Элизабет Фримантл

Гамбит Королевы

© Харитонова С., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Персонажи

Персонажи перечислены в алфавитном порядке по имени, которое чаще всего используется в романе.

* * *

Арагонская, Екатерина (1485–1536 гг.) — первая жена Генриха VIII, в прошлом жена его старшего брата Артура, принца Уэльского, который скончался прежде, чем унаследовал трон. Ее брак с Генрихом VIII был аннулирован, хотя католики этого так и не признали. Мать Марии Тюдор.

Аскью, Анна (ок. 1520–1546 гг.) — смелая религиозная проповедница, предположительно связанная с двором королевы. Сожжена за ересь.

Болейн, Анна; также Нан Булин (ок. 1504–1536 гг.) — вторая жена Генриха VIII, мать Елизаветы Тюдор. Поддерживала религиозную реформу. Была казнена по подозрению в инцесте с собственным братом и внебрачных связях с рядом других придворных, что было признано изменой. Обвинения с большой вероятностью были ложными.

Боро, Эдуард из Гейнсборо-Олд-Холл (ум. до 1533 г.) — первый муж Екатерины Парр.

Брэндон, Кэт; герцогиня Саффолк, урожденная Уиллоуби де Эресби (1520–1580 гг.) — активная сторонница религиозной реформы, близкая подруга Екатерины Парр, мачеха Фрэнсис Брэндон и приемная бабушка леди Джейн Грей.

Брэндон, Фрэнсис; леди Фрэнсис Грей, графиня Дорсет (ок. 1519–1559 гг.) — жена маркиза Дорсета, племянница Генриха VIII, дочь герцога Саффолка и сестры короля, Марии Тюдор. Мать леди Джейн Грей. Сторонница религиозной реформы.

Гардинер, Стивен (ок. 1493–1555 гг.) — епископ Винчестерский, член тайного совета Генриха VIII. Ярый католик. Совместно с Ризли пытался добиться опалы Екатерины Парр, однако в результате временно попал в опалу сам.

Генрих VIII (1491–1547 гг.) — король Англии. Взошел на трон в 1509 г.

Герберт, Анна; урожденная Парр; впоследствии графиня Пемброк (ок. 1515–1552 гг.) — младшая сестра Екатерины Парр. Вышла замуж за Уильяма Герберта. Была фрейлиной при всех женах Генриха VIII. Сторонница религиозной реформы.

Герберт, Уильям; впоследствии граф Пемброк (ок. 1501–1570 гг.) — муж Анны Парр, зять Екатерины Парр. Известен как блестящий военный тактик и храбрый солдат. Член тайного совета. Сторонник религиозной реформы.

Говард, Екатерина (1525–1542 гг.) — пятая жена Генриха VIII. Казнена в возрасте около семнадцати лет за внебрачную связь с мужчиной, что было признано изменой.

Грей, леди Джейн (1536/7–1554 гг.) — дочь Фрэнсис Брэндон и маркиза Дорсета, воспитанница Томаса Сеймура. Активная сторонница религиозной реформы. Королева Англии в течение менее чем двух недель. Казнена в возрасте около семнадцати лет Марией Тюдор.

Дадли, Роберт; впоследствии граф Лестер (1532–1588 гг.) — фаворит Елизаветы I.

Денни, лорд Энтони (1501–1549 гг.) — доверенное лицо Генриха VIII, член тайного совета, шурин госпожи Эстли.

Дуглас, Маргарита; графиня Леннокс (1515–1578 гг.) — племянница Генриха VIII; дочь Маргариты Тюдор, королевы Шотландии, и ее второго мужа, Арчибальда Дугласа; сводная сестра Якова V, короля Шотландии; тетка Марии, королевы Шотландии. Была заключена в тюрьму за связь с Томасом Говардом, сводным братом герцога Норфолка. Вызвала скандал своей связью с Чарльзом Говардом, братом Екатерины Говард. Вышла замуж за графа Леннокса, второго по очереди наследника шотландского трона, что стало для Генриха VIII удачным политическим ходом и дало ему возможность укрепить свое влияние в Шотландии.

Дурочка Джейн (годы жизни неизвестны) — исторический персонаж, упоминаемый в книгах личных расходов Генриха VIII, Марии I и Елизаветы I. О ней неизвестно почти ничего, кроме того, что она могла носить фамилию Биддс или Бид.

Клевская, Анна (1515–1557 гг.) — четвертая жена Генриха VIII. Брак был признан недействительным, поскольку муж и жена не вступили в супружеские отношения.

Кранмер, Томас (1489–1556 гг.) — архиепископ Кентерберийский, известный сторонник религиозной реформы. Сожжен за ересь в правление Марии Тюдор.

Латимер, лорд Джон Невилл (ок. 1493–1543 гг.) — второй муж Екатерины Парр; отец Маргариты Невилл. По некоторым свидетельствам, принимал участие (вероятно, неохотно) в католическом восстании, известном как Благодатное паломничество. Был помилован Генрихом VIII.

Оделл, Мария (ок. 1528–1558 гг. или позднее) — горничная Екатерины Парр в ее бытность вдовствующей королевой.

Невилл, Маргарита, также Мег (ок. 1526–1545 гг.) — дочь лорда Латимера, падчерица Екатерины Парр. Сторонница религиозной реформы.

Парр, Екатерина (ок. 1512–1548 гг.) — шестая жена Генриха VIII; сестра Уильяма Парра и Анны Герберт; мать Марии Сеймур. Сторонница религиозной реформы. Умерла в родах.

Парр, Уильям; впоследствии граф Эссекс и маркиз Нортгемптон (ок. 1513–1571 гг.) — брат Екатерины Парр. Член тайного совета. Много лет пытался развестись со своей женой, Анной Буршье, по причине ее измены, чтобы жениться на Елизавете Брук. Сторонник религиозной реформы.

Пэджет, сэр Уильям (ок. 1506–1563 гг.) — секретарь тайного совета, союзник епископа Гардинера.

Ризли, сэр Томас; впоследствии граф Саутгемптон (1505–1550 гг.) — лорд-канцлер Генриха VIII. Был союзником Томаса Кромвеля, однако после его падения переметнулся к епископу Гардинеру, сделавшись ярым католиком и консерватором. Вместе с Гардинером пытался добиться опалы Екатерины Парр.

Сеймур, Джейн (ок. 1508–1537 гг.) — третья жена Генриха VIII, мать принца Эдуарда, впоследствии короля Эдуарда VI. Умерла в родах. Генрих завещал похоронить себя рядом с ней, поскольку она была единственной женой, родившей ему сына.

Сеймур, Мария (род. 1548 г.) — дочь Екатерины Парр и Томаса Сеймура. После казни отца была отдана на воспитание Кэт Брэндон. Никаких исторических свидетельств о ней после 1550 г. не сохранилось.

Сеймур, Томас; впоследствии барон Сеймур Садли и лорд-адмирал (ок. 1509–1549 гг.) — четвертый муж Екатерины Парр; брат Хартфорда и Джейн Сеймур; шурин Генриха VIII. Славился своей красотой. Был казнен по ряду обвинений, включая попытку жениться на Елизавете Тюдор.

Соммерс, Уильям (ум. 1560 г.) — придворный шут Генриха VIII.

Стэнхоуп, Анна; графиня Хартфорд; впоследствии герцогиня Сомерсет (ок. 1510–1587 гг.) — жена Хартфорда, невестка Томаса Сеймура и Джейн Сеймур. Известна своим честолюбием и неприятным характером. Доказанная сторонница религиозной реформы. Считается, что именно она передала Анне Аскью порох, чтобы облегчить ее участь на костре.

Суррей, граф; Генри Говард (ок. 1516–1547 гг.) — наследник герцога Норфолка. Поэт, который наряду с Томасом Уайеттом считается родоначальником сонетной формы в английской поэзии. Был казнен по ложным обвинениям, связанным с его правом носить определенный королевский герб, а в действительности потому, что стареющий Генрих VIII боялся возрастающего влияния Говардов.

Сэвидж, Уильям (годы жизни неизвестны) — музыкант при дворе Генриха VIII и Эдуарда VI. Был женат на Дороти Фаунтин.

Тирвитт, Лиззи; леди Елизавета Тирвитт (ум. ок. 1587 г.) — благородная дама, фрейлина Екатерины Парр. Присутствовала при ее смерти.

Тюдор, Елизавета (1533–1603 гг.) — младшая дочь Генриха VIII. Была признана незаконнорожденной, когда Генрих развелся с ее матерью, Анной Болейн. Впоследствии стала королевой Елизаветой I.

Тюдор, Мария (1516–1558 гг.) — дочь Генриха VIII и Екатерины Арагонской. Ярая католичка. Была признана незаконнорожденной. Позднее стала королевой Марией I и вошла в историю как Мария Кровавая.

Тюдор, Эдуард (1537–1553 гг.) — единственный сын Генриха VIII. Был коронован как Эдуард VI в возрасте всего лишь девяти лет.

Фаунтин, Дороти, также Дот (годы жизни неизвестны) — служанка Маргариты Невилл, горничная королевы Екатерины Парр. Вышла замуж за Уильяма Сэвиджа.

Хартфорд, граф; Эдуард Сеймур; впоследствии герцог Сомерсет; лорд-протектор Англии (ок. 1506–1552 гг.) — старший дядя принца Эдуарда, впоследствии короля Эдуарда VI; брат Томаса и Джейн Сеймур; шурин Генриха VIII; муж Анны Стэнхоуп. Сторонник религиозной реформы. Был казнен за измену.

Хьюик, доктор Роберт (ум. ок. 1581 г.) — лекарь Генриха VIII и Екатерины Парр. Засвидетельствовал завещание Екатерины Парр.

Эстли, Екатерина, урожденная Чемперноун (ок. 1502–1565 гг.) — гувернантка Елизаветы Тюдор. Пыталась устроить брак между Елизаветой и Томасом Сеймуром, за что едва не поплатилась головой.

Юдалл, Николас (ок. 1504–1556 гг.) — мыслитель, драматург, автор пьесы «Ральф Ройстер Дойстер», которая считается первой английской комедией. Бывший ректор Итонского колледжа, смещенный с этого поста по причине «аморальности». Друг Екатерины Парр. Сторонник религиозной реформы.

* * *

Я старалась по возможности придерживаться известных фактов о людях и событиях этого исторического периода. Полностью выдуманы лишь некоторые эпизодические персонажи, такие как конюхи, стюарды и языкастая Бетти Мелкер. Испытания, перенесенные Екатериной в Снейпе, — исторический факт, однако Мергатройд — тоже вымышленный персонаж.

Наибольшие вольности я позволила себе с Дот и Хьюиком. О Дороти Фаунтин неизвестно практически ничего, кроме написанного выше. Она почти наверняка была более высокого рождения, чем я описала. Что касается доктора Хьюика, то нет никаких исторических свидетельств о его гомосексуализме. Несмотря на все сказанное выше, «Гамбит королевы» — художественное произведение, поэтому всех моих персонажей можно назвать вымышленными. Учитывая, как давно происходили описанные события, даже исторические «факты» во многом основаны на гипотезах и могут толковаться неправильно, а мысли и чувства людей той эпохи можно лишь вообразить.

Пролог

Чартерхаус, Лондон, февраль 1543 года

Когда одни чувства угасают, другие поразительно обостряются. Латимер чует поднимающийся из кухни запах дрожжей и мокрой шерсти спаниеля, свернувшегося клубком у очага. Нотариус пахнет элем, пылью и чернилами. А вот зрение подводит: все кругом плывет, и Латимер различает лишь неясный силуэт да смутные очертания улыбки, когда нотариус склоняется к его постели.

— Милорд, поставьте подпись вот здесь, — нарочито медленно и внятно произносит нотариус, словно обращаясь к ребенку или слабоумному.

Латимера окутывает аромат фиалок — это Екатерина, его драгоценная Кит.

— Я помогу тебе, Джон.

Она с легкостью приподнимает Латимера, чтобы подложить подушку под спину. Вот, значит, как сильно он исхудал за последние три месяца… Опухоль в желудке, твердая и круглая, как грейпфрут, пожирает его изнутри.

Из груди вырывается нечеловеческий стон: движение породило волну мучительной боли, которая все глубже впивается в тело.

— Любимый мой…

Прохладная ладонь Екатерины прикасается ко лбу. Звякает склянка, вспыхивает отраженным светом ложка, прохладный металл прижимается к губам, и в горло стекает горькая жидкость. Землистый аромат вызывает полустертое воспоминание о конных прогулках в лесу, а с ним приходит печаль: дни прогулок для Латимера безвозвратно миновали.

Жидкость застревает в горле. Он боится глотать — ведь малейшее движение снова разбудит боль, которая лишь притаилась и ждет своего часа. Ждет и нотариус, смущенно переминаясь с ноги на ногу, будто не привык иметь дело с умирающими. Странно — разве не этим он зарабатывает себе на хлеб?

Ласковое прикосновение жены помогает сделать глоток. Теперь боль отступит: Екатерина знает толк в снадобьях. Наверняка сумела бы приготовить и зелье, способное освободить Латимера от мучений, — ведь любая из трав, утоляющих боль, может и убить; лекарство от яда отличает доза. Да только можно ли о таком просить?..

Нотариус вкладывает ему в руку перо и ставит на бумагу. Один росчерк — и Екатерина становится обеспеченной дамой. Дай-то бог, чтобы это не навлекло на нее охотников за богатыми невестами!.. Впрочем, она слишком умна, чтобы попасться в сети сладкоречивого корыстолюбца.

Екатерине недавно минуло тридцать, однако с годами она лишь сильнее расцвела и по-прежнему сияет очарованием, которое некогда сразило Латимера — пожилого вдовца. Сколько боли и горя он ей невольно причинил!.. При мысли об этом хочется плакать, однако истерзанное болезнью тело неспособно даже на слезы.

Завещать жене замок Снейп в Йоркшире Латимер не стал. Много раз Екатерина говорила, что не желает больше бывать в тех краях, поэтому Снейп отойдет юному Джону. Сын, увы, не оправдал надежд, и порой Латимер гадает, какое дитя могла бы ему подарить Екатерина, однако размышления эти неизменно омрачает воспоминание о мертвом младенце — проклятом плоде насилия, которое учинили в Снейпе мятежные католики. Известие о том, что отцом ребенка оказался не кто иной, как Мергатройд, причинило Латимеру немало боли. Мергатройд, славный малый, который еще ребенком так часто ездил с ним на охоту!.. В те времена невозможно было и вообразить, чем он станет.

Латимер проклинает тот день, когда оставил жену с детьми в замке и отправился ко двору — вымаливать прощение у короля. Проклинает себя за слабость, приведшую его в сети мятежа. С тех пор минуло шесть лет, однако события эти неизгладимо высечены в памяти, как надпись на могильной плите.

Екатерина поправляет покрывало, напевая незнакомую мелодию, и Латимера захлестывает любовь к жене. Их брак был заключен по любви — во всяком случае, с его стороны, — однако свой долг перед женой он не выполнил, не защитил ее!.. А Екатерина тогда ни словом, ни взглядом его не упрекнула — хранила спокойное молчание, и только живот ее рос день ото дня, сводя Латимера с ума. Лишь после того как проклятый младенец умер, не прожив на свете и часа, Латимер заметил следы слез на лице жены, хотя вслух она так ничего и не произнесла.

Опухоль, пожирающая теперь внутренности Латимера, — его наказание, и сделать Екатерину богатой — единственный способ искупить вину перед ней. Мыслимо ли просить ее о страшном одолжении? А ведь окажись она хоть на мгновение в его измученном теле, сама догадалась бы о желании Латимера и исполнила бы его — как акт милосердия.

Екатерина провожает нотариуса, садится у кровати, снимает арселе[1] и массирует виски кончиками пальцев. Цветочный аромат ее рыжеватых, точно с полотен Тициана, волос вызывает у Латимера мучительное желание зарыться в них лицом. Екатерина открывает книгу. Латинские фразы, написанные Эразмом[2], легко соскальзывают с ее языка, да только Латимер уже совсем позабыл латынь и не помнит, о чем эта книга. Екатерина образованна гораздо лучше, чем он, хотя со свойственной ей скромностью всегда это скрывает.

Раздается негромкий стук в дверь. Пришла Маргарита, а с ней неотесанная служанка, чье имя Латимер никак не может вспомнить. Бедняжка Маргарита после встречи с Мергатройдом и его кликой стала пугливой, как лань, и Латимер не раз гадал, что же с ней сделали.

Молодой спаниель крутится у ног девушек, отчаянно виляя хвостом.

— Как вы себя чувствуете, отец? — шепчет Маргарита, запечатлев на его лбу поцелуй, пахнущий весенним лугом.

Исхудавшей, как засохшая ветка, рукой Латимер накрывает ее юную нежную ладонь и силится улыбнуться.

— Матушка, прибыл Хьюик, — сообщает Маргарита.

— Дот, будь добра, приведи доктора, — приказывает Екатерина.

— Сию минуту, миледи, — откликается служанка и удаляется, шелестя юбками.

— Дот, и еще…

Та останавливается в дверях.

— Попроси кого-нибудь принести дров для камина — совсем закончились.

Девушка кивает.

— Джон, сегодня ведь день рождения Маргариты, — говорит Екатерина. — Ей уже семнадцать!

Латимер хочет увидеть Маргариту, поймать взгляд ее карих глаз, однако улавливает лишь размытые очертания лица.

— Семнадцать!.. Моя малютка Маргарита Невилл стала женщиной, — выговаривает он хриплым голосом. — Скоро какой-нибудь славный молодой человек захочет на тебе жениться…

Маргарита утирает слезы. Как удар под дых, приходит осознание: узнать, кто попросит руки дочери, Латимеру не суждено.

Входит Хьюик. Всю неделю он ежедневно навещает Латимера, а тот гадает — отчего король поручил своему личному лекарю заботу о едва не обесчестившем себя северном лорде? Екатерина верит, что это знаменует собой полное помилование, тем не менее Латимер знает короля достаточно хорошо, чтобы угадывать за этим поступком скрытые мотивы.

Маргарита уходит, на прощанье вновь поцеловав отца. Доктор худой черной тенью приближается к кровати, откидывает покрывало, и комнату наполняет мерзкая вонь. Прикосновение легких пальцев, затянутых в тонкие лайковые перчатки, вызывает у Латимера отвращение. Хьюик никогда не снимает перчаток, а поверх них носит перстень с гранатом размером с глаз. Латимер испытывает болезненную ненависть к лекарю за эти перчатки, притворяющиеся человеческими руками, и ощущает себя нечистым.

От острого укола боли дыхание становится частым и поверхностным. Хьюик подносит к носу склянку с какой-то жидкостью — вероятно, мочой, — рассматривает ее на свет и о чем-то тихо переговаривается с Екатериной. В присутствии молодого доктора та лучится приязнью. Чудно́й, женоподобный Хьюик угрозы не представляет, однако Латимер все равно ненавидит его — за перчатки, за молодость, за блестящее будущее. Такой молодой, а уже в услужении у короля! Ясно, что судьба готовит ему приятные дары, а вот у Латимера будущего не осталось. Под негромкий разговор он погружается в дрему.

— Я напоила его новой болеутоляющей настойкой, — говорит Екатерина. — Из пустырника и коры белой ивы.

— У вас дар к врачеванию, — замечает Хьюик. — Я бы не догадался о таком сочетании.

— Я увлекаюсь растениями — выращиваю лечебные травы в своем маленьком садике. Люблю смотреть, как они растут… А еще у меня есть книга Банкса.

— «Травник» Банкса! Лучший из подобных трудов — во всяком случае, по-моему. Академики считают иначе.

— Должно быть, в их глазах это женское чтение.

— Вы правы, и именно потому я так ценю эту книгу. В целительстве женщины разбираются лучше всех ученых Оксфорда и Кембриджа. Впрочем, это мнение я предпочитаю держать при себе.

Латимера охватывает жестокий приступ боли. Он слышит крик и не сразу понимает, что кричит сам.

Хьюик ушел — должно быть, Латимер ненадолго забылся сном. Постепенно от боли остается лишь приглушенное эхо, и Латимера внезапно охватывает настойчивое желание поговорить с Екатериной, выразить свою просьбу, пока дар речи его не покинул. Только какими словами?..

Он хватает Екатерину за запястье, дивясь собственной силе, и хрипит:

— Дай мне еще настойки…

— Нельзя, Джон. На сегодня достаточно, иначе… — Она умолкает, не окончив фразы.

Латимер крепче сжимает ее руку и со стоном произносит:

— Этого я и хочу, Кит!

Она молча смотрит ему в глаза, а он словно читает ее мысли: какой строкой из Библии оправдать такой поступок? Как примириться с ним? Как решиться на злодеяние, за которое можно угодить на виселицу?.. А если бы перед ней был истерзанный псами фазан, разве не убила бы она его без малейшего колебания?..

— То, о чем ты просишь, обречет на вечное проклятие нас обоих, — шепчет Екатерина.

— Я знаю, — отвечает Латимер.

1

Уайтхолльский дворец, Лондон, март 1543 года

Башни Уайтхолльского дворца, засыпанные неожиданным снегопадом, сливаются с мучнисто-белым небом. Хотя брусчатка покрыта опилками, ноги все равно утопают в снежном месиве по щиколотку. В туфли просачивается холодная влага, намокшие юбки больно бьют по лодыжкам. Поежившись, Екатерина плотнее закутывается в плащ.

Грум помогает Маргарите сойти с коня, и Екатерина, протягивая ей руку, говорит с деланой бодростью:

— Вот и приехали! Пойдем скорее внутрь.

Краска, заливающая щеки Маргариты, оттеняет ясную глубину ее карих глаз. Она похожа на испуганного дикого зверька и с трудом сдерживает слезы. Смерть отца потрясла ее до глубины души.

Слуги расседлали лошадей и теперь, перешучиваясь, растирают их соломой. Пьютер, серый мерин Екатерины, встряхивает головой, позвякивая сбруей, и из пасти у него, как у дракона, вылетают облачка пара.

— Тише, мальчик, тише, — успокаивает Екатерина, поглаживая его по бархатистому носу, и конь утыкается мордой ей в плечо. Она вручает конюху поводья. — Коня нужно напоить. Тебя ведь Рейф зовут?

— Да, миледи, — краснеет юноша. — Я помню Пьютера, делал ему припарки.

— Да, он хромал. Ты хорошо тогда потрудился.

Конюх радостно улыбается.

— Спасибо, миледи!

— Тебе спасибо! — отвечает она, и Рейф уводит Пьютера в конюшню.

Екатерина берет Маргариту за руку и ведет ее к крыльцу. Боль от утраты мужа еще не прошла, и Екатерина предпочла бы не появляться при дворе, однако их призвала дочь короля — от таких приглашений не отказываются. К тому же Екатерине нравится леди Мария[3]: они знакомы с детства и даже учились у одного наставника, когда мать Екатерины была в услужении у матери Марии — королевы Екатерины Арагонской[4], пока король не отрекся от нее. Тогда все было проще. Это потом мир перевернулся, и страна раскололась надвое.

Впрочем, оставаться при дворе Екатерина пока не намерена. Мария наверняка проявит уважение к ее трауру.

Горькие воспоминания о том, какую роль Екатерина сыграла в смерти мужа, вскипают в груди, как молоко. Чтобы примириться с содеянным, она постоянно напоминает себе о муках Латимера — о криках боли, о его истерзанном теле, об отчаянной просьбе… Екатерина вдоль и поперек изучила Библию в поисках оправдания, однако не нашла ни одной строчки об убийстве во благо. Она убила собственного мужа, и ее греху нет прощения.

Держась за руки, Екатерина и Маргарита входят в Большой зал. Внутри пахнет дымом и мокрой шерстью. Люди толпятся, как на рыночной площади в базарный день, — стоят в нишах, прогуливаются по галереям, щеголяя друг перед другом изысканными нарядами, играют на деньги в «лису и гусей»[5], карты или кости и приветствуют выигрыши и проигрыши громкими криками.

Маргарита потрясенно оглядывается по сторонам. Она редко покидает родные стены, никогда не бывала при дворе, и после гробовой тишины, царящей в траурном Чартерхаусе, перемена для нее слишком резкая. В своих траурных платьях Екатерина и Маргарита кажутся чужими среди разодетых дам, которые плывут по залу, покачивая яркими юбками, будто в танце, и наблюдают исподтишка, кто восхищается их нарядами, а кто одет лучше. В моде маленькие собачки — они сидят на руках или семенят следом за хозяйками. Один находчивый песик пристроился на длинном шлейфе платья, и это забавное зрелище даже у Маргариты вызывает улыбку.

Бегают туда-сюда пажи и распорядители, слуги парами тащат корзины с дровами для каминов. Десятки кухонных мальчишек накрывают к ужину длинные столы. Большой зал полнится звоном посуды. Ему вторят разрозненные звуки музыкальных инструментов, которые постепенно складываются в связную мелодию. Екатерина с наслаждением прислушивается к музыке. Как хорошо было бы закружиться в танце!.. Впрочем, она запрещает себе эти мысли: танцевать пока рано.

Проходит отряд стражников, и все расступаются, чтобы дать им дорогу. Екатерина гадает, куда они идут — уж не арестовывать ли кого-нибудь?.. До чего же не хочется быть при дворе! Однако приказ есть приказ.

Неожиданно чьи-то ладони закрывают ей глаза. От испуга перехватывает дыхание, но она быстро догадывается, кто стоит за спиной, и со смехом объявляет:

— Уильям Парр, я тебя знаю!

— Но как?! — изумляется Уильям.

— Твой запах ни с чем не спутать, братец! — отвечает Екатерина, с притворным отвращением зажав нос.

Уильям широко улыбается; торчат во все стороны взлохмаченные медные волосы, в разноцветных глазах (один бледно-голубой, другой карамельный) мерцают озорные искорки.

