прогоняли, тогда как те, кто приходил по-простому, смиренно, в один прекрасный день получали выгодное назначение.

Но больше всего врагов создали Распутину доступность, доверчивость и наивность, проявляемые им, когда он рассказывал о своем влиянии при дворе.

– Конечно, – говорил он, – я получаю, что хочу, не от него, так от нее.

Разумеется, подобные манеры глубоко задевали самолюбие честолюбцев. В головы многих закрадывалась мысль о несправедливости этого жалкого мира, поскольку ученые богословы, умелые стратеги и опытные чиновники не добивались ничего, в то время как этот неотесанный мужик бесстыдно выставлял напоказ свое всемогущество! Были такие, у кого еще деды пользовались милостью при дворе, а они, несмотря на все усилия, не могли приблизиться к императору. Чтобы получить что-либо от государя, надо было обхаживать этого зазнавшегося крестьянина, да еще часто приходилось слышать нечто вроде:

– Я не могу назначать епископом каждого дурака, который ко мне является!

Так что неудивительно, что все обманутые честолюбия, все раненые самолюбия объединились против Распутина.

Даже люди не злые, такие, как добрейший отец Феофан, не могли не обижаться на то, с каким презрением с ними обходился Григорий Ефимович, и неудивительно, что их это злило.

Именно отец Феофан, несмотря на свой по-детски добрый характер, одним из первых обиделся на Распутина и выступил против него с тем же пылом, с каким прежде восхвалял святость старца из Покровского. Он сделал все возможное, чтобы убедить императора и весь свет в том, что его бывший протеже является посланцем сатаны. Кто бы мог предположить, что этот обычный паломник сделает такую быструю карьеру при дворе и намного превзойдет своего покровителя?

Сердце даже такого святого человека, каким был отец Феофан, не выдержало атак вполне человеческого чувства: зависти. Отец Феофан очень быстро увлекался: теперь он ненавидел Григория Ефимовича с такой же силой, с какой прежде восхищался им. Теперь он был соперником Распутина и говорил о распутстве своего былого протеже с глубочайшим презрением. Он обличал страшные отклонения паломника от ортодоксии, что было явным доказательством его договора с дьяволом, с тем же пылом, с каким совсем недавно видел в этом сибирском крестьянине искупителя.

Отец Феофан пошел тем же путем, который проделал, доказывая святость Григория, но теперь кипя от ненависти. Он отправился последовательно к епископу Гермогену, к Илиодору, к «истинно русским людям» и великому князю Николаю Николаевичу, которым всем рассказал, что Распутин не что иное, как воплощение сатаны.

Добрый епископ Гермоген, любивший покой, не имел склонности к апокалипсическим преувеличениям. Он никогда не считал Григория Ефимовича святым, а сейчас был столь же мало расположен видеть в нем дьявола. Удобно усевшись, по своему обыкновению, на диване, он слушал фанатичные жалобы маленького архимандрита и наконец с совершенным спокойствием заметил: «Да, этот Гришка большой прохвост!»

После чего задумался о практической стороне вопроса, ища способ избавиться от Распутина с помощью «истинно русских людей».

Феофан и Гермоген сначала пришли к соглашению, что нужно приложить все силы, чтобы изгнать этого мешающего им старца. С этого момента они постоянно высказывались против Распутина, используя любую оказию, чтобы навредить ему.

На монахе Илиодоре по-прежнему лежало какое-то странное проклятье, вынуждавшее его всегда и всюду выступать в защиту Григория Ефимовича. Даже старый Феофан слабым голосом призывал к бдительности, а «великий ругатель», вопреки своему желанию, вынужден был следовать за Распутиным, покорно и почтительно, как мальчик из церковного хора.

Тем не менее он лучше кого бы то ни было знал подлость Григория Ефимовича. Ни отец Феофан, вечно молящийся перед лампадой, ни Гермоген, постоянно погруженный в богословские проблемы, не были знакомы с гнусностями поведения Распутина так, как был знаком Илиодор. Зависть и ненависть монаха имели личные причины и основывались на абсолютно бесспорных фактах.

Однажды Григорий Ефимович приехал к нему в Царицын, когда бедный извозчик, один из самых преданных последователей Илиодора, в отчаянии пришел просить его о помощи: его жена, как он говорил, одержима бесом, и только монах может изгнать того, вырвать ее из когтей лукавого.

Илиодор немедленно отправился в дом извозчика, сопровождаемый Григорием Ефимовичем. Жена извозчика, молодая и красивая, корчилась на полу в конвульсиях, издавая жуткие вопли. Илиодор сделал то, что в подобном случае на его месте сделал бы любой священник: окропил женщину святой водой, прочитал над ней используемые для изгнания бесов молитвы, держа над головой огромное распятие. Наконец, он стал так энергично заклинать дьявола, что по лбу его полил пот. Но женщина продолжала кричать и кататься по полу, и никаких улучшений в ее состоянии не наблюдалось.

Распутин, до того присутствовавший при этой сцене, ни слова не говоря, подошел к Илиодору, взял его за плечо и сказал:

– Уходи! Ты ничего не понимаешь! Пусть меня оставят одного с этой женщиной.

Монах развернулся и в гневе покинул комнату. Он с удовольствием влепил бы Распутину оплеуху от ярости из-за его вмешательства в экзорцизм.

Он долго беседовал с мужем в соседней комнате, как мог, подбадривал его, утешил и благословил. Наконец крики прекратились. Они в тревоге ждали, и вдруг красавица появилась на пороге, улыбающаяся, розовощекая, с ясным взглядом. Григорий Ефимович вышел следом за ней, с насмешливой улыбкой превосходства в углу губ.

– Видишь, – торжествующе крикнул он, – я окончательно изгнал беса из ее тела!

Монах дрожал от ярости, но повернулся к извозчику и с волнением произнес:

– Григорий Ефимович настоящий святой, на нем лежит благословение Божье!

Бедолага распростерся перед Распутиным и принялся униженно целовать ему руки. Новость о чуде на следующий день распространилась по всему Царицыну, вотчине Илиодора.

Случаю было угодно, чтобы несколько дней спустя бесы вселились в племянницу богатой купчихи Лебедевой. Лебедева, вспомнив о предыдущем случае исцеления, хотела бы призвать Григория Ефимовича, но, не желая обидеть монаха Илиодора, попросила того прийти изгнать бесов из ее девушки, втайне надеясь, что вместе с ним придет и святой отец Григорий.

Илиодор тут же уложил в мешок необходимые предметы и отправился к купчихе. Окропление святой водой снова не дало никакого результата, равно как молитвы и экзорцистские заклинания. В дело вновь вмешался Распутин и сказал Илиодору, чтобы тот позволил действовать ему. Купчиха в душе очень обрадовалась этому решению, потому что с самого начала больше надеялась на старца, чем на монаха.

Прежде чем взяться за дело, Григорий Ефимович заявил, что спальня, в которой лежала больная, не годится для чуда, и, осмотрев квартиру, приказал перенести девушку в дальнюю комнатку; потом он закрылся там вместе с одержимой.

Похоже, в этот раз дьявол не хотел позволить победить себя столь же легко, потому что операция продолжалась довольно долго. Илиодор, который не мог сдержать нетерпение, все время ходил туда-сюда по коридору; время от времени он приближался к двери в маленькую комнатку; больная больше не кричала, все было спокойно, а Григорий Ефимович все не выходил.

Наконец, к вечеру Распутин вышел из комнаты; ему удалось изгнать злого духа. Больная лежала в кровати и спала спокойным сном; она улыбалась, как будто чувствовала себя в окружении ангелов.

Когда новость о втором чудесном исцелении распространилась по Царицыну, слава Григория Ефимовича выросла до громадных размеров, тем более что люди узнали, что старец и есть знаменитый Распутин из Петербурга, друг и советник царя. Население Царицына, годами фанатично слушавшее проповеди Илиодора, теперь непременно хотело устроить овацию новому святому и стало посылать многочисленные депутации к монаху.

– Подлец! Сволочь! Лицемер! – мысленно ругался Илиодор всякий раз, когда эти депутации приходили выразить свое почтение старцу из Санкт-Петербурга.

Но наутро монах оделся в самое лучшее свое облачение и сопровождал Григория Ефимовича от дома к дому. Повсюду, на улицах и в домах, на Распутина смотрели как на посланца Небес, кланялись ему до земли, целовали руки и смиренно вымаливали благословение.

Илиодор с наслаждением убил бы этого грязного мужика, принимавшего как нечто совершенно естественное проявления почтения от целого города, но в тот момент он присоединился к хору восхвалений и громогласно объявил, что Григорий Ефимович истинный благодетель человечества и что сам Господь возложил на него миссию и послал помогать и давать советы самому царю.

Скандалы и случаи распутства Григория Ефимовича множились, но Илиодор, знавший о них, не мог решиться предпринять что-либо против негодяя, но однажды вдруг последовал примеру епископа Гермогена и повернул портрет Распутина, висевший над его кроватью, к стене; с этого дня антихрист висел, уткнувшись носом в стену.

А Распутин тем временем выдумал новую дьявольскую штуку, чтобы унизить Илиодора. Он неожиданно заявил, что намерен совершить новое паломничество из Царицына в Саров, и попросил монаха сопровождать его с пышной процессией до городских ворот. Наконец, при расставании тот должен был подарить ему цветы и богатый подарок.

Монах буквально заболел от ярости перед этим требованием, но не нашел смелости воспротивиться воле Распутина. Итак, он организовал торжественную процессию, которую возглавил и, таким образом, сопровождал старца на пути в Саров. Наконец, он смиренно пожелал ему доброго пути и на глазах всех присутствующих вручил ему великолепный подарок.

Илиодор по-прежнему находился под таинственным воздействием, исходившим от Григория Ефимовича, и безуспешно пытался от него освободиться. Это удалось ему позднее, когда он вместе с Распутиным отправился в Покровское.

Во время этой поездки Григорий Ефимович без стеснения рассказывал о своей беспорядочной жизни. Как будто ему доставляло нездоровое удовольствие говорить о подобных вещах и искушать аскета. Он со всеми подробностями рассказал, как согрешил с няней цесаревича; даже добавил, что летом та отправилась с ним в Верхотурье, вместе с крестьянкой Лаптинской, некой красивой княгиней и еще несколькими женщинами. Там он предавался с ними греху, пока все они не «победили плоть» и не стали «бесстрастными».

Григорий Ефимович много рассказывал в долгие часы езды в повозке, по железной дороге и на пароходе, как будто его запас историй был неисчерпаем. Суровый монах, всю жизнь боровшийся с искушениями плоти, чувствовал, что устами старца с ним говорит дьявол и мало-помалу приобретает власть над ним. Он смотрел на рассказчика горящими глазами, разинув от удивления рот. Когда Григорий наконец с легкой насмешкой спросил, нравится ли ему все это, Илиодору пришлось робко признаться, что о подобных вещах даже не думал.

Теперь монах понял, что Григорий Ефимович – один из тех отвратительных еретиков, адепт секты хлыстов, о которой он слышал столько странных вещей. Если это открытие не придало ему сил расстаться с Распутиным, оно хотя бы во многом способствовало приданию ему необходимого мужества. Но полностью освободиться от чар Григория Ефимовича ему помог другой инцидент, и он же вложил в его руку нежданное оружие.

Илиодор давно знал, что царь и царица считают Распутина святым, а теперь смог собственными глазами убедиться, до какой степени доходит их поклонение. В дороге Григорий Ефимович хвастался, что император считает его Искупителем, что сам он и императрица кланяются ему до земли и целуют ему руки. Григорий Ефимович с невероятным самодовольством заявил:

– Царица поклялась всегда верить в меня и до скончания века считать своим благодетелем и спасителем! – И добавил: – Они со мной такие друзья, я с ними что хочу, то и делаю!

Несмотря ни на что, Илиодор все еще цеплялся за надежду, что Распутин преувеличивает и искажает правду: это было как бальзам для его сердца, разрывающегося от зависти. Но как же монах удивился, войдя в Покровском в дом Григория Ефимовича! Здание выглядело весьма импозантно снаружи, но он был поражен его внутренним убранством. То, что он там увидел, превзошло все его ожидания. Да, это были простые маленькие крестьянские комнаты, но в них стояли предметы роскоши, диваны с обивкой из редкой кожи, дорогие буфеты, забитые серебряной, фарфоровой и хрустальной посудой. В одной из комнат имелся даже рояль, позолоченная мебель, цветы, лестницы покрыты толстым ковром. На стенах портреты императорской семьи, великих князей и княгинь, высокопоставленных сановников, министров, и все с весьма лестными посвящениями. Целый шкаф был заполнен предметами, подаренными царскими детьми их любимому батюшке. Повсюду висели прекрасные иконы, подаренные епископами, монахами, монашками и просто набожными людьми. А рабочий кабинет! Можно было подумать, что это кабинет какого-нибудь министра: один угол комнаты занимали великолепные кожаные кресла, перед окном стоял дубовый письменный стол, а на нем навалена гора писем, телеграмм и бумаг.

У Илиодора глаза вылезли на лоб. Он смог убедиться в истинности могущества и огромного влияния Распутина.

Действительно, не все находившееся в доме было подарками щедрых купцов. К тому же Григорий Ефимович указывал для каждого предмета имя подарившего его члена императорской фамилии или высокопоставленного сановника.

Пребывание в Покровском превратилось для Илиодора в настоящую пытку. Он на каждом шагу натыкался на новые доказательства влиятельного положения своего соперника, а во время полевых работ или на рыбалке Григорий Ефимович бесконечно рассказывал, как он счастлив и как его везде уважают.

В вечер, предшествовавший отъезду Илиодора, покровский почтальон по имени Михаил принес Распутину большой конверт с императорским гербом. Старец пробежал глазами письмо, погладил бороду и объяснил гостю, что это «от Мамы писулька». Это возбудило в Илиодоре такое любопытство, что он встал среди ночи, проскользнул в кабинет Григория Ефимовича и стал рыться в его секретере. Сначала он нашел письмо императрицы: в нем она умоляла «друга» немедленно приехать в Царское Село, поскольку цесаревич вновь был болен.

Забравшись в этот ящик, Илиодор не ограничился чтением одного письма; он все обыскал и наткнулся на целую пачку завернутых в клетчатый платок писем от царицы и великих княжон.

Он лихорадочно просмотрел их и вынужден был признать справедливость того, что Распутин рассказывал ему о своем положении при дворе.

Но в то же мгновение им овладела всепожирающая зависть, и Илиодор почувствовал, что дьявольские чары, связывавшие его до сих пор с Распутиным, развеиваются. Теперь у него были силы ненавидеть своего врага в полную силу, без помех. И он ему это покажет! Этот наглый развратный мужик получит в лице «великого ругателя» смертельного врага.

Илиодор присвоил несколько особенно дружеских писем императрицы и великих княжон. Конечно, это был грех и кража, но его поступок оправдывало то, что он действовал в интересах истины и для спасения царствующей династии и страны в целом. На следующий день он покинул Покровское, твердо решив отомстить Григорию Ефимовичу, сорвать с него маску, разоблачить его гнусности перед императором и императрицей. С этим намерением он выехал в Петроград.

Монах сознавал всю сложность своего предприятия. Когда отец Феофан попытался выступить при дворе против Распутина, его заставили замолчать. Илиодор помнил угрожающий вид Григория Ефимовича, когда тот кричал на ректора Духовной академии:

– Я тебе покажу, где раки зимуют!

И не случайно Феофан, придворный духовник, исповедник императрицы, был снят со всех своих высоких постов и в качестве наказания сослан в Тавриду.

Но Илиодор чувствовал достаточно мужества, был уверен в себе. Разве не был он «рыцарем царства Небесного», как его называли? Его боялись и почитали, называли «великим ругателем» за его дерзость. Неужели он, успешно нападавший на губернаторов, полицмейстеров и министров, кто сопротивлялся даже Святейшему синоду, побоится восстать против мужика, хама и открыть государю и государыне глаза на него?

С этой благословенной ночи, когда чары Распутина рассеялись, Илиодор вновь принялся «ругать», никто со времен ветхозаветных пророков не обладал этим благородным даром в большей мере, чем этот царицынский монах. С того самого дня он принялся кричать на весь свет, что Распутин – это чудовище, вместилище всех пороков, порождение ада, что его надо уничтожить, как ядовитую змею. Из его рта летели оскорбления и проклятия в адрес Григория Ефимовича. Илиодор каждый день рассказывал новые истории о его дурных поступках и скандальных дебошах. Он утверждал, будто у купчихи Лебедевой в Царицыне подсматривал в замочную скважину и видел такое, что было очень далеко от поединка святого с дьяволом!

А эти «братские поцелуи», которые Распутин раздает женщинам в знак благоволения! Почему он целует только молодых и красивых? Почему не одаривает своими поцелуями старух? Наконец, с искаженным от ненависти и отвращения лицом Илиодор рассказывал о красавице Елене, жене извозчика, которую Григорий завлек в свои сети. Ее муж, славный малый, верный сын церкви, прилежно участвовавший в сооружении «Фаворской горы», мог теперь радоваться, нося последствия этого исцеления!

Монах рассказывал каждому, кто хотел его слушать, что во время их с Распутиным совместной поездки в Покровское тот пытался обратить его в хлыстовскую веру. Однажды, когда при нем упомянули святого отца Григория, Илиодор с гневом закричал:

– Святой?! Как же! Святой черт, вы хотели сказать!

Он отправился к Гермогену, как раз оказавшемуся проездом в Петербурге, чтобы выиграть поход, начатый против «святого черта», а рассказав ему все, принялся писать всем подряд, даже царю. Обратился он и к доктору Бадмаеву с мольбой использовать все свое влияние на императора.

«Прошу вас, – писал он тибетцу, – покончите с Распутиным! Его могущество, его авторитет у народа растут с каждым днем. Меня тревожит не моя судьба, а участь императорской фамилии! Подумайте о том, что все это в конце концов вызовет грандиозный скандал, а может быть, даже революцию! Ради бога, заткните ему рот, и как можно скорее; дорог каждый день!»

В разговоре с Гермогеном Илиодор, дрожа от гнева, заявил:

– Очень хотелось бы знать, расстанется императорская семья с этим негодяем или нет! Что это значит? Мы все умираем за нее, а она предается неизвестно чему с этим развратным человеком!

С самого начала этой борьбы у «рыцаря Царства небесного» появился такой союзник, как блаженный Митя Коляба. С появлением Распутина тот надолго, если не навсегда, потерял верный заработок. Он выл, стонал и рычал, но напрасно: к его пророчествам больше не прислушивались. Его «переводчик», псаломщик Егоров, истолковывал его вопли и размахивания культяпками рук как предвещание жутких бедствий, но все было напрасно, даже если их обоих не прогонял сразу крестьянин Григорий Ефимович. На поднимаемый им шум никто не обращал внимания, при дворе даже не утруждали себя его выслушиванием. Если Николай или Александра испытывали потребность узнать будущее, они предпочитали обращаться к Григорию Ефимовичу, который разбирался в этом деле лучше Мити Колябы, и, по крайней мере, изъяснялся на понятном, порой даже слишком ясном языке.

В различных салонах на блаженного также перестали обращать внимание. И там отдавали предпочтение предсказаниям Распутина. Бедный Митя Коляба и его переводчик прозябали в забвении и изо всех сил пытались избежать полного краха, крича на всех углах, что Гришка «лжепророк».

Так что, когда Илиодор и Гермоген попросили Митю помочь им в их действиях против «святого черта», тот сразу же согласился. Состоялся настоящий военный совет, в котором приняли участие епископ, «великий ругатель», блаженный и псаломщик Егоров. Сначала Илиодор и Гермоген попытались привлечь в свой круг министра юстиции Щегловитова. Они официально пришли к нему с вопросом, нельзя ли законно выслать Распутина, но министр не осмелился предпринять никаких действий против «друга» императорской четы.

Поняв, что с этой стороны надеяться не на что, заговорщики решились совершить громкую акцию, чтобы заставить Григория Ефимовича публично признать свои грехи и заставить его покаяться.