От группы друзей, окружающих Уильяма, отделяется мужчина, сплошь состоящий из длинных линий — нос, лицо, ноги, глаза, как у гончей. И все же он довольно привлекателен — возможно, благодаря непоколебимой уверенности в себе, которую сообщает ему статус старшего из братьев Говардов и будущего герцога Норфолка.

— Леди Латимер! И не упомню, когда в последний раз имел удовольствие вас видеть.

— Суррей! — улыбается Екатерина. Возможно, пребывание при дворе будет не таким уж невыносимым. — А вы по-прежнему пишете стихи?

— Пишу и рад сообщить, что заметно усовершенствовался в этом искусстве.

Когда они были еще детьми, Суррей сочинил для Екатерины сонет, который потом служил неизменным поводом для шуток из-за рифмы «добродетель» — «задеть бы». Вспомнив об этом «юношеском недоразумении», как характеризовал его сам поэт, Екатерина невольно смеется.

— Мне горько видеть вас в трауре, — посерьезнев, говорит Суррей. — Я слышал, как сильно страдал ваш муж. Должно быть, смерть стала для него избавлением.

Екатерина молча кивает и пристально вглядывается в лицо Суррея, пытаясь угадать, подозревает ли он. А вдруг обстоятельства кончины Латимера уже известны? Вдруг о них вовсю судачат при дворе? Может быть, бальзамировщики нашли следы отравы во внутренностях покойника?..

Екатерина отгоняет тревожные мысли. Настойка, которую она дала мужу, не оставляет следов, а в тоне Суррея нет угрозы. Если кто-то и заметит смятение вдовы, то объяснит это горем. Тем не менее сердце ее отчаянно колотится. Взяв себя в руки, она говорит:

— Позвольте представить мою падчерицу — Маргариту Невилл.

Маргарита стоит чуть поодаль, и мысль о том, чтобы быть представленной мужчинам, ее явно пугает, пусть даже Уильям ей фактически дядя. Беспокойство передается и Екатерине. После несчастья, произошедшего в Снейпе, она всеми силами старалась оградить падчерицу от мужского общества, однако сейчас выхода нет. Да и в любом случае, Маргарите рано или поздно придется выйти замуж, а долг Екатерины — об этом позаботиться. Но пока — видит бог! — девочка совсем не готова.

— Маргарита, — говорит Суррей, беря ее за руку, — я знал вашего отца. Он был замечательным человеком!

— Верно… — шепчет Маргарита со слабой улыбкой.

— А меня кто представит?

Высокий мужчина выступает вперед и кланяется, картинно размахивая бархатным беретом, который украшен страусиным пером размером с каминную метелку. Екатерина с трудом сдерживает подступающий смех.

Одет незнакомец роскошно: черный бархатный дублет с алым атласом в прорезях дополнен собольим воротником. Заметив, что Екатерина рассматривает мех, мужчина поглаживает его, словно желая подчеркнуть свой высокий статус, и она пытается вспомнить, кому по сумптуарным законам[6] разрешено носить соболя.

Пальцы, до безвкусия унизанные кольцами, перебегают с воротника ко рту. Незнакомец медленно и серьезно проводит по губам, и под прямым открытым взглядом его глаз цвета самого синего барвинка Екатерина невольно краснеет и отворачивается, успев заметить трепетание ресниц. Он что, подмигнул? Какое бесстыдство!.. Да нет, конечно же, почудилось. Однако с чего вдруг чудится, будто разодетый в пух и прах щеголь ей подмигивает?

— Томас Сеймур, позвольте представить вам мою сестру, леди Латимер, — говорит Уильям, которого явно позабавил этот обмен взглядами.

Ну конечно! Томас Сеймур, носитель сомнительного титула самого красивого мужчины при дворе, вечный предмет сплетен и девичьих влюбленностей, разбиватель сердец и разрушитель браков. Приходится признать: он действительно красив. Однако Екатерина неподвластна его чарам — слишком давно живет на свете.

— Благодарю счастливый случай, подаривший мне счастье знакомства с вами, — мурлычет Сеймур.

Суррей закатывает глаза — очевидно, Сеймур не вызывает у него симпатии.

— Счастливый случай, подаривший счастье! — не сдержавшись, всплескивает руками Екатерина. — Бог мой!

— Я много слышал о ваших прелестях, миледи, и едва не лишился дара речи, узрев их воочию, — невозмутимо поясняет Сеймур.

Екатерина лихорадочно подбирает остроумный ответ. Чтобы не смотреть Сеймуру в глаза, она переводит взгляд на его рот, однако при виде влажного розового языка только сбивается с мысли. Существенный вклад в «прелести», о которых он говорит, вероятно, сделало недавно обретенное богатство. Должно быть, в свет просочились слухи о завещании Латимера, и винить в этом наверняка стоит брата. Ох уж этот болтун!

— Представьте, Суррей, господин Сеймур лишился дара речи. Избавь же его Господь от других утрат!

Мужчины громко смеются. Екатерина довольна: находчивость все-таки не изменила ей даже перед лицом признанного сердцееда. Маргарита смотрит на мачеху во все глаза: ей еще не доводилось слышать придворного острословия. Екатерина ободряюще улыбается.

Потом Уильям представляет Маргариту Сеймуру, и тот пожирает ее глазами.

— Пойдем, Мег, мы опаздываем к леди Марии, — говорит Екатерина, решительно беря падчерицу за руку.

— Как краток был миг удовольствия! — с притворным отчаянием восклицает Сеймур.

Екатерина оставляет эту реплику без ответа, целует Суррея в щеку и отворачивается, небрежно кивнув Сеймуру.

— Я провожу вас, — предлагает Уильям и берет Екатерину под одну руку, а Маргариту под другую.

— Я бы предпочла, Уилл, чтобы ты не обсуждал мое наследство со своими друзьями! — шипит Екатерина, когда они отходят достаточно далеко.

— Ты слишком скора на обвинения, сестрица! Я ничего не говорил. Слух пустил кто-то другой, и это было неизбежно…

— О каких тогда прелестях, позволь узнать, шла речь? — перебивает Екатерина.

— Я уверен, Кит, что он употребил это слово в самом прямом значении! — смеется брат.

Она фыркает.

— Хватит уже разыгрывать сердитую старшую сестру!

— Прости, Уилл. Конечно, в том, что люди болтают, нет твоей вины.

— Это ты прости. Тебе сейчас нелегко… — Он прикасается к черному шелку. — Мне недостает такта.

Они молча идут по длинной галерее к покоям леди Марии. Уильям мрачен — должно быть, досадует, что траур носит Екатерина по мужу, а не он по своей жене. Уильям и Анна Буршье возненавидели друг друга с первого взгляда, однако на нее и ее титул, который помог бы роду Парр восстановить былой престиж, возлагались большие надежды. Чтобы добиться для Уильяма брака с единственной наследницей престарелого графа Эссекса, мать поставила семью на грань разорения.

На деле этот союз не принес бедняге Уильяму ничего — ни наследников, ни титула, ни счастья, один лишь позор. Графский титул достался Кромвелю, а Анна сбежала с каким-то сельским священником. И по сей день Уильяма донимают шуточками о «клерикальных недоразумениях», священниках и пасторах. Сам он ничего смешного в этом не видит и тщетно добивается у короля развода.

— Думаешь о жене? — спрашивает Екатерина.

— Как ты догадалась?

— Я слишком хорошо тебя знаю, Уилл.

— Она родила этому проклятому священнику еще одного ублюдка!

— Поверь, Уилл, рано или поздно король переменит мнение, и ты сможешь наконец сделать Елизавету Брук честной женщиной.

— Терпение Лиззи подходит к концу! — восклицает Уильям. — Подумать только, какие надежды наша матушка возлагала на этот брак, сколько сил к нему приложила!

— Быть может, и к лучшему, что она не дожила до этого дня.

— А ведь как она мечтала увидеть новый расцвет Парров!

— Наша фамилия и без того благородна, Уилл. Наш отец служил прежнему королю, а его отец — Эдуарду IV. Наша мать была в услужении у королевы Екатерины, — загибает пальцы Екатерина. — Чего еще желать?

— Все это было давно, — возражает Уильям. — Отца я даже и не помню.

— У меня остались о нем лишь смутные воспоминания, — признает Екатерина, хотя ясно помнит день похорон и возмущение от того, что ее, шестилетнюю, сочли слишком маленькой, чтобы принимать в них участие. — К тому же наша сестра Анна служила всем пяти королевам, а сейчас состоит при дочери короля. Скорее всего, в будущем к ней присоединюсь и я.

Честолюбивые помыслы брата вызывают у Екатерины досаду. Если его так заботит положение Парров, стоило бы водиться с нужными людьми, а не с Сеймуром. Пусть тот — дядя принца Эдуарда[7], однако влияние на короля имеет не он, а его старший брат Хартфорд[8].

Поворчав еще немного, Уильям затихает, и они молча пробираются сквозь толпу придворных у королевских покоев. Неожиданно Уильям спрашивает:

— Что скажешь о Сеймуре?

— О Сеймуре?

— О нем самом.

— Ничего особенного, — резко отвечает Екатерина.

— Тебя он не потряс?

— Нисколько!

— Я подумал — почему бы не женить его на Маргарите?

Услышав это, Маргарита бледнеет.

— На Маргарите?! Ты лишился рассудка? — восклицает Екатерина, понимая, что Сеймур просто сожрет девочку с потрохами. — Ей еще рано выходить замуж. Она совсем недавно похоронила отца.

— Это всего лишь…

— Нелепое предложение, — заканчивает Екатерина.

— Он не такой, как ты думаешь, Кит. Он один из нас.

Под этим, очевидно, имеется в виду то, что Сеймур исповедует новую веру. Однако сама Екатерина предпочитает держаться от придворных реформистов подальше и не раскрывать свои убеждения. Годы при дворе научили ее держать язык за зубами.

— Суррею он не нравится.

— О, это семейные раздоры, вера здесь ни при чем! Говарды считают Сеймуров выскочками. Однако Томаса это не волнует.

Екатерина фыркает.

Уильям расстается с ними перед новым портретом короля. Картина написана совсем недавно — в воздухе еще витает запах краски, цвета сочные, мелкие детали выписаны золотом.

— Это последняя королева? — спрашивает Маргарита, указывая на печальную женщину в чепце, изображенную рядом с королем.

— Нет, Мег, — шепотом отвечает Екатерина и прикладывает палец к губам. — О последней королеве при дворе лучше не упоминать. Это королева Джейн[9], сестра Томаса Сеймура, которого нам сегодня представили.

— Но почему она? Ведь с тех пор было еще две королевы.

— Потому что королева Джейн подарила королю наследника.

Не говоря уже о том, что Джейн Сеймур успела умереть раньше, чем ему наскучила.

— Значит, это — принц Эдуард? — Маргарита указывает на мальчика — миниатюрную копию отца во всем, вплоть до позы.

— Верно, а это — леди Мария и леди Елизавета[10], — поясняет Екатерина, указывая на девочек, которые, словно бабочки, порхают по краям полотна.

— Вижу, вас восхищает мой потрет! — раздается голос за спиной.

Екатерина оборачивается и изумленно восклицает:

— Ваш портрет, Уильям Соммерс?!

— Неужели вы меня не заметили?

Екатерина вглядывается в картину и наконец находит его на заднем плане.

— Ах, вот вы где!.. — Она поворачивается к падчерице. — Мег, это Уильям Соммерс — шут короля, самый честный человек при дворе.

Он протягивает руку и вытаскивает медную монетку у Маргариты из-за уха. Та весело смеется, что в последнее время случается редко.

— Как вы это сделали? — изумленно спрашивает она.

— Волшебство! — отвечает шут.

— В волшебство я не верю, однако фокус действительно хорош! — признает Екатерина.

Смеясь, они входят в покои леди Марии. У дальней двери стоит ее фаворитка, Сюзанна Кларенсье, и шипит на входящих, будто гадюка.

— У нее опять головные боли, не шумите, — шепотом поясняет Сюзанна с натянутой улыбкой. Осмотрев Екатерину с ног до головы и, очевидно, прикинув стоимость ее наряда, она добавляет: — Очень мрачно! Леди Мария будет недовольна… Ах, простите, я забыла, что вы в трауре! — И Сюзанна прикрывает рот рукой.

— Понимаю и не держу на вас зла.

— Ваша сестра в личных покоях леди Марии. Прошу меня простить, мне еще нужно… — Не окончив фразы, Сюзанна уходит в спальню и тихо закрывает за собой дверь.

Екатерина обменивается приветственными кивками с дамами, которые сидят в комнате за вышиванием, и направляется к сестре, устроившейся в нише у окна.

— Кит, как я рада наконец тебя видеть! — Анна обнимает сестру. — И тебя, Маргарита! — Она целует Маргариту в обе щеки; та заметно расслабилась, оказавшись в исключительно женском обществе. — Ступай посмотри на гобелены. На одном из них выткан твой отец. Сможешь найти?

Маргарита отходит к гобеленам, а сестры устраиваются на лавке в оконной нише.

— Так почему же меня вызвали? Тебе что-нибудь известно? — спрашивает Екатерина, не в силах оторвать глаз от сестры — от ее беззаботной улыбки, сияющей кожи, идеального овала лица, светлых прядок, выбившихся из прически.

— Леди Мария будет крестной матерью. На церемонию пригласили многих.

— Значит, не только меня… Я рада! Кто же крестник?

— Дочь Ризли[11], нареченная…

— Марией! — заканчивает Екатерина в унисон с сестрой, и обе весело смеются. — Ах, Анна, как я рада тебя видеть! В доме моем царит уныние.

— Я навещу тебя в Чартерхаусе, когда принцес… — Анна в испуге закрывает рот ладонями и поспешно поправляется: — …когда леди Мария меня отпустит, — а потом, наклонившись, шепчет сестре на ухо: — Леди Хасси отправили в Тауэр за то, что она называла леди Марию принцессой.

— Я помню, но то было давно, и она делала это нарочно. Разве можно наказывать за оговорку?

— О, Кит, ты слишком долго не была при дворе! Неужели забыла, каково здесь?

— Как в змеином гнезде… — вздыхает Екатерина.

— Я слышала, король посылал Хьюика лечить твоего мужа, — говорит Анна.

— Послал. Почему — не понимаю.

— Значит, Латимер был окончательно прощен.

— Видимо, так.

Екатерина так до конца и не поняла, какую роль Латимер играл в восстании, получившем название Благодатного паломничества[12]. Тогда весь север Англии — сорок тысяч католиков — восстал против реформации Кромвеля. Некоторые предводители повстанцев явились в Снейп, вооруженные до зубов. В большом зале велись ожесточенные споры, суть которых Екатерина не улавливала, а потом Латимер стал готовиться к отъезду, хотя и без особого желания. Жене он объяснил это тем, что повстанцам нужны предводители вроде него. Екатерина гадала, какими угрозами его вынудили присоединиться к мятежу. Конечно, Латимер сочувствовал восставшим: их монастыри рушили, их монахов вешали, весь их жизненный уклад летел под откос, любимую народом королеву изгнали, а наглая девица Болейн вила веревки из короля. Однако восстать против своего господина и повелителя? На Латимера это было не похоже.

— Ты так толком и не рассказала мне о мятеже, — замечает Анна. — О том, что случилось в Снейпе.

— Об этом я предпочла бы забыть, — откликается Екатерина.

При дворе со временем сложилась своя версия событий. Общеизвестно, что после поражения мятежников Латимер поехал в Вестминстер — молить короля о пощаде. Мятежники сочли его предателем и отправили в Снейп Мергатройда, который разгромил замок и взял Екатерину и Маргариту в заложники. Об этом долго сплетничали при дворе, но никто, даже Анна, не знал о мертвом младенце — бастарде Мергатройда. Никто не знал и того, что Екатерина отдалась насильнику сама в отчаянной попытке спасти Маргариту и Дот. Попытка удалась, и Екатерина стойко хранит этот мрачный секрет, однако порой задумывается, что скажет об этом Бог — ведь измена есть измена.

Она не раз задавалась вопросом, почему все предводители мятежников, а с ними две с половиной сотни человек, включая Мергатройда, были повешены по приказу короля и только Латимер избежал этой участи. Быть может, он действительно их предал? Мергатройд считал именно так, но Екатерина предпочитает думать, что Латимер остался верен делу, иначе ради чего было это все?.. Однако правды теперь никто не узнает.

— Анна, а ты ничего не слышала насчет Латимера? Почему он был помилован? Какие слухи ходили при дворе?

— Нет, до меня ничего не доходило. — Анна кладет ладонь сестре на плечо. — Не вспоминай больше об этом. Дело прошлое.

— Верно…

Увы, прошлое разъедает настоящее, как червоточина в яблоке. Екатерина задумчиво смотрит на Маргариту, которая пытается найти отца на гобеленах. Его портрет хотя бы не уничтожили, как другие…

Она переводит взгляд на сестру. Милая, верная, простая Анна!.. Сестра дышит свежестью, живая, как сама жизнь, и Екатерина с болью в сердце догадывается о причине. Положив ладонь Анне на живот, она спрашивает:

— Нет ли у тебя какого-нибудь секрета, сестрица? — надеясь, что сумела за улыбкой скрыть укол зависти к плодовитому чреву сестры. Именно беременность придает Анне цветущий вид — беременность, о которой Екатерина тщетно мечтает сама.

Анна краснеет.

— И как только ты всегда все понимаешь, Кит!

— Какое замечательное известие! — восклицает Екатерина, с горечью осознавая, что ее вдовство и возраст делают беременность неосуществимой мечтой. Ни одного ребенка не произвела она на свет, не считая мертвого младенца, о котором нельзя говорить.

Должно быть, эти печальные размышления отражаются на ее лице, потому что Анна накрывает ее руку своей.

— Еще не все потеряно, Кит. Ты наверняка вновь выйдешь замуж.

— Нет уж, двух мужей мне вполне достаточно, — твердо отвечает Екатерина и добавляет шепотом: — Но за тебя я очень рада. Уж этот-то младенец не будет католиком, крещенным леди Марией!

Анна предостерегающе прикладывает палец к губам, и они обмениваются улыбками. Сестра прикасается к распятию, висящему на шее Екатерины. Солнечные лучи играют на ограненных камнях.

— Бриллиантовое распятие нашей матушки… Мне казалось, оно больше.

— Просто ты была слишком мала.

— Как давно матушка покинула нас!..

— Да, — соглашается Екатерина, думая о том, как долго мать прожила вдовой.

— А жемчуг-то розовый, я и забыла… Ой, звено ослабло! — Анна наклоняется поближе. — Дай-ка я попробую починить.

Высунув язык от усердия, она пытается закрепить звено ожерелья. Екатерине приятна близость сестры, исходящий от нее уютный аромат свежих яблок. Она отворачивает лицо к стене, чтобы Анне было удобнее, и замечает нацарапанные на панели инициалы «ЕГ». Бедняжка Екатерина Говард[13], последняя королева… Должно быть, это ее покои — лучшие комнаты во всем дворце, не считая покоев самого короля.

— Вот так, — закончив, говорит сестра. — Жаль было бы потерять одну из матушкиных жемчужин!

— Анна, а как было при последней королеве? — шепотом спрашивает Екатерина, рассеянно поглаживая нацарапанные на дереве буквы. — Ты никогда об этом не рассказывала.

— При Екатерине Говард? — едва слышно переспрашивает Анна. — Кит, она была такая молоденькая! Даже младше Маргариты.

Сестры бросают взгляд на Маргариту. Та и сама еще кажется ребенком.

— Она не была готова к такому возвышению. Норфолк нашел ее где-то в отдаленных владениях Говардов и в собственных целях устроил ко двору. Ты не представляешь, до чего плохо она была воспитана! И такая легкомысленная! Зато прехорошенькая — король совершенно потерял голову от ее… — Анна подбирает подходящее слово, — прелестей. А погубила ее ненасытность.

— В отношении мужчин? — едва слышным шепотом уточняет Екатерина.

Анна кивает.

— В этом было что-то нездоровое.

Чтобы никто не подслушал, сестры отворачиваются к окну и почти соприкасаются лбами.

— Тебе она нравилась?

— Нет, пожалуй… Она была невыносимо тщеславна. И все же подобной судьбы я бы никому не пожелала. Сложить голову на плахе в такие юные годы!.. Это было ужасно, Кит. Всех ее фрейлин допрашивали. Я совершенно не представляла, что происходит, но кто-то наверняка знал, что она вытворяет с Калпепером[14] прямо у короля под носом.

— Нельзя было класть ребенка в постель такого старика, будь он сам король.

Некоторое время сестры молча смотрят в окно. Сквозь ромбовидный переплет Екатерина провожает взглядом стаю гусей, летящую к озеру.

— Кто тебя допрашивал? — наконец спрашивает она.

— Епископ Гардинер.

— Страшно было?

— До дрожи в коленях, Кит. Он отвратительный тип — не приведи Господь перейти такому дорогу! Однажды я видела, как он вывихнул палец мальчику-певчему за фальшивую ноту. Я ничего не знала, поэтому мне он навредить не смог, однако все мы помнили о судьбе Анны Болейн[15].

— Еще бы. И закончилось все точно так же.

— Именно. Король отказался говорить с Екатериной, как в свое время с Анной. Бедняжка обезумела от страха — с воплями бежала по длинной галерее в одном нижнем платье. До сих пор помню ее крики. В галерее было полно людей, но никто не взглянул на нее, даже Норфолк — ее родной дядя, представляешь? — Анна теребит распустившийся шов на юбке. — Слава богу, меня не заставили прислуживать ей в Тауэре. Я бы не вынесла, Кит, — смотреть, как она поднимается на эшафот, снимать с нее чепец, обнажать шею… — Анну пробирает дрожь.

— Бедное дитя, — шепчет Екатерина.

— А теперь ходят слухи, что король ищет себе шестую жену.

— Кого называют?

— Кого только не называют! Каждую незамужнюю даму, даже тебя.

— Какая нелепость… — бормочет Екатерина.

— Все ставят на Анну Бассет, но она совсем девочка, даже младше предыдущей. Не верю, что он может вновь согласиться на такую юную девицу. История с Екатериной Говард его потрясла. Однако семья Анны упорно проталкивает ее вперед — сшили ей новый гардероб…

— Ох уж эти придворные нравы! — вздыхает Екатерина. — А ты знаешь, что Уилл прочил Маргариту в невесты Сеймуру?

— Ничуть не удивлена! — машет рукой Анна. — Уилл с Сеймуром — не разлей вода.

— Так или иначе, этому не бывать! — резко заявляет Екатерина.

— Значит, главный придворный сердцеед тебя не очаровал?

— Ни в малейшей степени. На мой взгляд, он… — Екатерина пытается подобрать слово, раздосадованная тем, что весь последний час Сеймур не идет у нее из головы. — Короче говоря, ничего особенного.

— О, с тобой многие не согласятся! — замечает Анна, кивая на группу молоденьких фрейлин, болтающих за шитьем у камина. — Когда он проходит мимо, они трепещут, как бабочки, пойманные в сети.

Екатерина пожимает плечами. Она не из бабочек.

— Неужели он до сих пор не женат? Ему ведь, должно быть, лет двадцать девять?

— Тридцать четыре!

— А по нему не скажешь! — удивляется Екатерина. Значит, Томас Сеймур старше нее самой!

— Согласна. — Немого помолчав, Анна добавляет: — Одно время ходили слухи, что он питает интерес к герцогине Ричмонд.

— К Марии Говард? Разве Говарды и Сеймуры не…

— Да, они не питают друг к другу симпатии — вероятно, поэтому слухи и обернулись ничем. Я думаю, он намерен сделать более блестящую партию.

— Что ж, в таком случае Маргарита ему не подойдет.

— В ее венах все же течет кровь Плантагенетов! — возражает Анна.

— Пускай так, однако я бы назвала это хорошей партией, а не блестящей.

— Пожалуй.

Маргарита возвращается, насмотревшись на гобелены. По пути дамы провожают ее взглядом и перешептываются.

— Ну как, нашла отца, Маргарита? — спрашивает Анна.

— Да, на поле брани подле короля.

Из спальни леди Марии выходит Сюзанна Кларенсье, и в покоях начинается волнение. Властным тоном Сюзанна объявляет:

— Она изволит одеваться. — И добавляет, повернувшись к Екатерине: — Попросила, чтобы именно вы выбрали для нее наряд.

Заметив неудовольствие Сюзанны, Екатерина спрашивает:

— Что вы посоветуете? Темные тона?

— Ни в коем случае! Лучше что-нибудь бодрящее.

— Конечно же, вы правы. Подберу что-нибудь яркое.

Сюзанна смягчается и растягивает губы в улыбке. Екатерина хорошо умеет обращаться с чувствительными придворными — школа матери не прошла даром.

Глядя, как Екатерина поправляет чепец и разглаживает складки на юбке, Сюзанна добавляет:

— Она хочет, чтобы ей представили юную особу.

Екатерина кивает.

— Пойдем, Мег. Нельзя заставлять ее ждать.

— Это обязательно? — лепечет Маргарита.

— Да. — Екатерина решительно берет падчерицу за руку, досадуя на ее застенчивость, тут же корит себя за резкость и мягко добавляет: — Дочь короля не стоит бояться. Вот увидишь.

Поглаживая Маргариту по спине, она замечает, как сильно та похудела. Лопатки выпирают, словно зачатки крыльев.

* * *

В одной шелковой сорочке леди Мария кажется особенно хрупкой. В глазах горит лихорадочный блеск, отекшее лицо совсем увяло, хотя на самом деле она младше Екатерины на четыре года. Все это результат долгих лет, проведенных в изгнании по воле отца. Теперь она наконец обрела заслуженное положение при дворе, хотя и шаткое: ведь король не пожалел расколоть страну надвое, чтобы аннулировать брак с матерью Марии, и бедняжка до сих пор носит клеймо незаконнорожденной. Неудивительно, что она так цепляется за старую веру — это ее единственная надежда на легитимность и хороший брак.

— Екатерина Парр! Как я рада вашему возвращению! — улыбается Мария.

— Быть рядом с вами — большая честь для меня, миледи, — отвечает Екатерина. — Однако я приехала только на сегодняшние крестины. Говорят, вы станете крестной матерью младенца Ризли?

— Только на сегодня? Какая жалость!

— Я должна блюсти траур по покойному мужу.

— Да, — негромко соглашается Мария, сжимая пальцами переносицу.

— У вас болит голова? Я могу приготовить лекарство, — предлагает Екатерина, нежно касаясь ее лба.

Мария со вздохом выпрямляется.

— Нет-нет, микстур у меня более чем достаточно.

— Позвольте помассировать вам виски, это облегчит боль.

Мария кивает, и Екатерина принимается осторожно массировать ей виски круговыми движениями. Под тонкой, как пергамент, кожей разбегаются дорожки голубых вен. Мария закрывает глаза и утыкается лбом Екатерине в живот.

— Известие о кончине лорда Латимера опечалило меня. Я искренне сожалею.

— Вы очень добры, миледи.

— Тем не менее, Екатерина, вскоре вы должны вернуться ко двору! Мне нужны друзья. Сейчас я могу полностью доверять только вашей сестре и Сюзанне. Я хочу, чтобы меня окружали дамы, которых я знаю, а большинство из тех, кто толпится в моих покоях, мне незнакомы. С вами же у нас был общий наставник, а ваша матушка служила моей. Вы мне почти как сестра!

Как, должно быть, Марии одиноко! Ей давно пора сочетаться браком с каким-нибудь прекрасным заморским принцем, нарожать ему наследников и дать Англии надежного союзника. Вместо этого ее гоняют из одного отдаленного владения в другое, то приближают, то отдаляют, то признают, то объявляют незаконнорожденной… Никто не представляет, что с ней делать, и меньше всего ее отец.

— Вы еще придерживаетесь истинной веры? — спрашивает Мария едва слышным шепотом, хотя в спальне нет никого, кроме Маргариты, которая смущенно прячется у Екатерины за спиной. — Я знаю, что ваш брат, сестра и ее супруг — сторонники реформы, однако вы долго были замужем за северным лордом, а на севере крепко держатся за старую веру.

— Я верую так же, как король, — осторожно отвечает Екатерина. Как обстоят дела с верой на севере, она знает слишком хорошо и до сих пор не может забыть грубых рук Мергатройда и запаха его немытого тела.

— Так же, как мой отец… — повторяет Мария. — В душе он все еще католик, хоть и порвал с Римом. Ведь правда, Екатерина?

Та едва слышит — перед глазами у нее стоит страшный мертвый взгляд несчастного младенца, напоминающий о его бесчестном происхождении. Взяв себя в руки, Екатерина отвечает:

— Да, миледи, вопросы веры утратили былую ясность.

Ей ненавистна собственная уклончивость; она понимает, что ничем не лучше остальных вероломных придворных, однако сказать прямо, насколько близка ей новая вера, — значит разочаровать Марию, а у той вся жизнь — череда разочарований, и Екатерина не хочет прибавлять к ним еще одно, даже если ради этого приходится скрывать правду.

— А жаль, а жаль… — бормочет Мария, рассеянно пощелкивая четками. — Что ж… Это, стало быть, ваша падчерица?

— Да, миледи. Позвольте представить вам Маргариту Невилл.

Маргарита делает неуверенный шаг вперед и приседает в глубоком реверансе.

— Подходите ближе, Маргарита, садитесь. — Мария указывает на скамеечку рядом с собой. — Сколько вам лет?

— Семнадцать, миледи.

— Семнадцать! У вас уже наверняка есть жених?

— Был, миледи, однако скончался.

Ответить так ей велела Екатерина. Не стоит упоминать, что жених Маргариты был повешен в числе прочих участников Благодатного паломничества.

— Значит, мы подыщем замену! — И не замечая, как побледнела Маргарита, Мария продолжает: — Помогите вашей мачехе меня одеть.

* * *

Месса длится целую вечность. Маргарита нетерпеливо ерзает, а Екатерина погружается в воспоминания о дерзком взгляде Сеймура, о его необычных глазах цвета барвинка. Эти мысли беспокоят ее, заставляют напрягаться всем телом, и она силой принуждает себя думать о нелепом страусином пере, о хвастливости и несдержанности Сеймура — только так удается вновь сосредоточиться на мессе.

Хрупкая леди Мария едва удерживает на руках малышку, которая, в отличие от нее, пышет здоровьем и оглашает своды громкими рыданиями, способными отпугнуть самого дьявола. Мессу проводит епископ Гардинер. Его круглое оплывшее лицо словно вылеплено из воска. Епископ говорит подчеркнуто медленно, коверкая латинские слова, а Екатерина представляет, как он запугивал ее сестру на допросе, и думает о вывихнутом пальце мальчика-певчего. В последние годы Гардинер подбирался к королю все ближе, и теперь тот прислушивается к нему не меньше, чем к архиепископу.

Новорожденная девочка, покрасневшая от криков, умолкает только после окропления святой водой, словно из нее изгнали дьявола, и Гардинер самодовольно улыбается, будто сделал это лично, а не с божьей помощью.

Король на крестинах не присутствует, и лицо Ризли, похожее на мордочку хорька, выражает явное беспокойство. Он без конца шмыгает носом, бросает тревожные взгляды на дверь и рассеянно похрустывает суставами пальцев в такт монотонному голосу епископа. Глядя на Ризли, трудно поверить, что это действительно лорд-хранитель Малой печати, который, по слухам, на пару с Гардинером держит в подчинении всю страну.

Отсутствие короля может значить многое. Его непостоянство известно, и даже если лорд-хранитель Малой печати повелевает Англией, он не властен над симпатиями короля. Кому, как не Ризли, это понимать — ведь он был одним из приближенных Кромвеля[16], однако сумел вовремя откреститься от этой связи, когда повеяло новым ветром. Верность не относится к числу его достоинств.

По завершении церемонии все следуют за леди Марией, которая, едва держась на ногах, цепляется за руку Сюзанны Кларенсье. Придворные в длинной галерее расступаются, пропуская дам. Заметив в толпе Сеймура, две юные фрейлины глупо хихикают, а он улыбается и с картинным почтением машет перед ними своим нелепым страусиным пером. Екатерина отводит глаза и делает вид, что ее захватила речь пожилой леди Баттс о невоспитанности нынешней молодежи, безвкусии современной моды и пренебрежении сумптуарными законами — не то что в былые времена, когда люди умели проявить уважение к старшим. Сквозь гомон доносится голос Сеймура — он окликает Екатерину по имени и говорит какие-то комплименты ее украшениям, наверняка неискренние. Она бросает в его сторону мимолетный взгляд, слегка наклоняет голову и вновь отворачивается к ворчащей леди Баттс.

Сюзанна провожает обессилевшую Марию в спальню. Фрейлины помоложе снимают изукрашенные арселе и ослабляют шнуровку на платьях, не переставая болтать и хихикать. Постепенно дамы сбиваются в группки — одни читают, другие занимаются рукоделием. Приносят вино со специями. Екатерина уже хочет уходить, как вдруг из галереи доносятся топот ног, бой барабанов, звуки лютни и пение. Фрейлины поспешно надевают сброшенные арселе, убирают выбившиеся прядки, пощипывают щеки и покусывают губы, чтобы придать им яркости.

Двери открываются, и в покои под ободрительные крики и аплодисменты вступает группа менестрелей в масках. Они пляшут изощренный рил в фигурах по восемь, и дамы расступаются, чтобы дать им место. Екатерина встает на скамеечку и подтягивает за собой Маргариту, чтобы лучше рассмотреть происходящее. Воздух заряжен легким безумием, словно перед грозой. Анна хватает за руку одну из фрейлин.

— Приведите Сюзанну. Скажите, что леди Мария должна выйти к посетителям.

И тут Екатерина с изумлением понимает, что в кругу менестрелей тяжело пританцовывает сам король — огромная хромоногая фигура в нелепом одеянии: один чулок черный, другой белый. Вспоминается, что много лет назад он уже так делал: нарядился в маскарадный костюм и мнил себя неузнаваемым, а весь двор натужно изображал восхищение незнакомцем. Тогда он точно так же ворвался в покои в окружении самых красивых придворных, среди которых выделялся ростом, статью, живостью, и произвел на совсем юную Екатерину поистине неизгладимое впечатление.

Однако теперь король едва стоит на ногах без поддержки, дублет менестреля на нем трещит по швам, и в окружении статных пажей это нелепое представление выглядит отчаянной попыткой забыть о возрасте.

Маргарита смотрит на странное зрелище во все глаза.

— Это король, — шепчет Екатерина. — Когда он снимет маску, притворись, что удивлена.

— Но почему? — недоуменно спрашивает падчерица.

Екатерина пожимает плечами. Что тут скажешь? Весь двор должен поддерживать иллюзию молодости и популярности короля, который на самом деле внушает только ужас.

— Таков двор, Мег. Происходящее здесь порой не поддается объяснению.

Кавалеры тем временем образуют круг, в центре которого, жеманясь, пританцовывает юная Анна Бассет. Ее мать, леди Лайл, жадно смотрит, как шестнадцатилетнюю девочку кружат в танце под похотливым взором короля.

— Боюсь, история повторяется, — шепчет сестра на ухо Екатерине. Фраза не нуждается в пояснениях: о Екатерине Говард сейчас думают все присутствующие, кроме, пожалуй, леди Лайл, в которой честолюбие заглушает голос разума.

Вскоре круг распадается, и Анну Бассет уносит в толпу. Музыка умолкает, король срывает маску, и по комнате прокатывается фальшивый вздох изумления. Все падают на колени, юбки дам стелются по полу волнами шелка.

— Невероятно, сам король! — восклицает кто-то.

Екатерина не отрывает взгляда от дубовых досок пола, не решаясь подтолкнуть сестру локтем из опасения вызвать приступ хохота. Своей нелепостью представление превосходит любую итальянскую комедию.

— Полно, полно! — басит король. — Поднимайтесь! Мы желаем видеть, кто здесь. Где же наша дочь?

Придворные расступаются, и леди Мария выходит вперед. На ее вмиг помолодевшем лице играет робкая улыбка, словно мимолетное внимание отца повернуло время вспять.

Вместе с менестрелями явились несколько кавалеров, которые теперь перемещаются от одной группки дам к другой.

— Смотри, там Уилл и его друзья! — указывает Анна.

Заметив в толпе нелепое страусиное перо, Екатерина вздрагивает, оттаскивает Маргариту подальше — и оказывается прямо перед королем.

— Кто это крадется — неужто миледи Латимер? От кого вы таитесь, миледи?

Ее обдает волна смрадного дыхания. Рука сама тянется к помандеру[17] на поясе, однако Екатерина сдерживает себя.

— Не таюсь, ваше величество, всего лишь ошеломлена.

Она не отрывает взгляда от его груди, обтянутой туго зашнурованным черно-белым дублетом с жемчужной вышивкой. Плоть короля выпирает между шнуров, и кажется, что, если снять с него дублет, тело совершенно утратит форму.

— Примите наши соболезнования в связи с кончиной вашего супруга, — говорит король, протягивая ей руку для поцелуя.

Екатерина прикасается губами к кольцу, утопающему в толстой плоти.

— Ваше величество так добры!

Бросив взгляд на оплывшее круглое лицо короля с маленькими темными глазками, она гадает, куда же делся тот красивый мужчина, которого она видела в юности.

— Говорят, вы хорошо за ним ухаживали. Вы славитесь своим даром сиделки, а пожилой мужчина всегда нуждается в уходе. — И прежде чем Екатерина успевает ответить, король наклоняется к ее уху, обдавая ароматом серой амбры. — Хорошо, что вы вернулись ко двору. Вы привлекательны даже во вдовьем наряде!

Екатерина отчаянно краснеет и бормочет неловкие благодарности, тщетно пытаясь подобрать достойный ответ.

— А кто же это? — интересуется король, махнув рукой в сторону Маргариты, которая приседает в глубоком реверансе.

Екатерина с облегчением выдыхает.

— Это моя падчерица, Маргарита Невилл.

— Встаньте, девица, мы хотим вас как следует рассмотреть.

Маргарита поднимается. Руки у нее дрожат.

— Повернитесь, — требует король, осматривая ее, словно кобылу на аукционе, а потом неожиданно выкрикивает: — Бу!

Маргарита в ужасе отскакивает.

— Трепетное существо! — смеется король.

— Она не привыкла к обществу, ваше величество, — поясняет Екатерина.

— Нужен укротитель, — замечает король и обращается к Маргарите: — Ну как, нравится вам здесь кто-нибудь?

Мимо проходит Сеймур, и Маргарита невольно бросает взгляд в его сторону.

— А! Значит, вы имеете виды на Сеймура! — восклицает король. — Красивый малый, верно?

— Н-нет… — заикается Маргарита.

Екатерина больно пинает ее в лодыжку.

— Думаю, Маргарита имеет в виду, что Сеймуру не сравниться с вашим величеством, — поясняет она сладким голоском, сама поражаясь тому, как может так лгать.

— Однако его называют самым красивым мужчиной при дворе! — возражает король.

— Хм-м… — задумчиво тянет Екатерина, склонив голову набок. — Это вопрос вкуса. Некоторые предпочитают более зрелых кавалеров.

Король громко хохочет, а отсмеявшись, заявляет:

— Пожалуй, мы устроим брак между Маргаритой Невилл и Томасом Сеймуром. Женим моего шурина на вашей падчерице. Отличная пара!

Подхватив дам под руки, король ведет их к карточному столу. Екатерина не может найти подходящего предлога для отказа. Слуга пододвигает к столу два стула, король грузно опускается на один и указывает Екатерине на второй. Откуда ни возьмись на столе появляется шахматная доска, и король приказывает Сеймуру расставить фигуры. Пока тот рядом, Екатерина не решается на него взглянуть, боясь, что будоражащие ее чувства отразятся на лице. Она ощущает взгляд леди Лайл и почти слышит ее мысли о том, как бы получше пристроить дочь, чтобы поймать самую крупную рыбу в стране. По поводу Екатерины леди Лайл явно не переживает: за тридцать, дважды вдова — где ей соперничать с юной цветущей Анной! Если король хочет сына, он выберет девицу Бассет или ей подобную. А сына он хочет, это всем известно.

Екатерина делает ход.

— Гамбит королевы[18] принят, — говорит король, катая в пальцах ее белую пешку. — Планируете разгромить меня в центре доски?

Его маленькие глазки поблескивают, дыхание вырывается из груди со свистом, как будто воздуху не хватает места.

Игра развивается быстро. Соперники молчат. Король хватает с тарелки сладости, заталкивает в рот и вытирает губы рукой, потом с удовлетворенным «ага!» перекрывает Екатерине ход ладьей, наклоняется и говорит:

— Муж нужен не только вашей падчерице, но и вам.

Она задумчиво водит гладким белым конем по нижней губе.

— Когда-нибудь, возможно, я и выйду вновь замуж.

— Я могу сделать вас королевой! — заявляет король, брызжа слюной.

— Вы дразните меня, ваше величество.

— Может быть, да, а может быть, и нет.

Ему нужен сын. Все знают, что ему нужен сын. Анна Бассет может нарожать ему целый полк детей. Или девица Тальбот, Перси, Говард… Впрочем, нет — двух королев из рода Говард он отправил на плаху и третью не возьмет. Ему нужен сын, а Екатерина, даром что дважды была замужем, не родила никого, не считая мертвого младенца, существование которого хранится в тайне. Словно пушечный удар, ее оглушает мысль: вот бы родить ребенка от Сеймура, прекрасного Сеймура, цветущего мужчины! Такому грех не оставить потомства. Екатерина корит себя за это нелепое желание, однако не может его полностью заглушить. Усилием воли она заставляет себя не смотреть на Сеймура, сосредоточиться на игре и на ублажении короля.

* * *

Екатерина выигрывает. Когда она восклицает: «Шах и мат!» — немногочисленные зрители, наблюдавшие за поединком, отступают в ожидании взрыва королевской ярости.

— Вот почему вы приятны нашему сердцу, Екатерина Парр! — смеется король, и придворные облегченно выдыхают. — Вы не пытаетесь нам угодить, проиграв, в то время как остальные воображают, будто нам доставляет удовольствие вечно выигрывать. А вы искренни.

Он берет Екатерину за руку, притягивает к себе и гладит своими восковыми пальцами по щеке. Придворные внимательно наблюдают, и губы Уильяма расплываются в довольной ухмылке, когда король, прикрыв влажный рот рукой, шепчет Екатерине на ухо:

— Навестите нас позже. Без сопровождения.

Екатерина лихорадочно подбирает слова.

— Ваше величество оказывает мне большую честь своим приглашением, однако мой супруг скончался совсем недавно, и я…

Король прикладывает палец к ее губам.

— Не объясняйтесь! Ваша верность достойна всяческих похвал. Мы восхищены! Вам требуется время, чтобы оплакать супруга, и оно у вас будет.

Подозвав слугу, он тяжело встает со стула и хромает к двери. Сопровождающие устремляются следом. Слуга запинается о ногу короля, и тот, стремительно взмахнув рукой, словно жаба языком, дает провинившемуся звонкую пощечину. Все замирают.

— Вон отсюда, идиот! Хочешь, чтобы тебе отрубили ногу? — рычит король.

Перепуганный слуга поспешно отступает, другой занимает его место, и процессия как ни в чем не бывало продолжает путь.

Разыскивая сестру, Екатерина чувствует, как изменилось настроение в комнате. Все смотрят на нее, расступаются, сыплют комплиментами, и только Анна Бассет с матерью бросают косые взгляды. Екатерина устремляется к сестре, как к единственному островку искренности в океане лицемерия.

— Анна, мне необходимо как можно скорее уехать отсюда!

— Леди Мария ушла к себе, никто не будет возражать, если ты уедешь. К тому же тебе сейчас все сойдет с рук. — И Анна игриво подталкивает ее локтем.

— Анна, это не шутки! Такие милости дорого стоят.

— Ты права, — соглашается Анна, сразу же посерьезнев. Обе думают о несчастных королевах.

— Он просто заигрывал со мной. Ведь все-таки король… Имеет право… Все это несерьезно… — бросает Екатерина одну за другой обрывки фраз. — Однако мне лучше какое-то время держаться подальше от двора.

Анна кивает.

— Я провожу тебя.

* * *

На дворе стоят сумерки. Мелкие снежинки поблескивают в свете факелов. Подморозило, и слуги осторожно ступают по скользкой брусчатке. Прибывает большая группа всадников — судя по суете пажей и распорядителей, важные персоны. Екатерина замечает среди них знакомое лицо с тонкими губами и глазами навыкате. Это Анна Стэнхоуп, язвительная самодовольная особа, с которой Екатерина когда-то вместе училась при дворе. Стэнхоуп проплывает мимо, толкнув сестру Екатерины плечом, словно не заметила их обеих.

— Кое-что неизменно! — фыркает Екатерина.

— Она стала совершенно невыносима с тех пор, как вышла замуж за Эдуарда Сеймура и стала графиней Хартфорд, — вздыхает Анна. — Ведет себя как королева!

— Она действительно потомок Эдуарда III, — пожимает плечами Екатерина.

— Как будто об этом можно забыть! — со стоном откликается Анна. — Нет, она не допустит!

Екатерина и Маргарита укутываются в меховые накидки, поданные пажом, и прощаются с Анной. Екатерина с грустью провожает ее взглядом. Дружеского участия сестры будет недоставать — мрачная тишина Чартерхауса не прельщает, хотя и тянет оказаться вдали от двора.

Присев на скамью в нише, они дожидаются, пока приведут лошадей. Маргарита выглядит смертельно усталой. Екатерина закрывает глаза и откидывает голову на холодную каменную стену, думая о том, как тяжело, должно быть, далась Маргарите долгая агония отца.

— Миледи Латимер!

Она открывает глаза и видит Сеймура. Сердце екает.

— Маргарита, не могли бы вы извиниться за меня перед вашим дядюшкой? — просит Сеймур с уверенной улыбкой человека, который всегда получает желаемое. — Он дожидается меня в Большом зале, а мне нужно кое о чем переговорить с леди Латимер до ее отъезда.

— Переговорить? — спрашивает Екатерина, когда Маргарита скрывается в замке. — Если вы хотите просить руки Маргариты…

— Вовсе нет! — перебивает Сеймур. — Хотя она, конечно, славная девушка, да еще и потомок Плантагенетов… — поспешно добавляет он смутившись.

— Вот как!

Екатерина удивлена его смущением и сама испытывает неловкость. Он стоит слишком близко — ближе, чем допускают правила приличия, — и она чувствует его мужской, мускусный запах. Черты лица Сеймура поразительно гармоничны: резко очерченная челюсть, высокие скулы, открытый лоб. Под взглядом неестественно синих глаз в животе у Екатерины растекается тепло. Она бы с радостью сбежала, однако хорошие манеры и сила его взгляда удерживают ее на месте.

— Нет, дело в другом, — говорит он и протягивает ей раскрытую ладонь. — Ведь это ваше?

На ладони у Сеймура жемчужина.

— Не думаю…

Прикоснувшись к ожерелью, на котором висит распятие матери, Екатерина нащупывает зияющую пустоту на месте одной из жемчужин. Как она оказалась у Сеймура? В этом чудится какой-то фокус, вроде того, что проделал Уильям Соммерс, вытащив монетку у Маргариты из-за уха.

— Как она к вам попала? — спрашивает Екатерина, плохо скрывая досаду, и сердится на то, что так плохо владеет собой. Она смотрит на жемчужину с негодованием, как будто Сеймур специально вырвал ее из ожерелья, и собственное дыхание в тишине кажется Екатерине неестественно громким.

— Я заметил, как она выпала и пытался привлечь ваше внимание в галерее, а потом в покоях леди Марии, но король…

Он умолкает.

— Король, — повторяет Екатерина. Она уже почти забыла об авансах короля.

— Я так рад, что успел вас застать! — говорит Сеймур с широкой открытой улыбкой. В уголках его глаз собираются морщинки, и взгляд уже не пугает — наоборот, располагает к себе и чарует.

Екатерина не отвечает на улыбку и не берет жемчужину с его ладони. Ей все еще видится в этом какой-то подвох.

Сев на каменную скамью рядом с ней, Сеймур просит:

— Возьмите.

Екатерина не двигается.

— А еще лучше отдайте мне ожерелье, и мой ювелир его починит.

Она внимательно смотрит на Сеймура, силясь отыскать в нем недостатки. Однако все безупречно — кружева сорочки, аккуратно подстриженная борода, надетый наискось берет с вычурным пером. Алый атлас, проглядывающий в разрезах дублета, напоминает окровавленные губы.

Хочется протянуть руку, взъерошить Сеймура, чтобы он утратил свою идеальность. Но вот на его покрытых бархатом плечах оседают снежинки, кончик носа краснеет, и Екатерина, улыбнувшись, неожиданно для себя поворачивается спиной и откидывает капюшон, чтобы обнажить шею. Она не собиралась этого делать, но открытая улыбка и покрасневший нос Сеймура почему-то заставляют думать, что она ошиблась в суждении и он не так уж плох.

Сеймур вкладывает жемчужину ей в ладонь и расстегивает ожерелье, дотрагиваясь до кожи теплыми пальцами, а потом прикасается губами к ожерелью и убирает его за пазуху. По телу Екатерины прокатывается волна тепла, будто бы он поцеловал ее в шею.

— Поручаю ожерелье вашим заботам. Оно принадлежало моей матушке и потому очень мне дорого, — говорит она ровным голосом, с трудом взяв себя в руки.

— Доверьтесь мне, миледи! — отвечает Сеймур и, немного помолчав, добавляет: — Я искренне сочувствую вам в связи с кончиной супруга. Уильям говорит, он очень страдал.

Екатерине не нравится, что брат обсуждает с ним ее и покойного мужа. Чего, хотелось бы знать, он еще наговорил?

— Мой супруг действительно страдал, — сдержанно отвечает она.

— Должно быть, вы страдали вместе с ним.

— Верно. Это было невыносимо.

На лице Сеймура написано искреннее сочувствие. Из-под берета выбился завиток волос, и Екатерина с трудом преодолевает желание его поправить.

— Ему повезло, что за ним ухаживала такая сиделка, как вы.

— Повезло?! В чем же его везение — в мучительных страданиях? — восклицает Екатерина, не в силах сдержаться.

Сеймур выглядит искренне смущенным.

— Я не хотел…

— Я понимаю, что вы сказали это не нарочно, — перебивает Екатерина, заметив на крыльце Маргариту. — Нам пора.

Она встает со скамьи. Рейф уже ждет с лошадьми, и Маргарита идет прямо к нему — должно быть, избегает Сеймура после разговоров о замужестве.

— А жемчужина? — напоминает Сеймур.

В растерянности Екатерина раскрывает ладонь, совершенно не помня, как приняла от него жемчужину. Опять какой-то фокус!

— Ах да…

— Вы знаете, как делается жемчуг? — спрашивает Сеймур.

— Конечно, знаю! — резко отвечает Екатерина, досадуя на то, что поддалась банальному очарованию этого мужчины. Представляется, как фрейлины, хихикая, слушают его рассказ о рождении жемчужины, в котором каждое слово — завуалированный намек на то, что нет большего счастья для женщины, чем раскрыть свою собственную раковину перед мужчиной.

— Вы — всего лишь песчинка в моей устрице, — с пренебрежением добавляет Екатерина и отворачивается.

Но Сеймура таким не смутишь. Он прикасается к ее руке влажными губами и говорит:

— Возможно, со временем я стану жемчужиной.

А потом разворачивается и взбегает на крыльцо, перепрыгивая через ступеньки.

Екатерина вытирает руку о платье и фыркает, выпуская облачко пара (а хотелось бы дыма). Надо было ясно дать ему понять, что даже за тысячу золотых она не согласится быть веселой вдовушкой для утех!