Илиодор пришел к Распутину, когда тот только что вернулся из Крыма, куда ездил по вызову царя и царицы. Монах рассказал старцу, что Гермоген сожалеет об их ссоре и, горячо желая встретиться, просит его приехать к нему. Распутин попался в ловушку и в сопровождении Илиодора поехал на квартиру к епископу, где его поджидали блаженный, два священника и журналист.

По приезде Григорий увидел, что Гермоген не один, и почувствовал, что здесь что-то не так, но в этот момент Митя Коляба впал в транс и принялся безумно ругать старца, издавая вопли и угрожающе размахивая обрубками рук. Распутин в ярости набросился на блаженного, но тут перед ним возник гигантского роста Гермоген, размахивающий огромным распятием. Он пролез между двумя чудотворцами и принялся изо всех сил колотить старца.

Началась жуткая свара. Илиодор осыпал Григория кучей обвинений, одновременно обильно цитируя Священное Писание. Наконец все накинулись на Распутина, осыпая его ударами и принуждая жуткими угрозами к публичному покаянию. Его потащили в соседнюю часовню, и он поклялся всеми святыми рая, что отныне прекратит всякие отношения с двором.

В данной ситуации, окруженный численно превосходящими врагами, вооруженными распятием, старец согласился на все требования и принес требуемую клятву. Но в глубине души он решил жестоко отомстить напавшим на него.

Едва заговорщики выпустили его на волю, он помчался на телеграф и отправил длинную депешу императору, находившемуся в тот момент в Ялте. В частности, он писал, что Гермоген и Илиодор заманили его в западню, из которой он с Божьей помощью вырвался целым и невредимым.

Но жажда мести Григория Ефимовича еще не была утолена. Он жаждал отплатить своим врагам той же монетой. Для этого он воспользовался помощью госпожи Головиной, которую попросил пригласить к себе Илиодора на завтра. Там, в доме «церковной матушки», он устроил на монаха такую же засаду, которую тот приготовил для старца.

Григорий Ефимович собрал всех своих почитательниц и, как только Илиодор вошел, набросился на него, осыпая грязными ругательствами. Потом на монаха накинулись все эти женщины и попытались выцарапать ему глаза. Короче, «великий ругатель» поспешил обратиться в бегство. Кстати, сделать это было непросто; вошел муж сестры Вырубовой, господин Пистолькорс, мужчина высокого роста, который принялся добросовестно колотить Илиодора. Наконец тот сумел вырваться на улицу, преследуемый толпой оскорблявших его женщин.

Через несколько дней в Петроград пришел царский указ, и оба противника Распутина были сурово наказаны: Гермоген потерял епископскую кафедру и был сослан в дальний монастырь в Литве, а Илиодор заточен в монастырь Флорищева пустынь.

Через некоторое время Илиодору удалось бежать, но, поскольку он не мог оставаться в России, перебрался в Норвегию, где начал свою кампанию против старца.

Сначала он написал памфлет, озаглавленный «Святой черт», в котором выдвинул против Распутина весьма фантастические обвинения и где процитировал в большом количестве письма императрицы и великих княжон, оригиналы которых имелись в его распоряжении. Наконец, при помощи документов, большая часть которых была фальшивками, он напал не только на Распутина, но и на императорскую семью, которую глубоко оскорбил.

Монаху-изгнаннику не удалось найти издателя для своей книги, в тот момент его разоблачения никого не заинтересовали; рукопись так и осталась лежать в ящике. Но он также активно занялся подготовкой покушения на Григория Ефимовича.

В Царицыне оставалось еще достаточно фанатичных последователей «великого ругателя», и Илиодор использовал для реализации своего плана остававшихся в России приверженцев. Уже в 1913 году многие его последовательницы собрались и решили отомстить за жестокое оскорбление, нанесенное почитаемому ими монаху. Они разработали план: напасть на Распутина и кастрировать его. Но они были слишком неосторожны, чересчур много говорили о своих намерениях, и в конце концов Распутин был своевременно предупрежден неким Синицыным.

В 1914 году по прямому приказу Илиодора его последователи образовали «комитет действия» и подыскали проститутку, в то время прозябавшую в жуткой нищете, уродливую, истеричную ханжу по имени Хиония Гусева, которую убедили покарать Распутина на его «нечестивые дела». Гусева отправилась в Покровское и остановилась у одного крестьянина, выдавая себя за паломницу.

Лишь через много дней этой женщине представился случай совершить преступление. 28 июня, буквально накануне объявления войны, Распутин получил телеграмму от царицы и бежал по улице за почтальоном, чтобы вручить ему ответ, когда Гусева, постоянно крутившаяся возле его дома, подошла, протягивая руку за милостыней. Пока Распутин рылся в кармане, она воткнула ему в живот нож, вопя, что убивает антихриста.

Григорий Ефимович собрал все силы, чтобы не упасть. Прижав обе руки к ране, он сумел дойти до дома. Тем временем убийца металась, словно безумная. Ее с большим трудом задержали и связали, чтобы отправить в тюрьму.

Рана Распутина была очень тяжелой. Врач из Тюмени, вызванный телеграммой, прибыл только через восемь часов и тотчас же, при свете свечи, сделал сложнейшую операцию. Через несколько дней Григория Ефимовича перевезли в тюменскую больницу, и там он провел еще несколько недель, балансируя между жизнью и смертью.

Следствие установило, что покушавшаяся была невменяема. Поэтому правосудие решило закрыть дело, а сумасшедшую отправить в лечебницу. Так удалось избежать процесса, который никому ничего не дал бы и был бы неприятен царствующей чете.

Глава 11

Рыбные ужины у князя Андроникова

В одно туманное зимнее утро 1914 года Распутин, закутавшись в толстую шубу, ехал на санях по Фонтанке, как вдруг увидел в быстро проезжающем автомобиле князя Андроникова, с которым уже несколько раз виделся, но так ни разу и не поговорил. Высунув голову, Распутин изо всех сил закричал:

– Эй! Николай Петрович![32] Погоди-ка! Не торопись, успеешь!

Удивленный Андроников приказал остановить машину и с удивлением уставился на человека в санях, которого, несмотря на все старания, никак не мог узнать. Распутин, со своей стороны, тоже приказал извозчику остановиться. Он откинул укрывавшую его меховую полость и бросился к Андроникову, которого бурно расцеловал.

– Ну что ты на меня так смотришь? Не узнаешь, что ли?

– Вы, должно быть, действительно, ошиблись. Я – князь Андроников.

– Ох ты, боже мой! Я знаю, кто ты таков! А я – Григорий Ефимович Распутин! Куда едешь?

– Домой, – ответил Андроников, чье лицо заметно прояснилось.

– А знаешь что? – сказал Распутин. – Я тебя провожу. Мне тебя сегодня сам Бог послал. Нам надо много чего сказать друг другу!

Князь тотчас же оценил всю важность встречи с Григорием Ефимовичем и ее возможные последствия. Сам он не был религиозен, разве что ровно настолько, насколько считал необходимым для своих дел, но на сей раз подумал, что, пожалуй, действительно сам Бог привел Распутина на его дорогу.

– Ну и где твой угол с иконами, с прекрасным образом Богоматери? – спросил Распутин, входя в квартиру князя. – Мне рассказывали, у тебя тут настоящая часовня!

Андроников суетливо проводил гостя в молельню, действительно напоминавшую убранством небольшую церковь. Старец тотчас опустился на колени, прочитал длинную молитву, к которой по необходимости присоединился и хозяин дома. Наконец Григорий Ефимович поднялся, жестом приглашая князя сделать то же самое.

– А теперь, Николай Петрович, – сказал он, – когда мы очистились молитвой, можно без опаски поговорить о наших делах!

В гостиной князя состоялась весьма оживленная беседа, в ходе которой было произнесено имя военного министра Сухомлинова. Распутин рассказал, что Сухомлинов обращался с ним, как со скотиной, и что он хочет его сместить. Андроников разделял это: у него самого были довольно серьезные разногласия с министром, и он был счастлив убедиться, что Распутин тоже зол на того. У князя тотчас родилась мысль использовать Григория Ефимовича для снятия министра с должности; он стал в подробностях расписывать все упущения и недостатки Сухомлинова до того момента, пока Распутин, явно раздраженный, не прервал его:

– Слушай, милый, я лучше заеду к тебе снова завтра. Приготовь-ка рыбу да закажи несколько бутылок мадеры! О таких серьезных делах надо говорить за хорошим столом.

Андроников с радостью принял это предложение и благоговейно попрощался с гостем. Тот уже собирался выйти из квартиры, но вдруг резко развернулся, потребовал, чем писать, и нацарапал на клочке бумаги: «Ты человек духа! Сила твоя от твоего духа!»

Он отдал бумагу князю, прося сохранить ее на память об их первой встрече.

– Потому что, – сказал он, – мы станем добрыми друзьями!

Вечером следующего дня старец пунктуально явился на встречу. Князь все приготовил, и еду, и напитки. Наконец, он пригласил свою приятельницу, госпожу Червинскую.

Та была родственницей жены Сухомлинова, но насмерть разругалась с семьей министра. Она была высокого роста, хорошо сложена, хотя и несколько увяла, поскольку ей было под пятьдесят. Очень остроумная и веселая в общении; разговор с ней каждому неглупому мужчине доставлял подлинное удовольствие. Наконец, она умела держать язык за зубами, что в данном случае делало ее ценной помощницей, ибо о семействе Сухомлиновых она знала намного больше, чем князь, хотя тот и сам был неплохо информирован.

Распутин обрадовался знакомству с красивой женщиной, тут же расцеловал ее и хозяина дома. Сказал ему несколько слов и снова поцеловал Червинскую. У него была привычка по два раза здороваться с понравившимися ему женщинами.

Они сразу же сели за стол и начали обсуждение дела Сухомлинова. Старец наложил себе полную тарелку рыбы, брал одну за другой, разрывал руками и съедал мясо до костей.

Госпожа Червинская снимала шкурку с каждого кусочка вилкой, которую изящно держала в пальцах. Но она почти не ела: на память ей постоянно приходили все новые, весьма грязные истории о похождениях министра и его жены, и, рассказывая их, забывала отделять рыбу от костей. Князь тоже ел мало: он был полностью поглощен делом и постоянно разрабатывал новые планы и новые интриги. Что же касается Григория Ефимовича, он ел рыбу за рыбой, выпил много бокалов мадеры, чувствовал себя комфортно и цокал языком от удовольствия. Несколько раз он, перестав жевать и размахивая куском рыбы в руке, кричал, что научит Сухомлинова, как себя вести, а потом за милую душу пожирал этот кусок.

Время от времени он внезапно перескакивал на совершенно другие темы. Его голова постоянно была занята многочисленными делами, и он не любил слишком долгих обсуждений одного и того же. В целом для него любой важный вопрос мог быть решен в несколько слов, например: «Я это устрою!» или что-то в том же роде. Итак, он оставил тему Сухомлинова и, вертя в пальцах кусок рыбы, заговорил о своих отношениях с Богом, весьма деликатных вопросах души, веры, а после нескольких энергичных фраз замолчал. Князь Андроников и его приятельница Червинская были сильно удивлены умом Григория Ефимовича и его опытом.

Наконец старец поднялся, отер с бороды вино и, отходя от стола, еще раз сказал, что займется Сухомлиновым.

– Да будет вам известно, – добавил он, – что Папа и Мама делают все, чего я пожелаю.

Засим он поцеловал госпожу Червинскую, потом хозяина дома и бросился к двери.

– На «Вилле Родэ» меня ждут сибирские купцы! – крикнул он. – Они мне привезли ковры и вызвали цыган!

Он напел несколько тактов из «Тройки», изобразил танцевальные движения, с любовью посмотрел на Червинскую и ушел.

Осенью 1915 года госпожа Червинская пришла к Белецкому, который только что занял пост товарища министра внутренних дел, чтобы подать ему прошение. Во время разговора, держа в изящных пальцах папиросу, она, будто невзначай, проронила:

– Батюшка Григорий Ефимович вчера вечером снова приходил к нам кушать рыбу. Он много рассказывал нам, мне и Николаю Петровичу, о государе и государыне!

Белецкий, до этого момента слушавший посетительницу весьма рассеянно, поигрывая цепочкой часов, стал очень внимателен, услышав имя Распутина, тут же вник в конкретные детали происходящего на рыбных ужинах и, наконец, пообещал госпоже Червинской, что ее прошение будет рассмотрено в положительном смысле. На прощание он попросил ее передать привет князю Николаю Петровичу, удовольствия видеть которого уже так долго он лишен.

Сенатор Степан Петрович Белецкий был только что назначен товарищем министра, одновременно с назначением Хвостова министром. То есть он теперь являлся главой российской полиции и государственной безопасности. С тех пор как великий князь Николай Николаевич и «истинно русские люди» отвернулись от Распутина, Белецкий стал одним из наиболее ловких действующих лиц кампании против старца. Он чуть ли не ежедневно носил полковнику Балинскому, управляющему канцелярией великого князя, точный отчет о похождениях Григория Ефимовича, чем доставлял Николаевичам и черногоркам огромный массив информации, который те с радостью принимали.

Когда только назначенный товарищ министра узнал от Червинской о дружеских отношениях, существовавших между Распутиным и князем Андрониковым, он, как человек привычный к делам тайной полиции, сразу же увидел выгоду, которую мог извлечь для себя из этих рыбных ужинов. Это была возможность постоянно получать информацию обо всех частных делах старца и собирать сведения, столь желанные для великого князя Николая Николаевича и «истинно русских людей», которые сумели бы найти им применение в своих акциях против Распутина. Но, помимо этих соображений, Белецкий также усмотрел и выгоды, которые мог извлечь из этих встреч для своей будущей карьеры как товарищ министра; да и министр Хвостов в высшей степени интересовался планами и намерениями «друга» и всегда желал быть о них информированным в максимально возможной степени.

Вследствие всех этих размышлений Белецкий вызвал к себе князя Андроникова, предварительно выяснив из его досье, какие отношения связывали того с министерством. Он с радостью констатировал, что князь ранее получал регулярные субсидии и оказывал кое-какие услуги в качестве секретного сотрудника. Когда Андроников явился к нему, он свел к минимуму светские любезности, обменявшись с посетителем несколькими обязательными фразами, и тут же перешел к интересующему его делу, как начальник полиции, привыкший разговаривать с подчиненными. Несколько нараспев, даже излишне ласково, он дал князю понять, зачем его вызвал:

– Дорогой мой Николай Петрович, мы тут прослышали про ваши рыбные ужины, на которые вы приглашаете Распутина. Министр и я весьма заинтересованы в том, чтобы вы и дальше устраивали эти приемы, по возможности дважды в неделю; мы даже хотели бы позволить себе время от времени тоже пользоваться вашим гостеприимством. Вам по собственному опыту известно, что в подобных случаях министерство не скупится, и мы, разумеется, готовы возместить вам все траты, на которые вас просим пойти, продолжая принимать Григория Ефимовича. Кроме того, вы лично можете рассчитывать на нашу благодарность.

Далее Белецкий заметил, что было бы хорошо и дальше приглашать на эти собрания госпожу Червинскую, чтобы ловко направлять ход беседы на «определенные темы», и, наконец, еще раз пообещав щедрое вознаграждение, Белецкий завершил свою речь и смотрел на князя своими круглыми глазками, полными обещаний.

Но Андроников тоже имел опыт в делах секретной службы. Ему показалось, что сейчас не время клевать на неопределенные обещания или рассчитывать на будущую благодарность. Он решил с самого начала затребовать определенное вознаграждение. Поэтому он ответил, что с удовольствием исполнит пожелания Белецкого, но ни в коем случае не согласен на возмещение расходов. Зато он был бы счастлив, если бы министерство пришло ему на помощь в деле издания газеты «Голос России», в которой он намеревается энергично поддерживать политику министров, своих друзей.

Белецкий понял с полуслова; короче, эти двое пришли к соглашению. Андроников покинул кабинет товарища министра с конкретным обещанием широких субсидий от министерства его «Голосу России» и ежемесячных вспомоществований для госпожи Червинской на все время ее участия в рыбных ужинах у князя. Андроников, со своей стороны, брал обязательство принимать у себя Распутина минимум дважды в неделю, представляя подробные отчеты обо всем, что тот будет говорить, и, наконец, время от времени приглашать министра Хвостова и его правую руку Белецкого. Чтобы вызвать у старца интерес к этим посещениям, Андроников должен будет каждый раз вручать ему крупную сумму денег, которая затем будет возмещаться князю из секретных фондов министерства.

Несмотря на все эти приготовления, Хвостов и Белецкий испытывали беспокойство, когда впервые отправились к Андроникову. Белецкий отлично знал, что, пока по его приказу велось наблюдение за Распутиным, тот, со своей стороны, постоянно шпионил за ним и, следовательно, не мог не знать о его отношениях с великим князем Николаем Николаевичем. Что же касается Хвостова, его совесть тоже была неспокойна, потому что, если инцидент в Нижнем Новгороде мог считаться забытым, после того как он продемонстрировал свой красивый голос, то Хвостов совершил еще одну серьезную ошибку: ему не терпелось занять министерский пост, и он не стал дожидаться возвращения Григория Ефимовича, бывшего тогда в Покровском, а, напротив, воспользовался его отсутствием. А старец очень не любил, когда действуют по собственной инициативе, так что Хвостов побаивался оказаться с ним лицом к лицу.

Смущение стало очевидным с самого их появления в салоне Андроникова. Старец, засунув правую руку за пояс, ходил туда и обратно по комнате, настороженно посматривая на толстяка Хвостова и храня тяжелое молчание. Даже князь Андроников, обычно такой находчивый, не знал, как выйти из этого положения. Наконец Распутин остановился перед Хвостовым и высокомерно посмотрел на него:

– Ну что, милок! Поспешил ты в министры назначиться!

Он снова принялся ходить в том же возбуждении, вновь воцарилось тягостное молчание.

– В Нижнем ты меня даже на обед не пригласил, нагрубил! – пробурчал Григорий Ефимович. Потом повторил: – Как ты торопишься! И ты тоже! – добавил он, повернувшись к Белецкому.

Но у того было время, чтобы хоть немного успокоиться; он засыпал старца комплиментами, выражениями благодарности и преувеличенными похвалами, к которым присоединился и Хвостов. Князь Андроников воспользовался случаем, чтобы продемонстрировать свои таланты, и эта троица уже не давала Григорию Ефимовичу возможности вставить хоть слово. Они взволнованно благодарили его, просили удостоить их своей милостью и советами; они выражали надежду, что он и впредь будет вести их и помогать избежать новых ошибок. Наконец вошла Червинская и пригласила старца к столу. После нескольких стаканов мадеры дурное настроение Распутина рассеялась, словно по волшебству, и он даже стал хвалить Хвостова за его красивый бас.

Количество рыб на подносе уменьшалось, а эти господа разговаривали о важных вещах, имеющих отношение к управлению государством. Уже на первой своей встрече со старцем Хвостов, Белецкий и Андроников сумели ловко задать несколько вопросов, чтобы попытаться выяснить планы и намерения Распутина. Правда, при этом возникали многочисленные сложности, обусловленные самим обедом: когда один из присутствующих о чем-то спрашивал, Распутин продолжал спокойно есть, осушал стакан вина, вытирал рукавом рот и, наконец, начинал отвечать. Казалось, что он всякий раз делает это с осторожностью, по здравом размышлении. Чем хитрее были вопросы Белецкого и Андроникова, тем более двусмысленными казались ответы старца. Несмотря на свои усилия, они так и не смогли вытянуть из него поспешное или спонтанное замечание. Короче, через некоторое время трое мужчин испытали неприятное ощущение, что Распутин остается сдержанным, осторожным и, следовательно, не представляет для них интереса, пока ест рыбу.

После ужина вся компания перешла в гостиную. Андроников отвел старца в сторону, и они на несколько минут уединились. Закрыв за собой дверь, князь передал гостю пять сторублевых купюр, а тот сунул их в карман штанов, даже не взглянув. Затем Андроников попросил Григория Ефимовича заходить дважды в неделю, давая понять, что будет вручать ему такую же сумму. Распутин только кивнул в ответ, и они вернулись в гостиную, где тем временем Белецкий и Хвостов давали Червинской необходимые инструкции.

Но казалось, в тот вечер собравшейся компании не будет покоя. Хозяйка дома неожиданно встала и покинула комнату; толстяк Хвостов последовал за ней, к огромному разочарованию Белецкого. В коридоре министр шепнул на ухо Червинской, что она должна также присматривать за Белецким, прислушиваться к тому, что он говорит за его, Хвостова, спиной. Он сумеет ее отблагодарить за сообщаемые сведения. Все вроде бы закончилось, и гости вновь собрались вместе. Они еще около часу поговорили о политике. Уходя, Белецкий отвел Червинскую в сторону и конфиденциально попросил ее сообщать ему обо всех замеченных ею контактах Хвостова и Распутина. Наконец, все обо всем договорились, с чувством расцеловались и разошлись.

Этот памятный вечер открыл целую серию ставших историческими рыбных ужинов, на которых важнейшие государственные дела обсуждались и решались между министром, его правой рукой и «другом». И хотя все они были заинтересованы сохранять эти свои секретные встречи в строжайшей тайне, слухи о них все-таки распространились, становясь все более определенными. Легко понять, что все те, кто ощущал угрозу для своей власти, а то и самого существования, должны были испытать чувство неприятного сюрприза, ярости и возмущения.

Следующий рыбный ужин внешне ничем не отличался от предыдущего. Распутин, Хвостов, Белецкий, Андроников и Червинская вновь собрались за столом и беседовали. За исключением старца, ни у кого не было аппетита. Григорий Ефимович жевал не переставая, в то время как оживленно ему что-то рассказывали, отчего даже забывали о стоявших перед ними блюдах. Правда, в ходе этого ужина им предстояло решить государственное дело величайшей важности: речь шла о конфликте между обер-прокурором Синода Самариным и епископом Варнавой по вопросу канонизации Иоанна Тобольского.

Хвостов, Белецкий и Андроников сначала попытались хитрыми вопросами выведать у Распутина личное мнение по данному предмету. Министр был сильно заинтересован в том, чтобы спор между обер-прокурором и епископом разрешился в пользу Варнавы и привел к отставке Самарина. Тот представлял московскую аристократию и был соперником Хвостова. Для смещения Самарина Хвостову требовалась поддержка старца, а он пока не знал, может ли на него рассчитывать.

Варнава был старым другом Григория Ефимовича, который возвысил его, простого монаха, до епископской кафедры. Но в дальнейшем между ними наступило охлаждение, потому что Варнава несколько отдалился от Распутина, за что тот на него сильно обижался.

Итак, разговор тянулся неспешно, и неудобства рыбного ужина ощущались еще сильнее, чем обычно. Григорий Ефимович ел, ел без перерыва, благодаря чему имел достаточно времени для спокойного обдумывания своих ответов. Тем не менее он проронил несколько замечаний, из которых Хвостов и Белецкий заключили, что Распутин не простил Варнаву, а, напротив, зол на него намного сильнее, чем на заносчивого Самарина. В какой-то момент он даже бросил на тарелку кусок рыбы, который держал в руке, и в ярости закричал:

– Да что они знают о церкви и вере, эти спесивые баре? Нам нужны простые и набожные люди, которые понимают народ и умеют с ним ладить! Так что Варнава мне нравится больше, хоть я на него и в обиде!

Этого было достаточно. Все встали из-за стола, расцеловались и расстались довольные друг другом. Министр наконец узнал, что дни его коллеги Самарина на занимаемом посту сочтены.

На следующем ужине организаторы, извлекшие кое-какие выводы из предшествующего опыта, поставили на стол старца мясо, в надежде, что его ответы будут быстрее, но это не принесло успеха. Распутин не притронулся к мясу и выразил свое недовольство, не произнеся больше ни слова. Пришлось срочно подавать ему рыбу; впрочем, ее, на всякий случай, припасли заранее.

После этого можно было заводить разговор об обер-прокуроре Самарине и его преемнике. Хвостов к этому времени уже подобрал в качестве кандидата одного из своих родственников, некоего Волжина. Тот не имел никакой специальной подготовки для этой должности, зато был человеком, на которого можно было положиться. Впрочем, получить согласие Распутина на эту кандидатуру оказалось непросто, поскольку в это самое время бывший обер-прокурор Саблер предпринимал отчаянные попытки заручиться расположением старца, чтобы заполучить вакантное место для себя. Белецкий, информированный об этом, намеревался во время ужина лукаво очернить Саблера в глазах Григория Ефимовича. Он с наивным видом завел разговор о секте имябожников и имяславцев, изгнанной с Афона, которым, как он знал, старец живо симпатизировал.

Григорий Ефимович ел, не отвечая. Наконец он положил на тарелку обсосанные кости, вытер рот и сказал:

– Ах да, имябожники! Когда я был на Афоне, я нашел среди них много умных людей, живущих в страхе Божьем!

Тогда Белецкий нарисовал жуткую картину преследования Саблером имябожников и заметил, что Саблер действовал с крайней строгостью в отношении тайных и явных приверженцев этой секты.

Неожиданно Распутин саданул кулаком по столу и крикнул:

– Ах, вот, значит, как! Ну, Саблер узнает, каков я есть!

В этот момент в разговор вступил Хвостов, принявшийся расхваливать достоинства своего кандидата Волжина. Он особо отмечал тот факт, что Волжин готов положить конец ссоре относительно канонизации Иоанна Тобольского компромиссом в пользу Варнавы. Распутин задумался, внимательно посмотрел на Хвостова, теребя бороду, и через некоторое время заметил, что хочет встретиться с Волжиным и посмотреть ему в душу.

На следующей встрече старец был в сильном гневе.

– Твои агенты – конченые мерзавцы! – сказал он Белецкому. – Целыми днями ошиваются у меня на лестнице, повсюду ходят за мной, вечно таскаются следом, а не могут защитить от сплетен, которые распространяют на мой счет! Погодите, я вам покажу!

Он с яростью набросился на еду, бросая злые взгляды на Белецкого.

Тот сделал все от него зависящее, чтобы успокоить старца, и, естественно, пожелал узнать причину его недовольства. Наконец, спустя долгое время, Григорий Ефимович соизволил рассказать, что некий журналист по фамилии Дувидзон написал в «Биржевых ведомостях» статью, полную оскорбительных намеков в его адрес. Сначала этот Дувидзон приехал в Покровское, чтобы собрать там на Распутина внушительное досье. Потом он познакомился с семьей старца, даже стал считаться женихом его дочери Матрены, за которой пылко ухаживал, а когда таким образом выяснил достаточно интимных вещей о Распутине, опубликовал свою скандальную статью.

Утром уже следующего дня после того, как Григорий Ефимович изложил свою жалобу, Белецкий приказал сообщить ему, что дело улажено и что он позволит себе сам сообщить это старцу этим же вечером. И на следующем рыбном ужине Белецкий поведал Распутину о принятых против Дувидзона мерах. Григорий Ефимович слушал с довольной улыбкой, даже на какое-то время забыл про еду.

– Только я приехал в министерство, – рассказывал Белецкий, – как приказал произвести розыск относительно прошлого этого Дувидзона и собрал о нем немалое количество неприятных для него фактов. Теперь, когда я знал об этом типе достаточно, я его вызвал к себе и позволил ему заглянуть в его досье. Потом передал ему шестьсот рублей из секретных фондов и настоятельно порекомендовал впредь думать, прежде чем публиковать подобные статьи. Дувидзон понял и оставил мне все собранные им компрометирующие материалы. Сегодня днем, батюшка, я с удовольствием отвез эти бумаги Анне Вырубовой, которая вручит их вам.

Григорий Ефимович светился от счастья.

– Ты умный человек, Степан Петрович! – сказал он. – Чувствую, ты станешь министром!

Не стоит и говорить, что Хвостов был далеко не в восторге от этой фразы и сделал из нее вывод о необходимости установить за своим подчиненным еще более плотную, чем прежде, слежку. Уходя в тот вечер из квартиры Андроникова, он вновь посоветовал Червинской поставлять ему самые точные сведения о взаимоотношениях Белецкого со старцем.

Постепенно в столовой Андроникова установилась некоторая сердечность. Эти регулярно встречавшиеся люди в конце концов достаточно хорошо узнали друг друга и уже не стеснялись один другого. На это Белецкий и рассчитывал с самого начала, когда договаривался с Андрониковым. До этого момента он советовал Хвостову не затрагивать щекотливый вопрос открытия Думы; но теперь ему показалось, что наступил благоприятный момент.

Дума была особо дорога сердцу министра, и он, с момента своего назначения на пост, делал все от него зависящее, чтобы добиться ее созыва. Дума была распущена в начале войны, что соответствовало желаниям председателя Совета министров, старика Горемыкина, не имевшего желания отвечать на выпады депутатов. А Хвостов, чьи амбиции простирались до того, чтобы самому стать председателем Совета, напротив, рассчитывал доставить старому Горемыкину неприятности и показать на заседаниях Думы его неспособность. Действительно, Горемыкин был не тем человеком, кто мог бы противостоять депутатам; он сам говорил о себе, что ему давно пора в могилу.

Но чтобы созвать Думу, необходимо было сначала заручиться содействием Распутина, а Хвостов знал, насколько это непросто, а Белецкий уже не раз пытался выяснить его мнение по этому вопросу, и Григорий Ефимович всякий раз высказывался против.

– Да что такое эта Дума? – говорил он. – Разве это народные представители? Нет, это крупные помещики, аристократы, наконец, богачи! Там нет ни одного мужика!

И действительно, выборы, которые первоначально должны были приводить в Думу представителей народа, были так организованы, чтобы в нее проходили представители различных партий, а крестьяне были совершенно отодвинуты в сторону. Старец знал это положение, плохо в нем разбирался, но чувствовал, что парламент будет выступать против двух пунктов, единственно только и интересующих мужиков: мир и раздел крупных поместий между крестьянами. Кроме того, большинство самодовольных депутатов Думы, крупные помещики и аристократы, смотрели на Распутина с ненавистью и презрением; и сам он был настроен по отношению к ним очень враждебно.

Хвостов и Белецкий были прекрасно осведомлены об этом и лишь после долгих предварительных переговоров решились затронуть вопрос созыва Думы в разговоре со старцем. Прежде всего следовало обработать председателя Думы Родзянко, которому Хвостов добыл высокое отличие, после того как тот обещал не позволять никаких выпадов против Распутина. Имея в кармане это обещание председателя Думы, которого Григорий Ефимович особенно боялся, Хвостов начал во время ужинов у Андроникова воздействовать на Распутина.

В первую очередь он подчеркнул важность для страны созыва народных представителей, которых так долго не собирали. Когда министр убедился, что этот аргумент на старца не подействовал, он пошел дальше и попытался убедить собеседника, что дальнейшая отсрочка этого созыва Думы будет восприниматься как дело рук Распутина и еще больше усилит его непопулярность.

Согласно предварительной договоренности, в разговор вступил Белецкий и заметил, что, к его величайшему сожалению, в таких условиях полиции будет трудно обеспечивать безопасность старца; может так случиться, что какой-нибудь фанатик совершит на него покушение. Если же созвать Думу, это произведет наилучшее впечатление и всякая опасность будет устранена. Тогда Хвостов сообщил об обещании председателя Думы Родзянко, а Белецкий, в свою очередь, заверил, что товарищ председателя Думы Протопопов также заверил его, что заседания пройдут спокойно.

Распутин выслушал эти речи, не высказывая своего мнения. А уходя, с хитрой улыбкой сказал:

– Я спокойно обдумаю это на досуге!

Ободренный этими словами, Хвостов через несколько дней выехал в Ставку и попытался убедить царя в необходимости созыва Думы.

Но он опоздал. Старик Горемыкин пронюхал про заговор и принял меры по противодействию планам Хвостова. Первым делом он, насколько это было возможно, стал оттягивать принятие решения Совета министров, без которого указ о созыве Думы не мог быть представлен императору. Затем он сделал то, что сделал министр внутренних дел: вошел в контакт с Распутиным и без труда усилил его неприязнь к Думе.

Поэтому на следующем ужине, когда Хвостов спросил старца, какие решения приняты относительно созыва Думы, тот сухо ответил:

– Нам это сейчас без надобности!

И переубедить его не удалось. Когда Андроников передавал ему крупную сумму денег, Распутин снова повторил:

– Нам сейчас Дума не нужна!

Хвостов был в ярости. Ему не давало покоя честолюбие, а поскольку его попытки внушить Григорию Ефимовичу выгодные ему идеи провалились столь плачевным образом, он принял новое решение, которое все-таки позволяло осуществить его планы. Он задумал на некоторое время удалить старца из столицы, чтобы в его отсутствие получить свободу рук и добиться желаемого. Он подготовил записку, в которой обосновывал необходимость для Распутина совершить инспекционную поездку в Верхотурье и другие монастыри. Данная поездка, как он объяснял, заставит замолчать клеветнические измышления против старца и увеличит его популярность.

Чтобы убедить Григория Ефимовича, министр, переговорив с епископом Варнавой, вызвал игумена тюменского монастыря Мартемиана, давнего друга Распутина, с тем чтобы использовать его влияние на старца в пользу этой поездки.

Мартемиан приехал в столицу и заявил о своей готовности помочь планам министра в случае, если его назначат архимандритом. Сам Варнава обещал ему свое содействие при условии, что он станет архиепископом. Хвостов помчался к своему родственнику Волжину, ставшему к тому времени обер-прокурором Синода, и добился от него обещания, что желания обоих церковников будут исполнены при первой возможности.

Состоялся новый ужин, в котором приняли участие Варнава и Мартемиан. Пока старец наедался с обычным для него хорошим аппетитом, все, один за другим, пытались уговорить его предпринять это инспекционное турне по монастырям. К концу трапезы Варнава и игумен бросились ему на шею, расцеловали и стали умолять согласиться. Хвостов тут же с самой любезной улыбкой заверил, что министерство с удовольствием оплатит расходы по поездке, поскольку речь идет о служебном деле. Григорий Ефимович встретил это предложение с большой радостью и закивал в знак согласия. Он поцеловал министра, после чего отправился на «Виллу Родэ».

На следующий день князь Андроников передал ему от имени Хвостова пятьдесят тысяч рублей, и успокоившийся министр стал ждать дня, когда Григорий Ефимович покинет столицу. Но приготовления к отъезду продолжались до странного долго: проходили дни и недели, рыбные ужины следовали один за другим, а Распутин все еще оставался в городе. Потеряв наконец терпение, Хвостов однажды спросил Григория Ефимовича, когда тот собирается отправиться в инспекционную поездку. Старец спокойно ответил, что даже не собирался уезжать.

Министр и его заместитель не осмелились сказать ни слова. Они покинули квартиру князя Андроникова, так же молча сели в свой автомобиль, и лишь после очень долгой паузы Хвостов тихо, но с ненавистью прошептал:

– Поверьте, Степан Петрович, скоро нам придется укокошить этого мерзавца!

Глава 12

Убийца с гитарой

С того дня, когда ему в голову пришла идея убить Распутина, все мысли Хвостова, все действия были направлены на осуществление его замысла. Поскольку Хвостов являлся министром внутренних дел, высшим начальником полиции и службы государственной безопасности империи, эта идея охватила весь бюрократический аппарат, который был охвачен лихорадочной деятельностью, проект убийства обошел все отделы и департаменты, от высших чиновников до самых младших сотрудников, и снова вернулся на самый верх.

Словно под влиянием какого-то безумия отдавались приказы, которые затем отменялись, созывались совещания, велись обсуждения, принимались решения. Все это переплеталось, исправлялось, мешало одно другому. Казалось, русская бюрократия, этот тяжеловесный монстр, зашевелила своими неповоротливыми щупальцами, чтобы расправиться с Распутиным, полным жизни, брызжущим силой, весельем и презрением, которое этот сибирский крестьянин проявлял к правительству, к самым умелым министрам, полицмейстерам, чиновникам и вообще ко всем агентам.

Месть бюрократии должна была оказаться страшной, но скоро стало понятно, что в данном случае все будет так же, как было во многих других. Грандиозный проект мести и убийства Распутина должен был, как и любое, самое заурядное дело, пройти через множество служб, получить кучу документов, запросов, ответов, объяснительных. Так что в конце концов все завершилось ничем. Как и тысяча других дел, предпринятых министерством и его подразделениями, это дело испарилось словно дым.

Правда, поначалу все выглядело достаточно грозно. Министр Хвостов вызвал своего заместителя Белецкого и приказал ему начать подготовительные мероприятия к убийству Распутина. Министр добавил, что Распутин с каждым днем становится все опаснее как для государства, так и для самого Хвостова. С этим грубым мужиком надо было кончать как можно скорее. Позиция министра при дворе достаточно укрепилась, чтобы он перестал нуждаться в покровительстве Распутина, а нынешнее положение было чревато постоянными угрозами и серьезными неприятностями. Тщательно подготовив убийство, можно было отвести от себя любые подозрения и воспользоваться теми преимуществами, которые данная акция предоставляла министру и его заместителю. Разумеется, деньги в этом случае играли вспомогательную роль, поскольку в распоряжении министра имелись огромные секретные фонды.

Товарищ министра был согласен со своим начальником. Он заметил, что бывший министр внутренних дел Маклаков уже планировал устранение Распутина. Белецкий рассказал Хвостову все, что предпринимал Маклаков: ялтинский градоначальник генерал Думбадзе запросил по телеграфу у Белецкого, в то время главы канцелярии Министерства юстиции[33], может ли он рассчитывать на согласие правительства на организацию убийства Распутина. По плану Думбадзе, при переезде из Севастополя в Ялту старца собирались заманить в удаленный замок на берегу моря и столкнуть со скалы. Тогда Белецкий высказал мнение, что данное дело входит в компетенцию не Министерства юстиции, а Министерства внутренних дел, и на этом основании приказал переслать телеграмму Думбадзе министру внутренних дел Маклакову. Тот тотчас же связался с председателем Совета министров, с охранкой и, наконец, с дворцовым комендантом. Но там придерживались мнения, что, с учетом интересов династии, от ликвидации Распутина лучше воздержаться. По зрелом размышлении над всеми этими вопросами министр Маклаков решил отказать генералу Думбадзе, и покушение не состоялось.

Министр Хвостов внимательно выслушал доклад своего заместителя и сразу же начал развивать собственный план: позвонить Распутину от имени одной из его почитательниц и зазвать на свидание к ней. Для этого на Гороховую будет отправлен автомобиль с агентом за рулем. Распутин, ни о чем не догадываясь, сядет в машину, чтобы ехать к даме. Недалеко от места другой агент, переодетый городовым, остановит машину под предлогом ремонтных работ на улице. Таким образом, шофер сможет, не привлекая внимания старца, свернуть на мало оживленную улочку и на большой скорости выедет на окраину города. В заранее условленном месте машина сбавит ход и на Распутина набросятся два человека в масках. Усыпив его с помощью пропитанного хлороформом платка, они задушат его веревкой. Затем автомобиль опять на полной скорости доедет до побережья, а там труп закопают в снег, так что весной его унесет в море.

В заключение министр отдал своему заместителю четкий приказ начать все приготовления: раздобыть автомобиль, подобрать агентов, на которых можно положиться, а также достать платок, хлороформ и веревку. Как только все будет готово, доложить министру, и тогда будет назначен день убийства. Белецкий выслушал приказ, заявил, что немедленно свяжется с начальником Охранного отделения, и откланялся.

Товарищ министра Белецкий был весьма дружен с полковником Комиссаровым, начальником охраны Распутина по линии Охранного отделения, и их отношения выходили за рамки обычных служебных. Поэтому Белецкий не только официально передал ему приказ министра, но и поделился собственными сомнениями. Он сказал, что он, конечно, человек добросовестный и опытный – что доказал еще при Столыпине, – что он не сентиментален и, разумеется, не имеет моральных препятствий, которые не позволили бы ему осуществить намерения министра. Он отлично понимает огромное желание Хвостова устранить старца, мешающего ему получить звание шталмейстера и желающего провести вместо него в председатели Совета министров Штюрмера. Белецкий и сам еще раньше серьезно изучал возможность убийства старца по приказу группы генерала Богдановича. И если у него имелись возражения против плана Хвостова, то чисто технические. Разумеется, убийство Распутина было бы очень благожелательно воспринято многими, в особенности среди духовенства и в думских кругах, и осуществившие его получили бы благодарность, но, с другой стороны, следовало считаться и с возможностью мести со стороны сторонников старца: они были могущественны и представлялись очень опасными. Можно легко оправдать злоупотребление властью, когда следствием станет продвижение по службе или иная награда, но в данном случае он действительно больше опасался навлечь на себя беду, чем извлечь выгоду.