Внезапно ее охватывает чувство одиночества. Она отчаянно скучает по мужу и чувствует себя совсем беззащитной.

Раздаются звон посуды и громкий смех. Один из молоденьких пажей уронил полное блюдо пирожных; люди, проходя, втаптывают их в пол и дразнят парнишку, покрасневшего до корней волос. Екатерина уже делает шаг к крыльцу, чтобы выручить пажа, как вдруг Сеймур в своих дорогих шелках опускается на колени и принимается подбирать пирожные. Насмешки тут же стихают — ведь он шурин короля, и с ним шутки плохи. То, что Сеймур пачкает свои белые чулки, чтобы помочь безвестному пажу, для придворных сродни светопреставлению. А он хлопает парнишку по спине, и тот улыбается. Некоторое время они весело болтают, потом Сеймур помогает пажу подняться и говорит:

— Не переживай, я поговорю с поваром.

* * *

Отъезжая от замка, Екатерина рассеянно прикладывает руку к груди, где обычно висит матушкино распятие, и дивится сама себе. Разве можно вот так запросто отдать дорогой сердцу предмет едва знакомому человеку? Конечно, он друг Уильяма, это достаточное свидетельство его честности, да и с пажом он повел себя очень благородно… Наверное, после истории с Мергатройдом Екатерина просто разуверилась в мужском роде.

— Матушка, посмотрите, что дал мне дядя Уильям.

Маргарита вытаскивает из-под плаща книгу и протягивает Екатерине. Подступает раздражение: наверняка Уильям подсунул племяннице что-нибудь из запрещенных книг — Цвингли или Кальвина — и пытается втянуть ее в игру, опасность которой та еще не в силах понять. Вопросы веры дают пищу для жестоких интриг при дворе.

Однако это всего лишь «Смерть Артура»[19].

— Очень мило.

Подосадовав на собственную подозрительность, Екатерина возвращает Маргарите книгу и пускает Пьютера рысью, с удовольствием чувствуя, как напрягается его сильное тело. Скорее бы попасть домой, в Чартерхаус! Пусть там невесело, зато безопасно.

— Представляю, как обрадуется Дот! — говорит Маргарита. После событий в Снейпе они с Дот стали близки, как сестры, и Екатерина этому рада. — Она любит, когда я читаю ей вслух романы.

2

Чартерхаус, Лондон, март 1543 года

— Ну, рассказывайте, как там, при дворе? — спрашивает Дот, расчесывая влажные волосы Маргариты у камина в спальне. — Видали короля?

— Видела и в жизни не была напугана сильнее!

— Он и правда такой большой, как говорят?

— Больше, Дот. — Маргарита раскидывает руки, чтобы показать обхват его талии, и обе хихикают. — Он был переодет менестрелем, и, хотя все знали, что это король, никто не подал виду.

— Чудно́. Мне бы и в голову не пришло, что король так забавляется. Я думала, он более… — Дот подбирает подходящее слово, хотя на самом деле не так уж много думала о том, каков король; для нее он — персонаж старинной сказки, отрубающий головы женам. — Более серьезный.

Гребень цепляется за спутанный узелок волос, и Маргарита вскрикивает.

— Не дергайтесь, а то будет хуже… — Дот отрывает узелок и бросает в огонь. — Вот и все.

— При дворе очень странно, — продолжает Маргарита. — Все говорят не то, что думают, — даже матушка изъяснялась загадками. И все расспрашивали меня, когда я выйду замуж да за кого, — добавляет она с недовольной гримасой.

Риг, щенок спаниеля, запрыгивает к Маргарите на колени.

— Будь моя воля, я бы вообще никогда не вышла замуж!

— Хотите не хотите, а придется, сами знаете.

— Вот бы мне поменяться с тобой местами, Дот!

— Да вы бы и часа не вынесли с моей работой — вон у вас какие ручки-то белые! — дразнит Дот, сравнивая свои натруженные ладони с нежными ладонями Маргариты. — Не дело вам полы скрести.

Поцеловав Маргариту в макушку, Дот ловко заплетает ее волосы в косу, закалывает и накрывает чепцом.

— Зато ты можешь выйти замуж за кого хочешь! — возражает Маргарита.

— Хорошенький у меня выбор! Видали бы вы парней на нашей кухне…

— А как же новый судомойщик?

— Кто, Джетро? Одни беды от него!

О том, как они с Джетро тискали друг друга на конюшне, Дот умалчивает. Она никогда не обсуждает такие вещи с Маргаритой.

— Дядя Уильям хочет выдать меня замуж за своего друга, Томаса Сеймура, — сообщает Маргарита.

— И каков он из себя, этот Сеймур?

Маргарита сжимает руку Дот так, что белеют костяшки.

— Он похож на…

Не в силах выговорить имя, она часто дышит и смотрит в никуда широко раскрытыми глазами. Дот вздергивает Маргариту на ноги, согнав Рига, и крепко обнимает. Та утыкается лбом ей в плечо.

— На Мергатройда, — заканчивает Дот. — Не бойтесь говорить его имя вслух. Лучше пусть выйдет наружу, чем будет гнить внутри.

Маргарита такая худая, что кажется почти прозрачной. Дот видит, как мало она ест — словно хочет уменьшиться, чтобы вновь стать ребенком. Может, так оно и есть. Дот старше всего на год, а чувствует себя намного взрослее, пусть и не умеет читать, не знает латыни и французского, которые Маргарита изучает под руководством бледного наставника в черной одежде.

Дот вспоминает, как сидела на каменном полу в одной из башен Снейпа и затыкала уши руками, чтобы не слышать довольных стонов Мергатройда и приглушенных криков Маргариты. Он запер дверь, и Дот ничего не могла поделать. Негодяй истерзал бедную девочку — а ведь Маргарита была еще девочкой! — до крови. Неудивительно, что она теперь не хочет выходить замуж. О том, что произошло на самом деле, знают только Дот и Маргарита — даже леди Латимер ни о чем не догадывается. Маргарита взяла с Дот клятву, и та свято ее блюдет. Уж что-то, а секреты она хранить умеет, даже страшные.

— Матушка наверняка договаривается о моем браке, — говорит Маргарита, покусывая ноготь на большом пальце. — Я в этом уверена! Она говорила о чем-то с Сеймуром наедине.

— Вы можете попросить ее об отсрочке — сказать, что еще не готовы.

— Мне семнадцать! Все благородные девицы моего возраста уже года два замужем и носят второго ребенка.

Маргарита высвобождается из объятий и садится на кровать.

— Вы только похоронили отца! — напоминает Дот. — Не будет леди Латимер выдавать вас замуж в трауре!

— Нет, но потом…

Вздохнув, Маргарита ложится. Дот хотела бы пообещать, что все образуется, что Маргарите никогда не придется выходить замуж и они всегда будут вместе, однако лгать нехорошо. Ведь Дот понятия не имеет, куда ее могут услать, — все слуги гадают, что с ними станется теперь, когда нет лорда Латимера.

— А это что? — спрашивает она, чтобы сменить тему, указывая на книгу, которую привезла Маргарита.

По бежевой обложке вьется тисненый плющ. Дот подносит книгу к носу и вдыхает запах кожи. Так пахло дома — в деревеньке Станстед-Эбботс, где Дот выросла. По соседству жил кожевник, и даже стены дома пропитались этим ароматом. Особенно сильно пахло летом, когда шкуры растягивали на солнце и красили в яркие цвета. Приятный запах.

Дот гадает, что сейчас делает мать. Представляется, как та выметает снег с крыльца — рукава закатаны, натруженные руки крепко сжимают метлу; сестра, Малютка Мин, посыпает дорожку песком, а брат, Робби, разбивает лед в бочке с водой, и в волосах у него торчит солома, как у отца… На самом деле все, конечно, не так. Малютка Мин давно выросла, а лицо матери испещрено морщинами. Дот скучает по родным, да только слишком много прошло времени и чересчур она изменилась, чтобы вернуться.

* * *

Ей было двенадцать, когда она уехала в Йоркшир, чтобы служить в замке Снейп при леди Латимер, которую бабка Дот выкормила собственным молоком. Говорят, когда бабка была еще жива, почти вся деревня работала на семейство Парр, обитавшее в Рай-Хаусе. Дот покинула родной дом вскоре после того как отец — кровельщик — упал с крыши и сломал шею. Его работу взял на себя Робби, а мать стала стирать чужое белье за деньги. Голод сделался их постоянным спутником: девочки получали по полчерпака каши на нос, а Робби доставался целый — ведь ему надо было лазать по крышам и ворочать огромные вязанки соломы. То, что Дот нашлось место в Снейпе, стало большой удачей для семьи — одним ртом меньше.

На память мать подарила ей серебряный пенни — он и сейчас зашит в подол ее платья на удачу. Лучшие подруги Дот — Летти и Бинни — видно, совсем не понимали, что Йоркшир — это практически край света, и все болтали о том, как она будет их навещать. Со слезами на глазах Дот простилась с Гарри Дентом — красивым парнем, в которого была влюблена. Все в деревне считали, что когда-нибудь они поженятся, и Гарри пообещал ждать ее вечно. Теперь Дот с трудом помнит его лицо, а ведь когда-то так любила!.. Ну и дела.

Дот понимала, что вряд ли когда-нибудь вернется в родные края, но всем так грустно было с ней прощаться, что говорить об этом она не стала. Впрочем, однажды она все-таки побывала в Станстед-Эбботс — по дороге из Снейпа в Лондон леди Латимер разрешила ей два дня провести с родными. Однако Летти к тому времени умерла от потливой горячки, Бинни вышла замуж за фермера из Уэра, а Гарри Дент, подлец, обрюхатил девчонку и сбежал. Робби пристрастился к выпивке, и все прочили ему отцовскую судьбу, хотя вслух не говорили. Другими словами, все переменилось. А больше всего переменилась сама Дот. В родном доме она чувствовала себя чужой и с непривычки билась головой о потолочные балки — успела привыкнуть к совсем иной обстановке.

— Это подарок дяди Уильяма. «Le Morte d’Arthur» — «Смерть Артура», — говорит Маргарита, возвращая Дот в настоящее.

— На каком это языке?

— Название на французском, а текст на английском.

Дот проводит пальцами по тисненой обложке и шепчет: «Ле морт д’Артур», — с трудом выговаривая незнакомые звуки. Вот бы понять, как черточки и закорючки складываются в буквы! Настоящая алхимия.

— Почитаем? — предлагает Дот, подразумевая, что Маргарита будет читать, а она — слушать.

— Конечно! — оживляется Маргарита, а Дот думает: разве не поразительно, что ей, простолюдинке Дороти Фаунтин, дочери кровельщика из Станстед-Эбботс, читает романы дочь родовитого лорда? Вот до чего она изменилась!

Дот собирает свечи и забрасывает пол у камина подушками и шкурами. Устроившись рядом с Маргаритой, она закрывает глаза и полностью погружается в историю: видит Артура, Ланселота, великана Гавейна и представляет себя прекрасной дамой, забыв о своих больших мозолистых руках и неуклюжих движениях, о смуглой коже и угольно-черных волосах, делающих ее похожей на цыганку, а уж никак не на белокожую леди из Камелота.

Несколько свечей угасают, и Дот встает, чтобы их заменить.

— Чего бы ты хотела больше всего на свете, Дот? — спрашивает Маргарита.

— Сперва вы скажите.

— Я хотела бы Экскалибур! — с горящими глазами отвечает Маргарита. — С таким мечом можно ничего не бояться! — Она рассекает воздух худой рукой, сжимая воображаемый меч. — Теперь твоя очередь, Дот. Чего бы ты хотела?

Не задумываясь, Дот выпаливает:

— Мужа, который умеет читать! — И смеется, потому что это глупо и еще более невероятно, чем волшебный меч.

Маргарита задумчиво молчит, и Дот жалеет, что произнесла это вслух — очарование истории сразу рассеялось. Она открывает коробку со свечами.

— Пусто… Сходить вниз?

— Уже поздно, давай спать.

Маргарита потягивается, подбирает одну из шкур и идет в постель. Дот выкатывает свою выдвижную кровать, однако Маргарита похлопывает рукой по одеялу и зовет:

— Ложись со мной — так теплее!

Поворошив золу в камине, Дот закрывает его решеткой, а потом проскальзывает под одеяло и плотно задергивает балдахин. Риг тоже забирается на кровать и, забавно повертевшись, сворачивается в клубок. Дот трет ступни одна о другую, чтобы согреться.

— Возишься как Риг! — упрекает ее Маргарита.

— Не у всех есть грелка!

Почувствовав касание почти невесомой руки, Дот придвигается поближе к Маргарите. Та крепко обнимает ее, будто цепляется за соломинку. Ночная сорочка Маргариты пахнет дымом, и Дот вспоминает, как спала когда-то в обнимку с Малюткой Мин, — а теперь словно попала в чужую жизнь.

— Если бы мы могли превращаться в кого угодно, как фея Моргана, — шепчет Маргарита, — ты могла бы превратиться в меня и выйти замуж за Томаса Сеймура. Он читал бы тебе до скончания веков!

— А вы?

— А я бы стала тобой…

— …И выносили бы каждое утро ночные горшки! — дразнит Дот. — На что мне такой благородный господин, как этот Сеймур? Я и танцевать-то не умею — обе ноги левые.

Они смеются и теснее прижимаются друг к другу, чтобы согреться.

— Благослови тебя Бог, Дороти Фаунтин, — бормочет Маргарита.

Чартерхаус, Лондон, апрель 1543 года

Со двора доносится цокот копыт — наверняка опять королевский паж. Екатерина надеялась, что за время отсутствия при дворе король о ней забудет, однако каждый день он шлет ей подарки: брошь с двумя крупными бриллиантами и четырьмя рубинами; воротник и рукава из куньего меха; юбку из золотой парчи; пару попугаев-неразлучников; олений бок, бо́льшую часть которого Екатерина раздала беднякам, поскольку ее домашним столько не съесть (брат Маргариты и его жена — новые лорд и леди Латимер — отбыли в Йоркшир, забрав с собой львиную долю слуг).

Желание короля ясно, однако становиться его любовницей Екатерина не намерена. К тому же все ее мысли занимает тоска по покойному мужу — и по Томасу Сеймуру. Помимо своей воли она день за днем ждет, что на пороге появится паж в красно-золотой ливрее с письмом, подарком или распятием ее матушки. Но время идет, а на пороге появляются только пажи в бело-зеленых тюдоровских ливреях с непрошеными подношениями. Екатерина отсылала бы подарки прочь, да первый паж дрожащим голосом признался, что король накажет его за недостаточное усердие, и она сдалась. Тем не менее с каждым новым даром она чувствует опустошение, словно превратилась в песочные часы и песок уже на исходе.

Все королевские подарки Екатерина с радостью обменяла бы на какую-нибудь мелочь — одуванчик, глоток слабого эля, стеклянную бусину — от Сеймура. Тщетно она пытается обуздать свои чувства. Как вышло, что она ждет малейшего знака внимания от этого пустого человека, будто впервые влюбленная девица?.. Любовь прочно обосновалась в ее сердце и не внемлет доводам рассудка. Екатерина пытается убедить себя, что с нетерпением ждет возвращения матушкиного распятия, однако сознает, что это обман и на самом деле она хочет Сеймура. Нелепое страусиное перо колышется в мыслях, и она не в силах его изгнать.

Екатерина открывает окно, чтобы посмотреть, кто приехал. Это Хьюик — доктор, лечивший Латимера, — вернулся из Антверпена. Хьюик — второй после пажа Сеймура человек, которого Екатерина ждет. Она с трудом сдерживается, чтобы не окликнуть гостя — так утомило ее одиночество в трауре. Она истосковалась по человеческому общению, а Хьюик — один из немногих, с кем она может говорить откровенно. Он с самого начала вызвал у Екатерины необъяснимую симпатию, и за месяцы болезни Латимера они сильно сблизились. Хьюик стал для нее надежной опорой. Нечасто в жизни появляется такой друг — возможно, раз в десятилетие.

Взволнованная, как девочка, Екатерина сбегает по ступеням и оказывается в холле одновременно с Хьюиком. Хочется броситься к нему в объятия, но нельзя забывать о приличиях — рядом Казинс, дворецкий.

— Я так рада вас видеть!

Хьюик широко улыбается. Он словно сошел с картины какого-нибудь итальянского мастера: угольно-черные кудри и глаза, темные, как маслины.

— Вдали от вас, миледи, мир поистине уныл!

— Думаю, мы с вами довольно друг друга знаем, чтобы обойтись без любезностей. Зовите меня Кит, а я буду считать вас братом!

— Кит… — произносит Хьюик, будто пробует имя на вкус, как французское вино.

— Только я вас продолжу звать Хьюиком, поскольку знаю слишком многих Робертов.

Он с улыбкой кивает. Екатерина ведет его к окну, и они усаживаются на скамью в лучах апрельского солнца.

— Ну, рассказывайте, как вам Антверпен? Что новенького узнали?

— В Антверпене кипит жизнь — печатники без устали выпускают новые книги, только и разговоров, что о реформации. Это город великих идей, Кит!

— Реформа — голос разума. Страшно даже думать о тех ужасах, что творились во имя старой церкви…

Екатерина вспоминает, что католики сотворили с ней самой и ее семьей, хотя говорить об этом не решается даже с Хьюиком. Мысль о реформе ей приятна и представляется очень разумной.

— Удалось ли вам познакомиться со знаменитым Лузитано?[20]

— Да. Какие у него передовые идеи о циркуляции крови, Кит! Порой я думаю, что наше поколение стоит на пороге великих перемен. Меняется все — наша наука, наша вера… Не терпится увидеть, к чему это приведет!

Он оживленно жестикулирует затянутыми в перчатки руками, показывая, как Лузитано вскрывал трупы, чтобы продемонстрировать сложную систему сосудов. Екатерина никогда не видела Хьюика без перчаток — он не снимал их, даже когда осматривал Латимера. Она ловит его за руку.

— Почему вы всегда в перчатках?

* * *

Хьюик молча отворачивает краешек перчатки, открывая кожу, усеянную красными рубцами, и выжидательно смотрит на Екатерину, предвидя, что она отпрянет в ужасе. Она берет его руку в свои и осторожно проводит по изуродованной коже кончиком пальца.

— Что это?

— Название этой болезни мне неизвестно. Она не заразна, однако вызывает отвращение у всех, кто ее видит. Меня принимают за прокаженного.

— Бедный, бедный! — восклицает Екатерина и прикасается губами к его руке.

К глазам Хьюика подступают слезы. Не потому что к нему до сих пор никто не прикасался, — нет, удовольствия плотской любви ему знакомы. Однако его возлюбленные зажмуриваются от отвращения даже в пылу страсти, а в глазах Екатерины нет ничего, кроме искреннего сочувствия.

— Такая кожа у меня по всему телу, кроме лица.

Екатерина вскакивает и тянет его за руку.

— Пойдемте в кладовую, посмотрим, что можно приготовить для вашей кожи! — оживленно говорит она. — Наверняка ее можно исцелить!

— Мне пока не удалось найти лекарства, хотя некоторые мази снимают раздражение.

Темными коридорами они идут в заднюю часть дома.

— Кто бы мог подумать, что несчастье может дать начало такой дружбе! — замечает Екатерина.

— Настоящая дружба — большая редкость, особенно при дворе, — соглашается Хьюик, чувствуя себя предателем, потому что секрет, который он хранит, вероятно, положит конец их близости. Он крепко привязался к Екатерине, считает ее не просто другом — сестрой, которой никогда не имел, и боится ее потерять. Обман тревожит совесть. А при дворе дружбы действительно нет — как могут дружить люди, непрестанно соревнующиеся между собой за высокое положение и королевские милости? Враждуют даже лекари, состоящие при короле, и большинство из них не любит Хьюика за то, что он на десять лет моложе, а уже лечит лучше.

Екатерина берет его под руку, и он поддается порыву искупить свою вину, дать ей оружие против себя.

— В Антверпене… — неуверенно начинает он.

— Да?

— Я встретил… — Слова даются с трудом. — Познакомился… Я влюбился.

Но это лишь часть правды.

— Как же зовут вашу даму, Хьюик? — весело осведомляется Екатерина, пожимая его руку. Признание явно доставило ей удовольствие.

— Это не дама, — наконец выговаривает он, ожидая, что она изумленно отпрянет.

— Вот как? Я подозревала, — спокойно отвечает Екатерина.

— Но почему?..

— Я знала мужчин, которые предпочитают объятия… представителей своего пола, — негромко говорит она.

Хьюик спокоен: теперь он всецело в ее руках. Узнай эту тайну посторонние, ему не избежать виселицы. Баланс в их отношениях восстановлен.

— Таким был мой первый муж, Эдуард Боро, — признается Екатерина. — Нас поженили совсем детьми.

Мимо проходит слуга с охапкой фрезий. В воздухе разносится весенний аромат.

— Это для моей спальни, Джетро?

— Да, миледи.

— Отдай цветы Дот, она расставит.

Поклонившись, слуга уходит.

— Эдуард Боро не испытывал ко мне ни малейшего влечения, — продолжает Екатерина. — Поначалу я думала, что дело в неопытности — ведь ни он, ни я ничего не понимали в таких делах. Однако был у нас учитель, Юстас Айвз, серьезный молодой человек с красивыми губами — помню, уголки его рта все время были приподняты, словно в печальной улыбке… Только заметив, как Эдуард краснеет, разговаривая с Юстасом, я начала догадываться, в чем дело. Ах, как мало я тогда знала о жизни!

— Что сталось с Эдуардом Боро? — спрашивает Хьюик, захваченный историей из ее прошлого.

— Подхватил потливую горячку. День — и его не стало. Бедный Эдуард! Он был сама доброта… — Екатерина с отсутствующим видом смотрит куда-то вдаль, будто перенеслась в прошлое, а здесь осталась лишь ее тень. — А потом я вышла замуж за Джона Латимера. — Она вздрагивает и возвращается в настоящее. — Теперь вы рассказывайте! Этот человек антверпенец?

— Нет, он англичанин. Писатель, мыслитель — просто необыкновенный! — Хьюик чувствует прилив возбуждения, даже просто рассказывая о Николасе Юдалле[21]. — И такой необузданный! Как дикий зверь.

— Необузданный? Звучит опасно!

— В лучшем смысле слова! — смеется Хьюик.

— А что же ваша жена? Она вас понимает?

— Мы с ней почти не общаемся, — неохотно отвечает он, чувствуя прилив вины, и меняет тему. — В последние дни любовь поистине витает в воздухе! Все только и говорят, что о страсти короля кое к кому.

— Надо полагать, ко мне, — помрачнев, откликается Екатерина. В глазах у нее плещется тревога. — Почему я, Хьюик? При дворе столько красавиц, которые с радостью заняли бы это место, а я уже немолода. Разве он не хочет еще одного сына?

— Возможно, его распаляет как раз ваша сдержанность. — Хьюику известно, как возбуждает незаинтересованность. Сколько раз он пленялся красивыми юношами, которых отталкивала его кожа!.. — Король привык получать все, что хочет, а вы не похожи на остальных.

— Непохожа, бог мой! — отмахивается Екатерина. — Что же мне делать? Броситься к нему в объятия, чтобы охладить его пыл?

Она ускоряет шаг.

— Его влечет и ваша доброта, Кит. Короля восхитило то, как нежно вы заботились о муже.

— И откуда же ему об этом известно? — раздосадованно спрашивает она.

Хьюик не решается рассказать, что король буквально клещами вытягивал из него сведения о Екатерине. Как она вела себя с мужем? Была ли она к нему добра? Готовила ли она ему лекарства?

Некоторое время они идут в невеселом молчании, Хьюик — на шаг позади. Наконец Екатерина открывает дверь в кладовую и, вдохнув смолистый аромат трав, тут же успокаивается. Откупоривает один сосуд, другой, нюхает содержимое, насыпает в ступку и принимается толочь пестиком.

— Желтокорень, — поясняет она. Потом снимает с полки еще несколько горшочков, расставляет на столе, открывает один из них и, удовлетворенно вздохнув, подносит к носу Хьюика.

— Мирра! — Острый церковный запах напоминает Хьюику о священнике, в которого он когда-то был влюблен.

Екатерина растирает немного мирры с желтокорнем, зажигает горелку под медным блюдом и кладет на него шарик воска. Добавляет в ступку несколько капель миндального масла, вливает растопленный воск и помешивает. Когда смесь густеет, Екатерина подносит ступку к носу и удовлетворенно объявляет:

— Готово! Подайте мне ваши руки.

Хьюик снимает перчатки, сразу чувствуя себя голым, и она втирает мазь в раздраженную кожу. Нежное прикосновение трогает его до глубины души.

— Именно поэтому люди считают вас доброй, Кит!

— Не добрее многих… Вот увидите, желтокорень творит чудеса!

— У вас дар к травам. Ваши настойки для лорда Латимера — вот настоящее чудо!

Екатерина смотрит на него с непонятным выражением, в котором читается нечто, похожее на страх.

— Вы не обнаружили ничего странного, когда занимались телом моего покойного мужа?

Вот опять — взгляд загнанного зверя. Что с ней?..

— Только то, что его внутренности пожрала опухоль. Удивительно, что он продержался так долго. Грех говорить, но было бы лучше, если бы он умер раньше.

Страх в глазах Екатерина исчезает, и она тихо откликается:

— Пути Господни неисповедимы…

— Что Маргарита? Как она перенесла смерть отца?

— Тяжело. Я за нее беспокоюсь.

— Вы не пробовали поить ее зверобоем?

— Не догадалась, попробую!

— Король твердо намерен выдать ее замуж за Томаса Сеймура. По-моему, неплохая партия.

— Только не за Сеймура! — резко говорит Екатерина. — За Сеймура Маргарита не выйдет.

— Вы что же, влюблены в Сеймура?! — восклицает Хьюик, пораженный догадкой.

— Я этого не говорила.

— Но это написано у вас на лице.

Выткано в ее чертах, как узор на ковре. Подумать только, влюбиться в Сеймура!.. Король никогда этого не разрешит, нечего и думать.

— Я не хочу его любить! Я в полном замешательстве, Хьюик!

— Вам лучше о нем забыть.

— Знаю… Вы никому не скажете? — шепотом спрашивает она.

— Даю вам слово.

Однако Хьюик видит ее недоверие. Ведь он, в конце концов, лекарь короля — именно король приставил его к Латимеру.

— Почему король поручил вам лечить моего мужа? — спрашивает Екатерина, будто прочитав его мысли.

— Не буду скрывать правду, миле… Кит. — Хьюик прячет лицо — свой стыд — в ладонях. — Король велел рассказывать ему о вас. Он интересуется вами уже давно — с тех самых пор, как год назад вы стали служить леди Марии.

Теперь ей известен его позор.

— Хьюик, вы шпион?! — потрясенно восклицает Екатерина, и он чувствует, как ускользает ее дружба.

— Поначалу да, но теперь я полностью ваш!

Не в силах встретиться с ней глазами, Хьюик смотрит на сосуды и горшки на полках за ее спиной. Екатерина отворачивается, а он читает про себя надписи: норичник, таволга, молочай, истод, девясил, лопух… Молчание накрывает кладовую тяжелым, удушающим одеялом.

— Кит, — наконец умоляюще произносит Хьюик, — вы можете мне доверять!

— Не могу.

— Тогда я вас не знал, а теперь — знаю.

— А я вас… — шепчет она, должно быть, вспомнив о тайне, которая теперь в ее руках. При мысли об этом Хьюику становится легче.

Екатерина вручает ему перчатки и спрашивает:

— Вам легче?

— Да, зуд спал.

— Пойдемте, скоро приедет моя сестра. Я провожу вас.

Она его выгоняет!.. Хочется пасть на колени и молить о прощении, однако ее холодная вежливость делает это невозможным.

Они возвращаются в холл.

— Доктор Хьюик уезжает, Казинс, — говорит Екатерина, обращаясь к дворецкому. — Проводите его и позовите конюха.

Она протягивает руку для поцелуя.

— Мы по-прежнему друзья? — спрашивает Хьюик.

— Друзья, — подтверждает Екатерина, слегка улыбнувшись, однако лицо ее непроницаемо.

* * *

Екатерина прогуливается по саду Чартерхауса с сестрой. Та уже не цветет — кожа утратила сияние и посерела. Анна потеряла ребенка, однако сохраняет спокойствие. «Будут другие», — сказала она, когда Екатерина выразила ей свое сочувствие.

Прошел небольшой дождь, и свежая листва искрится в лучах солнца, которое вовсю сияет на чистом кобальтовом небе, возвещая скорый приход лета.

— Целый месяц меня никто не навещал, а сегодня сразу два дорогих моему сердцу посетителя! — удивляется Екатерина.

— Прости, что так долго не приезжала! После выкидыша мне пришлось полмесяца пролежать в постели.

Анна стоит против света, и легкие прядки, выбившиеся из прически, светятся как нимб. В солнечном сиянии весь двор похож на райский сад: поблескивают влажные камни брусчатки, искрятся ромбы окон. Екатерина ведет сестру в свой садик лечебных растений. Дальше раскинулся фруктовый сад, и цветущая груша лучится белизной на фоне синего неба, а тисовые изгороди кажутся сверхъестественно зелеными. В круглом пруду в центре сада резвится, мерцая чешуей, серебристый карп. Вокруг пруда высажены лечебные травы; из взрыхленной красной земли поднимаются свежие ростки, и рядом с каждым воткнута табличка с названием.

— У тебя тут настоящий Эдем в миниатюре! — восхищается Анна. — И не подумаешь, что до смитфилдского[22] хаоса рукой подать!

— Да, порой я сама забываю, что живу в Лондоне.

Сестры садятся на каменную скамью в тени и вытягивают намокшие ноги поближе к солнцу.

— Ты останешься здесь? — спрашивает Анна.

— Не знаю, как лучше поступить. Я хочу держаться подальше от двора и короля.

— Похоже, он по уши в тебя влюблен.

— Анна, я не понимаю! Он ведь меня почти не знает, и…

— Чтобы жениться, знать необязательно! — перебивает Анна.

— Жениться! Ты же не думаешь, что он действительно намерен на мне жениться?

— Всем известно, что он ищет новую королеву, и после истории с Анной Клевской[23] не за границей.

Трижды звонит колокол церкви Святого Варфоломея, и ему эхом вторят колокола других церквей.

— Почему бы и не ты? — продолжает Анна. — Ты идеальна, не совершила ни одного порочащего честь поступка.

— О да! — фыркает Екатерина, думая о своих мрачных тайнах. — По мнению Хьюика, король желает меня исключительно потому, что я в нем не заинтересована, а он привык получать все, что захочет. Я для него в новинку. — Она невесело смеется. — Только подумай, сколько молодых девиц с радостью легли бы в его постель!

— Как ты не понимаешь — именно такую девицу он взял в прошлый раз, и вспомни, чем кончилось дело! Король не потерпит еще одной измены. Ты привлекаешь его именно тем, что совершенно не похожа на Екатерину Говард. Ты ее полная противоположность.

— Как же мне избежать его интереса?

— Не знаю, сестрица… Будешь держаться подальше от двора — только распалишь интерес короля. К тому же леди Мария все равно тебя скоро призовет — она хочет, чтобы ты была при ней.

— Ах, Анна… — Екатерина тяжело вздыхает и, закрыв глаза, подпирает лоб ладонью. Как хорошо было бы сейчас вскочить на Пьютера и галопом умчаться прочь — стать другим человеком, начать новую жизнь…

— Представь, как счастлива была бы наша матушка — за тобой ухаживает сам король!

— Ох уж наша честолюбивая матушка… Почему я не могу выйти замуж по любви, как ты?

— Кит, подумай только: стать королевой! Разве тебе не хотелось бы?

— Ты лучше других знаешь, каково быть его королевой! Ты была при дворе — видела, что сталось с ними всеми. Екатерина Арагонская закончила свои дни в изгнании, в каком-то забытом богом промозглом замке, разлученная с дочерью. Про Анну Болейн нечего и говорить. Джейн Сеймур не получила надлежащего ухода после родов…

— От родильной горячки умирают многие женщины, уж в этом-то нельзя винить короля! — перебивает Анна. Она права: над беременными женщинами витает призрак смерти.

— Пусть так, однако вспомни об Анне Клевской, которая спаслась только потому, что согласилась на аннулирование брака. А Екатерина Говард?.. — Екатерина переводит дыхание. — Ты была там, застала их всех, видела все своими глазами!

Екатерине хочется ударить сестру.

— Но ты не такая, как они, Кит! Ты разумная и чистая.

— Разумная, значит…

Интересно, что сказала бы Анна, узнай она, что разумная и чистая сестра отдалась мятежному католику и напоила своего мужа смертельным ядом?..

— Ты не идешь на поводу у страстей.

— Действительно, — отвечает Екатерина, а сама думает о Сеймуре.

— Помнишь, Кит, как в детстве мы играли в королев?

— О да! — откликается Екатерина, обезоруженная милой улыбкой сестры. — Помню, как меня одели в простыню и выдали замуж за собаку!

— А помнишь, как бумажные короны все время сваливались с головы?.. Как, кстати, звали собаку — Дульси?

— Нет, такой собаки я не помню. Наверное, она появилась после того, как я вышла замуж за Эдуарда Боро. Думаю, это был Лео.

— Точно, Лео! Он еще покусал сына брадобрея.

— А я и забыла… Неудивительно — это же был пес Уилла, тот наверняка его науськал!

— А помнишь, как Уилл в матушкином красном платье и с подушкой на животе изображал кардинала и уронил серебряное распятие? — смеется Анна. — Оно погнулось, и с тех пор я старалась на него не смотреть во время молитвы, чтобы не захихикать.

— А помнишь, как ты споткнулась о мой шлейф из простыни, врезалась в дворецкого, и тот уронил кувшин вина?

Смех Анны заразителен. В те времена они всегда смеялись, если только не были при дворе, где следовало вести себя прилично.

— Совсем забыла! — спохватывается Анна. — Уилл просил передать тебе кое-что.

Она достает из складок платья кожаный мешочек и вручает его Екатерине. Даже не открывая, та догадывается: это матушкино распятие. Горло сжимается, словно она проглотила камень.

— Как оно оказалось у Уилла? — спрашивает Анна.

— Я отдавала его в починку.

Екатерина встает и медленно идет к грядкам, отвернувшись от сестры, чтобы та ни о чем не догадалась. Почему Томас Сеймур не принес распятие сам? Значит, он с ней просто играл! Флиртовал, чтобы затащить вдовушку в постель!..

Екатерина силой отгоняет эти мысли. В конце концов, она его совсем не знает.

— Еще тебе письмо, — добавляет сестра. — Почему на нем печать Сеймура?

— Не знаю, — отвечает Екатерина, поспешно убирая письмо в рукав.

— Читать не будешь?

— Там ничего важного — наверняка просто счет от ювелира. — Екатерине чудится, что письмо сейчас прожжет дыру в платье. — Пойдем, я покажу тебе, что посадила. Видишь — подписала все растения. Вот мандрагора от ушных болезней и подагры. — Екатерина представляет, как корни мандрагоры, словно маленькие трупы, впиваются своими конечностями в темную землю. — Говорят, ведьмы варят из нее приворотные зелья.

— И они правда могут заставить влюбиться кого угодно? — вытаращив глаза, спрашивает Анна.

— Чепуха!

— А что такое дигиталис? — Анна указывает на одну из надписей.

— Наперстянка, — отвечает Екатерина, чувствуя, как сжимается горло, будто призрак мужа схватил ее за шею. — От болей в печени и от тоски.

— Ее ведь еще называют заупокойными колокольчиками?

— Называют, — коротко откликается Екатерина, раздраженная расспросами сестры.

— Почему?

— Потому что она убивает, если превысить дозу! — резко говорит Екатерина. — Это яд. Все это яды, Анна! Смотри: вот белена, ее дымом можно снять зубную боль. — Екатерина почти кричит. Сорвав веточку, она машет ею перед носом Анны. — А вот болиголов; в смеси с буквицей и семенами фенхеля он может усмирить буйнопомешанного. И чтобы убить взрослого мужчину, достаточно превысить дозу белены или болиголова всего на каплю!

— Кит, да что с тобой? — Сестра гладит ее по спине.

— Не знаю, Анна, не знаю… — Екатерина чувствует прикосновение письма к коже, и ей чудится, что на этом месте рассыпается сыпь, вспухает волдырь или появляется иная метка дьявола. — Я сама не своя…

— У тебя горе, это естественно. Да еще ухаживания короля…

Екатерина молчит. Когда сестра уходит, она двумя пальцами достает из рукава письмо, как будто бумага пропитана одним из ядов, в которых она сама так хорошо разбирается. Хочется бросить письмо в огонь, не вскрывая, и притвориться, что она никогда не встречала Томаса Сеймура и не трепещет при одной мысли о нем. Чувство, которое ее переполняет, способно толкнуть на страшные безумства.

Екатерина проводит пальцем по печати с крылатым гербом Сеймура, в равной степени боясь и того, что письмо — всего лишь вежливая отписка, и обратного. Наконец она ломает печать, рассыпая крошки красного сургуча, и разворачивает бумагу. Частое дыхание шумит в ушах.

Неаккуратный почерк Сеймура совсем не вяжется с его идеальным образом. Да и насколько вообще Сеймур таков, каким кажется?.. Впрочем, каким именно — Екатерина и сама не понимает. Что же произошло, почему она, имеющая четкое мнение по любому вопросу, находится в таком замешательстве из-за этого мужчины?.. В глаза бросается слово «любовь», и сердце бьется в груди, как птица в клетке.

Миледи Латимер!

Прежде всего позвольте принести Вам самые искренние извинения в связи с тем, как долго Вам пришлось дожидаться своего ожерелья. Я размышлял о том, чтобы привезти его лично, однако не осмелился, побоявшись, что Вы сочтете меня чересчур навязчивым. Единственным, пусть и малым утешением для меня была возможность держать при себе предмет, которого касалась Ваша рука. Видит бог, я искал повод вновь увидеть Вас, однако побоялся, что под взглядом Ваших прекрасных глаз не смогу обуздать любовь, которая теперь пронизывает все мое существо, и Вы отошлете меня прочь. Я боюсь этого до сих пор.

Планы короля вызывают у меня большую печаль: он часто ведет со мной беседы о том, что желает женить меня на Вашей драгоценной Маргарите. Если он отдаст мне такой приказ, я буду несчастнейшим человеком на Земле. Намерения короля в отношении Вас, слухи о которых порхают при дворе, словно птицы, повергают меня в отчаяние, и я молюсь лишь о том, чтобы его интересы поскорее переменились.

Вы не давали мне повода думать, что мои чувства взаимны, однако я должен был перед Вами раскрыться, иначе мне пришлось бы жить, сознавая, что я не был откровенен с единственной женщиной, пробудившей во мне настоящее чувство.

Мне необходимо Вас увидеть, иначе я зачахну от тоски. Молю, исполните мое единственное желание!

Ожидаю Вашего ответа,

навечно Ваш преданный слуга, Томас Сеймур

Екатерина глубоко вздыхает. Лихорадочное биение сердца отдается во всем теле: кончики пальцев дрожат, нутро трепещет, колени подгибаются. Она вздыхает вновь, не узнавая себя. В коридоре раздаются шаги, и Екатерина, даже не успев осознать своих действий, бросает скомканное письмо в огонь. Бумага скручивается и чернеет, а потом рассыпается в прах.

* * *

— Что это? — спрашивает повар, когда Джетро ставит на кухонный стол тяжелую корзину.

— Прислали из дворца для леди Латимер. Пахнет рыбой, — отвечает тот.

— Открывай! — велит Дот. Пока не пришел Джетро с корзиной, она топила огарки свечей и заливала воск в формы. Теперь она встает, неловким движением опрокидывая горшок, и пол покрывается белыми восковыми брызгами. Дот едва слышно чертыхается.

— Дот, ты опять! А ну-ка отскребай! — прикрикивает на нее повар.

Схватив нож, она встает на колени и принимается скрести пол, стараясь не обращать внимания на шутки слуг.

— Растяпа! — дразнит парень, держащий за шею убитого гуся. Дот показывает язык.

Теплый воск легко отстает от пола красивой стружкой. Дот бросает его обратно в горшок и убирает на полку до прихода свечника.

В корзине, прибывшей из дворца, обнаруживается груда устриц, пересыпанных колотым и тертым льдом. Устрицы источают резкий соленый запах — наверное, так пахнет море. Сама Дот никогда не была на море, но постоянно думает о нем с тех пор, как Маргарита прочитала ей историю Тристана и Изольды. Дот пыталась представить себе безграничные морские просторы, стоя на берегу Темзы и слушая крики чаек… Не вышло.

— И что, ради всего святого, мне с ними делать?! — восклицает повар.

— Леди Латимер, должно быть, велит отнести их в церковь Святого Варфоломея и раздать бедным, — предполагает дворецкий. — Мне приказано отнести туда всяческие мази для цинготных. Отложи устриц, сколько нужно для хозяйства, а остальные я заберу. Джетро, ты мне поможешь.

— Я потушу их к пятничному обеду, а остальное можешь уносить.

Повар отбирает устриц из корзины и бросает в таз. Дот с любопытством берет одну из них. На ощупь она холодная и шероховатая.

— Положи на место! — рявкает повар. — Еще не хватало растаскать их по всей кухне!

Дот роняет устрицу обратно в таз.

— Что за дела с этими подарками из дворца, Казинс? — спрашивает повар, понизив голос. — Неужто правда король хочет…

— Это не наше дело! — перебивает дворецкий.

— Надо ведь и о себе подумать! Если она выйдет за короля, то не будет держать этот дом.

— Леди Латимер не бросит нас на произвол судьбы! — уверенно говорит дворецкий. — Она о нас позаботится. Она не из тех, кто оставляет людей в нужде.

— И то верно, — соглашается повар.

— А я уже все равно сказал кой-кому, что ищу новое место! — заявляет паренек с гусем. Он ощипывает птицу и стоит теперь в облаке перьев. — Распорядитель кухни в Бермондси-Корт говорит, что им нужен судомойщик. Уж лучше устроюсь туда, чем буду просить милостыню вместе с цинготной беднотой у Святого Варфоломея…

— Не выйдет она замуж за короля! — перебивает Дот. — Пустые сплетни! Король без конца всем шлет подарки.

Дот прекрасно знает, что обычные люди, даже такие родовитые, как леди Латимер, не становятся королевами. Такое бывает только в сказках.

— Тебе-то почем знать, Дороти Фаунтин? Весь Лондон об этом говорит! С чего бы им ошибаться? Бьюсь об заклад: так все и будет! — заявляет судомойщик.

— Про других тоже говорят — хоть бы про Анну Бассет, — возражает Дот. — Одно я знаю: через год-два леди Латимер выйдет замуж за какого-нибудь лорда, и все мы окажемся в очередном замке черт-те где. — Уже в дверях она оборачивается и добавляет: — Только любое черт-те где лучше Снейпа!

Во дворе Дот садится на перевернутое ведро, откидывается на нагретую солнцем кирпичную стену и закрывает глаза. Удивительно, что никто не говорит о предполагаемом замужестве Маргариты. Всех занимает то, что леди Латимер может стать королевой, будто это дело решенное.

Однако что-то явно происходит. То и дело приезжает паж Сеймура, летают туда-сюда письма — иногда по три-четыре в день. Видно, идут переговоры, хотя что обсуждать, когда дело касается свадьбы? А сегодня явился Сеймур собственной персоной — во всяком случае, Дот так думает, потому что с ним приехал тот самый паж, который сейчас болтается у конюшни с кружкой пива.

Сеймура она видела одним глазком: тот прискакал на гнедом коне — красивом, с лоснящейся шкурой, заплетенной гривой и намасленными копытами. Лицо всадника Дот не рассмотрела, однако бархата и мехов на нем было столько, что впору потопить королевский корабль, а чулки — белее свежего снега. Дот сразу подумала о бедной прачке, которой приходится их стирать.

— А я тебя ищу, Дот! — По двору идет Маргарита с Ригом на руках. — Нельзя сидеть вот так на солнце, загоришь!

— Подумаешь! — фыркает Дот. — В такую славную погоду грех переживать о загаре.

— Но у тебя веснушки на носу! — с ужасом восклицает Маргарита. — Люди сочтут тебя простолюдинкой!

— Как будто меня это волнует! К тому же я и есть простолюдинка, — смеется Дот.

— Да ладно!

— Ну уж за леди меня точно никто не примет!

— Погуляешь со мной, Дот? Я прячусь от матушкиного гостя. Это он, — шепотом поясняет Маргарита.

— Самую малость — у меня еще полно работы. — Дот подбирает юбки и бежит к фруктовому саду, крича на ходу: — Кто последний, тот проиграл!

Щенок вырывается у Маргариты из рук и возбужденно бросается вперед. Сама она изрядно отстает — тяжелое парчовое платье не создано для бега.

В глубине фруктового сада тенисто и прохладно. Землю устилает ковер из лепестков. Дот стягивает с головы чепец, подбирает охапку лепестков и подбрасывает их в воздух, встряхивая волосами под цветочным дождем.

— Замучаешься вычесывать, — замечает Маргарита.

— А вы попробуйте! — Дот снимает с Маргариты арселе, распускает волосы и осыпает ее лепестками, словно снежинками. Вскоре они уже швыряются друг в друга горстями лепестков и хохочут так, что становится нечем дышать. Лепестки пристают к юбкам, застревают в складках рукавов, прилипают к коже, забиваются в уши. Маргарита и Дот со смехом падают на землю и смотрят в небо сквозь кружево яблоневых ветвей.

— Порой я гадаю, наблюдает ли за мной отец, — задумчиво говорит Маргарита. — И не упрекает ли он меня за то, что я о нем забыла, раз могу веселиться.

— Ох, Мег, беспокойная вы душа! Уверена, батюшка ваш изрядно бы огорчился, узнай, что вы намерены провести жизнь в беспрестанных молитвах о нем. Он был бы рад, что вам весело.

Дот порой задумывается, что происходит с людьми после смерти, но мысль эта слишком велика для ее неученой головы. Где находится рай и почему на облаках не видно ангелов и херувимов? Трудно во что-то верить, когда нет доказательств, — да только в этом и есть суть веры. И если Дот будет хорошо себя вести, то довольно скоро сама узнает, есть ли рай. Но если окажется недостаточно хорошей… Интересно, раз ад — море огня, то как же это море горит? Больно ли это и можно ли привыкнуть?.. Однажды Дот сильно обожгла палец, и было очень больно. Она старается быть хорошей, хоть это и трудно, когда одни говорят одно, другие другое, и каждый утверждает, что прав.

В детстве, до великих перемен, все было проще. Если набедокурил, согрешил в мыслях или украл у торговца сушеный инжир, достаточно было исповедоваться, прочитать несколько молитв, и грех снимался. А богатые грешники могли купить у папы римского отпущение грехов — даже самых страшных. Дот понимала, что сильно грешить нельзя — никогда не хватит денег расплатиться. Вот, например, когда брат их соседа в Станстед-Эбботс, Тед Элдрик, убил человека в драке, он обеспечил себе место в аду, и никакого тебе отпущения грехов.

Многие верят в отпущение и по сей день, однако другие теперь считают, что грехи остаются с человеком до самого конца. Так думают и леди Латимер, и Маргарита, хотя говорить об этом нельзя. Интересно, раз лорд Латимер придерживался старой веры, значит, он попал в ад?.. Об этом Дот не спрашивает, не то Маргарита будет переживать еще сильней.

— В жизни столько тревог… — вздыхает Маргарита.

— А если без конца об этом думать, жить станет еще труднее!

Дот убирает со щеки Маргариты прилипший лепесток.

— Ты права, Дот. Просто мне хотелось бы… — Она умолкает, не закончив.

Дот все равно, на каком языке написано Евангелие — на английском или на латыни, — ведь она не умеет читать и никогда не вслушивается в слова священника на службе. Когда она узнала о пресуществлении, мысль о том, что вино превращается в кровь Христову, а хлеб — в плоть, показалась ей отвратительной. Однажды Дот даже тайком выплюнула просфору на ладонь, однако не увидела никакой плоти — только пережеванную хлебную массу, которую украдкой вытерла о нижнюю сторону церковной скамьи. Наверное, это был грех.

Впрочем, в новой религии пресуществления нет: считается, что причастие — исключительно символическое действие и Богу достаточно искренней веры. А еще реформаторы не согласны с тем, что папа может отпускать грехи, и в Смитфилде без конца кто-то проповедует на эту тему. Дот с ними согласна. К тому же за старую веру боролись Мергатройд и его клика, а изнасилование юных девиц вряд ли угодно Богу. Однако Дот не знает, можно ли считать себя реформатором, если не соглашаешься со старой верой. Многое ей непонятно, да и, честно говоря, неинтересно. Богу нет дела до простого люда, а жизнь надо жить — не тратить на переживания о том, что произойдет после смерти. Поэтому Дот затевает их с Маргаритой излюбленную игру, чтобы сменить тему.

— Что бы вы предпочли — питаться одной репой или одной капустой?

— И то, и другое гадость! — смеется Маргарита. — Но, пожалуй, капустой. Кем бы ты предпочла быть — бедным мужчиной или богатой женщиной?

— Сложно!..

Их прерывают звуки голосов за тисовой изгородью в садике с лечебными травами.

— Тсс! — Дот прикладывает палец к губам Маргариты. — Это ваша матушка и Сеймур! Наверное, будут обсуждать ваш брак.

Поморщившись, Маргарита шепчет:

— Ты что-нибудь слышишь? Мне не слышно.

— Идемте. — Дот пролезает в дыру в основании изгороди. — И возьмите Рига, а не то он нас выдаст.

Маргарита берет на руки щенка и протискивается в дыру вслед за Дот. Отсюда они могут незамеченными обозревать садик.

Леди Латимер и Сеймур стоят у пруда и о чем-то оживленно разговаривают, однако разобрать слова невозможно.

— Во всяком случае, он привлекательный, — заключает Дот, потому что у Сеймура стройное тело, длинные ноги, густые кудрявые волосы и правильные черты лица — это видно даже на расстоянии.

Маргарита молчит. В изумлении они наблюдают, как Сеймур гладит леди Латимер по щеке, а та перехватывает его руку и целует. Что происходит?..

Он срывает с леди Латимер чепец и запускает руку в волосы. Маргарита смотрит на это, вытаращив глаза и раскрыв рот, словно голодный птенец. Сеймур прижимает леди Латимер к каменному циферблату солнечных часов и запускает руку ей под юбку.

— Нет! — вскрикивает Маргарита, однако те двое ее не слышат, полностью поглощенные друг другом. — Он напал на нее! Его надо остановить…

Закрыв ей рот рукой, Дот шепчет:

— Они нас заметят!

Она понимает, что следует отвернуться, но не может себя заставить. Теперь Сеймур целует леди Латимер — в губы, в шею, в грудь, трется и прижимается к ней. У Маргариты по щекам текут слезы, поблескивая в солнечных лучах.

— А как же отец?.. — всхлипывает она.

* * *

Время остановилось. Екатерина тает, переполненная прикосновениями Сеймура, его запахом — мужским, древесным, мускусным… Она совершенно позабыла о приличиях, не в силах сдерживать себя под его сияющим взглядом. Сейчас Екатерина готова исполнить любой его приказ.

Жесткая борода Сеймура царапает кожу, он кусает Екатерину в губы, и рот наполняется медным вкусом крови. Как давно к ней не прикасался мужчина!.. Ее переполняет желание. Она хочет поглотить Сеймура, объять собой, сделать частью себя. Все сомнения насчет его намерений, мысли о том, кто она для него — очередной трофей, удобная вдовушка, богатая наследница, — полностью растворились. Она Ева, а он Адам, и они погружаются в сладостную пучину греха. Разумной Екатерины Парр больше нет.