Наконец, и это главное, план Хвостова был совершенно дилетантским; министр, чиновник из провинции, совершенно не понимал всех проблем, которые создает убийство, совершенное в Петрограде. Во-первых, для осуществления его плана требовалось большое количество участников; уже это могло стать причиной провала, поскольку в таком серьезном деле невозможно быть равно уверенным во всех. Кроме того, Григорий Ефимович находился под постоянным наблюдением четырех разных служб, в частности агентов Глобачева, Спиридовича и банкиров, работавших каждый на себя и следивших друг за другом. Хвостов, похоже, не придавал этим сложностям никакого значения, и столь неловко задуманное предприятие не могло завершиться ничем, кроме провала.

Внимательно выслушав его, полковник из Охранного отделения ответил, что он тоже много раз обдумывал планы убийства Распутина и что применит все свои знания в новой попытке, но он разделяет сомнения Белецкого. У него даже имеются некие причины предостеречь того от какого бы то ни было сотрудничества с Хвостовым в этом деле. В знак признательности за ту благожелательность, которую к нему всегда проявлял товарищ министра, Комиссаров готов ему конфиденциально сообщить о некоторых не совсем честных действиях Хвостова, ставших ему известными от его агентов: якобы в последнее время министр всем, даже императору, говорит, что за охрану Распутина полностью отвечает Белецкий; весьма вероятно, что он намерен потом свалить вину за покушение, которое сам организовывает, на своего заместителя.

Затем полковник Комиссаров раскритиковал сам план. Он не мог не согласиться с Белецким. План был придуман слишком легкомысленно и был неосуществим. Хвостов сформировался в Нижнем Новгороде и не понимал столичных условий.

Изучив ситуацию, Белецкий и начальник охраны пришли к выводу, что помогать министру в его плане убийстве чересчур рискованно, что у него методы провинциального бандита. Было очевидно, что следует предпринять все, лишь бы этот план не осуществился: было бы действительно глупо рисковать собственной шкурой за эгоистические интересы вероломного Хвостова.

Белецкий предложил попросту все рассказать Распутину. Но полковник Комиссаров его отговорил: не следовало связывать себя ни с одной стороной, ни с другой, в конце концов, министр может от всего отпереться. Полезно сначала добыть компрометирующую бумагу, написанную рукой Хвостова, и только после этого предпринимать атаку против министра.

А пока что следовало вслух одобрять идеи Хвостова и для вида исполнять его распоряжения, чтобы в нужный момент расстроить его планы. Короче, Белецкий и Комиссаров договорились в первую очередь выиграть время. Они решили убедить шефа в том, что для осуществления покушения требуется преодолеть множество трудностей. А тем временем приняли все меры, чтобы защитить Распутина от любого нападения, потому что следовало принять во внимание нетерпение министра, который вполне мог пойти неофициальным путем в деле организации убийства.

Чтобы защитить старца от всех опасностей, начальник охраны тут же приказал удвоить количество агентов, выделенных для защиты Распутина, что произошло именно в тот момент, когда министр решился организовать его убийство.

Пока полковник Комиссаров принимал меры для обеспечения безопасности Распутина, Белецкий убеждал министра, что с величайшим рвением трудится над подготовкой убийства старца, но наталкивается на многочисленные трудности.

В одном из разговоров с ним Белецкий доложил министру, что передал его приказ полковнику Комиссарову, что тот предпринимает необходимые действия и отдал необходимые распоряжения своим подчиненным. При этом он позволил себе заметить, что, возможно, было бы не плохо психологически подготовить двор к убийству Распутина, например доложить царю о сильной неприязни к старцу, существующей в стране. Также Белецкий предложил Хвостову подчеркнуть, что Распутин нажил себе множество врагов вследствие своего беспорядочного образа жизни и что постоянно обеспечивать его безопасность становится все труднее и труднее именно потому, что Распутин всегда старается ускользнуть из-под наблюдения агентов. Тем самым министр заранее снимал с себя ответственность, и, если бы однажды со старцем что-нибудь случилось, никто не мог бы его в этом упрекнуть.

Хвостову пришлось согласиться с этим предложением, и он приказал своему заместителю просмотреть досье на Распутина и подготовить по данному вопросу отчет, который он представит императору в доказательство беспорядочной жизни старца. Белецкий тотчас перепоручил эту работу начальнику своей канцелярии, который, в свою очередь, приказал своим подчиненным изучить все имеющиеся протоколы тайной полиции. На их основании был составлен документ, переданный Белецким министру. Особое внимание своего начальника Белецкий обратил на последние донесения агентов, относившиеся к пребыванию Распутина в Покровском:

«12 июля[34]. В 8 часов вечера Распутин вышел из дома с красным лицом, по-видимому, выпивши, и с ним Соловьева[35]. Сели в экипаж и вдвоем поехали далеко за деревни в лес. Через час вернулись, причем он был очень бледный.

13 июля. Распутин после купания пошел к жене псаломщика Ермолая, которая ожидала его у своего окна, и пробыл у нее полчаса. Бывает у нее почти ежедневно с интимными целями. Патушинская[36] уехала в Ялуторовск по вызову мужа, причем при отъезде целовала Распутина в губы, нос, щеки, бороду и руки со сладострастием…

18 сентября[37]. Распутин получил письмо, помеченное 16 сентября, писанное на машинке: „Григорий, наше отечество разрушается, хотят заключить позорный мир. Так как ты получаешь из царской ставки шифрованные телеграммы, значит, имеешь большое влияние. Потому мы, выборные, просим тебя сделать, чтобы министры были ответственными перед народом, чтобы Государственная дума была собрана к 23 сентября сего года для спасения нашего отечества, и если ты этого не исполнишь, то тебя убьем, пощады не будет, – рука у нас не дрогнет, как у Гусевой. Где бы ты ни был, это будет выполнено. На нас, десять человек, пал жребий“».

Когда Хвостов ознакомился с этим докладом, Белецкий стал настаивать на том, что данный документ сможет послужить им отличным алиби после убийства. Действительно, ничего не было бы проще, чем списать преступление на группу десяти.

Министр отправился в Царское Село, а по возвращении вызвал Белецкого и начальника охраны Распутина, чтобы назначить дату покушения. Они еще раз подробно обсудили план, и Белецкий высказал мнение, что было бы хорошо провести нечто вроде генеральной репетиции, поскольку такой метод часто оправдывал себя в административной практике. Он напомнил министру, что, согласно отчетам агентов, однажды двое обманутых мужей с револьверами уже пытались ворваться в квартиру старца. Белецкий предлагал устроить сцену в том же духе, чтобы создать впечатление, что Распутину угрожают ревнивцы.

Но Хвостов так спешил, что не дал себя уговорить. Он не желал допускать новых проволочек. Осторожность заместителя хоть и имела много плюсов, в конкретном случае была неуместна. На следующий день он вызвал одного Комиссарова и обратился напрямую к нему с предложением максимально ускорить подготовку акции против Распутина. Поскольку покушение с использованием автомобиля представляло много трудностей, Хвостов предложил другой вариант и заявил полковнику, что ему кажется более разумным напасть на Распутина во время оргии, это должны сделать несколько агентов, которые его задушат.

Начальник охраны старца по долгу службы выразил большое восхищение этим планом. Тем не менее он заметил, что, по его мнению, яд практичнее веревки, поскольку требует гораздо меньшего числа вовлеченных в дело. Лучше всего отправить старцу ящик отравленного вина от имени «признательного просителя»: подозрения первым делом падут на этого неизвестного, а им не понадобятся сообщники.

Министра этот план привел в восторг. Он даже придумал, как его улучшить: «просителя» заменит визитная карточка банкира Дмитрия Рубинштейна, которого Хвостов от всей души ненавидел. Вино будет доставлено на Гороховую от его имени, и полиция сразу же будет знать, кто ей нужен: она арестует Рубинштейна, и дело сделано.

Но Комиссаров заметил, что Распутин, получив ящик, наверняка позвонит Рубинштейну, чтобы его поблагодарить, и все выплывет, потому что он узнает, что тот ничего ему не посылал. Министр, к величайшему своему сожалению, был вынужден признать правоту слов полковника. Он отказался от своего плана, но приказал Комиссарову немедленно раздобыть яд. Он добавил, что не стоит вводить в курс Белецкого, поскольку тот вечно нервничает и сомневается. Комиссаров предложил лично заняться вопросом яда; он заметил, что лучше всего добывать его не в Петрограде, а где-нибудь в провинции, и отправился на поезде в Саратов, предварительно забежав к Белецкому конфиденциально предупредить его о новых планах министра.

По возвращении из Саратова Комиссаров извлек из портфеля аптекарскую склянку, которую поставил на стол министра. Он заявил, что в ней находится самый сильный яд из всех, что он мог достать, и что он проверит его эффективность сегодня же вечером на кошках. На следующий день он заявил, что эксперимент прошел успешно, и даже весьма живописно описал муки несчастных животных, которым скормил этот порошок. Министр выслушал его с сочувствием и выразил свое удовлетворение.

Хвостов настаивал на скорейшем переходе от эксперимента на животных к настоящему отравлению Распутина. Тогда Комиссаров запросил у него разрешение, раз уж все равно все решено, рассказать Белецкому: он не хотел никоим образом навредить приятелю. Хвостов, после некоторых колебаний, наконец позволил; Белецкого вызвали и ввели в курс дела. Поскольку эти трое пришли к соглашению по всем пунктам, было решено, что убийство произойдет в ближайший четверг, вечером. Министр выразил желание лично присутствовать при этой торжественной казни, но Белецкий стал его энергично отговаривать, Комиссаров присоединился к его мнению, короче, министр отказался от своей задумки. Было договорено, что акция состоится на конспиративной квартире, куда Распутин обычно приезжал переговорить с Белецким и Комиссаровым, а несколько раз и с самим Хвостовым, с тех пор как рыбные ужины у Андроникова стали бесполезными.

Утром четверга, в который должно было состояться убийство, министр получил одно за другим несколько важных донесений от своих агентов: по их сведениям, отставка председателя Совета министров Горемыкина и назначение на его место действительного статского советника Штюрмера должны произойти с минуты на минуту. Официальное сообщение пришло в министерство тем же вечером. Хвостов тут же позвонил своему заместителю Белецкому; того было невозможно найти. Министр послал агента на место, где должна была состояться роковая встреча с Распутиным. Тот вернулся и доложил, что в квартире темно, пусто и она опечатана полицией. При этом известии Хвостов понял, что Белецкий и Комиссаров его предали.

Тогда он стал искать, к кому можно обратиться для совершения этого преступления. И вдруг вспомнил о покушении на Распутина, организованном монахом Илиодором и на три четверти удавшемся. Он навел справки и узнал от своего личного агента Ржевского, что Илиодор в Норвегии, что у него проблемы с деньгами и он безуспешно ищет издателя для «Святого черта».

Министр тотчас отправил к Илиодору курьера, предлагая финансовую помощь, если тот предоставит в его распоряжение своих оставшихся в России сторонников, чтобы подготовить новое покушение на Распутина. Хвостов и Илиодор обменялись рядом писем и телеграмм. Наконец, возникла необходимость отправки в Норвегию к Илиодору доверенного человека с обещанной суммой. Поразмыслив, Хвостов обратился к Ржевскому, уже выполнявшему подобные поручения.

Белецкий и Комиссаров скоро оказались в курсе намерений Хвостова через собственную агентуру и тут же пустили в ход все, чтобы помешать ему. Белецкий имел в своих архивах достаточно компрометирующих сведений на каждого жителя Петрограда и нашел кое-какие документы, достаточные, чтобы отправить Ржевского на несколько лет в тюрьму. Предъявив эти документы, он заставил Ржевского держать его в курсе всех своих разговоров с Хвостовым, что только и могло гарантировать неразглашение порочивших агента сведений.

Сговорившись с Комиссаровым, Белецкий решил свалить министра; теперь он был уверен, что через посредство Ржевского сможет раздобыть написанную рукой Хвостова компрометирующую бумагу. Он приказал агенту Ржевскому получить от министра разрешение на вывоз из страны денег для передачи Илиодору. Хвостов подписал требуемую бумагу и вследствие этого оказался во власти Белецкого.

Тот дал агенту беспрепятственно покинуть Петроград, но заранее отдал соответствующие распоряжения на границе. Ржевского под каким-то предлогом задержали при выходе из поезда, обыскали и под надежным конвоем отправили в Петроград; при обыске у него изъяли подписанное Хвостовым разрешение. В то же время в Петрограде произвели обыск на квартире Ржевского, и Белецкий получил возможность завладеть большим количеством документов, доказывавших вину министра. Вооружившись этими бумагами, он помчался к Распутину, к новому председателю Совета министров Штюрмеру, митрополиту Питириму и Анне Вырубовой и доказал им, что Хвостов намеревался организовать убийство старца.

Положение Хвостова стало нестерпимым. Однако он просидел в министерском кресле на три дня дольше, чем предполагал его заместитель. Министр воспользовался отсрочкой для того, чтобы сместить Белецкого с его поста и устроить ему перевод в одну из наиболее отдаленных сибирских губерний – Иркутскую.

Но перед тем как отправиться по новому месту назначения, Белецкий вызвал редактора одной крупной газеты и рассказал ему все дело, все, что он знал о министре Хвостове. Эта новость была немедленно опубликована и наделала много шуму. Подкупив одного мелкого чиновника, Белецкий сумел вывести эту статью из-под цензурного запрета публиковать что-либо касающееся Распутина. На следующий день после этого разоблачения Хвостов был отправлен императором в отставку и впал в немилость.

Пока в кабинете Хвостова разрабатывались все эти планы убийства, пока министр, его заместитель и начальник распутинской охраны неделями совещались относительно наилучшего и скорейшего способа отправить старца в лучший мир, сам он, окруженный целой армией полицейских, шпионов и зловещих убийц, вел обычный образ жизни; оргии его следовали одна за другой.

Как обычно, он шел утром в церковь, потом возвращался на Гороховую и мужественно брался за ежедневную работу: он действительно очень серьезно относился к своим обязанностям «царя над царями». Он принимал посетителей, писал приказы министрам, проявлял щедрость к бедным и нуждающимся, занимался кучей очень запутанных дел, за которые вымогал крупные вознаграждения. Наконец, садился в автомобиль, который власти предоставили в его распоряжение, и отправлялся к министрам, генералам, высокопоставленным церковникам, как того требовали интересы государства и его собственные нужды.

Всякий раз, когда его вызывали в Царское Село либо потому, что императору нужна его помощь в важном деле, либо потому, что цесаревич заболел и настойчиво требовал своего Григория Ефимовича, он мчался к своим попавшим в затруднительное положение друзьям и всегда приносил утешение, давал добрые советы, требовавшиеся в той или иной сложной ситуации. Когда затем он покидал дворец, император и императрица говорили ему на прощание:

– Ты наш единственный друг! Наш спаситель! Мы тебя любим и никогда с тобой не расстанемся!

Когда же «друг» царя, настоящий император России, заканчивал свой день, такой утомительный со всеми этими посетителями, переговорами, делами, старец удалялся в «святилище» и беседовал с женщинами о Боге и вере; также он рассказывал им веселые истории, время от времени ласкал и целовал их. Потом, вечером, он бронировал себе кабинет в одном из своих любимых ресторанов и отправлялся туда петь и плясать с цыганами, пил за здоровье тех, кто наполнял его стакан. Наконец, на рассвете он возвращался к себе, пьяный, веселый или печальный; перебрасывался напоследок несколькими словами с агентами, дежурившими на лестнице, а иногда стучался в дверь портнихи Кати.

Вот так он каждый день с одинаковой бодростью занимался делами и развлечениями, не заботясь о своей непопулярности, интригах и планах врагов убить его. Действительно, среди сложнейших политических интриг Григорий Ефимович сохранял изначальное непоколебимое спокойствие.

Хотя что только не предпринимали его противники, чтобы причинить ему вред, чтобы выжить из столицы и даже убить! Враги его были очень могущественны, но все их усилия приводили к совершенно жалким результатам. Великий князь Николай Николаевич, в прошлом один из первых его сторонников при дворе, а позднее обещавший «повесить», теперь где-то среди Кавказских гор оплакивал утраченный пост Верховного главнокомандующего. Черногорки, поначалу восторгавшиеся Распутиным, могли теперь лишь с досадой смотреть на Григория Ефимовича, занявшего их место в ближнем окружении императрицы.

Что же касается троих высокопоставленных священнослужителей, архимандрита Феофана, епископа Гермогена и страшного монаха Илиодора, все трое дорого заплатили за свою попытку бунта против старца: теперь в изгнании они размышляли об опасности создания «нового святого» и последующей попытки его уничтожить!

Распутин сумел избавиться от этих влиятельных персон, чья поддержка была ему необходима для того, чтобы попасть ко двору. И теперь ему, должно быть, казалось легким делом защищаться от нападок личностей, которые он сам возвысил до постов, занимаемых ими, всяких министров и епископов! Теперь Григорий Ефимович мог спокойно позвонить по телефону интриговавшему против него епископу Варнаве и сказать: «Накатался тут на авто, теперь, пожалуйста, отправляйся к себе – ходить на своих двоих. Нечего здесь прохлаждаться!»

После этого он был уверен, что архиепископ дважды подумает, прежде чем снова предпринять что-нибудь против него.

Не беспокоили старца и члены Думы с их бунтом. Конечно, было неприятно, когда крупный промышленник Гучков, председатель Центрального военно-промышленного комитета, или земский деятель Гурко бушевали в его адрес, говоря, что готовы терпеть власть с хлыстом, но не под «хлыстом». Но это не сильно трогало Распутина, как не добавляли ему седых волос оскорбления, выплескиваемые с думской трибуны Пуришкевичем.

Распутин отлично знал, что это за человек и чего он стоит. Пуришкевич много раз приходил к старцу и умолял добиться его назначения министром. Но «мужицкому канцлеру» не понравился этот противный субъект с лысым черепом, блестящим лорнетом на слишком коротком носу, одетый в защитную форму офицера медицинской службы и готовый лить реки крови самым зверским образом. Григорий Ефимович терпеть не мог болтунов и раз навсегда наотрез отказался ходатайствовать о назначении Пуришкевича министром внутренних дел. Неудивительно, что тот увидел в Распутине «величайшее бедствие России». Когда на фронте одно поражение следовало за другим, Пуришкевич, как идейный монархист, империалист и сторонник войны «до победного конца», не мог возложить вину за это на Верховное командование. При всяком удобном случае он кричал с думской трибуны, что именно «темные силы», то есть Распутин и его клика, ответственны за военные неудачи и что, если их уничтожить, положение России улучшится.

Но старца эти истерические крики не беспокоили. Пуришкевич мог сколько угодно выступать против «темных сил», царь и царица отлично знали, как относиться к «истинно русским людям», и ни на секунду не прислушивались к клевете на старца, высказываемой публично или сообщаемой им приватно.

Столь же мало внимания отец Григорий обращал на страшные заговоры и планы покушений, разрабатывавшиеся Хвостовым. Ни одно из этих нападений, подготовленных в высоких кабинетах, при поддержке всей полиции, его не взволновало. Это не означает, что он не догадывался о плетущихся против него кознях: он прекрасно знал о людях в масках, которые должны были задушить его в автомобиле, об агентах, которым платили, чтобы действовать против него, и даже историю о флакончике с ядом. Действительно, окружавшие его шпики, в чью задачу входило круглосуточно следить за ним, относились к нему с симпатией и потихоньку предупреждали, когда опасность становилась серьезной.

Но хотя Распутин и был в курсе всех затевавшихся против него заговоров, он не считал нужным серьезно заниматься подобными вещами. Он отлично знал, что эти люди завидуют друг другу, даже ненавидят; он знал подлость министра, его заместителя, полицейских начальников и считал, что может быть спокоен. Он смотрел на них со спокойным превосходством. Он обоснованно полагал, что эти люди скорее перегрызутся между собой, чем коснутся хотя бы одного его волоса.