Сеймур шарит у нее под юбкой. Раздается стон — Екатерина не знает чей. Она присасывается поцелуем к соленой коже у него на шее и распадается на тысячу частиц. Это мгновение стоит вечности в адском пламени!

Дрожащими руками Екатерина развязывает его шнурки. Он подсаживает ее на циферблат солнечных часов и входит — до упора, до самого нутра, растворяется в ней, а она в нем.

Баржа Сеймура, Лондон, май 1543 года

Екатерина сейчас легче воздуха, словно бумажный фонарик в небе.

— Томас… — шепчет она, и его имя растекается медом по языку.

— Любимая! — Сеймур прижимает ее к себе. Она утыкается носом в его атласный дублет и чувствует, как разворачивается змея, свернувшаяся клубком у нее в животе.

В последние недели — шесть недель тайных встреч — Екатерина не думала ни о чем, кроме Сеймура. Ее поглотило желание и даже больше, чем желание, — нечто необъяснимое. Она помнит, какое презрение вызвал Сеймур при первом знакомстве и как быстро изменились ее чувства. Что это — любовь? Тогда любовь нелогична — выходит, она способна вырасти из ненависти, как цветок чудесным образом пробивается из щели в брусчатке.

Брат был прав: «Он не такой, как ты думаешь». Однако в определенном смысле Сеймур именно такой: самовлюбленный, разряженный в пух и прах — только теперь эти качества, казавшиеся такими отвратительными, дороги ее сердцу. В экстравагантных нарядах она видит отражение его незаурядной творческой натуры, а самовлюбленность толкует как твердую уверенность в себе. И если поначалу Екатерина сочла Сеймура поверхностным, то теперь находит в этом всего лишь легкость нрава.

— Любимая! — вновь говорит он, и Екатерина тает.

— И почему слова обладают такой силой? — удивляется она.

— А что мы, как не слово?

Баржа усыпляюще покачивается на воде, полог скрывает парочку от любопытных глаз. Сеймур вплетает пальцы Екатерины в свои, она утыкается носом ему в шею и вдыхает его запах. Все прочие переживания отступили: она не чувствует вины из-за смерти Латимера, не волнуется о Маргарите; произошедшее в Снейпе стало полузабытой историей из прошлого; король, слухи, подарки — все это не имеет никакого значения. В присутствии Сеймура она забывает о заботах — нет ни прошлого, ни будущего, только дивное бесконечное настоящее.

Екатерине знакомо медленное зарождение любви в браке между двумя чуждыми друг другу людьми, однако этому новому чувству нет названия. Оно похоже на мимолетное порхание бабочки — непойманной и оттого еще более прекрасной. Суррей когда-то попытался выразить его в стихах; Екатерина помнит, как он декламировал в покоях леди Марии — серьезный, с опущенными глазами. «О мимолетном влечении, муках и горестях любви», — начал он, и по комнате пронесся вздох печального узнавания. Только теперь Екатерина поняла его слова.

Когда баржа проплывает мимо собора Святого Павла, начинается перезвон колоколов, как будто возвещая о прибытии любовников. Екатерина совсем забыла, что здесь покоится ее муж. Шум реки звучит как серенада: крики чаек, голоса лодочников, гомон, доносящийся с арен Ламбета[24], выкрики торговок Саутварка[25], глухой стук руля, влажный плеск весел, отсчет времени, который ведет рулевой.

Сеймур наклоняется к ее губам, проникает языком в рот, они стукаются зубами, и Екатерину переполняет отчаянное желание. Он так близко, что два его глаза сливаются в один.

— Циклоп! — Она со смехом отодвигается, чтобы видеть его целиком.

— Твое одноглазое чудовище!

— Какую же чепуху мелют влюбленные!

Сеймур дует ей в лицо; его дыхание пахнет анисом.

— Лево руля! — выкрикивает один из гребцов, и баржа, дернувшись, уходит в сторону.

Екатерина выглядывает наружу. В грязной вонючей воде плавают обломки. Лодки собираются вокруг странного раздутого предмета; мужчины, покачиваясь, привстают, чтобы рассмотреть получше.

— Что за чертовщина? — спрашивает один из них.

— Утопленник, — отвечают ему.

— Бедняга! — Мужчина снимает шапку.

— Не смотри! — говорит Сеймур и мягко прикасается к щеке Екатерины, однако она уже увидела распухший труп с изуродованным лицом и развороченным нутром.

Тут же возвращаются все заботы и переживания. Что если узнает король?.. Они с Сеймуром были недостаточно осторожны — в тот первый раз, в саду, их мог застать кто угодно. С тех пор они таятся, однако Екатерину захлестывает неожиданный страх расплаты.

Сеймур снимает с нее перчатки и целует каждый палец.

— Неужели это и есть любовь, Кит?

Стараясь отогнать страх, терзающий грудь, она отвечает с деланой беззаботностью:

— Откуда мне знать?

— Не ты ли дважды была замужем?

— Какая же связь между браком и любовью? — смеется Екатерина, а страх впивается глубже. — Это вы, господин Сеймур, искушены в любовных делах, если верить придворным слухам. Сколько на вашем счету разбитых сердец! — Она легонько подталкивает его в бок.

— Все это — безумства юности, — серьезно отвечает Сеймур, глядя ей в глаза. — И то были девицы, а ты — женщина. Настоящая женщина, Кит!

— И почему же это делает меня более пригодной для любви?

Екатерина хочет спросить, не тревожно ли ему, однако боится спугнуть настроение.

— Дело не в том, что ты женщина, а в том, какая ты женщина. Я не могу объяснить — загадка любви не дается даже поэтам. Но ты, Кит… — Смутившись, он отводит глаза. — Ты придаешь моей жизни смысл.

Удивительно — ведь сама Екатерина не видит смысла ни в чем. Хочется вернуть те чувства, что владели ею несколько минут назад, снова, хоть на мгновение увидеть ту прекрасную бабочку. Да только бабочками можно по-настоящему любоваться лишь тогда, когда они пойманы, высушены и приколоты к доске…

Екатерина поеживается — речной холод внезапно проникает до самого нутра.

— Завтра мне нужно явиться ко двору, — признается она, досадуя на себя за то, что убивает прекрасную бабочку и для Сеймура.

Он стискивает зубы и становится похож на обиженного мальчишку; хочется обнять его и утешить.

— Приказ короля? — мрачно спрашивает Сеймур.

Интересно, говорил ли он об этом с Уильямом. «На долю Парров не выпадало большей удачи, — заявил брат. — Породниться с королевской семьей, Кит! Место в истории нам будет обеспечено». «Слишком ты честолюбив, Уилл!» — раздраженно заметила Екатерина, а он ответил: «Меня так воспитали. Как, впрочем, и тебя».

Он прав. Все люди их сорта стремятся поднять свой род как можно выше. Вечная игра в шахматы, такая сложная, что невозможно понять, выигрываешь ты или проигрываешь.

«И потом, кто сказал, что речь о замужестве? Король наиграется и утратит ко мне интерес, вот увидишь», — возразила Екатерина брату. Интересно, как бы Уильям поступил, узнай он, что главное препятствие на пути к браку сестры с королем — его друг Сеймур? Ведь если Екатерина выйдет замуж за Сеймура, она уже не сможет принадлежать королю.

Замуж за Сеймура! Безумная фантазия, однако Екатерина думает об этом постоянно. Почему нет? Почему она не может выйти замуж по любви?

Причин множество, начиная с того что Сеймур — шурин короля и не может жениться без его разрешения, иначе это будет сочтено изменой. Изменой вообще может быть сочтено все, что угодно — любое деяние, нарушающее порядок вещей, а порядок вещей диктует король.

Клубок этих мыслей с каждым днем запутывается все сильнее, и Екатерина не в силах его размотать.

— Нет, меня призвала леди Мария, — отвечает она, стараясь не выдать беспокойства, царящего в душе.

— Готов биться об заклад, что за этим стоит король! — раздраженно бросает Сеймур, отдергивая руку.

— Томас Сеймур, вы дуетесь?!

Он смотрит на Екатерину исподлобья.

— Вы ревнуете! — смеется она, обрадованная этим доказательством любви, и мысли о короле тут же исчезают, словно по мановению волшебной палочки.

Сеймур лишь мрачно улыбается.

— Потерпи, Томас, — примирительно говорит Екатерина. — Пройдет немного времени, и королю наскучит…

— Я не желаю говорить о короле! — взрывается Сеймур.

— Послушай, Томас, тебе не о чем волноваться! — продолжает она тем же успокоительным тоном. — Он женится на девице Бассет, все так говорят. Вот увидишь!

Однако ей не удается убедить даже себя.

— Я хочу тебя, Кит! Я желаю, чтобы ты принадлежала только мне!

— Потерпи немного. Совсем чуть-чуть!

— Обязательно ли тебе являться ко двору?

— Обязательно, ты же сам понимаешь.

— И ты возьмешь с собой падчерицу?

— Ей тоже приказано явиться.

— Все прочат ее мне в жены. Я не хочу подпитывать эти слухи! — с досадой говорит Сеймур.

— Все это чепуха! Маргарита ни за кого не выйдет замуж без моего разрешения.

— А если этого пожелает король?

— Томас, у короля наверняка есть дела поважнее, чем устройство брака Маргариты Невилл! Это просто минутная прихоть, которую раздули сплетники.

Сеймур фыркает и хмурится, как сердитый щенок. Сердце в груди у Екатерины сжимается — Сеймур завладел им безраздельно.

3

Уайтхолльский дворец, Лондон, июнь 1543 года

Когда Дот пыталась представить себе Уайтхолльский дворец, ей виделся Тауэр: плеск Темзы у подножия, узкие щели окон, зловонный ров вокруг башни — древней, крепкой, как скала, и так же прочно впившейся корнями в землю. Говоря о Тауэре, люди невольно переходят на шепот, потому что именно туда ссылают изменников и в его подземельях творятся страшные вещи.

Однако Уайтхолл совсем не похож на Тауэр. Его крепостные башни, возвышающиеся над лабиринтом улиц Вестминстера, видны на много миль вокруг — новенькие, белые, сияющие на солнце, с плещущими на ветру флагами. Никаких бойниц, никакого рва — даже стражники в красно-золотых ливреях, нарядных, как у самого короля, кажутся игрушечными. Наверняка именно так выглядел Камелот.

Уайтхолл огромен — в его стенах могла бы поместиться сотня таких замков, как Снейп. Это целый город, оживленный, как рынок в Смитфилде. На главный двор выходит крыльцо с широкими каменными ступенями, ведущими в Большой зал и часовню, а где-то в глубине скрываются королевские покои; туда путь Дот заказан. За аркой находятся конюшни, а дальше — надворные постройки: прачечная с полем для сушки белья, амбары, кладовые, скотобойня, псарня, где от лая и воя гончих шумно, как на бойцовской арене или на теннисном корте во время оживленной игры. Длинная череда построек обрывается у реки, где располагаются уборные и в безветренную погоду стоит ужасная вонь.

В противоположном направлении, по пути к Скотланд-Ярду и жилищам придворных (где разместилась и леди Латимер), находятся ристалище и площадка для игры в шары[26], а за ними — бесконечные сады, очерченные квадратами тисовых изгородей. Каждый сад словно отдельная комната, с декоративными прудами, авиариями и всевозможными цветами. Здесь есть сад с ароматическими травами, сад благоухающей лаванды, над цветками которой гудят пчелы, и сад-лабиринт, куда Дот не рискует заходить, боясь потеряться (впрочем, он все равно не для слуг). По садам разгуливают придворные, которым делать нечего, кроме как бесцельно бродить и нюхать цветочки.

На много акров раскинулись огороды, где целыми днями трудятся женщины — сажают, пропалывают и окучивают овощи. Неумолчное звяканье их лопаток и грабель несется над ровными рядами латука, похожего на береты придворных, над кудрявыми ветками фенхеля и вьющимися побегами гороха. Порой, когда никто не видит, Дот срывает стручок гороха, выковыривает сладкие горошины, лежащие на бархатистой подложке, и с наслаждением забрасывает в рот.

Кухни Уайтхолла — отдельный мир, кишащий слугами, которые деловито таскают дрова, катают бочки, разжигают огонь, посыпают песком полы, вращают вертела, ощипывают птиц, пекут хлеб, рубят мясо, режут и крошат, месят и трут. Столы на несколько сот персон в Большом зале накрывает целая армия слуг — таких незаметных, что можно подумать, будто блюда появляются сами собой. Да и весь дворец словно управляется невидимками: постели в мгновение ока застилаются свежим бельем, полы чудом отмываются от грязи, одежда чинится, ночные горшки начищаются, пыль исчезает как по мановению руки.

Дот ошеломленно бродит по коридорам и не знает, чем заняться. Строго говоря, ей вообще не полагается здесь быть: не считая дворцовой прислуги, находиться в Уайтхолле могут только служители благородного происхождения, да и на них лорд-камергер смотрит неодобрительно, поскольку дворец, хоть и огромен, не может вместить всех. Однако леди Латимер настояла на том, чтобы взять Дот с собой. «Ты для меня почти член семьи, и я не намерена бросать тебя на произвол судьбы!» — заявила она, и Дот вздохнула с облегчением, поскольку до ужаса боялась, что придется вернуться в Станстед-Эбботс, к прежней жизни, которая стала ей чужда.

Покои леди Латимер находятся в таком лабиринте зданий, что в первые три дня Дот терялась всякий раз, выходя за порог. «Покои», впрочем, — слово довольно громкое. Дот воображала себе залу с высокими стеклянными окнами и большой кроватью, вроде той, что в Уэре[27], где могут свободно разместиться десять взрослых мужчин, — а оказалось, что это довольно скромная комната. Как объяснила леди Латимер, роскошные покои непосредственно во дворце полагаются только герцогам и фаворитам. Даже графы и графини вынуждены жить отдельно в комнатах не больше этой, да и то большое везение, потому что многим приходится селиться за пределами замка.

Леди Латимер, похоже, вполне довольна положением дел. Дот слышала, как она говорила Маргарите, что король явно утратил к ней интерес — ведь будь она фавориткой, ее бы, несомненно, поселили во дворце. Однако Дот уверена, что главное достоинство удаленных от дворца покоев для леди Латимер — возможность время от времени тайком видеться с Томасом Сеймуром.

Этих двоих связывает настоящая страсть. Дот до сих пор не может забыть сцену, разыгравшуюся в саду Чартерхауса; от одного воспоминания внизу живота растекается тепло, и Дот гадает: каково это, когда мужчина так на тебя набрасывается? Невозможно вообразить, чтобы парень вроде Гарри Дента или Джетро набросился на нее так, как Томас Сеймур на леди Латимер, — словно кобель на суку. Ночами Дот думает об этом, прикасаясь к себе до тех пор, пока не начинает содрогаться живот, а кровь не приливает к голове. То, что заниматься этим грешно, ее не заботит — зачем бы Господь дал человеку такие приятные ощущения, если это грех?

Маргарита об увиденном в саду не упоминает, и Дот не заговаривает с ней об этом, чтобы не расстроить. Во всяком случае, о планах выдать ее замуж за Сеймура больше не слышно. Маргарита проводит дни в молитвах, грызет ногти, а за обедом притворяется, что ест. Ей полагается спать в покоях леди Марии с фрейлинами, однако чаще всего она сбегает оттуда к леди Латимер, и немудрено: как Маргарите спать вместе с кучей девушек, которые наверняка до утра болтают о парнях — кто нравится, с кем целовались и все в таком роде?

У Дот есть вполне удобный соломенный тюфяк и возможность укрыться за занавеской в нише. В целом она устроилась весьма неплохо, хотя долгими днями, когда леди Латимер и Маргарита проводят время с леди Марией за прогулками, вышиванием и мессами, ей довольно одиноко. Она скучает по веселой кухне в Чартерхаусе, где можно было сидеть у огня и болтать с остальными, когда переделаешь все дела.

А дел немного: навести порядок в их небольшом жилище, почистить утварь, постирать деликатные предметы белья. Остальной стиркой занимаются прачки — крутят белье в огромных бочках, над которыми стоит облако пара, а потом развешивают на изгородях, как белые флаги.

Еще Дот отвечает за починку одежды — пришивает оторванные крючки и штопает прорехи; однако все это занимает немного времени. Освободившись, она исследует замок. Иногда, когда все на мессе, Дот, вместо того чтобы работать, разувается и скользит по длинным отполированным коридорам в одних чулках, воображая, что катается по льду.

Брэйдон, паренек, который каждое утро приносит дрова, любезно объяснил ей, где найти хворост для растопки, куда сливать ночные горшки, где взять ароматные травы для комнаты, куда ходить на обед и все такое. Он даже показал Дот ведро с котятами на дровяном складе, и это было мило, а потом полез целоваться, что было уже не очень, потому как Брэйдон прыщавый, краснорожий и у него одно на уме. Дот дала ему от ворот поворот, и с тех пор он дуется, не замечает ее, а еще, видно, наболтал чего-то на кухне, и теперь слуги таращатся и хихикают, когда она проходит мимо.

Иногда Маргарите удается незаметно ускользнуть или наврать, что у нее болит голова, и тогда они с Дот валяются на траве в саду с луговыми цветами — маками, бутенем и маленькими синими незабудками. Слышны только стрекот насекомых да пение щеглов в ветвях фруктовых деревьев. Если лежать ровно, издалека незаметно, что в высокой траве кто-то есть, и можно притвориться, что они с Маргаритой остались одни на белом свете. Они подпевают птицам и угадывают фигуры в облаках: галеон, корону, крылатого коня.

Маргарита рассказывает, каково в покоях леди Марии: девушки порой ведут себя очень нехорошо по отношению друг к другу, и никто не говорит того, что думает. Они, как выражается Маргарита, «выворачивают все свои слова наизнанку», и ей это не нравится. Впрочем, она вообще не из тех, кто легко привыкает к новому.

— А леди Елизавета — какая она? — спрашивает Дот.

— Я ни разу ее не видела. Она живет где-то в другом месте, и о ней почти не упоминают.

— Но почему? — недоумевает Дот. — Ведь она младшая дочь короля.

— Король не хочет вспоминать о ее матери — по крайней мере, так говорят. — И Маргарита жестом показывает взмах топора.

— Нан Болин… — шепчет Дот, как будто, если скажешь это имя вслух, обратишься в камень.

— Да, Анна Болейн, — шепотом откликается Маргарита, прикрыв рот рукой.

— Тогда расскажите про принца Эдуарда.

— Его я тоже не видела. Принца держат подальше от Лондона — боятся заразы. Но о нем все время говорят: что он ест, как одевается, какого цвета у него стул, как пахнет его пердеж…

— Маргарита Невилл! Чему вас там учат?!

— Все эти благородные особы весьма несдержанны на язык, — хихикнув, объясняет Маргарита, и Дот рада, что она немного взбодрилась.

Вечером, после ужина Дот забирается на невысокую стену, смотрит на горящие желтым окна дворца, где мелькают силуэты танцующих людей, и слушает доносящуюся оттуда музыку. Она пытается представить, как выглядит король, и гадает, есть ли у него нимб над головой, как на картине в храме.

* * *

Не проходит и месяца, как объявляют о переезде на лето, и Дот понимает, что бурная деятельность, которая кипела в Уайтхолле до сих пор, ни в какое сравнение не идет с подготовкой к отъезду. Занавесы снимают и выбивают во дворе, так что пыль стоит столбом, а потом складывают в холщовые сумки и упаковывают в сундуки. Платья перекладывают слоями муслина, пропитанного камфорой, чтобы защитить от моли. Посуду убирают в корзины, мебель разбирают — словом, все, что можно увезти, должно быть увезено во дворец Хэмптон-Корт, который, как говорит леди Латимер, еще больше этого.

Придворные поплывут на барже, а Дот уже сегодня выезжает в телеге с багажом и Ригом. Вместе с ней едут люди лорда-стюарда с мебелью; дворцовая прислуга; хранители платья с королевской одеждой, занавесами, подушками и коврами; конюший и конюхи с лошадьми, натренированными для охоты. Говорят, в Хэмптон-Корт большие охотничьи угодья и к столу будут почти каждый день подавать оленину. Вестовые выехали утром; завтра, когда прибудут король и придворные, их уже будет ждать большой пир. Леди Латимер и Маргарита поплывут с леди Марией на одной из барж вместе с королем. Они будут беззаботно скользить по воде, а во дворце к их приезду все уже будет готово, словно по волшебству.

Маргарита не в духе и напряжена.

— Опять перемены, Дот! — жалуется она. — Я не выдержу!

Дот уводит ее в сад, где они ложатся в траву и прячутся от всего мира.

— Я скучаю по тебе, Дот! Наверху только и разговоров, что о замужестве.

— Кое-что в этой жизни не изменить, Мег, — говорит Дот, беря ее за руку, и замечает, что за прошедший месяц она сильно похудела. Даже если Маргариту выдадут замуж, она все равно не принесет мужу наследника — просто не сможет зачать. У нее уже и месячные не идут.

Маргарита прижимается к Дот, ее дыхание щекочет щеку.

— Хотела бы я спать с тобой в одной постели, как раньше, Дот…

* * *

Весь двор оживленно готовится к переезду. Екатерина стоит у окна в западном коридоре и наблюдает за погрузкой гардероба леди Марии в десятке сундуков, укладкой которых лично руководила. Стоит отличная погода, и Екатерине не терпится вырваться из города. Уборные распространяют мерзкую вонь, огороды опустели, появились слухи о чуме — словом, пора уезжать.

Екатерине полагается присутствовать на мессе, однако ей хочется побыть одной, и она надеется, что леди Марию не слишком расстроит ее отсутствие. Впрочем, та наверняка будет настолько погружена в молитву, что даже не обратит внимания. Конечно, кто-нибудь ей донесет — остроглазая Сюзанна Кларенсье или мстительная Анна Стэнхоуп, — но Екатерина всегда может ответить, что хотела лично проследить за погрузкой багажа.

Несмотря на все сомнения, Екатерине нравится при дворе. Здесь постоянно что-то происходит — пиры, маскарады, — и это отвлекает от мыслей о прошлом. Даже в сплетнях и интригах есть свое очарование. А как приятно вновь встретиться со старыми друзьями и оказаться под одной крышей с сестрой! Здесь Екатерина возобновила общение с Кэт Брэндон, герцогиней Саффолк, — своей давней подругой, с которой они когда-то вместе учились при дворе. Они тайком обмениваются новыми книгами и обсуждают новую веру — шепотом, потому что ветер вновь переменился. Реформистов наказывают за употребление мяса в пост, а Библия на английском языке разрешена только для знати. За всем этим стоит Гардинер; будь его воля, он мигом вернул бы Англию папе — однако король, хоть и склоняется с возрастом к старой вере, ни за что не расстанется со статусом главы церкви.

Хотя мрачная тень Гардинера нависает над дворцом, ему не под силу заглушить перешептывания о реформе, поскольку среди приверженцев новой веры есть влиятельнейшие лица, приближенные к королю, в том числе брат Томаса — граф Хартфорд. Так что книги продолжают циркулировать при дворе, и на это закрывают глаза. Впрочем, наивно думать, будто здесь хоть что-нибудь может делаться в тайне.

Тем не менее Екатерина с удовольствием сменила мрачную тишину Чартерхауса на придворную суету и рада как можно реже оставаться наедине со своей виной. Несмотря на расхождения в вопросах веры, Екатерина любит леди Марию. Они часто сидят в ее личных покоях и читают друг другу вслух или вышивают, болтая о том о сем. Мария страдает мучительными головными болями, и Екатерина приготовила для нее микстуру из пиретрума и белокопытника, а еще делает компрессы из капустных листьев. Благодаря этому Мария стала бодрее, и король, который не терпит чужих болезней, теперь относится к ней более благосклонно.

Однако главное, что удерживает Екатерину при дворе, — это Томас, хотя им до сих пор выдавалось не так много шансов побыть вместе: случайный поцелуй за ее домом; совместная прогулка в вечернем саду на берегу реки, мерцающей в лунном свете, — прогулка без возможности взяться за руки, поскольку из окон дворца за ними могли наблюдать; жадные объятия и поцелуи за конюшней, от которых у Екатерины закружилась голова и распухли губы.

Каждый день встречаясь с Томасом на людях, Екатерина делает вид, что они едва знакомы.

— Добрый день, миледи! — говорит он, снимая берет и незаметно подмигивая.

— И вам добрый день, сэр! — Екатерина небрежно кивает и отворачивается.

Она, впрочем, не настолько наивна, чтобы полагать, будто никто не замечает их отношений. При дворе и почесаться нельзя так, чтобы это осталось тайной. Анна Стэнхоуп неотступно следит за всем своими выкаченными глазами и докладывает мужу, Хартфорду, каждую мелочь: кто с кем согласен, кто с кем повздорил, у кого из дам появились новые украшения и все в таком роде. При дворе знания — сила, и граф Хартфорд использует ее в полной мере.

Король посещает леди Марию ежедневно, иногда дважды в день, однако не проявляет к Екатерине особого внимания — лишь говорит обычные любезности, как и остальным дамам. Да и покои он ей пожаловал не самые лучшие. Зато часто выбирает Екатерину для игры в карты или шахматы, утверждая, что только она для него — достойная соперница. «Остальные слишком боятся и потому плохо играют», — как-то раз шепнул король, и Екатерина задумалась, каково это — жить в атмосфере неискренности. А ведь он, должно быть, всегда так и жил — или, по крайней мере, с тех пор как стал королем; в детстве, возможно, дела обстояли иначе. Если бы брат Генриха, принц Артур, не умер, мир был бы совсем другим, и Англия наверняка осталась бы в лоне римской католической церкви.

Екатерина тщательно взвешивает каждый свой шаг, чтобы не дать королю ни малейшего поощрения. Анне Бассет он недавно подарил хорошенького пони; все ее родные считают это знаком особого королевского расположения и лучатся самодовольством. Екатерину они мнят соперницей, даже не догадываясь, что та многое отдала бы за победу Анны.