Когда однажды Белецкий прибежал к нему, задыхаясь от волнения и нервно теребя цепочку часов, и раскрыл все детали подлого заговора, устроенного Хвостовым, Григорий Ефимович громко расхохотался, так, что эхо разнеслось на несколько этажей, а борода победно колыхалась: он предвидел такой финал! А когда Белецкий сделал положение своего шефа невыносимым, опубликовав всю историю в прессе, Хвостов же, со своей стороны, отправил своего подчиненного в Иркутск, для Распутина это был самый веселый день за все время его правления Россией. Он с презрением убедился, что огромный государственный аппарат, вся эта мощная машина со своими шестернями: шпионажем, интригами, насилием, функционирующая так четко, саморазрушается. Эти заговоры, так тщательно проработанные, проваливаются из-за взаимной подозрительности и подлости каждого из их организаторов, тогда как старцу не надо было даже пальцем шевелить.

Так что, сидя несколько дней спустя в салоне у Головиных на Зимней канавке и спокойно попивая чай вместе с г-жой Головиной, ее дочерью Муней и молодым князем Юсуповым, он с удовлетворением мог констатировать, что нападки и интриги его врагов противны воле Божьей, поскольку Господь сохранил его целым и невредимым на благо императора, к великой радости его почитательниц.

Муня Головина и ее мать были очарованы, щеки их горели, они не сводили со старца глаз и с благоговением внимали его словам. Всякий раз, когда он с ними заговаривал, мать и дочь впадали в одинаковый восторженный экстаз. Для чистой юной души Муни не было ни тени сомнения в том, что «святой батюшка» – сам Искупитель, вторично воплотившийся в человеке. Мать, несмотря на ее рассудительность, поддерживала веру любимой дочери. Женщины старались не пропустить ни единого слова из того, что соблаговолил сказать «отец Григорий». Для них его слова были вдохновленными Богом.

Во всем, о чем говорил Распутин, даже о делах мирских, когда речь заходила об интригах отправленных в отставку министров, эти женщины видели явные знаки благословения Небес. В особенности тот факт, что все атаки на старца провалились, а злой Хвостов попался в собственную ловушку, казался им еще одним доказательством того, что Провидение защищало отца Григория от его врагов.

Однако время от времени Муня Головина отводила глаза от старца, чтобы на мгновение взглянуть на молодого князя Юсупова. Г-жа Головина тоже так делала, как если бы чувствовала и угадывала мысли дочери. Муня давно страдала от того, что князь Феликс, к которому она питала нежные чувства, не разделяет ее восхищения и почитания Григория Ефимовича. Она бессчетное множество раз пыталась поближе познакомить этих двоих и именно с этой целью пригласила в тот день князя на чай. Но и в этот раз, так же как в предыдущие, Феликс явно слушал старца исключительно из вежливости. Муня и ее мать могли прочитать на его лице очевидную сдержанность и даже некоторое отвращение.

Обеих женщин это огорчало тем сильнее, что отец Григорий испытывал к князю Юсупову явную и даже отеческую симпатию. С того дня, когда Распутин познакомился с этим красивым молодым человеком в салоне госпожи Головиной, его интерес к нему постоянно возрастал, и он делал все возможное, чтобы установить с ним более сердечные отношения. Князю было около тридцати, но всем своим внешним обликом он напоминал подростка: среднего роста, скорее худенький, овальное, гладко выбритое лицо с большими темными кругами под глазами. Императрица нашла очень удачное определение, когда после одного из визитов сказала, что Феликс похож на пажа.

Его манеры соответствовали внешности. Его мягкость и деликатность граничили с робостью. Именно это и понравилось Григорию Ефимовичу, когда тот впервые увидел его. Он сразу же направился к нему и с искренней нежностью заключил в объятия. За все время их первой встречи отец Григорий не упустил ни одного случая, чтобы не сказать князю нескольких доброжелательных и любезных слов. Благодаря своей инстинктивной проницательности он сразу же угадал симпатию Муни к Феликсу. Прощаясь, он посмотрел на молодых людей и отеческим тоном сказал князю:

– Слушай ее! Она станет твоей духовной женой! Она говорила мне о тебе много хорошего, но теперь я сам вижу, что вы созданы друг для друга!

Впоследствии добрый батюшка часто разговаривал с Муней о ее симпатии к «Маленькому», как старец называл князя.

Но увы! К огромной печали Муни и ее матери, «Маленький» не отвечал на любовь Распутина. С самой первой их встречи Феликса возмутило то, как этот грязный, плохо одетый крестьянин подошел к двум взволнованным и дрожащим от почтения женщинам, а потом бесстыдно расцеловал их, все это до крайности возмутило его, питавшего к девушке, в прошлом невесте его брата, настолько тонкое чувство, что он не решался в нем признаться даже самому себе. И вот этот немытый мужик хватает Муню своими грубыми руками и смачно целует в губы! При виде этого зрелища кровь прилила к голове князя, и он почувствовал, как его охватывает бессильная и отчаянная ярость.

Естественно, он избегал всего, что могло бы обидеть Муню, но настал день, когда ему все-таки пришлось вступить в разговор о Распутине. Тогда Муня, поддерживаемая матерью, сказала, что Григорий Ефимович святой и его поцелуи не только не греховны, а освящают. Юсупову было совершенно непонятно это безграничное восхищение. Он часто слышал рассуждения старца о вере, но его речи казались ему глупыми и путаными. А еще больше его возмущало, когда Григорий Ефимович начинал хвастаться своими дружескими отношениями с государем и государыней. Он презрительным тоном высказывал свое мнение о министрах, генералах и обо всех придворных; это причиняло молодому аристократу боль и возмущало, а от мысли, что этот «хам» являлся в Царское Село, когда ему заблагорассудится, он начинал его ненавидеть от всей души.

Несмотря на настойчивые просьбы и огромные усилия Муни, он скоро стал избегать любых контактов с Распутиным и из-за этого даже стал реже навещать Головиных.

Восхищение девушки таким человеком, как Распутин, казалось ему невыносимым, и смотреть на это было выше его сил.

Глубокая антипатия к Григорию Ефимовичу, которую молодой князь уже чувствовал, в дальнейшем еще больше усилилась благодаря могуществу Распутина, которое постоянно росло. Если поначалу о его влиянии скорее только догадывались, то теперь открыто говорили по всей России, и князь Юсупов получал все новые примеры непостижимого влияния старца; в то же время расходились еще более ужасные слухи о его образе жизни. Повсюду люди, носившие самые громкие имена, аристократы, князья церкви, министры, лично оскорбленные и униженные Распутиным, проклинали его в бессильной ярости, но слишком хорошо знали, что он смеется над их гневом.

Среди доходивших до ушей князя Юсупова слухов более всего возмущали его против «друга» рассказы о его скандальной жизни и вакханалиях с дамами из высшего общества. Всякий раз, когда он слышал о том или ином скандале, он представлял рядом с собой Муню, со сдержанным спокойствием, нежностью и тактичностью что-то рассказывающую ему, до того момента, как ввалился этот мужлан, обхватил Муню своими лапищами и бесстыдно поцеловал.

Дед князя Феликса Феликсовича принадлежал к мелкому дворянству и носил фамилию Эльстон[38]; поскольку он был красавцем, сумел жениться на единственной дочери графа Сумарокова [39], а вскоре после заключения брака получил от императора дозволение принять титул супруги и впредь именоваться графом Сумароковым-Эльстон. Эти фамилия и титул перешли к его старшему сыну, который, благодаря своей представительной внешности, сумел жениться на единственной дочери князя Юсупова[40] и тоже получил право принять титул и фамилию тестя. Итак, отец Феликса, Феликс Феликсович Старший, был князь Юсупов, граф Сумароков-Эльстон.

Фамилия Юсуповых татарского происхождения и возводит свою родословную к некоему Юсуф-мирзе, который в XV веке служил Тамерлану; один из его потомков стал камергером Петра Великого; в дальнейшем все Юсуповы занимали важные посты в правительстве, были сенаторами, губернаторами, послами.

Итак, дед и отец Феликса Феликсовича сделали карьеру благодаря бракам, и тем же путем они получили богатство. В то время как Эльстон был среднего достатка, граф Сумароков уже стал человеком обеспеченным, но лишь отец Феликса женитьбой на наследнице огромного состояния семьи Юсуповых заполучил невероятное богатство. Дворец Юсуповых со сказочным собранием предметов искусства и диковин был настоящим музеем; в числе прочего в нем хранилась коллекция самых редких в мире драгоценных камней. Земли и капиталы Юсуповых не поддавались подсчету.

Возвышение Эльстонов должно было завершиться кульминацией: браком молодого князя Феликса с Ириной Александровной, племянницей царя; эта принцесса императорской крови, дочь великого князя Александра Михайловича и великой княгини Ксении Александровны, влюбилась в юного красавца князя, и благодаря браку с ней Феликс Юсупов вошел в императорскую семью.

Феликс Феликсович вел жизнь, обычную для представителей знатнейших и богатейших семей России: с помощью брака он получил блестящее положение, огромное состояние открывало ему любые возможности, какие только можно было вообразить. Продолжая традиции Эльстонов, он даже превзошел их самые дерзкие мечты, поскольку ни его дед, ни отец и думать не посмели бы о брачном союзе с домом Романовых. К тому же супруга Феликса Ирина Александровна была одной из красивейших, если не красивейшей, женщин петроградского света, и этот брак вызвал восхищение и зависть всего высшего общества.

У Юсупова был друг, преданный ему до смерти: великий князь Дмитрий Павлович, штабс-ротмистр лейб-гвардии Конного полка, единственный сын великого князя Павла Александровича. Достоинства этого неразлучного друга князя не ограничивались его принадлежностью к императорской фамилии. Он слыл одним из самых красивых и самых элегантных молодых людей, и его любили многие молодые дворяне, служившие в гвардии, где ценили общество таких красавцев. Князю Юсупову тоже очень нравились женоподобные манеры великого князя Дмитрия; ему нетрудно было завоевать его дружбу, поскольку Феликс Феликсович сам был молод, красив, элегантен и обладал обворожительными, прекрасными манерами. Его высокое общественное положение, огромное состояние, красавица жена и красавец друг сделали князя Юсупова любимцем петроградского общества, и мужчины и женщины его буквально боготворили.

Тот, кто не был ни богат, ни изящен, ни молод, ни обожаем обществом, не может себе представить, что богатство, красота и лесть могут стать непереносимо утомительными. Феликс Феликсович имел все, что мог бы пожелать: коллекции, дворцы, усадьбы, бесчисленные поместья; он осуществил самую прекрасную мечту человека скромного происхождения: отпрыск Эльстонов женился на принцессе крови; наконец, его другом был красавец великий князь Дмитрий, которым все восхищались; и тем не менее это вечное счастье, которое не оставляло места для неизвестности, не могло больше предоставить никаких новых ощущений, приобрело для него невыносимую пустоту и монотонность.

Как и многие другие русские аристократы, Феликс Феликсович не имел возможности заняться интеллектуальной деятельностью, так что плачевная скука огромного богатства, абсолютного счастья человека, который ни в чем не знает отказа и из-за этого ничего больше не хочет, – эта скука терзала его. Эта жизнь в вечном богатстве, из которой невозможно было вырваться, казалась ему тюрьмой; красавица жена императорской крови, красивый и элегантный друг, многочисленные поклонники и поклонницы – все они представлялись ему тюремщиками, силой удерживающими его в темнице.

Бедный может надеяться разбогатеть, нелюбимый – обрести любовь, униженный – возвыситься, но у того, кто, как Феликс Юсупов, имеет сказочное состояние и окружен льстецами, остается единственный способ освободить свою душу из тюрьмы: совершить убийство. Подобно тому как луч света проникает сквозь решетку на окне камеры, чтобы приласкать узника, так и убийство могло показаться молодому князю единственной надеждой на избавление.

Совершить преступление и через это испытать новое, еще неизведанное ощущение – это было сравнимо с мечтой заключенного о свободе.

Но для князя это было сложнее, чем для простого смертного. Если бы он убил кого-нибудь незначительного: слугу, солдата, уличную девку, это не произвело бы глубокого впечатления на его друзей и знакомых.

Феликс Феликсович стал искать нечто другое: если он действительно хотел придумать развлечение, отвлекающее от пустого счастья пустой жизни, то должен был совершить великое деяние; его преступление должно быть достаточно значительным и рискованным, чтобы воздействовать на его расслабленные нервы и вместе с тем произвести впечатление на всю страну. Только сильное потрясение моральных устоев могло вывести его из темницы и скуки, и поэтому убийство, которое он намеревался совершить, должно было иметь жертву, достойную его.

При этом во всей России был лишь один человек, чье убийство действительно представляло собой сложное дело и в то же время имело огромное историческое значение: убийство Распутина, «друга» императора и императрицы, всемогущего старца, почитаемого как святой дамами из высшего общества, а политическими деятелями, генералами, князьями церкви как некоронованный правитель империи. Убийство Распутина было делом поистине великим и достойным князя Юсупова.

Когда молодой князь, терзаемый скукой, пришел к мысли о единственном способе заполнить пустоту в его душе, она, эта мысль, полностью овладела всем его существом. Ему было легко найти мотивы и оправдания, которых требовала мораль; он уже давно глубоко и искренне ненавидел Распутина, ибо его тонко организованная нервная система сразу же возмутилась против этого грубого крестьянина, неуклюжего и тщеславного. Чем больше Юсупов думал о старце, тем яснее чувствовал, что его долг – убить этого человека. Через некоторое время его намерение показалось ему даже героическим. Наконец, идея совершить убийство по «идейным мотивам» овладела его нежной душой, приводя его в странное возбуждение и опьянение, граничащее с экстазом.

Князя укрепляло в его намерениях все, что он ежедневно слышал о Григории Ефимовиче от своих друзей аристократов, великих князей, офицеров, от бывающих при дворе; при каждой встрече они сообщали ему новые подтверждения распутинских гнусностей. Каждый день приносил новые детали о страшных оскорблениях, нанесенных этим «мужицким канцлером» крупным сановникам, о новых назначениях и отставках, произведенных Распутиным, и, наконец, о новых вакханалиях с дамами из высшего общества.

Наконец, ему сказали, что Распутин является хлыстом, что доказано Синодом, несмотря на его бурные протесты, и нет никаких сомнений в том, что старец старается захватить власть по заданию этой секты, чтобы править в духе этого еретического учения. Назначение епископом, а затем и архиепископом не имеющего никакого образования бывшего ученика садовника произведено с целью унизить духовенство. Этот бесстыжий сектант сам заявил в тот момент: «Эти ученые господа да епископы сильно разозлятся, что среди них оказался крестьянин! А мне плевать на епископов!»

Впрочем, манера, в которой Распутин обычно отзывался о церковных иерархах, могла служить достаточным доказательством его принадлежности к секте хлыстов. По отношению к ним он употреблял исключительно презрительные определения. Так, например, архиепископа Варнаву именовал не иначе как «дураком». А его учение о «спасении через грех»! Только еретик мог говорить такое и применять на практике.

Позором для России, страны, некогда бывшей оплотом истинной веры, было оказаться сегодня под управлением сторонника гнусной секты хлыстов! А Распутин, подло пользуясь всеми возможными способами, старался выразить свое презрение к аристократии! Он добился отставки обер-прокурора Синода Самарина, бывшего московского губернского предводителя дворянства. А это было лишь первым шагом: обезумевший от этой победы, Григорий Ефимович при каждом случае высказывал все более возмутительные мысли об аристократии. Вот совсем недавно он воскликнул: «Аристократы хотят войны до победного конца. Катаются из Москвы в Петроград, а тем временем крестьяне за них кровь проливают! Ну-ка, аристократы, отправляйтесь в окопы!»

Огромное влияние Распутина на царствующую чету до крайности возмущало людей, остававшихся верными династии и видевших в нем угрозу для существования монархии. Куда зайдет Россия, если самодержавным царем станет управлять воля простого мужика?

Также князь Юсупов был в курсе попыток кружка английского посла Бьюкенена предупредить императора об опасности влияния Распутина. В этот кружок входили и несколько членов императорской фамилии. Они взяли на себя обязанность обратиться к царю с ходатайством об изгнании Распутина и повороте политики в направлении, казавшемся им наилучшим. Но Николай, по своему обыкновению, вежливо выслушал эти предложения, потом продемонстрировал холодность и, наконец, выразил свое недовольство. Всякий раз, когда императору или императрице докладывали о беспорядочной жизни Распутина, ответ был один и тот же: «Его ненавидят только за то, что мы его любим!»

В общем, этот крестьянин, официально являвшийся при дворе всего лишь «возжигателем лампад», был подлинным императором России.

Еще по всякому поводу рассказывали, что Распутин обязан своим непоколебимым положением угрозе, часто высказывавшейся им пророческим тоном: «Покуда я жив, то и цари живы, а коли меня порешат, и им смерть!»

Царица точно так же, как и царь, верила в это предсказание, и этого было достаточно, чтобы они прогоняли всякую мысль расстаться с «другом».

Эта привязанность императора и его жены к Распутину казалась аристократам-националистам тем более опасной, что все чаще слышалось, будто Григорий – шпион на жалованье у Германии. Правда, цензура не пропускала в газетах никаких намеков на это, но в изданиях правых часто мелькали намеки, понятные всем. Так, в «Новом времени» однажды появилась статья, что весеннее наступление полностью увязало в «распутице». Цензура не уловила двойного смысла выражения, но жители Петрограда отлично поняли, что имелось в виду.

Разумеется, во всем, что рассказывалось о Распутине, присутствовала значительная доля злобных преувеличений и наговоров, но все равно все эти новости были желанными для князя Юсупова, ненавидевшего старца и смотревшего на него как на злого гения России. Князь, решивший, чтобы избавиться от своей огромной скуки, убить Распутина, принимал любые слухи, окружавшие «друга», чтобы оправдать свою акцию. Тот, кто пришел к решению совершить преднамеренное убийство, не слишком привередлив в выборе, когда подбирает «идейные мотивы». Так что салонных сплетен князю было вполне достаточно.

Распутин был не первым, кто в России оказывал закулисное влияние на монарха, не был он первым и когда получал взятки, добивался назначения и смещения министров не по соображениям эффективности их работы, а по своей личной прихоти; не был он и первооткрывателем пьяных оргий. В том-то и дело, что в своих ошибках Григорий Ефимович был похож на большинство деятелей, сыгравших значительную роль в судьбах Российской империи. Но князю Феликсу было нетрудно убедить себя в том, что Распутин является единственным виновником всего дурного, что происходит, и что убийство этого человека станет актом героическим и патриотическим, поскольку освободит царя и Российскую империю от «темных сил».

Юсупов сам давно поверил в эти оправдания, созданные им самим на основании светской болтовни. Он поверил искренне, насколько убийца может поверить в то, что совершает преступление «по идейным мотивам». Когда последние сомнения исчезли, он смог приступить к приготовлениям, необходимым для осуществления его преступления.

А тем временем война продолжалась, и ход ее становился все менее и менее благоприятным; моральный дух населения падал на глазах. Империалисты были просто в отчаянии. Требовалось во что бы то ни стало найти виновного, на которого можно было бы свалить ответственность за поражения.

Заслуга своевременного нахождения козла отпущения принадлежала депутату Думы и крупному помещику Пуришкевичу. С тех пор как его надежды рассыпались в прах и ему пришлось расстаться с мечтой о министерском портфеле, Пуришкевич при каждом случае заявлял, что вина за печальный ход событий, военные неудачи и возможное крушение всего режима лежит на Распутине. Пуришкевич был талантливым оратором, и его яростные атаки на старца производили сильное впечатление как на Думу, так и на общественность.

В конце 1916 года князь Юсупов прочитал пламенную и гневную речь Пуришкевича и сразу же подумал, что этот депутат Думы – тот человек, который поможет ему осуществить замысел освободить Россию от «темных сил».