Екатерина упорно носит траур и не надевает никаких украшений, кроме распятия матери. Впрочем, Сеймур заявил, что черный цвет лишь подчеркивает красоту ее кожи, сияющей, как алебастр в лунном свете. «Зачем лилии позолота?» — сказал он, а Екатерина ответила: «Оставь, Томас, ты же знаешь, что меня не впечатлить такими словами!» — хотя на самом деле впечатлена и ничего не может с собой поделать. Достаточно его взгляда — и она вся горит. В его устах комплименты не кажутся пустыми.

* * *

В коридоре слышатся шаги, на плечо ложится рука, и Екатерину окутывает мускусно-кедровый аромат — его запах. Она закрывает глаза и выдыхает:

— Томас, не здесь…

— Не бойся, рядом никого. Все на мессе — слышишь?

Из часовни действительно доносится ритмичное чтение евхаристии. В лучах заходящего солнца небо словно обнажает свою плоть тысячей оттенков розового, но Сеймур не дает Екатерине полюбоваться закатом — берет за плечи и разворачивает к себе. Его лицо искажено не то гневом, не то беспокойством, не то страхом, и Екатерина тщетно ищет среди этих чувств нежность.

— Брат сообщил мне плохие новости, — говорит Сеймур, не глядя ей в глаза.

Екатерина кладет руку на его теплую шею, тянется к губам, но он отстраняется с глухим: «Нет!»

— Что случилось, Томас?

— Как я и боялся, король хочет взять тебя… в жены. — На последнем слове Сеймур запинается. Его лицо ничего не выражает — он привык скрывать слабость, — однако в глазах Екатерина читает печаль.

— Ерунда! В последний месяц король почти не удостаивал меня взглядом. Все это просто сплетни! — смеется она.

— Сплетни! — мрачно восклицает Сеймур.

— Король мне ничего не говорил — он ведь сказал бы что-нибудь! — торопливо говорит Екатерина. — Не переживай!

— Нет, Кит, это не просто слухи! Он отсылает меня прочь! — взрывается Сеймур.

Екатерине хочется схватить его за руки, облепить собой, слиться с ним воедино. Он отводит взгляд.

— Посмотри на меня, Томас!

Однако он не отрывает глаз от подоконника.

— Любимый!..

— Мне велено отбыть в Нидерланды на неопределенный срок.

— В Нидерланды?.. В качестве посла?

Сеймур кивает.

— Но… Я не понимаю… — Она целует его руку. — Разве представлять короля за морем — не большая честь?

Сеймур сжимает ее ладонь так, что перстень больно впивается в кожу, и Екатерине чудится, что отпечаток сохранится навсегда. У Сеймура руки теплые, у нее холодные.

— С глаз долой — из сердца вон, Кит… Он хочет от меня избавиться!

— Да нет же… — Мысли у нее разбегаются. — Ведь это честь!..

— Ты не понимаешь! — кричит Сеймур. — Вдали от двора я не буду иметь никакого влияния! Я стану никем! А он… — Запнувшись, Сеймур выплевывает остаток фразы, словно гнилой зуб: — Он получит тебя!

— Не получит он меня, не выдумывай, Томас!

— Ты не знаешь его так, как я!

— Ты поедешь в Нидерланды, выполнишь свой долг перед королем, через несколько месяцев вернешься, овеянный славой, и мы… — Екатерине хочется, чтобы он закончил: «И мы поженимся», — однако Сеймур говорит совсем другое:

— Я знаю мужчин, Кит. Я прекрасно понимаю, на что способен такой, как он, лишь бы заполучить желаемое.

— У тебя нет никаких оснований так думать. Это всего лишь слухи! — повторяет Екатерина, хотя червячок сомнения уже ползет под кожей.

— Он завладеет тобой! — злобно выговаривает Сеймур.

Слова больно ударяют в самое сердце. Екатерина чувствует, как рассыпается на куски. Пробита брешь в фантазиях, которыми она пыталась себя успокоить. Ах, если бы сбежать, сбежать подальше от дворца!..

— Поедем со мной! — шепчет Сеймур, словно читая ее мысли. Его горячее дыхание обжигает ухо, борода щекочет шею. — Мы уедем далеко-далеко…

Однако оба они понимают, что это не более вероятно, чем путешествие к звездам.

— Тсс… — Екатерина прикладывает палец к его губам, чувствуя, как внутри все покрывается льдом.

День за днем в своих мыслях она ткала историю их совместной жизни вдали от придворных интриг и завистливых глаз. Теперь этот узорчатый гобелен рассыпается в прах. Екатерина не хуже Сеймура понимает, что всепроникающий гнев короля опалит их, где бы они ни скрылись. При мысли об отрубленной голове возлюбленного на Тауэрском мосту Екатерину пробирает дрожь. К тому же Сеймур честолюбив — он не пожелает всю жизнь скрываться в глуши, даже если бы это было возможно. Пора проститься с мечтами.

— На все Божья воля, — говорит она.

— Воля короля! — возражает Сеймур сквозь стиснутые зубы, и маленькая вена быстро бьется на его нахмуренном лбу. Екатерина прикасается к ней пальцем, чувствуя биение жизни, со вздохом опускает руку и тихо шепчет:

— Да…

Сеймур резко отворачивается, всплеснув плащом, и уходит, не подарив ей на прощание ни поцелуя, ни взгляда.

— Это ведь одно и то же, — добавляет Екатерина, но он уже не слышит, лишь гулкое эхо шагов да бряцание шпор разносятся по коридору.

Екатерина тщетно пытается собрать себя воедино — только как это сделать, когда рассыпалась в пыль?.. Сеймур скрывается за поворотом, и в сердце у нее остается огромная дыра, в которой зарождается крамольная мысль о том, что Господь мог бы поскорее призвать короля к себе.

Екатерина прислоняется к окну и вцепляется в подоконник, как будто это поможет ей удержать себя в руках. Люди выходят из часовни, поднимаются по лестницам, проходят мимо, не замечая бледной, как смерть, женщины, застывшей у окна.

— Леди Латимер, какая неожиданная встреча! Почему же вас не было на мессе? — Анна Стэнхоуп помахивает перед носом букетиком цветов, словно ей претит запах недостаточно высокородной собеседницы. — Говорят, вы ищете себе мужа среди не самых лучших членов моей семьи.

Екатерина молча усмехается.

— Мне казалось, вы заслуживаете большего, чем младший брат, путь даже и мой шурин, — продолжает Стэнхоуп, вращая своими змеиными глазами.

— Боюсь, вы ошибаетесь. При дворе ходит много слухов, и ничтожная доля из них правдива.

— Об этом все знают! — злорадно шипит Стэнхоуп. — Даже король! — добавляет она особенно выразительно. — Именно поэтому Томаса отсылают прочь!

— Вот как? — переспрашивает Екатерина с деланым бесстрастием, будто ее это совсем не трогает. Значит, правда! Стэнхоуп знает из первых рук — ведь никого нет ближе к королю, чем ее муж.

— Король не одобряет такие интрижки! — с презрением выговаривает Стэнхоуп.

— Не представляю, о чем вы, — невозмутимо отвечает Екатерина, пытаясь угадать, известно ли ей еще что-нибудь — например, истинные намерения самого короля. Однако та не подает виду.

Екатерина пытается себя утешить: если бы король действительно хотел сделать ее своей любовницей, Стэнхоуп наверняка была бы любезнее. Она отлично умеет играть в придворные игры и завоевывать расположение нужных людей.

— Умница Екатерина Парр прикидывается дурочкой, — фыркает Стэнхоуп. — Совсем на вас не похоже!

В груди у Екатерины закипает гнев, однако она любезно улыбается и меняет тему:

— Плывете ли вы завтра вместе с леди Марией?

Ей прекрасно известно, что нет, поскольку она сама составляла список лиц, приглашенных на баржу леди Марии, и Стэнхоуп в него не включила. Екатерине претит опускаться до ее уровня, и все же трудно отказать себе в этом удовольствии, зная, до чего большое значение Стэнхоуп придает негласной иерархии.

— Возможно, — отвечает та.

— Тогда до встречи завтра!

— Впрочем… Не исключено, что я выеду днем позже. Дела, знаете ли…

— Была рада побеседовать, графиня, — вежливо кивает Екатерина и неторопливо отходит, борясь с желанием пуститься бегом. Шаг за шагом она проходит через всю галерею, шаг за шагом спускается по лестнице, идет через двор и наконец оказывается у себя в покоях. Там бросается на кровать и дает волю рыданиям. Мысль об отъезде Томаса разливается по венам как яд, и Екатерина боится, что уже никогда не станет прежней.

Хэмптон-Корт, Мидлсекс, июнь 1543 года

Дот поднимается за человеком лорда-стюарда по каменным ступеням, проходит через залы, по галерее, за угол, мимо королевской часовни и попадает в такие прекрасные покои, что захватывает дух. Стенные панели покрыты искусными узорами — даже не верится, что это дерево, а не ткань. Изысканная лепнина на потолке выкрашена в синий — яркий и чистый, как небо в раю, — отделана золотом и расписана белыми и красными тюдоровскими розами (а то вдруг забудут, чей это дворец).

Камин похож на огромные мраморные ворота — такой высокий, что внутри свободно поместится человек. Кованые подставки для дров изощренностью узоров напоминают серьги великанши. Множество окон (Дот еще никогда не видела столько в одном помещении) заливают комнаты солнечным светом. Должно быть, это покои леди Марии, а леди Латимер достанется маленькая комнатушка где-нибудь в дальних коридорах.

Однако человек лорда-стюарда останавливается и объявляет:

— Ну вот мы и на месте!

И целая армия носильщиков заносит в покои сундуки.

— Это покои леди Латимер? — уточняет Дот.

— Верно, — отвечает человек лорда-стюарда.

— Вы уверены?

— Смотри сама. — И он сует ей под нос какую-то бумагу. — Все как по писаному: четыре комнаты в восточном крыле — общий зал, личные покои, спальня, гардеробная. — Он водит пальцем по строчкам, не догадываясь, что Дот не умеет читать.

— Понятно, — кивает она, и человек лорда-стюарда уходит.

Двое носильщиков вешают занавесы, еще двое собирают кровать. Дот ходит по комнатам, указывает, куда поставить то или другое, а сама ждет, что сейчас человек лорда-стюарда вернется, объявит, что произошла ошибка, и поведет их на какой-нибудь тесный чердак. Однако он не возвращается.

Хэмптон-Корт потрясает Дот еще больше, чем Уайтхолл. Расскажи ей кто-нибудь, что на свете бывают такие дворцы, она бы не поверила. Сюда ехали по Лондонской дороге; Дот, с Ригом под мышкой, тряслась на старой телеге в хвосте огромного обоза, вцепившись в кузов, чтобы не упасть, когда кто-то прокричал, что дворец уже виден, и она забралась на один из сундуков, чтобы посмотреть. Между деревьев замелькали кирпичные трубы затейливой кладки и зубчатые башенки, вздымающиеся к небу, а потом обоз свернул во двор, и Дот поразили розовые отсветы кирпичных стен, блеск окон и алмазное сияние фонтана. Уж не во сне ли она попала в тот марципановый дворец, что видела на королевской кухне в Уайтхолле?

Как зачарованная, Дот шла за человеком лорда-стюарда мимо статуй, фресок и гобеленов, переливающихся золотыми нитями, словно картины райской жизни. Хотелось остановиться и рассмотреть их как следует, поглазеть на лепные потолки, выглянуть из окна в огромные сады с прудами, полными рыбы, но человек лорда-стюарда стремительно шел вперед, и Дот за ним едва поспевала. Однако самым ярким впечатлением дня оказались покои леди Латимер — в том числе потому, что сама Дот тоже будет здесь жить.

* * *

Немного позднее ее провожают в кухню, куда ведет лестница позади большого общего зала. Там жарко, как в аду — пылает множество очагов, поднимается пар над десятками вертелов и кастрюль. Поваров, судомойщиков и прочих слуг не счесть; они снуют туда-сюда, ворочают туши, мешают сладкое варево в чанах, месят огромные куски теста — словом, готовятся к завтрашнему прибытию короля. Дот растерянно озирается, когда к ней подходит девушка — одна из немногих, потому что женщин на дворцовой кухне встретишь редко, обычно они трудятся в прачечной. У девушки круглое румяное лицо, проказливая улыбка и огромная грудь, похожая на две испанские дыни.

— Я Бетти Мелкер. Нас, девок, тут мало, надо держаться вместе! Тебя как зовут?

— Я Дороти Фаунтин, но обычно меня зовут просто Дот.

— Тогда и я буду звать тебя Дот. Ты чья служанка?

— Леди Латимер.

— О-о! — восклицает Бетти. — Той самой, о которой все болтают?

Дот не уверена, о чем речь, поэтому просто кивает и спрашивает:

— А ты кому служишь, Бетти?

Та в ответ заявляет, что служит «каждому встречному в этой проклятой кухне», и называет все свои многочисленные обязанности, перемежая их ругательствами. Постепенно из этой возмущенной речи Дот улавливает, что Бетти работает посудомойкой — вот почему у нее такие красные руки.

— Бетти, можешь показать мне, где у вас что? — просит Дот, когда та наконец умолкает. — Чую, я уже заблудилась.

Бетти охотно показывает ей амбар и варочную, рыбный двор и винные погреба, молочный двор и коптильню, ледник и кладовую для мяса, место, где можно набрать воды для стирки, и общие уборные надо рвом, где могут облегчаться одновременно двадцать восемь человек.

Напоследок Бетти показывает помещение, где сидят за столами кухонные клерки и пишут что-то в своих бумагах. Один из них привлекает внимание Дот. Пальцы у него перепачканы чернилами, темно-зеленые глаза словно колодцы, на дне которых мерцает вода. Волосы у клерка цвета конского каштана, а на подбородке есть ямочка, и Дот становится любопытно, поместится ли в нее палец. Клерк в задумчивости поднимает глаза, глядя сквозь Дот, считает что-то на пальцах, потом окунает перо в чернильницу и записывает на бумаге. Сердце Дот бьется быстрее, а в животе появляется тянущее чувство. В коридоре она спрашивает у Бетти, кто это был.

— Клерк-то? Не знаю. Они с нами не заговаривают — слишком мы низкого полета. А что?

— Да так…

— Ага! Вижу, ты заинтересовалась парнем, Дороти Фаунтин! — И Бетти дружески подталкивает ее локтем. — На что сдались тебе эти зазнайки-клерки, когда и простых пригожих ребят здесь пруд пруди? Чем он лучше иных конюхов? Был, знаешь, один… — И Бетти рассказывает о том, что происходит на кухне ночами, когда все укладываются спать на тюфяках перед очагом. — Кроме клерков, конечно, — уточняет она. — У тех-то свои комнаты.

Дот рада, что нашла подругу — жизнь во дворце будет нескучной. Позже, наверху, усталая после путешествия и распаковки сундуков, она раскидывается на кровати леди Латимер и мечтает о безымянном клерке с чернильными пальцами и загадочными глазами. Постепенно Дот засыпает с мыслью о том, что на свете есть человек, который умеет читать, — хотя по положению он настолько выше, что вряд ли обратит на нее внимание, даже если она будет разгуливать перед его носом в чем мать родила.

* * *

— Ты уверена, что это не ошибка? — уточняет Екатерина.

— Да, миледи, так было написано — человек лорда-стюарда мне сам показал, — отвечает Дот.

Екатерине становится неуютно. Она-то знает, что со времен Джейн Сеймур это покои королевы, и догадывается, что это означает. Сердце ее терзает тоска по Томасу, и порой делается невыносимо жить дальше с улыбкой, как будто мир не перевернулся.

Дот уходит, и Екатерина садится на кровать, рассеянно поглаживая распятие матери, а перед глазами стоит ладонь Томаса, протягивающая жемчужину. Мысли прерывает стук в дверь, и в комнату входит брат с довольной улыбкой от уха до уха.

— Уилл! — восклицает Екатерина и бросается к нему в объятия. — Я думала, ты на границе — устрашаешь шотландцев.

— У меня здесь были дела, и я решил заодно навестить сестру, которая в последнее время так высоко взлетела. — Он описывает полукруг рукой, оглядывая (и наверняка оценивая) комнату своими разноцветными глазами. — Неплохо!

— Интересно, чего мне это будет стоить… — бормочет Екатерина.

— Зачем ты так, Кит? Надо радоваться: благодаря тебе влияние Парров растет. У меня хорошие новости!

— Ну что ж, выкладывай — вижу, тебе не терпится.

— Мне пожалуют титул графа Эссекса. Об этом еще не объявлено, но я получил сведения из надежного источника.

— О Уилл! Я очень за тебя рада — ведь ты так долго ждал!

Екатерине хотелось бы искренне порадоваться за брата, однако больно сознавать, что ради его титула она лишилась Томаса. Впрочем, Уильям не виноват, что ею заинтересовался король. Не виноват он и в том, что хочет возвышения рода: его так воспитали, как и всех прочих. О возвышении мечтают все при дворе, вплоть до самого захудалого дворянина.

— А что насчет развода? — интересуется Екатерина. Оба они понимают, что без развода унаследовать долгожданное графство после Уильяма будет некому.

— Думаю, с возобновлением этого прошения стоит повременить.

«До каких пор? — мысленно спрашивает Екатерина. — Пока я не окажусь в постели короля и не уговорю его?» Втайне она восхищается женой Уильяма, которая, несмотря на общее осуждение, рискнула сбежать с любовником назло двору.

— Полагаю, король проявит к тебе сочувствие — он ведь и сам разводился.

— Это ты так думаешь, а вот епископ Гардинер, будь он проклят, не устает напоминать, что прошлые браки короля были аннулированы. Он никогда не разводился! Гардинеру, католику до мозга костей, слово «развод» поперек горла стоит. Он точит на меня зуб, Кит, я уверен.

— Сомневаюсь, Уилл.

Екатерина знает склонность брата к преувеличениям.

— Он не любит Парров! Мы для него слишком реформисты.

— Думаю, у Гардинера есть заботы помимо наших религиозных убеждений.

— Конечно, надо подтирать зад королю и тащить страну обратно к старой вере! — желчно замечает Уильям.

— Полно, не будем об этом! Посмотри, что здесь за вид. — Екатерина ведет его к окну, выходящему на двор с фонтаном. — Видишь, какая красота? Буду подглядывать, как влюбленные милуются в галереях, — смеется она, а сама думает о поцелуях Томаса, о его прикосновениях, о сиянии его небесно-синих глаз, и в сердце вонзается нож.

Была бы здесь сестра, можно было бы признаться ей, но Анна уехала в поместье мужа, чтобы подобрать нового учителя для сына. При мысли о плодовитости сестры, о ее детях в сердце вонзается еще один нож. Опасны даже невинные мысли.

— А что король? — спрашивает Уильям.

— О чем ты? — отвечает вопросом на вопрос Екатерина, делая вид, что не понимает.

— Он уже признался тебе?

— Он ничего не говорил. И я, пока не очутилась здесь, даже не догадывалась о его намерениях.

— Наверняка он скоро что-нибудь скажет! — с горящими глазами восклицает Уильям.

— Он возьмет меня в любовницы, я сделаю вид, что всегда об этом мечтала, мы получим земли и титулы, а потом я ему надоем — вот и все.

— Ему нужна жена, а не любовница! — заговорщицким тоном возражает Уильям. — Только подумай, Кит — ты станешь королевой Англии! Какое влияние ты приобретешь! Сможешь убедить короля вернуться к новой вере — к нашей вере. Он склоняется к старым обычаям, а ты сможешь его переубедить! — От возбуждения Уильям едва ли не подпрыгивает.

— Можно подумать, я так убедительна, — фыркает Екатерина. — Да и с чего ты взял, что он хочет на мне жениться?

— Так сказал Хартфорд.

— Ах, Хартфорд… — произносит Екатерина дрогнувшим голосом. Значит, это не досужие сплетни; Томас был прав. Мысли о нем снова заполняют все ее существо. Она потирает лоб. — А Томас? Ты его видел?

— Томас уехал. Забудь о нем, Кит. Считай, что он умер.

Екатерина не помнит за братом такой безжалостности. Он полностью поглощен своими честолюбивыми замыслами — это уже не милый обидчивый мальчик, которого она знала. Впрочем, неудивительно — пора их юности миновала двадцать лет назад.

— Тебе хотя бы удалось повидаться с ним перед отъездом?

— Нет, Кит, я сам только что приехал с границы, ты же знаешь.

В его голосе нет ни капли нежности, челюсти стиснуты — он вцепился зубами в желанную награду и ни за что не отпустит. Только теперь Екатерина в полной мере осознает, что король возьмет ее в жены и никто не спросит ее мнения. Ее судьба решена мужчинами — королем, братом, Хартфордом. Ничего не изменилось со времен детства — она по-прежнему несвободна.

— Кит! — Уильям встряхивает ее за плечи. — Это же сам король! Ты станешь королевой! Нет более высокого положения в мире!

— И падать высоко… — бормочет она.

Бежать некуда. Впрочем, если ей не суждено быть женой Сеймура, чем не утешение — стать королевой Англии и поднять свой род на недосягаемую высоту? Но тут же Екатерина с содроганием представляет прикосновение толстых пальцев, вонь, страшный нрав короля, с которым она будет связана браком до конца дней. И ведь обязана будет произвести на свет наследника — в ее-то возрасте! Поистине, быть женщиной — значит быть шлюхой.

Екатерина снимает распятие матери, заворачивает в платок и убирает в шкатулку. Она больше не в силах терпеть прикосновение жемчуга, болезненно напоминающее об утраченном. Вокруг толпятся образы мертвых королев. Выживет ли она?

Господь наказывает Екатерину за грехи. Верно, решение помочь Латимеру уйти ей нашептал дьявол, и это было убийство, а не милосердие. Или то и другое сразу?.. Она не в силах отделаться от мучительных мыслей.

* * *

Хьюик сидит в дальнем конце Большого зала. Стол заставлен остатками грандиозного пира. Изрезанная туша кабана напоминает вскрытый труп, каких Хьюик навидался в бытность студентом. К большому блюду жаворонков почти не притрагивались, и маленькие тушки напрасно остывают. Горшок со студнем из угрей перевернулся, и содержимое вытекает на пол. Под одним из блюд прячется в тени маленькая дрожащая лягушка. Некоторое время назад к столу подали пирог; король разрезал его своим мечом, и Анна Стэнхоуп издала леденящий душу вопль. Следом закричала леди Мария, а потом все потонуло в какофонии женского визга. Хьюик, сидевший на дальнем конце стола, понял, что пирог был полон живых лягушек, только когда несчастные создания начали скакать по залу, а пажи — носиться за ними в попытке поймать. Вероятно, тому, кто наловит больше всех, пообещали награду, потому что пажи отчаянно толкались. Король взирал на этот хаос с удовлетворенной ухмылкой и иногда подбадривал то одного, то другого.

Пирог, несомненно, затеяли ради того, чтобы напугать дам. Хьюик хорошо изучил короля — лекарь всегда замечает больше, чем остальные. Он знает, что король любит разыгрывать злые шутки даже над самыми близкими людьми, как мальчишка, который пинает собаку, чтобы послушать, как она скулит. Он знает, что король плачет, как ребенок, когда боль в ноге становится невыносимой. Он знает, что король в панике мечется по комнате, услышав вести об очередной вспышке чумы. Всем остальным Генрих представляется неуязвимым, бесстрашным, мужественным человеком.

Хьюик видел, как король вился, словно щенок, у ног легкомысленной Екатерины Говард, а потом отправил ее на эшафот, даже не подняв головы от игральных карт, будто на подпись ему принесли меню, а не распоряжение о казни. Хьюик видел, как король обрушился на одного из пажей, совершившего какую-то незначительную ошибку, и, раскрасневшись от гнева, орал на него до тех пор, пока несчастный мальчишка не описался. А еще Хьюик видел, как Генрих утешал человека — незнатного, обычного мужчину, который лишился сына; король заключил его в объятия и качал, как мать укачивает младенца.

Лягушка, сидящая под блюдом, квакает, и Хьюик гадает, что с ней станется. В зале шумно, живот болит от переедания. Вдалеке встает из-за стола Юдалл: пора готовиться к маскарадному представлению в честь летнего солнцестояния. Представление состоится позже этим вечером, если кто-то еще будет на ногах после такого обжорства. Вместе с Юдаллом поднимаются пять-десять девушек, которые будут участвовать в маскараде. Им предстоит выступать в воздушных нарядах, прикрывающих и в то же время не скрывающих их острые девичьи груди — Хьюик был на примерке. Груди его не волнуют, но одного взгляда Юдалла достаточно, чтобы вызвать безумное возбуждение. Поэтому сейчас, когда тот проходит мимо, Хьюик не отрывает глаз от блюда с тушками жаворонков. Юдалл вскользь проводит горячим пальцем по спине Хьюика, и тот едва сдерживает стон.

Дама, сидящая напротив, не умолкая, говорит о шотландской королеве Марии… ее возможной помолвке с принцем Эдуардом… грубых ухаживаниях короля… но Хьюик плохо слышит в общем гомоне и просто кивает с молчаливой улыбкой. Дама, похоже, удовлетворена беседой, а Хьюик с сожалением думает о маленькой королеве, которой играют, как пешкой, во имя Шотландии.

Екатерина сидит на противоположном конце стола, и Хьюик видит ее, только когда откидывается назад. Ее безмятежная улыбка вводит в заблуждение всех, кроме него: он знает, какие муки терзают ее душу. Екатерина оживленно разговаривает с любовницей брата, Елизаветой Брук, которая, хоть и считается красавицей, не в состоянии затмить слепящей красоты Екатерины. Ради ее сияющих карих глаз и веселого смеха даже луна спустилась бы с неба.