Пуришкевич служил в Красном Кресте и возглавлял санитарный поезд. Тот большую часть времени стоял на вокзале в Петрограде, а Пуришкевич работал в кабинете, оборудованном в одном из вагонов. Туда однажды вечером и направился князь Юсупов, чтобы поделиться с ним своими намерениями. Пуришкевич тотчас пришел в восторг и пообещал князю свое содействие.

В тот же вечер состоялась еще одна встреча. Князь Феликс очень хотел, чтобы в этом патриотическом акте принял участие и его друг великий князь Дмитрий Павлович: он полагал, что участие в убийстве станет отличным стимулом для великого князя, так же как он сам увлеченного «Дорианом Греем» Оскара Уайльда и подобной литературой. Когда Феликс предложил депутату привлечь к делу Дмитрия Павловича, тот согласился, что идея великолепна. Действительно, в соответствии с законом члены императорской фамилии не подчинялись обычным властям, только царю, и этот иммунитет распространялся на всех, кто принял участие в противоправном деянии совместно с принцем. С того момента, когда Юсупов и Пуришкевич объединились с великим князем, они заранее ограждали себя от любых неприятностей со стороны полиции и судов.

Кроме того, депутат, убежденный монархист, был в восторге от того, что член императорского дома примет участие в убийстве того человека: таким образом, часть великой чести этого патриотического деяния принадлежала и монарху.

Когда они договорились по этому пункту, Пуришкевич предложил в качестве еще одного соучастника своего помощника по санитарному поезду: поляка доктора Лазоверта, ему поручалось раздобыть яд. Наконец, к заговору были привлечены офицер Сухотин и лакей Юсупова Нефедов.

Элегантного великого князя Дмитрия уговорили легко. Со времени отмены крепостного права и проникновения в Россию западных гуманистических предрассудков у молодых русских принцев практически не было возможностей пощекотать себе нервы. Убийство животных на охоте уже не приносило подлинного удовлетворения. Поэтому Дмитрий с удовольствием ухватился за этот неожиданный подарок: получить возможность «прикончить человека».

Поскольку план Феликса Феликсовича был хорошо проработан, а великий князь всегда слепо выполнял то, о чем просил его друг, он заявил, что готов принять участие в деле, тем более что это был патриотический акт.

План Юсупова основывался главным образом на доверчивости и искренности матери и дочери Головиных. Феликс Феликсович знал, как они сердятся на него за его неприязнь к почитаемому ими отцу Григорию. Притом что сам старец с первой встречи отнесся к «Маленькому» с симпатией и сердечностью. В последние годы Муня неоднократно пыталась сблизить Юсупова с Распутиным, и Григорий Ефимович просил ее всегда приглашать князя, когда бывал у нее.

Феликс вспомнил о дружеском расположении к нему старца и симпатии Муни. Это должно было помочь ему завлечь жертву в западню. Правда, иногда у Феликса мелькала мысль, что не слишком-то красиво злоупотребить доверием очаровательной девушки и воспользоваться ею, чтобы приблизиться к человеку, которого он намеревается предательски убить. Но эти угрызения совести быстро исчезали: разве он собирался совершить убийство не по «высоким мотивам» и из «патриотизма»? «Высокая цель» оправдывала средства и лицемерие!

И потом, молодой аристократ, пьяневший от декадентской литературы, втайне испытывал наслаждение от такого притворства. Напасть на жертву открыто было бы слишком просто, грубо, вульгарно и не могло прийтись по вкусу столь утонченному молодому человеку, как он. Достойное его убийство следовало подготовить тайно и с особым коварством, вложить в осуществление преступления всю элегантную утонченность, на какую он только бы способен, чтобы в дальнейшем его не путали с заурядным убийцей, нецивилизованным и неэстетичным.

Итак, князь Юсупов начал подбираться к Распутину с помощью слишком доверчивой Муни Головиной. Тем временем остальные сообщники занимались поисками яда и тяжелых цепей, которыми должны были обмотать тело Распутина, прежде чем сбросить его в воду.

Феликс, намеренно навещавший семейство Головиных реже, теперь искал случая восстановить с ней отношения и проявить едва заметный интерес к старцу. Однажды он дал понять, что с радостью встретился бы с Распутиным, потому что все рассказываемое Муней и ее матерью о нем создает впечатление, что Григорий Ефимович все-таки заслуживает восхищения, хотя и не следует принимать его за святого.

Через несколько дней после того, как Юсупов, Пуришкевич и великий князь Дмитрий решили совершить убийство, Муня позвонила князю по телефону пригласить его на завтра на чай с Распутиным. Феликса даже напугала легкость, с какой осуществлялся его план: бедняжка Муня так радовалась! Но князь почти сразу подавил в себе это чувство и ответил, что с радостью придет.

Войдя на следующий день в гостиную Головиных, он нашел мать и дочь в сильном возбуждении. Для них предстоящая встреча была значительным событием. Вскоре прибыл старец. При виде Феликса его лицо осветилось радостной улыбкой, и он поцеловал его. Григорий Ефимович, обычно такой осторожный, вел себя по отношению к своему будущему убийце, как ни к кому другому: он осыпал Феликса знаками своей дружбы и пытался привлечь особенными добротой и сердечностью. Он не догадывался, что «Маленький» хладнокровно скрывал в себе, и был искренне счастлив внешними проявлениями его симпатии.

Князь Юсупов, делая вид, что приятно тронут дружелюбием Распутина, в действительности испытывал в присутствии этого мужика все то же отвращение к нему. Манера Григория Ефимовича разговаривать с обеими женщинами и ласкать их снова приводила его в бешенство. Был неприятен и отеческий тон, которым к Феликсу обращался Распутин, который, в частности, говорил: «Когда ты отбываешь на фронт?»

Старец высказывал презрительные замечания о дворе, аристократах, князьях церкви, министрах и депутатах.

«Все меня боятся, все до единого, – говорил он. – Мне достаточно кулаком по столу стукнуть. Только так с вами, знатью, и надо. Вам бахилы мои не нравятся! Гордецы вы все, мой милый, отседа и грехи ваши. Хочешь угодить Господу – смири гордыню!»

Юсупову стоило невероятного труда не дать вырваться своему гневу. Но ему предстояло совершить героическое деяние, поэтому он улыбался старцу и позволял ему ласкать себя. Он чувствовал, что каждый поцелуй, каждое доброе слово приближают его к цели и что он все больше и больше завоевывает доверие своей жертвы.

Распутину позвонили по телефону, и он собрался уходить. Князь поспешил попросить Муню о новой встрече, чтобы как можно скорее продолжить разговор. Уже на следующий день Муня дала «Маленькому» знать, что Распутин будет счастлив, если в следующий раз Феликс принесет гитару: отец Григорий слышал, что он очень хорошо исполняет цыганские романсы. Юсупов решил, что «силы тьмы» в сговоре с ним, поскольку он, такой изощренный в коварстве, оценил силу оружия, которое Провидение вкладывало ему в руку.

Юсупов знал, что нет более легкого способа завоевать дружбу Распутина, чем сыграть ему на музыкальном инструменте или спеть цыганский романс. Григорий Ефимович, этот грубый сибирский крестьянин, этот примитивный степной житель, питал почти смешную слабость к пляскам и песням; он, умевший быть таким грубым, становился невероятно добрым, когда слышал красивый голос и звук гитарных струн. Юсупов знал о сцене на «Вилле Родэ», когда толстяк камергер Хвостов благодаря своему красивому басу в один миг победил неприязнь старца, которого сильно обидел.

С того момента, когда Юсупов получил возможность играть на гитаре для Распутина, он выиграл недели, возможно, даже месяцы, и его замысел очень скоро был успешно реализован. Если у старца и сохранялась какая-то настороженность, то ее стерло пение. Так что князь в тот вечер взял в руки гитару, как убийца берет оружие, и отправился в дом Головиных на Зимнюю канавку, где его с нетерпением ждали старец, доверчивая Муня и ее мать. Когда они уселись за стол, Распутин погладил Муню и спросил Юсупова, привез ли тот свой инструмент; а потом стал упрашивать что-нибудь спеть. Юсупов дрожал от отвращения при виде этого веселящегося крестьянина, но, дружески улыбаясь, взял гитару и стал петь цыганские романсы. Григорий Ефимович, откинувшись на стуле, слушал с каким-то детским счастьем, лицо его смягчилось. Он все время требовал новых песен, и Юсупов без устали пел то веселые, то печальные романсы, зажимая своими изящными, ухоженными пальцами струны инструмента.

Утром 16 декабря князь Феликс отправился в свой дворец на Мойке, чтобы завершить последние приготовления к убийству старца. Гитара произвела свой эффект. Юсупов теперь пользовался полным доверием Распутина. С того вечера, когда он у Головиных пел и играл для Григория Ефимовича, тот смотрел на него как на одного из самых верных друзей. Князь часто бывал на Гороховой, и Распутин был этим так счастлив, что можно было подумать, будто привязанность, которую он питал к Феликсу, его совершенно ослепила. Князь играл со своей жертвой и под предлогом болей в груди попросил Григория полечить его магнетическими пассами. А тем временем готовил убийство.

Юсупов много раз встречался с Пуришкевичем, и они тщательно проработали план. Наконец убийство Распутина было назначено на 16 декабря. Оно должно было произойти в подвале Юсуповского дворца на Мойке; он был совершенно пуст по причине производившегося ремонта. Под его сводами было спокойно, и ни один звук не вырвался бы наружу. Нашли и предлог, чтобы завлечь старца: Григорий Ефимович уже давно выражал желание познакомиться с женой князя Феликса, молодой и красивой Ириной Александровной; так было найдено последнее звено в цепи.

В действительности Ирины Александровны не было в Петрограде, она находилась в Крыму. Однако Юсупов объявил старцу, что его жена готова принять его у себя, потому что нездорова и была бы счастлива, если бы он ее полечил. Это известие сильно обрадовало ничего не подозревавшего Григория Ефимовича, и он с благодарностью принял приглашение на вечер 16 декабря. Правда, был выбран поздний час, но, как объяснил Феликс, родители князя не любили старца, поэтому лучше им не знать о его визите. Распутин, обычно такой осторожный, ничего не заподозрил, эти несколько странные утверждения его не насторожили, симпатия ослепляла его, и он даже пообещал никому не рассказывать, где проведет этот вечер.

Получив согласие жертвы, князь провел в доме последние приготовления, и сделал это с огромной тщательностью. Подвал, где должно было произойти убийство, прежде служил винным погребом, а его надо было переоборудовать в столовую залу. Пол помещения был выложен плиткой, потолок был низким и сводчатым, два узких окна выходили на уровне мостовой на Мойку.

Поскольку речь в первую очередь шла о придании комнате вида обитаемой постоянно, Феликс приказал украсить ее коврами, принести красивую мебель: обитые кожей резные стулья, столы, шкафы, один из которых, в частности, имел прекрасные инкрустации, а внутри был украшен зеркалами и бронзовыми колонками.

С помощью своего слуги Нефедова Юсупов оборудовал комнату весьма комфортабельно. На окна повесили шторы, на пол бросили медвежью шкуру, на огромный камин из красного гранита поместили несколько позолоченных ваз, старинную майолику и, наконец, несколько статуэток слоновой кости. На середине комнаты поставили стол, за которым Распутин должен был отведать свой последний ужин. Князь велел накрыть стол на шестерых, приготовить чай, пирожные и вино. Когда все будет готово, слуги должны удалиться и не возвращаться до следующего утра.

Приготовления заняли целый день, и было уже довольно поздно, когда на столе запел самовар. Мрачный прежде подвал превратился в уютную столовую с темно-красными шторами на окнах, персидскими коврами и пылающим в камине жарким огнем. Прибыли остальные заговорщики; доктор Лазоверт надел резиновые перчатки и открыл принесенную им склянку, в которой, по его словам, находился цианид. Он раздавил несколько кристаллов яда в пальцах, взял шоколадные печенья и посыпал их внутри порошком; затем всыпал яд в вино. После этого закрыл пирожные и бутылку, уверяя, что дозы хватит на то, чтобы убить нескольких человек.

Прежде чем покинуть комнату, заговорщики придали ей вид, как будто здесь только что пили чай несколько человек. Для этого они немного отставили стулья, чуть отодвинули ковер, налили немного чаю в каждую чашку. Наконец, они в последний раз распределили роли во время убийства Распутина: великий князь Дмитрий, остававшийся до сего момента пассивным, выразил желание тоже поучаствовать. Зато воинственный империалист Пуришкевич проявил деликатность чувств: он заявил, что есть некая черта, которую член царской семьи не должен преступать; по его мнению, принц крови не должен пачкать руки, убивая грязного мужика; достаточно, если он просто лично поприсутствует при убийстве в качестве свидетеля. Это мнение было принято, и все условились, что только Юсупов угостит старца ядом, а остальные заговорщики будут ждать в его кабинете, расположенном как раз над подвалом, когда Распутин умрет. Они включат граммофон, чтобы заставить старца поверить, будто на верхнем этаже собралась веселая компания.

Князь Феликс собрался ехать за жертвой. Чтобы не вовлекать нового соучастника, роль шофера исполнил доктор Лазоверт. Юсупов закутался в широкую оленью шубу и скрыл лицо под огромной меховой шапкой, которую натянул на уши. Затем оба сели в автомобиль, и уже скоро большая машина катила вдоль Фонтанки к дому Распутина.

Утром того дня Распутин, по своему обыкновению, вернулся домой совершенно пьяный. Чувствуя усталость, он сократил обычную программу. В 10 часов он поговорил по телефону с Анной Вырубовой, что далось ему с большим трудом, поскольку язык еле ворочался во рту и ему было сложно выговаривать слова. Затем быстренько принял нескольких просителей и в сопровождении филеров отправился в баню размяться. Около полудня к нему заехала поздороваться верная Муня. Затем он ушел к себе в спальню отдохнуть и лишь под вечер появился в «святилище», где его с нетерпением ожидали верные последователи. Он с удовольствием прочел телеграмму, сообщавшую, что царь по его желанию назначил министром юстиции Добровольского.

Муня, которой всегда было трудно расставаться с ее любимым батюшкой, спросила, есть ли у него какие-нибудь планы на вечер; сегодня ей хотелось подольше побыть с ним и почему-то особенно тяжело было покидать Григория Ефимовича. Тот с таинственной улыбкой заявил, что намерен выйти в город, но не может сказать куда.

– Я сумею тебя найти, – нежно сказала Муня, – и последую за тобой, хочешь ты того или нет!

– Нет, нет, голубка, – шутливо ответил отец Григорий, – я не могу прийти с тобой туда, куда собираюсь сегодня!

Потом он поцеловал ее в губы, нарисовал пальцем крест у нее на лбу и отпустил Муню со словами:

– Да хранит тебя Господь, душенька! А теперь иди!

Муня с неохотой покинула дом старца, но он так хотел, и было бы невежливо ему не подчиниться. На лестнице она встретила Анну Вырубову, поднимавшуюся к Распутину. Она ей сразу сказала, что Григорий Ефимович собирается вечером куда-то ехать, но напускает таинственность и не хочет говорить куда.

Вырубова принесла Распутину икону, привезенную царицей из Новгорода; он принял ее с радостью и унес в свой кабинет, где поместил среди других икон, обвитых лентами, и поставил перед ней лампадку. Потом он рассказал Анне, что министр внутренних дел Протопопов предупредил его о своем визите по срочному делу и что он скоро приедет. Потом Анна попросила его сказать, куда он отправится этой ночью, и он, зная преданность и не-болтливость своей умной подруги, рассказал о приглашении молодого князя Юсупова и о его желании никому об этом не рассказывать, особенно Головиным.

Все эти тайны не понравились Вырубовой; она усмотрела оскорбление в том, что Юсупов и его жена стыдятся принимать Распутина белым днем и публично. Поэтому она посоветовала ему не ездить. Но старец ответил, что уверен в дружбе князя и, кроме того, он не мог отказаться лечить юную Ирину, поскольку Бог наделил его даром исцеления. Наконец, чтобы положить конец мольбам Анны и успокоить ее, он пообещал ей перенести визит на другой день. Но он по-прежнему был настроен ехать: ему предстояло познакомиться с красивой женщиной, а «Маленький» обещал петь ему цыганские романсы. Кто бы устоял перед такими удовольствиями?

Анна смогла пробыть у отца Григория совсем мало времени, потому что царица просила ее приехать сегодня для долгого разговора о «друге». Ей пришлось скоро уходить; но в дверях она еще раз обернулась и умоляюще сказала:

– Ведь правда, батюшка, ты не поедешь к Феликсу? Ты мне обещал!

Оставшись один, Распутин вызвал служанку, крестьянку Катю Иванову, служившую у него уже некоторое время, и велел приготовить новую рубаху, вышитую цветами, и начистить сапоги; в этот вечер он хотел выглядеть пристойно, поэтому уделил особое внимание своему туалету, как если бы собирался в церковь на Пасху.

Ему никак не удавалось застегнуть толстыми пальцами рубашку, он выругался и отправился на кухню просить о помощи Катю, которая, встав на стул, пришла ему на выручку, говоря, что «эта дура, княгиня Шаховская, пришила слишком большие пуговицы».

В этот момент раздался звонок в дверь: Катя соскочила на пол и побежала открывать: пришел его превосходительство министр Протопопов. С того самого момента, когда Распутин назначил его министром внутренних дел вместо предавшего его Хвостова, Протопопов был постоянным гостем старца и приходил обсудить с ним важнейшие вопросы управления. Он всегда приходил через черный ход и таинственно проскальзывал через кухню в рабочий кабинет Григория Ефимовича, чтобы быть как можно незаметнее. Он был слишком хорошо известен жильца дома, которые знали, что должны молчать о его визитах.

В тот вечер, войдя на кухню и здороваясь со старцем, выглядел он сильно растерянным: он был крайне взволнован, дрожал всем телом и дышал с трудом; наконец, его лицо было бледным, как у мертвеца, а в глазах горел безумный огонек. У Распутина мелькнула мысль, что враги Протопопова, утверждавшие, что тот немного не в себе, были правы; но он жил в страхе Божьем, а для старца это было главным. Григорий Ефимович добродушно поцеловал его и с дружеской улыбкой спросил:

– Ну, что с тобой? Опять мерзавцы из Думы какую гадость устроили?

И потянул гостя в кабинет. Там Протопопов бросился ему на шею, как будто не рассчитывал увидеть в живых. Наконец он не выдержал:

– Григорий Ефимович, заклинаю тебя, не выходи в ближайшие дни из дому! Я приказал, чтобы агенты особенно внимательно следили за домом, потому что против тебя готовится заговор! Умоляю тебя, будь осторожен, никуда не ходи в одиночку, не посещай кабаков, никуда не езди! Я опасаюсь худшего!

Распутин дослушал до конца, не произнося ни слова. Этот Протопопов действительно хороший человек, но правда и то, что временами бывает ненормальным! Его возбуждение было слишком очевидным, из-за чего его не следовало принимать всерьез.

– Спасибо тебе, милок! – мягко сказал он, беря его за руку. – Но ты сегодня слишком переволновался.

Старец поглаживал его, словно успокаивая, и продолжил твердым тоном:

– Ничего не бойся. Я в руках Божьих, и без Его попущения со мной ничего не случится! А теперь возвращайся домой и отдыхай. А у меня есть еще одно важное дело.

Эти слова явно положительно подействовали на министра. Спокойствие Распутина развеяло его страхи.

– А! Новая подружка? – с улыбкой спросил он, уходя.

Но Григорий Ефимович не ответил, а только подтолкнул его к кухне:

– Иди! Иди! Мне пора одеваться!

Едва успел Протопопов выйти из квартиры Распутина, как в дверь снова позвонили. Это была довольно полная, элегантно одетая блондинка лет сорока пяти; в последнее время она часто бывала здесь, хотя никто не знал точно, кто она. В доме Распутина ее называли «сестра Маша». Старец с некоторым нетерпением занялся ею, после чего быстро выпроводил. Затем он выключил свет, так что теперь комнату освещала только лампада перед иконами, и, одетый, лег на кровать.

Около 11 часов вернулись его племянница Аннушка и дочери, проводившие вечер у друзей. Как обычно, перед тем как ложиться спать, они зашли в комнату Григория Ефимовича пожелать ему спокойной ночи и немного испугались, увидев, что он лежит одетый, в сапогах и с открытыми глазами. Они спросили его, что случилось. Распутин, немного помолчав, ответил:

– Слушайте, девочки, скоро за мной заедет «Маленький». Но об этом никто не должен знать. Никому не говорите, особенно Муне! Договорились?

Он поднес палец к губам и шутливо погрозил девушкам.

Через некоторое время Катя вошла в комнату спросить старца, не нужно ли ему чего-нибудь. Распутин велел ей ложиться спать и не беспокоиться, если кто-нибудь постучит в дверь кухни. Катя ушла, но, понимая, что он темнит, постаралась не заснуть, чтобы увидеть, кого же старец принимает ночью. Ждать пришлось не долго: прозвучал очень короткий звонок, и Катя услышала, что Распутин открывает дверь, стараясь не шуметь.

Служанка выглянула из-за перегородки и на несколько мгновений увидела позднего гостя: это был худощавый молодой человек, закутанный в шубу, в низко надвинутой меховой шапке. Он настороженно огляделся по сторонам и тихо спросил:

– Ты один? Кто-нибудь может нас слышать?

Тогда Катя узнала «Маленького», который в последнее время бывал здесь часто; его имени она не знала, но знала, что он муж великой княжны[41]. Двое мужчин разговаривали тихо, однако служанка сумела разобрать, что Григорий Ефимович спрашивает:

– Ты чего так укутался?

«Маленький» ответил что-то неразборчиво, потом старец, взяв его под руку, увлек в свой кабинет. Любопытство Кати было почти удовлетворено, и она заснула.

Когда Распутин вошел с Юсуповым в комнату.

– Знаешь, – сказал он, – Протопопов предупредил, что злые люди хотят меня убить! Пусть только попробуют! Они не смогут: руки у них коротки!

Потом он надел шубу и открыл ящик секретера, чтобы взять деньги. Князь выразил удивление по поводу такого количества банковских билетов, и Распутин пояснил:

– Да, моя дочь Матрена скоро выходит замуж за офицера. У нее будет хорошее приданое!

Он тщательно закрыл ящик и погасил свет. Феликс почувствовал угрызения совести от того, что его замысел так легко удается: все-таки подло заманить беззащитного человека к себе, а потом безжалостно убить. Но, подумав об ожидавших его сообщниках, он увидел только свой «патриотический акт» и преодолел секундную слабость.

Григорий Ефимович был готов: он закрыл за собой все двери, дружески взял Юсупова за руку и осторожно повел по темной лестнице. У Феликса, чья совесть все-таки была не совсем спокойна, возникло ощущение, что старец сжимает его руку тисками, темнота пугала, казалось, что они спускаются целую вечность. Наконец, они вышли из дома и сели в автомобиль, за рулем которого неподвижно сидел доктор Лазоверт. Юсупов немного нервничал, несколько раз оборачивался и смотрел в заднее стекло, не следует ли за их машиной другая. Но улицы были абсолютно пусты, и доктор Лазоверт ехал очень быстро. После нескольких поворотов они без происшествий прибыли на Мойку.

На верхнем этаже граммофон играл американские песенки. Удивленный Распутин остановился и спросил:

– Что это? У тебя гости?

Феликс попытался его успокоить:

– Нет, жена принимает нескольких друзей. Они скоро разойдутся. Пойдем пока в столовую, выпьем по чашечке чаю.

Ничего не подозревающий Григорий Ефимович последовал за князем по лестнице и с любопытством осмотрел столовую. Эта комната показалась ему необычной, и он очень заинтересовался шкафом с зеркалами и колонками. Он с детской радостью открывал и закрывал дверцы и осматривал внутренности, после чего по приглашению Юсупова сел к столу.

Они поговорили об общих знакомых, о семействе Головиных, об Анне Вырубовой и, наконец, о царе с царицей. Нервничавший Феликс счел, что и его гость не совсем спокоен, и спросил, почему министр Протопопов столь пессимистичен.

– Ох, да, голубчик. Говорит, речь моя простая многим покоя не дает. Не по вкусу вельможам, что суконное рыло в калашный ряд лезет. Завидки их берут, вот и злятся и пужают меня… А пущай их пужают, мне не страшно. Ничего они мне не могут. Я заговоренный. Меня уж скоко раз убить затевали, да Господь не давал. Кто на меня руку поднимет, тому самому несдобровать.

У Юсупова, слушавшего эти слова, словно адресованные специально ему, была единственная мысль: поскорее покончить с этим мужиком. Он налил старцу чашку чаю и предложил пирожные, однако у него не хватило сразу смелости угостить начиненным ядом, сначала он дал другое. Лишь несколько минут спустя, поборов свою нерешительность, он наконец угостил гостя отравленным, при этом улыбаясь самым любезным образом. Григорий Ефимович взял это пирожное, а потом съел еще несколько штук.

Князь Феликс, трепеща, ждал перемен в облике Распутина, потому что, по расчетам доктора Лазоверта, действие цианида мгновенно. Но старец продолжал разговаривать с самым естественным видом. Крайне встревоженный, Юсупов взял поднос, на котором стояло отравленное вино, и предложил Григорию Ефимовичу попробовать знаменитое крымское.

Распутин выпил несколько стаканов без малейшего вреда, зато с явным удовольствием: Феликс стоял перед ним, внимательно следя за каждым его движением и ожидая, что старец вот-вот рухнет как подкошенный. Но Григорий Ефимович через несколько секунд встал, сделал несколько шагов по комнате и потребовал еще вина. Феликс налил ему стакан. Распутин осушил и его. И ничего не произошло.

Они стояли напротив, князь приходил в отчаяние, пытался понять, почему не подействовал яд. А если это была не отрава, а безобидный порошок? Или Распутин – сверхъестественное существо? Нет, не может быть!

Он пристально посмотрел на Распутина и, как ему показалось, уловил в его глазах тень недоверия и подозрительности; тогда Юсупов подошел к стене и снял гитару. Григорий Ефимович счастливо улыбнулся и умоляющим тоном произнес:

– Сыграй, что ль, веселое. Я люблю, как ты поешь.

Князь Феликс запел. Утрированно сладким и берущим за душу голосом он исполнил несколько цыганских романсов, и старец слушал его, улыбаясь. Всякий раз, когда князь останавливался, он просил его продолжать, и его лицо выражало столько же чистоты, как и лицо старика.

Остальные заговорщики, собравшиеся в кабинете Юсупова, начинали терять терпение и немного пошумели, давая князю понять, что пора заканчивать. Распутин поднял голову и спросил, что происходит наверху.

– Должно быть, гости жены уходят, – ответил смущенный Феликс. И, обрадовавшись представившемуся поводу выйти, добавил: – Пойду посмотрю, в чем дело.

И, быстро поднявшись, вышел с намерением прихватить оружие и, уж если на старца не действует яд, застрелить его.

Распутин смотрел ему вслед с добродушной улыбкой, полной симпатии: он был уверен, что, вернувшись, Феликс снова возьмет гитару и продолжит петь. О! Какое удовольствие было слушать этого любезного и изящного молодого человека!

В 5 часов утра следующего дня Катя Иванова, служанка старца, встала и, прежде чем приняться за работу, заглянула в спальню хозяина, чтобы, как обычно, забрать его одежду и сапоги. Кровать была пуста.

Григорий Ефимович нередко еще не возвращался к этому времени, но ночные события, странное поведение старца, таинственный посетитель, перекинувшийся с Григорием Ефимовичем несколькими словами, – все это сильно обеспокоило служанку. Ее внезапно охватила тревога, она побежала в спальню к дочерям Распутина и стала трясти Матрену, вопя словно сумасшедшая:

– Матрена, Матрена, вставай! Мне страшно. Григорий Ефимович не вернулся!

Еще в полусне, Матрена слушала ее с трудом, но все-таки вспомнила совет, данный отцом накануне вечером, и нетерпеливо ответила Кате:

– Дура ты набитая! Отец уехал к «Маленькому». Может, там всю ночь провел.

Но в 7 часов Катя снова грубо разбудила ее и в этот раз, дрожа от настоящего страха, прошептала:

– Полиция!

Матрена тоже испугалась. Она тотчас встала, разбудила сестру и, набросив халат, вышла в соседнюю комнату, где ждали несколько полицейских. Те спросили, где Григорий Ефимович был ночью, и допросили всех в мельчайших деталях о вчерашнем вечере. Матрена сказала, что отец собирался ехать к «Маленькому». Варя и Аннушка подтвердили ее слова. Катя рассказала о закутанном в шубу ночном госте, чье лицо скрывала меховая шапка. Полицейские велели подняться в квартиру консьержке и дежурившим на лестнице агентам, которых, в свою очередь, допросили и установили, что в полночь перед домом остановился военный автомобиль, из него вышел мужчина в шубе, позвонил и поднялся к Распутину по черной лестнице. Полицейские записали эти сведения и удалились, не сказав встревоженным домочадцем, что случилось.

Сразу после их ухода Матрена бросилась к телефону и позвонила Муне Головиной. Но та ее успокоила, сказав, что Григорий Ефимович наверняка остался у Феликса Юсупова и что причин для страха нет; наверняка он скоро вернется домой.

К 8 часам, как обычно, стали подтягиваться первые просители: крестьяне из дальних губерний, высокопоставленные и не очень чиновники, бизнесмены, бедные вдовы, матери больных детей, генералы и простые солдаты, епископы, монашки и дамы с накрашенными губами. Все надеялись, что Григорий Ефимович изменит их жизнь к лучшему.

К 10 часам прихожая в квартире старца была забита народом, а сам он все еще не вернулся. Иногда кто-нибудь пробегал, не обращая внимания на ожидающих, дверь в столовую открывалась, и почитательницы с тревогой заглядывали в нее. Дверь таинственного кабинета, в котором старец имел обыкновение принимать красивых посетительниц, была распахнута. Благодаря этому посетители могли рассмотреть каждую деталь в этой комнате: простую металлическую кровать и покрывающие ее шкуры, туалетный столик, обвязанные лентами иконы. Таинственный кабинет, в котором Распутин уединялся с женщиной, сегодня казался совершенно заурядной маленькой, очень просто обставленной комнатой, пустой, унылой и совсем не чудесной.

В 10 часов телефон зазвонил, как и ежедневно: все знали, что звонят из Царского Села. Но если обычно служанка или кто-нибудь из последовательниц спокойно отвечал, что позовет старца, сегодня звонок произвел сильное волнение. Многие торопливо бросились к аппарату, и сквозь полуоткрытые двери донесся голос, но слов разобрать не удалось.

Среди посетителей расползалась тревога: никто не мог объяснить ни где старец так задержался, ни что означают эта непривычная суета, эти перешептывания и явная нервозность. Однако все разговаривали вполголоса.

Около 11 часов приехала Муня Головина в сопровождении матери. Узнав, что Григорий Ефимович до сих пор не вернулся, они побледнели, губы у них задрожали. Чтобы не сеять в доме панику, Муня спустилась к одному торговцу, откуда и позвонила Феликсу. Вернувшись, она сказала, что князь уехал рано утром; она разговаривала лишь с его камердинером, который ничего не знает.

Встревоженные «верные», сидевшие вокруг стола в столовой, оставались неподвижными. Вдруг зазвонил телефон, и Катя сообщила, что князь Юсупов хочет поговорить с Матреной. Та была не в силах ответить, настолько была взволнована. К аппарату подошла госпожа Головина. Остальные женщины слушали, как она довольно возбужденно говорит по-английски. Наконец Головина вернулась и шепнула дочери, что Феликс утверждает, будто не видел ночью Григория Ефимовича.

Это известие вызвало всеобщую подавленность. Аннушка и дочери старца решились повторить слова Григория Ефимовича: тот твердо намеревался ехать к «Маленькому». Катя со своей стороны утверждала, что узнала в ночном госте «Маленького». Госпожа Головина робко заметила, что это, наверное, какая-то ошибка. Но никто не хотел ее слушать, все впали в отчаяние.

Повисла тягостная тишина, мучительно медленно тянулись часы. Вдруг вошла Катя сообщить, что приехал с утра разыскивавший старца епископ Исидор в сопровождении полицейского; они хотят поговорить с Матреной.

Вошел епископ, за ним полицейский. Последний держал в руке резиновую калошу. Он поставил ее на стол перед Матреной и неуверенным голосом спросил:

– Вы – дочь Григория Ефимовича Распутина? Узнаете ли вы эту калошу с маркой «Треугольник», десятый размер, как принадлежащую вашему отцу?

Матрена взяла калошу в руки, несколько секунд рассматривала, а потом разрыдалась. Сбежались Варя, Аннушка, обе Головины и остальные «верные»: все опознали калошу как принадлежащую Распутину.

Полицейский рассказал, как около полудня двое рабочих сообщили им, что нашли эту калошу возле опоры Петровского моста и что на льду были следы крови. Полиция немедленно выехала на место и забрала калошу для опознания. Дочери старца отчаянно рыдали, у поклонниц случались истерики, а служанка Катя как безумная бегала по всем комнатам квартиры.

Просители, до сих пор тихо переговаривавшиеся в прихожей, заговорили громче. Генералы и высокопоставленные чиновники, пришедшие получить протекцию старца, поспешили покинуть квартиру до приезда полиции, не желая, чтобы их фамилии попали в протоколы. Возможно, Григорий Ефимович погиб, и никто не знал, кто теперь будет раздавать места и почести; не стоило дальше себя компрометировать. Бедняки, крестьяне, мелкие служащие и прочие, те, кто действительно нуждался в помощи, напротив, остались в прихожей; некоторые направились к двери в столовую и даже вошли в нее. Скоро все комнаты были полны народу, одни любопытствовали, другие держались почтительно; двери были распахнуты, все ходили туда и обратно, со всех сторон слышались причитания, рыдания, душераздирающие крики.

Кто-то взволнованно рассказал, что в начале месяца у старца были очень четкие предчувствия; он якобы сказал, что умрет в страшных мучениях. Другой уверял, будто знает, что он не хотел отпускать своего сына Митю в Покровское на Рождество; вроде бы он сказал ему:

– Митя, не уезжай. Не то больше меня не увидишь. Я до Нового года не доживу!

Наконец приехала полиция; ее сотрудники открывали шкафы, описывали бумаги, взломали замок ящика письменного стола, наложили печати на несколько пакетов и допросили секретарей Распутина. Они искали деньги, то сказочное богатство, которое должен был собрать Григорий Ефимович; искали они и письма императрицы, чтобы спрятать их в надежное место.

Наконец, несколько полицейских подошли к посетителям, еще остававшимся в квартире, и попросили их покинуть помещение. Встревоженная толпа бедняков, мелких служащих, солдат, старух, крестьян и монашек спустилась по лестнице, сначала тихо переговариваясь, а потом возбужденно крича, и растворилась в туманных сумерках зимнего дня.

Еще 16 декабря вечером Анна Вырубова сказала царице, что Григорий Ефимович собирается навестить Феликса Юсупова, чтобы познакомиться с его молодой женой.

– Это, должно быть, какая-то ошибка, – ответила удивленная императрица. – Ирины нет в Петрограде, она в Крыму.

Поэтому, когда Анна Вырубова на следующее утро позвонила старцу и узнала о его исчезновении, ее охватило сильное беспокойство. Едва Матрена сказала, что отец не возвращался, как она побежала к императрице, и обе женщины долго обсуждали это странное происшествие. Александре надо было отправляться в ее военный госпиталь, но она почти сразу же вернулась во дворец и, снедаемая тревогой, позвонила министру Протопопову. Тот рассказал, что городовой, дежуривший прошлой ночью напротив Юсуповского дворца, слышал, что у князя стреляли. Этот вопрос еще не выяснен. При этой новости царицу охватил ужас, и у нее едва хватило сил приказать министру немедленно начать тщательнейшее расследование и держать ее в курсе.

Император находился в Ставке и взял с собой туда дворцового коменданта Воейкова, равно как и большинство своих адъютантов, так что императрица и Анна оказались предоставленными сами себе, без помощи и без совета. При мысли, что со старцем случилась беда, их охватывал глубокий ужас. Александра не хотела верить в то, что ее единственный друг, спаситель ее сына и лучший советник мужа может погибнуть. Что будет с ними со всеми, если они лишатся доброты и привязанности отца Григория? Среди враждебно и недоброжелательно настроенных людей он один был для царской четы опорой; им его послал Бог, и его смерть привела бы их к крушению. Александра в этом не сомневалась. Царица бросилась на шею Анне и разрыдалась; а та знала, что единственная может понять ее страдания, потому что со смертью Григория Ефимовича тоже теряла все.

Около полудня позвонил Протопопов с подробным докладом о том, что узнала полиция. Тогда две женщины смогли себе представить картину событий прошлой ночи.

Дежурный городовой на Мойке действительно слышал во дворе Юсуповского дворца выстрел. Он тут же прибежал и был остановлен самим князем. Тот на его вопрос, улыбаясь, ответил, что один из его гостей немного перебрал и в шутку выстрелил в воздух.

Городовой, не смея сомневаться в словах столь знатной особы, козырнул и ушел. Но через несколько минут Юсупов послал за ним своего дворецкого и принял в своем кабинете, где находился мужчина в офицерской форме, назвавшийся Пуришкевичем. Оба якобы сказали, что только что убили Распутина, величайшего прохвоста своего времени, и что если он, городовой, любит царя, то должен хранить молчание обо всем этом. Городовой пообещал, но, храня верность долгу, представил рапорт по начальству.

С утра следующего дня полиция отправилась во дворец Юсупова для проведения следственных действий. Был обнаружен длинный кровавый след, тянущийся по лестнице и по двору. Но князь утверждал, что один из его друзей убил собаку. И действительно: показал ее труп посреди двора. Но агенты заметили, что из животного не могло вытечь такого количества крови.

Протопопов считал, что Распутин был убит князем Юсуповым и его друзьями, о чем и доложил императрице. Министр сразу же обратил ее внимание на невозможность произвести аресты: в деле замешан член императорской фамилии, что обеспечивало иммунитет всем соучастникам.

Александра поняла всю гнусность заговора и подлость убийцы, вовлекшего в дело Дмитрия Павловича, чтобы защититься от правосудия. Кроме того, императрица получила подтверждение, когда убийцы, один за другим, попытались оправдаться. Сначала ей позвонил по телефону великий князь Дмитрий с просьбой принять его; она отказала. Вскоре о том же попросил Феликс Юсупов; Александра ответила, что, если ему есть что заявить в свое оправдание, пусть он это сделает в письменном виде.

И действительно, вечером она получила от князя письмо, в котором утверждалось, что Распутин к нему ночью не заезжал, и повторялась сказка про собаку. Столкнувшись с такой подлостью, императрица передала заявление Юсупова новому министру юстиции Добровольскому с приказом продолжать следствие.

Возмущенная до предела, Александра сообщила супругу, находившемуся тогда в Ставке:

«Мы сидим все вместе, – писала она 17 декабря, – ты можешь себе представить наши чувства, мысли – наш Друг исчез. Вчера А.[42] видела его, и он ей сказал, что Феликс просил Его приехать к Нему ночью, что за Ним заедет автомобиль, чтоб Он мог повидать Ирину. Автомобиль заехал за ним (военный автомобиль) с двумя штатскими, и Он уехал. Сегодня ночью огромный скандал в Юсуповском доме – большое собрание, Дмитрий, Пуришкевич и т. д. – все пьяные. Полиция слышала выстрелы. Пуришкевич выбежал, крича полиции, что наш Друг убит.

Наш Друг эти дни был в хорошем настроении, но нервен, а также озабочен <…>. Феликс утверждает, будто он не являлся в дом и никогда не звал Его. Это, по-видимому, была западня. Я все еще полагаюсь на Божье милосердие, что Его только увезли куда-то. Калинин[43] делает все, что только может. А потому я прошу тебя прислать Воейкова. Мы, женщины, здесь одни с нашими слабыми головами. Оставляю ее жить здесь, так как они теперь сейчас же примутся за нее. Я не могу и не хочу верить, что Его убили. Да смилуется над нами Бог!»

В тот же день императрица отправила императору еще две телеграммы:

«Не можешь ли немедленно прислать Воейкова? Нужно его содействие, так как наш Друг исчез с прошлой ночи. Мы еще надеемся на Божье милосердие. Замешаны Феликс и Дмитрий».

«К[алинин] делает все возможное. Пока еще ничего не нашли. Ф[еликс], намеревавшийся уехать в Крым, задержан. Так хочу, чтобы ты был здесь. Помоги нам, Боже!»

Еще одна депеша императрицы, датированная 18 декабря, гласит:

«Только что причастилась в домовой церкви. Все еще ничего не нашли. Розыски продолжаются. Есть опасение, что эти два мальчика затевают еще нечто ужаснее. Не теряю пока надежды. <…> Надеюсь, что ты выедешь сегодня, мне страшно необходимо твое присутствие. Благословляю и целую».

17 и 18 декабря прошли в невыразимом отчаянии вплоть до момента, когда Протопопов наконец доложил императрице, что обнаружен труп Распутина.

После того как была найдена калоша, полиция приказала разбить лед на Неве у Петровского моста, и водолазы обнаружили тело. Руки и ноги были стянуты крепкой веревкой, на теле имелись многочисленные раны. Распутин определенно был жив, когда его сбросили в воду, потому что ему удалось наполовину высвободить одну руку, а легкие были полны воды.

Труп с большой секретностью перевезли в Чесменскую богадельню, где его осмотрел профессор Косоротов. Когда императрица узнала, что труп найден, она приказала сестре Акулине, той самой монашке, которую Распутин исцелил в охтинском монастыре, отдать старцу последний долг. Та провела ночь возле него, омыла тело и вложила в руку крест, а также прощальное письмо царицы: «Мой дорогой мученик, дай мне твое благословение, чтобы оно постоянно было со мной на скорбном пути, который остается мне пройти здесь на земле. И помяни нас на небесах в твоих святых молитвах! Александра».

Таковы были последние слова императрицы «Другу».

Утром следующего дня сестра Акулина привезла труп в Царское Село на автомобиле. Чтобы избежать волнений, полиция распространила слух, будто тело перевезут в Покровское. Но на самом деле захоронение состоялось утром 21 декабря в Царскосельском парке, на участке, на котором Анна Вырубова намеревалась построить приют для инвалидов. На церемонии присутствовали император с императрицей, великие княжны, Анна Вырубова, Протопопов, адъютанты Ломан и Мальцев. Перед тем как гроб закрыли, Матрена положила на грудь отца икону, привезенную императрицей из Новгорода. Последние молитвы прочитал придворный священник отец Васильев, после чего тело Григория Ефимовича Распутина было предано земле.

Царица часто привозила дочерей Распутина в Царское Село, чтобы иметь возле себя кого-то, кого он по-настоящему любил; великие княжны делали все, что могли, чтобы утешить осиротевших девушек. Император объявил, что заменит им отца.

Преступление, жертвой которого стал Григорий Ефимович, вызвало гнев и негодование царя. По возвращении из Ставки он приветствовал свое окружение такими словами: «Мне стыдно перед православной Русью, что руки моих ближайших родственников обагрены мужицкою кровью…»

Император одобрил все меры, принятые в его отсутствие супругой в отношении убийц. Великий князь Дмитрий Павлович и князь Феликс Юсупов оставались под домашним арестом и строгим надзором. Князь Феликс незамедлительно перебрался во дворец великого князя Дмитрия, куда полиция не могла проникнуть, и там друзья ожидали своей участи. Очень скоро развернулась борьба между императором и великокняжеской партией. Царь выразил желание беспощадно покарать виновных, а великие князья возмутились. В частности, великий князь Александр Михайлович сделал все возможное, чтобы остановить процесс. Он отправился к министру юстиции Добровольскому и весьма грубой форме приказал больше не заниматься делом. Но министр не испугался и сослался на официальный приказ, полученный им от царя. Тогда великий князь обратился напрямую к императору, и у него состоялось такое бурное объяснение с государем, что их крики были слышны в соседних комнатах; в конце концов, царь выставил его за дверь.

Но снова проявилось слабоволие Николая, который позволил уговорить себя отказаться от преследований по закону и ограничился высылкой великого князя Дмитрия Павловича в Персию, а князя Юсупова в его имение. Несмотря на мягкость такого наказания, императорская фамилия вновь выразила протест и направила царю петицию с просьбой помилования для Дмитрия. Но император ответил на полях письма: «Никому не дано право заниматься убийством!»

И приказ был выполнен.

«Героический поступок» князя Юсупова и его соратников очень скоро стал восприниматься как то, чем он был изначально: постыдное деяние, обыкновенное убийство. Больше всего комментировалось то, как виновные вели себя после убийства. «Героям-патриотам» не хватило даже смелости сознаться в содеянном, и они изо всех сил старались отвести от себя подозрения: отпирались, пытались спрятаться в безопасное место, не заботясь о своей чести и совести.

Князь Юсупов, молодой аристократ, родственник императора, ни секунды не колебался, давая императрице ложную клятву, обманывая ее и выдумывая детали, которые очень скоро были разоблачены как ложные. Разумеется, он предпочитал утаить правду, сохранить ее для своих мемуаров, которые намеревался опубликовать позднее.

Другие заговорщики вели себя так же: великий князь Дмитрий Павлович и депутат Думы Пуришкевич, этот знаменитый оратор, продолжали лгать даже тогда, когда правда стала очевидной.

Народ, со своим здравым смыслом, понял, что речь шла не о героическом деянии, а о самом обыкновенном преступлении. Правда, «чистая публика» столицы, всегда падкая на сенсации, устраивала убийцам овации, на Невском проспекте даже поздравляли друг друга с избавлением от Распутина. Постоянное возбуждение салонов и Думы сыграло значительную роль в создании Григорию Ефимовичу репутации прохвоста и негодяя. Все люди, которые напрасно ждали от старца повышения по службе, награды или реализации выгодного коммерческого проекта, первыми стали громко возвещать о том, что смерть Распутина избавила империю от тяжкого груза.

На простых крестьян новость об убийстве старца произвела совсем другое впечатление. Для них Григорий Ефимович всегда оставался одним из них, он был мужицким представителем при царском дворе, среди сильных и богатых, и боролся за подлинные народные интересы. Крестьяне любили старца и расценивали его убийство как неправое дело и тяжкое оскорбление, нанесенное им. В тысячах сибирских изб оплакивали судьбу Григория Ефимовича, этого мужика, отправившегося в Петербург, чтобы донести до царя правду, но убитого придворными.

Многие суеверные люди смотрели на убийство Распутина как на предупреждение судьбы. Они с тревогой вспоминали слова старца: «Когда меня не станет, вскорости и царя не станет!»

Глава 13

Корабль смерти

Волнения на заводах Путилова, в Балтийских арсеналах и на Выборгской стороне становились угрожающими: рабочие бросали работу, ораторы призывали к восстанию, к борьбе против дороговизны жизни, против правительства и даже против императора. Беспомощная полиция требовала войск, но солдаты открывали огонь по ней и братались с восставшими.

22 февраля 1917 года императрица писала супругу: «Какое ужасное время мы теперь переживаем! Еще тяжелее переносить его в разлуке. <…> Ты мужествен и терпелив – я всей душой чувствую и страдаю с тобой, гораздо больше, чем могу выразить словами. Что я могу сделать? Только молиться и молиться! Наш дорогой Друг в ином мире тоже молится за тебя – так Он еще ближе к нам. Но все же, как хочется услышать Его утешающий и ободряющий голос!»

Недовольство росло очень быстро, день ото дня, а потом и час от часу. В Петрограде стояли жуткие холода, но дров не осталось. Люди голодали, но больше не было хлеба, и толпы начинали громить булочные: люди ночи напролет ожидали в длинных очередях до того момента, когда теряли терпение, а потом просто начинали грабить магазины.

Царица часто думала о том, что Григорий Ефимович сказал императору за несколько дней до своей смерти: в первую очередь надо помогать несчастным, чтобы «народ не потерял веру в своего царя». Распутина больше не было, а его мудрому совету не последовали. Не обременяя себя сложными теориями, толпы манифестантов ходили по городу, требуя хлеба и мира. Каждый день на Невском происходили стычки, полицейских избивали, некоторых даже убили. Бунт разрастался, звучала «Марсельеза», требования отставки правительства и отречения императора.

Правительство оказалось не на высоте положения: оно выпустило рычаги управления из рук, и каждый министр старался сбежать. Наконец, восстал гарнизон, и гвардейские части устроили братание с революционерами.

В этот критический момент император находился далеко от Петрограда, в Ставке; при первых же беспорядках он дал понять, что готов отречься, если такова воля народа. Сам он хотел уехать в Ливадию и разводить цветы. Но когда новости из столицы стали тревожнее, он переменил решение, как поступал часто, и приказал бросить на Петроград армию, чтобы подавить бунт. Все посланные войска без боя перешли на сторону революционеров. Тогда царь увидел, что положение безвыходное, и 15 марта в салон-вагоне императорского поезда между Царским Селом и Ставкой подписал акт отречения от престола, который передал представителям Думы.

22 марта бывший император, пленник Временного правительства, был препровожден вместе с семьей в Царское Село и помещен там под строгую охрану. В ночь с 22 на 23 марта толпа революционных солдат ворвалась в дворцовый парк, осквернила могилу Распутина и утащила труп в Парголовский лес. Там они соорудили большой костер и, облив тело бензином, сунули в огонь.

Императорская семья пять месяцев провела под арестом в Царском Селе. 13 августа комендант дворца приказал им собираться в дорогу: Временное правительство намеревалось перевести их в Сибирь, где заключенные дожидались бы новых приказов. От одного из солдат царица узнала, что их повезут в Тобольскую губернию.

Какое совпадение! В губернию, где родился Распутин, незабвенный «друг»! Оттуда он пришел к ним, чтобы поддержать в опасностях их жизни!

Царица воспользовалась последними часами пребывания во дворце, где она прожила «двадцать три счастливых года», чтобы попрощаться со всем, что было ей дорого, и написала несколько строк своей подруге Анне, уже несколько месяцев узнице Петропавловской крепости: «Я знаю твое новое мучение – огромное расстояние между нами; нам не говорят, куда мы едем (узнаем только в поезде) и на какой срок, но думаем, это туда, куда ты недавно ездила – святой зовет нас туда и наш Друг!»

В полночь они готовы были к отъезду, когда доложили о приезде всемогущего Керенского. Все собрались в большой полукруглой зале, и вошел новый министр юстиции, чтобы сообщить о решении Временного правительства о высылке в Сибирь «гражданина Романова и его семьи».

В пять часов утра Николай, Александра и их дети сели в автомобиль и были под надежным конвоем отвезены на Александровский вокзал. 17 августа они прибыли в Тюмень, откуда их должны были везти в Тобольск.

На следующий день они узнали, что пароход проходит Покровское, и ими овладело чувство огромной печали. Как дала себя почувствовать рука Господня: свергнутые, униженные, лишенные свободы, они поедут на место, откуда Григорий Ефимович ушел простым мужиком в грубых сапогах и плохеньком полушубке, чтобы достичь их императорского дворца.

Действительно, они заметили на верхушке холма аккуратненькое село с колокольней, его широкие белые улицы. Его трехэтажный дом, выделявшийся среди остальных.

Собравшись на палубе, они с любопытством смотрели на это село. Анна, не раз приезжавшая сюда по приказу императрицы, все здесь знала. Она жила в доме Распутина, спала под его крышей, каждый день ходила с ним рыбачить на берег Туры. Анна много рассказывала царствующей чете о Покровском и жизни, которую здесь вел старец. Они знали каждую деталь.

Маленький Алексей с особым волнением смотрел на проплывавшие мимо него дома. Так вот, значит, какое оно, чудесное место с конюшней, в которой лошади разговаривают! Значит, это и есть то самое место, где каждый цветок имеет свою душу! Да, это то самое село, о котором добрый батюшка Григорий рассказывал больному ребенку, говоря: «Вся эта страна принадлежит твоим папе и маме, а однажды будет принадлежать тебе самому!»

Но Алексей теперь был взрослым мальчиком и прекрасно знал, что его папа, мама и он сам – жалкие узники, которых сослали в эту чудесную Сибирь, которая им больше не принадлежит.

Село давно скрылось за горизонтом, а все продолжали говорить о Григории Ефимовиче, думали о том, кем он был, что сделал и что сказал. Императрица с тревогой вспоминала слова Анны, переданные ей однажды, задолго до наступления печальных времен: «Вижу множество людей, умирающих в страшных муках! Целые народы! Горы трупов! Среди них великие князья, графы и сотни аристократов, вода в Неве обагрена их кровью! Нева станет рекой крови!»

Это пророчество сбылось!

Все еще раз обернулись к повороту реки, за которым скрылось Покровское, и стали молиться так, как их научил Григорий Ефимович.

Пароход медленно скользил по воде. Вдали в сумерках возникал Тобольский кремль. Пароход, везший последнего российского императора и его семью к неизвестному будущему, неспешно шел вниз по течению реки в угасающих красках прекрасного летнего вечера.

Примечания

1

Распутин впервые пришел в Петербург в 1904 г. (Примеч. авт.)

2

Этот образ русского народа как «богоносца» создал Достоевский в своем романе «Бесы». (Примеч. авт.)

3

Графский титул Фредерикс получил в 1913 г., до этого он носил титул барона. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иного.)

4

Баронесса Варвара Юлия фон Крюденер (1764–1824), писательница, проповедница мистического христианства, хозяйка литературного салона, в течение нескольких лет имела огромное влияние на императора Александра I.

5

Шталмейстер (букв, «начальник конюшни») – придворный чин, соответствовавший 3-му классу; являлся скорее почетным званием, нежели должностью, связанной с реальным заведованием конюшней.

6

Ошибка автора. Послом в Османской империи и позднее министром внутренних дел был граф Николай Павлович Игнатьев. Здесь же речь явно идет о его брате, графе Алексее (а не Александре) Павловиче Игнатьеве и его супруге Софье Сергеевне, урожденной княжне Мещерской (двоюродная племянница упомянутого ранее реакционного публициста князя В.П. Мещерского); один из сыновей А.П. и С.С. Игнатьевых – А.А. Игнатьев, знаменитый «красный граф», автор воспоминаний «Пятьдесят лет в строю».

7

Граф А.П. Игнатьев был в 1906 г. убит эсеровским боевиком, причем ряд обстоятельств позволял предположить соучастие в убийстве охранки и, возможно, даже высших придворных сфер.

8

Страусс Д. Ф. – немецкий философ-мистик, автор книги «Жизнь Иисуса». (Примеч. авт.)

9

Спиридович Александр Иванович (1873–1952) – полковник (1907), с 1915 г. генерал-майор, начальник дворцовой полиции.

10

Александр Федорович Трепов, министр путей сообщения, председатель Совета министров в ноябре – декабре 1916 г.

11

Великого князя Николая Николаевича (Младшего), Верховного главнокомандующего в 1914–1915 гг.

12

С началом Первой мировой войны (1914) Санкт-Петербург был переименован в Петроград.

13

Так в оригинале. В журнале «Красный архив» № 5 за 1924 г. (с. 281), где были напечатаны отчеты наружного наблюдения за Г. Распутиным, это сообщение датировано 15 ноября.

14

В «Красном архиве» (с. 291) – 21 февраля.

15

Инспектор народных училищ Царкосельского уезда.

16

Жена полковника. (Примеч. авт.)

17

В «Красном архиве» (с. 284) – 18 января.

18

Греческая подданная. (Примеч. авт.)

19

В «Красном архиве» (с. 285) – 30 января.

20

Мария Гиль, жена капитана 145-го Новочеркасского пехотного полка. (Примеч. авт.)

21

Согласно «Красному архиву» (с. 283), это происходило 10 января, и точная запись гласит: «Гиль в ночь с 10 на 11 января ночевала у Распутина».

22

В «Красном архиве» (с. 273) – 10 марта.

23

Жена штабс-капитана. (Примеч. авт.)

24

Псевдоним, присвоенный Распутину в наружном наблюдении.

25

Поклонница Распутина. (Примеч. авт.)

26

Жена купца, поклонница Распутина. (Примеч. авт.)

27

Поклонница Распутина.

28

Точнее было бы назвать их свойственницами: сестра Анны Вырубовой, Александра Танеева, была замужем за А.Э. Пистолькорсом, племянником Л.В. Головиной (сыном ее сестры Ольги Валериановны от первого брака) и, соответственно, двоюродным братом ее дочери Марии.

29

Так в документе. Цит. по: Архив русской революции. Берлин, 1925. Т. XVI. С. 269.

30

Александр Алексеевич Хвостов занимал пост министра юстиции в 1915–1916 гг.; Алексей Николаевич Хвостов, занимавший в то же время пост министра внутренних дел, доводился ему племянником.

31

Адрианов Александр Александрович – генерал-майор, московский градоначальник (должностное лицо, обладавшее правами губернатора, в число обязанностей которого входило и руководство городской полицией).

32

Так в оригинале. Знаменитого авантюриста князя Андроникова звали Михаил Михайлович.

33

В описываемый период (лето 1912 г.) С.П. Белецкий занимал должность директора Департамента полиции Министерства внутренних дел.

34

В Красном архиве (с. 276) – 9 июля.

35

Соловьева Елизавета Петровна, 30 лет, жена действительного статского советника, крупного чиновника Святейшего синода, поклонница Распутина. (Примеч. авт.)

36

Жена нотариуса в Ялуторовске, одна из наиболее рьяных почитательниц Распутина. (Примеч. авт.)

37

В Красном архиве (с. 280) – 19 сентября.

38

Происхождение деда Ф. Юсупова, Феликса Николаевича, точно неизвестно. По одной из версий (сам будущий убийца Распутина в мемуарах излагает именно ее), он был незаконнорожденным сыном внучки фельдмаршала Кутузова графини Е.Ф. Тизенгаузен и прусского короля Фридриха-Вильгельма IV, то есть побочным племянником российской императрицы Александры Федоровны (жены Николая I, урожденной прусской принцессы) и, соответственно, двоюродным братом императора Александра II. Данная версия принимается не всеми историками, но она, по крайней мере, объясняет блестящую карьеру Эльстона при русском дворе. Относительно происхождения самой фамилии Эльстон существует по меньшей мере две версии: 1) Эльстон получил ее от своей няньки-шотландки, 2) это несколько искаженное французское elle s’etonne (эль сэтон – она удивляется), выражающее чувство матери Эльстона, узнавшей о своей беременности. Видимо, в зависимости от предпочтения, отдаваемого той или иной версии, ударение в фамилии ставится то на «э», то на «о».

39

Жена Ф.Н. Эльстона, Елена Сергеевна Сумарокова, была не единственной, а второй из трех дочерей графа С.П. Сумарокова. Ее младшая сестра, Мария, вышла замуж за князя Н.П. Голицына; их дочь Анна была замужем за председателем Государственной думы М.В. Родзянко.

40

Княжна Зинаида Николаевна Юсупова была не единственной, а старшей из двух дочерей князя Н.Б. Юсупова. У нее была младшая сестра Татьяна, которая скончалась в возрасте 22 лет незамужней, через 6 лет после брака Зинаиды с Ф.Ф. Сумароковым-Эльстон.

41

Так в оригинале. Титул великих князей (княжон) давался детям и внукам по мужской линии царствовавших императоров; более дальние потомки носили титул князей/княжон императорской крови. Будучи по отцовской линии правнучкой царствовавшего императора (Николая I), Ирина носила титул княжны императорской крови.

42

Анна Вырубова.

43

Условное имя министра внутренних дел Протопопова в царской переписке.

Content

Рене Фюлёп-Миллер
Григорий Распутин. Жизнь и смерть самой загадочной фигуры российской истории

Предисловие

Глава 1 Портрет Распутина

Глава 2 Послушничество и странническая жизнь

Глава 3 Проповедник из погреба

Глава 4 Высшее духовенство

Глава 5 Трагическая идиллия в Царском Селе

Глава 6 «Друг»

Глава 7 Расследования на лестнице

Глава 8 Отец Григорий принимает

Глава 9 Старец пляшет

Глава 10 Борьба против святого черта

Глава 11 Рыбные ужины у князя Андроникова

Глава 12 Убийца с гитарой

Глава 13 Корабль смерти

Примечания