Уильям Парр, сидящий рядом, похож на сестру женственным курносым носом и копной медных волос, однако Екатерина исполнена мягкости, а черты Уильяма резки, и разноцветные глаза — один ярко-карий, как у сестры, другой водянистый — делают его похожим на косого пса. Он оживленно о чем-то говорит, подкрепляя свои слова отрывистыми взмахами руки, но Екатерина бросает на него суровый взгляд, и его руки опускаются. Хьюик не раз видел, как она ставит на место своего высокомерного брата. Сразу понятно, кто господствует в семействе Парр.

Хьюик внимательно наблюдал за ней, когда разразился лягушачий хаос. Дамы визжали и запрыгивали на скамьи, а Екатерина сохраняла невозмутимость и, когда одна из лягушек приземлилась рядом, взяла ее в руки и сделала вид, что целует, вызвав одобрительный хохот короля. После этого она отдала лягушку пажу и что-то проговорила. «Что она сказала?» — спросила дама, сидящая напротив Хьюика. «Она попросила вернуть лягушку на родину, в садовый пруд», — ответил кто-то.

Король с удовлетворением наблюдал за происходящим, и Хьюик понял, что Екатерина, сохраняя самообладание и легкость нрава, подписывает себе приговор. Испугайся она, завизжи, как остальные, — и король мог бы утратить к ней интерес. Это было испытание, и она прошла его с блеском. Сердце Хьюика сжимается от тревоги. По крайней мере, пока Екатерина сидит не на возвышении за королевским столом — должно быть, для нее это облегчение.

Слуги принимаются убирать со стола. Один из них подносит Хьюику таз с водой для мытья рук и с извинениями отступает, увидев, что тот не снимал перчаток. Паренек явно потрясен этим странным поступком, и Хьюику любопытно, как тот повел бы себя, обнажи он кожу. Наверняка вскрикнул бы и убежал. Хьюик каждый день мажется бальзамом, который приготовила Екатерина, однако это лишь снимает зуд — что, впрочем, уже неплохо.

* * *

Сегодня днем Екатерина вызвала Хьюика к себе — прислала за ним свою падчерицу. Впервые с того разговора в кладовой Чартерхауса она пожелала говорить наедине. В Уайтхолле они часто встречались, однако прежняя близость ушла из их отношений. Екатерина не была враждебна — просто холодна и подчеркнуто вежлива. Утрата ее доверия причиняла Хьюику боль, словно в груди образовалась дыра, и даже внимание Юдалла не могло ее заполнить.

Явившись сегодня в покои Екатерины — покои королевы, — он застал ее за бумагами. Она отдавала распоряжения дворецкому по поводу какого-то земельного спора.

— Твердо стойте на своем, Казинс. Мы не уступим. Эту землю пожаловал мне мой муж, и у меня есть на нее все документы. — Она подписала письмо, свернула, капнула сургучом и приложила свою печать, а потом принялась перебирать бумаги на столе. — Вот! Посмотрите, Казинс, здесь четко написано: граница Хаммертона проходит к западу от леса, а не к востоку. Значит, лес принадлежит мне, верно?

— Верно, миледи.

— Отнесите это письмо к нотариусу и заодно велите ему выдать денег для Нан Монктон — ей нужен новый амбар. И еще надо передать что-нибудь вдове погибшего мужчины — думаю, несколько фунтов, чтобы хватило на время, — и найти ей работу в доме, прачечной или на кухне, если она умеет готовить. Поручаю это вам, Казинс.

Хьюика поразили ее деловой тон и спокойная властность. Когда Казинс ушел, Екатерина взяла Хьюика за руку и сказала:

— Я скучала по вам!

Эти слова, свидетельствующие о возвращении былой близости, сделали его по-настоящему счастливым.

— Представьте, на моей земле погиб человек — придавило обрушившейся стеной. Как жаль, что я не могу вернуться и утешить его вдову! Мое место там — навещать арендаторов, заниматься поместьем, варить варенье, сушить травы, готовить лекарства… А вместо этого я здесь. — И Екатерина печально развела руками. — В покоях королевы, Хьюик!

— Кит… — начал он, не уверенный, что имеет право по-прежнему называть ее этим именем, и продолжил, ободренный пожатием ее руки: — Если я хоть что-нибудь могу для вас сделать…

— Можете! — воскликнула Екатерина, не дав ему закончить. — Расскажите мне о намерениях короля. Брат уверен, что он желает на мне жениться. Я не хочу верить, но эти покои… И Уильяму обещали графство… У меня чудовищные предчувствия!

Екатерина то и дело подносила руку к шее, словно по привычке пыталась к чему-то прикоснуться.

— Я слышал, как король об этом говорил, — признался Хьюик. — А Анна Бассет вернулась в Кале.

С посеревшим лицом Екатерина кивнула.

— Еще, Хьюик… — начала она, понизив голос.

— Да?

— Виделись ли вы с Томасом Сеймуром до отъезда? Не просил ли он что-нибудь передать?

— Хотел бы я вас обрадовать, Кит, но увы… — покачал головой Хьюик и добавил, увидев, как опустились уголки ее рта: — Он не рискнул бы ничего сказать — ни мне, ни кому-либо другому. Слишком опасно.

Хьюик придумал это, чтобы ее утешить, хотя вполне вероятно, что все так и есть. Он не стал говорить, каким на самом деле считает Томаса Сеймура и как рад его отъезду, — это было бы жестоко.

* * *

Сейчас Екатерина наверняка рада, что не сидит на помосте рядом с королем. Слуги приносят сладости — желе, взбитые сливки с вином, засахаренные фрукты. Последним вносят блюдо с белым марципановым оленем в натуральную величину — реалистичным, как творение Микеланджело. Рога оленя изготовлены из сахара, грудь пронзена стрелой. Четыре человека несут блюдо мимо притихших придворных, лишь там и тут раздаются возгласы изумления. Носильщики останавливаются во главе стола. Все гадают, как они будут поднимать блюдо на помост, однако носильщики не двигаются с места. Люди встают, чтобы рассмотреть, кому же предназначен изумительный олень. Хьюик тоже встает и подходит поближе, надеясь, что ошибается.

Конечно, он угадал. Олень — символ любви, а стрела, пронзившая его сердце, не нуждается в пояснениях. Это признание короля.

Екатерина поднимается, сияя фальшивым восторгом. Она бросает робкий взгляд на короля, тот кивает с торжествующей улыбкой и посылает ей воздушный поцелуй. Зал взрывается аплодисментами. Стэнхоуп не удается скрыть разочарование, и Хьюик невольно рад ее досаде.

Екатерина делает вид, что счастлива, однако Хьюик догадывается, о чем она думает — о прикосновении толстых пальцев.

— Выдерните стрелу! — приказывает король.

Екатерина повинуется, и из груди оленя хлещет красное вино со специями, заливая алой кровью белое тело. Слуга подставляет кубок под струю, а потом вручает королю. Тот поднимает кубок в направлении Екатерины, выкрикивает: «За любовь!» — осушает одним глотком и отбрасывает. В полной тишине разносится звон металла. Зал вновь разражается аплодисментами. Судьба Екатерины решена, и все присутствующие тому свидетели.

* * *

За ней приходит Хартфорд. Екатерина идет следом по длинной галерее, и со спины его плечи и пружинящая походка так напоминают Томаса, что ее охватывает новый приступ тоски. Король ожидает в личных покоях, уперев руки в бока и широко расставив толстые ноги в белых чулках, как на портрете кисти великого Гольбейна, что висит в Уайтхолле. Екатерина видит в этом гротескную пародию: человека с портрета в нем можно узнать только по украшениям и дорогому наряду, расшитому золотом. В небольшой комнате он кажется огромным, и рядом с ним Екатерина чувствует себя куклой в маленьком домике, куда небрежный ребенок засунул слишком большую игрушку.

Король широко улыбается и приподнимает голову Екатерины за подбородок. Хартфорд, пятясь, выходит из комнаты и закрывает дверь. Он никогда не нравился Екатерине, а теперь ей хочется умолять, чтобы он остался. Она еще ни разу не была с королем наедине, догадывается, что ей предстоит, и отчаянно ищет способа этого избежать.

Однако голос короля поражает Екатерину нежностью. Он просит ее присесть и предлагает ей вместе полистать Часослов, принадлежавший его отцу. Тонкая роспись, сочные краски, искусная позолота захватывают Екатерину, и на время она забывает, что этот нежный старик, осторожно листающий пергаментные страницы, — на самом деле король. Он отмечает в тексте то одно, то другое интересное место, а потом кладет Екатерине на ладонь засушенный цветок, прятавшийся между страниц.

— Эту примулу вложила в книгу моя мать, когда я был еще ребенком.

Невесомый цветок внезапно становится тяжелым, как прошедшие десятилетия.

— Пожалуйста, возьмите, я боюсь ее сломать, — шепчет Екатерина, опасаясь своим дыханием повредить крошечный фрагмент наследия Тюдоров.

Король сравнивает ее с розой — пустой комплимент, — затем переводит фразу, нацарапанную его отцом на латыни рядом с изображением распятого Христа: «Артур, покойся с миром». Екатерина знает латынь не хуже короля, но неожиданно для себя самой не подает виду.

— Это о моем брате[28], — поясняет король.

Она кивает, осторожно касаясь паутины слов пальцем:

— О принце Артуре.

— Я тоже познал утрату, — говорит король.

— Да… — шепчет Екатерина.

— Ваш муж сильно страдал, но теперь он у Господа, а вам следует жить дальше.

Действительно ли Латимер у Господа? Или, учитывая обстоятельства его смерти, совсем в другом месте? Мучительно переживая о содеянном, Екатерина молчит, и король принимает это за восхищение. Может быть, она и впрямь немного восхищена. Сейчас, когда ей предстоит внести свою лепту в историю, Екатерина не знает, что и думать.

— Я хочу, чтобы вы стали моей королевой, — говорит король.

Это не вопрос и не предложение — у нее нет даже шанса солгать себе, что существует возможность отказа. Екатерина гадает, приходилось ли королю вообще хоть раз в жизни сталкиваться с отказом, а потом вспоминает Анну Болейн, которая, как говорят, сопротивлялась его ухаживаниям не один год. Он сходил с ума от желания — и, в конце концов, обезумел настолько, что отправил ее на плаху.

Екатерина замирает, думая о Сеймуре — об алых губах, длинных пальцах, пьянящем запахе, веселом смехе… Мысль о том, чем ей предстоит заниматься в качестве королевской супруги, вызывает отвращение. Однако отвечать необязательно — ведь король не задавал вопроса. Все уже решено.

— Нас обвенчают здесь, в Хэмптон-Корте, в июле, — сообщает король, крепко обняв ее за талию, и подробно описывает церемонию, псалмы, гостей, угощение.

Екатерина не слушает — она уже предчувствует его звериные объятия и пытается отогнать этот образ мыслями о драгоценностях, землях, титулах и славе семейства Парр. Увы, ничто не пересиливает ее отвращения.

— Ваше величество…

— Когда мы наедине, зовите меня Гарри, — перебивает он. — Теперь, когда мы помолвлены, у нас будет время получше узнать друг друга.

Каким-то чудом Екатерине удается улыбнуться. Король радостно хохочет, его рыхлые щеки подпрыгивают.

— Выпьем за это!

Тут же, словно по волшебству, в комнате появляется Хартфорд с кувшином вина и стеклянными бокалами. Екатерина гадает, было ли время его возвращения согласовано заранее; в конце концов, вся эта помолвка разыгрывается точно по сценарию, как в одном из маскарадных представлений Юдалла. Она замечает, что руки у Хартфорда совсем такие же, как у его брата, и вновь накатывает отчаянная тоска по Томасу. Некоторое утешение доставляет лишь мысль о том, что Анне Стэнхоуп придется пресмыкаться перед Екатериной, когда та станет королевой. Она упрекает себя за мелочность, однако ей отчаянно нужен повод порадоваться.

Бокалы венецианского стекла покрыты изысканным узором из виноградной лозы. Екатерине еще не доводилось пить из таких; ей нравится прохладное прикосновение стекла к губам, хотя вино оказывается неожиданно горьким. Король одним глотком опустошает бокал и швыряет в камин. Стекло со звоном разлетается на мелкие осколки, и Екатерина вздрагивает.

— Теперь вы! — приказывает король и дергает ее за руку. Бокал выскальзывает у нее из пальцев и разбивается о каминную трубу. — Выпей с нами, Нед! — приглашает король, обращаясь к Хартфорду, а потом поворачивается к Екатерине и, поблескивая заплывшими глазами, объявляет: — Можете сообщить своему брату, что он получит титул!

Самое время спросить о разводе — взять от этой ситуации все возможное. Однако Екатерина не находит в себе сил. Сейчас она не могла бы произнести ни слова, даже если бы захотела.

4

Хэмптон-Корт, Мидлсекс, июль 1543 года

Дот делает вид, что оттирает большой медный таз, хотя он уже сияет, да и вообще не нуждался в чистке. Зато это дает ей возможность краем глаза подглядывать за Уильямом Сэвиджем — так зовут кухонного клерка, чей образ поселился в ее сердце. Бетти просто подошла и спросила, как его зовут; сама Дот ни за что бы не осмелилась.

Теперь она притворяется, что чистит таз, чтобы провести рядом с Уильямом еще немного времени. Тот делает записи в книге и совсем не смотрит в ее сторону. Кудри то и дело падают ему на лоб, и он отбрасывает их локтем — вероятно, чтобы не измазаться чернилами, — а Дот представляет, каково это — запустить руки в его волосы. Наверняка на ощупь они мягкие и гладкие, как шелковые сорочки Екатерины.

Дот воображает, как он прижмет ее к себе и скажет… Что? Ему нечего сказать такой, как она. Глупая мечта!

От долгого натирания и без того чистой посудины кожу начинает саднить, и Дот сдается. Взяв таз под мышку, она выходит на двор в поисках Бетти. Та отлынивает от работы на сеновале над конюшнями.

— Снова ошивалась возле Уильяма Сэвиджа? — спрашивает Бетти, пихая Дот локтем. — Чего бы не предложить ему пообжиматься? Ты же хочешь?

— Не могу, — качает головой Дот. Если бы в ее мире все было так просто, как в мире Бетти!

— Тогда споткнись перед его столом и нечаянно вырони из платья титьку, — хихикает Бетти.

— Ой… Прошу прощения, любезный господин, — подхватывает Дот, тоже хихикая. — Я поскользнулась на масле.

— Давай-ка я уберу ее обратно в платье, — басит Бетти, изображая Уильяма, и обе хохочут, пока не начинают задыхаться.

— С чего бы образованному заинтересоваться такой, как я? — отсмеявшись, говорит Дот.

— Ты служишь будущей королеве! Любой из кухонных рад будет с тобой пообжиматься. Не замуж ведь ты собралась!

— И то верно, — соглашается Дот, хотя мечтает-то именно о замужестве, и пусть Уильям Сэвидж не перемолвился с ней ни словечком, она ничего не может с собой поделать. Дот прекрасно понимает, что каждый сверчок должен знать свой шесток, однако даже думать не хочет о конюхах и рассыльных.

— Можешь взять хоть вон того! — И Бетти указывает на пронырливого распорядителя винного погреба, который славится своей любовью подглядывать за девушками.

— Фу! Тогда ты бери Большого Барни!

И они снова хохочут, потому что Большой Барни — придурковатый золотарь.

— Хотела бы я тоже служить знатной даме, а не скрести с утра до ночи проклятые кастрюли! — вздыхает Бетти.

Однако обе понимают, что Бетти не годится в горничные — слишком она груба и несдержанна на язык. Правда, в душе Дот немного ей завидует: ведь она может каждую ночь спать с кухонными парнями. Дот тоже хотелось бы попробовать хоть разок — не просто поцеловаться, как с Гарри Дентом, и не потискать друг друга, как с Джетро, а по-настоящему. Однако приходится довольствоваться невинными мечтами о Уильяме Сэвидже. Не исключено, что однажды он все-таки поднимет голову от своих книг и улыбнется ей, а она улыбнется в ответ. От одной этой мысли теплеет в груди.

— Ладно, леди Латимер меня хватится. — Дот встает и отряхивает платье от сена. — В волосах нет?

Бетти вытаскивает соломинки из ее чепца. Дот спускается по лестнице, снова отряхивается, берет под мышку медный таз и возвращается в покои Екатерины.

* * *

Маргарита поднимает голову от мотков шелковых вышивальных нитей.

— А вот и Дот! Где ты была? Матушка хочет, чтобы ты затопила камин.

— Камин — в июле?

— Так пожелал король.

— Король?

— Он сейчас там с ней.

— Там?! — Дот, вытаращив глаза, указывает на дверь. — Разве ж я могу…

Неожиданно она чувствует себя очень маленькой. Дот почти ничего не боится на этом свете, однако мысль о том, чтобы встретиться с королем, вызывает у нее тошноту.

Маргарита наматывает зеленую нитку на ладонь, аккуратно перевязывает посередине и кладет в корзину для шитья. Рядом лежит кусок ткани, натянутый на пяльцы. Узор для вышивания уже нанесен, и Дот, даже не умея читать, понимает, что это переплетенные латинские инициалы «H» и «K» — Генрих и Екатерина.

— Жаль, что нельзя повернуть время вспять, — вздыхает Маргарита, и по ее лицу пробегает тень. Наверное, она пытается вспомнить, когда в последний раз все было просто и куда пришлось бы поворачивать стрелку часов.

— Все не так уж плохо! — утешает Дот. — Кругом такая роскошь, а ваша матушка скоро станет королевой.

Тут же вспоминаются две другие королевы, которых тоже звали Екатеринами. Что-то сталось с инициалами, которые вышивали к их свадьбе?..

— Что же тут хорошего? — фыркает Маргарита.

Как-то раз Екатерина сказала, что Маргарита — пессимистка. Дот тогда пришлось спрашивать, что это значит. Быть пессимисткой нелегко. Впрочем, чего еще и ждать, когда с тобой случается такое, как в Снейпе.

— Займись камином, — напоминает Маргарита и удивленно приподнимает брови, заметив в переднике Дот соломинку.

— Это не то, что вы подумали, — поспешно оправдывается Дот.

— Мне все равно, — пожимает плечами Маргарита. — Ведерко с углем там.

— С углем? — озадаченно переспрашивает Дот.

— Король предпочитает уголь. В тепле у него меньше болит нога.

Должно быть, страх написан у Дот на лице, потому что Маргарита добавляет:

— Не волнуйся. Просто сделай глубокий реверанс и ничего не говори. Скорее всего, он вообще не обратит на тебя внимания.

Дот не знает, как выглядит король, — не видела его даже издалека, хотя столько времени провела во дворце. Она представляет его, как на гравюрах, где он величественно стоит, широко расставив ноги и подняв голову, словно ничто в мире ему не страшно.

— Привыкай, — советует Маргарита. — Через несколько дней она станет его женой.

Дот берет ведерко, трутницу, каминную метелку и, глубоко вздохнув, стучится в дверь внутренних покоев.

— Войдите, — откликается негромкий голос Екатерины.

Дот поднимает щеколду и толкает тяжелую дверь плечом. Ведерко с углем звякает, Дот, краснея, бормочет извинения и опускается на колени. Екатерина и король сидят у окна — она на скамеечке, он на деревянном стуле. Его нога лежит у нее на коленях. К великому облегчению Дот, король не смотрит, кто вошел, и даже не прерывает разговора — будто ее и вовсе не существует. Екатерина с улыбкой кивает и жестом приказывает встать.

Раскладывая уголь в камине, Дот поглядывает на странную пару. Огромная рука короля покоится на колене Екатерины. Хотя он и на короля-то не похож — просто обрюзглый старик, совсем не величественный, и Екатерина годится ему в дочки или племянницы.

Раньше Дот никогда не топила камин углем, но совета спросить не у кого, поэтому она кладет побольше растопки и надеется на лучшее. Вытерев перепачканные углем руки о передник (хорошо еще, если лицо не измазано!), она берется за огниво.

Все это время король продолжает говорить.

— Порой я гадаю, Кит, на что похожа обычная жизнь…

Оглянувшись, Дот видит, как Екатерина гладит его по бороде. Трут загорается от искры, Дот раздувает огонь и бросает трут в камин, прислушиваясь к утробному голосу короля.

— …жизнь, в которой люди не стараются говорить мне только то, что я, по их мнению, хочу услышать.

— Гарри… — начинает Екатерина, и Дот удивляется, что кто-то может называть короля таким обыкновенным именем. — Возможно, люди стараются вам угодить, потому что боятся.

Король ерзает в кресле, и оно громко стонет под его тушей.

— Этот флорентиец… забыл, как его зовут, в последнее время у меня плохая память на имена, — так вот, он писал, что правителя должны бояться, а не любить. Однако внушать постоянный страх так тяжело! Ради этого мне приходилось… — Он умолкает на полуслове.

— Его зовут Никколо Макиавелли, — напоминает Екатерина; Дот понятия не имеет, кто это такой. — Всем нам случается совершать поступки, тревожащие совесть.

— А вот ты не пытаешься мне угодить, Кит. Ты единственная не боишься говорить правду. Поэтому-то я тебя и приметил.

Дот раздувает огонь, и угли разгораются.

— Я стараюсь быть честной, Гарри. Ведь этого от нас хочет Господь, разве не так?

Король потирает шею.

— Тебе не дует, Кит?

— Нет, но окно приоткрыто — должно быть, есть сквозняк.

Король встает, чтобы закрыть окно. Створку заклинивает, и он дергает так, что одно из стекол трескается, а щеколда отрывается от рамы.

— Чертово окно! — вопит король и лупит щеколдой по подоконнику так, что в дереве остаются вмятины. Во все стороны летят щепки.

Дот съеживается в углу и зажмуривается, надеясь, что он ее не заметит. Стук щеколды о подоконник напоминает удары молотка по черепу.

— Полно, Гарри, — ласково говорит Екатерина, гладя его по плечу.

Лицо у короля посинело от гнева, на лбу выступил пот. Он полностью захвачен своими чувствами, словно огромный ребенок.

— Давайте я уберу. — И Екатерина пытается отнять у него оторванную щеколду.

Однако король яростно швыряет щеколду в сторону камина, где сидит на корточках Дот. Та успевает отклониться, и щеколда с оглушительным грохотом врезается в ведерко для угля. Сердце у Дот стучит, как кузнечный молот, а руки трясутся так, что едва удерживают каминную метелку. Встать и уйти она не решается, боясь привлечь к себе внимание.

Тяжело дыша, король опускается на стул и закрывает лицо руками. Екатерина, успокоительно воркуя, гладит его по плечам, а сама бросает на Дот вопросительный взгляд. «Ты в порядке?» Дот кивает, и Екатерина прикладывает палец к губам.

Король даже взглядом не удостаивает служанку, которую едва не убил. Подняв голову, он бормочет:

— Порой я сам себя боюсь, Кит. — На лице у него написано отчаяние. — Гнев охватывает меня, и я становлюсь другим человеком! Как будто мной овладевает злой дух.

Екатерина что-то шепчет в ответ, поглаживая его по руке.

— Иногда мне кажется, что я схожу с ума. Англия лежит у меня на плечах тяжелым грузом.

Некоторое время он молчит, теребя драгоценный камень на своем дублете, а потом продолжает полушепотом:

— Что же я натворил, порвав с Римом… Самое сердце Англии расколото на части…

Дот и в голову не приходило, что король может в чем-то сомневаться, как обычный человек. Разве он не исполняет Божью волю?

— С прошлым нужно смириться, — говорит Екатерина. Она часто это повторяет, особенно в разговорах с Маргаритой. — Такие серьезные перемены, каких добились вы, Гарри, под силу лишь самым отважным правителям.

При этих словах король будто вырастает, и в глазах у него загорается огонь.

— Я твердо верю, что Господь на вашей стороне, — добавляет Екатерина.

— Он дал мне сына — это несомненный знак его милости.

— И какого сына!

— А ты подаришь мне сына, Кит? — спрашивает король, как мальчик, клянчащий сладости.

— Если будет на то Божья воля, — откликается Екатерина с улыбкой, однако Дот, тихонько уходя из комнаты, видит, как по лицу ее пробегает тень.

* * *

— Нам пожаловано аббатство в Уилтоне, — сообщает Анна. Они с Екатериной сидят у окна и рассматривают жемчужную вышивку на свадебном платье.

— И ты будешь там жить? — спрашивает Екатерина. Мысль о том, что сестра похоронит себя в отдаленном Уилтшире, мучительна.

— Не хотелось бы. Как подумаю о том, какая резня творилась в аббатствах… — признается Анна.

— В Уилтоне все прошло мирно. Настоятельница охотно передала аббатство государству и получила пенсию.

Екатерина невольно задумывается о множестве других великих аббатств, обращенных в руины, о замученных монахах, о разорении церквей — все по милости Кромвеля и именем короля. Она вспоминает рассказ Латимера о повешенных монахах с распоротыми животами: не менее двух десятков болтались на ветвях около аббатства в Фаунтинс.

— Рада слышать, однако я все же останусь при дворе — муж не любит меня отпускать. И потом, я хочу быть рядом с тобой!

— Видит Бог, ты мне понадобишься!

Екатерина обводит взглядом покои, полные малознакомых ей дам. Она понятия не имеет, кому они служат.

Дамы вяло обмахиваются веерами в тщетной попытке разогнать июльский зной. По комнате кружат три жирных мухи, и время от времени кто-нибудь пытается прихлопнуть одну из них веером. Екатерина встает и открывает окно, чтобы впустить в комнату немного свежего воздуха.

Весь день во дворец прибывают люди — на свадьбу. Чем станет она для Екатерины — благословением или проклятием?.. Хочется откровенно поговорить с сестрой, однако рассказывать придется так много: о Мергатройде, о Латимере, о своих ужасных грехах, о Сеймуре, чей образ Екатерина еще хранит в своем сердце, об отвращении к королю… Все это тесно связано между собой, одно событие ведет к другому, и направляет их единая воля, божественная или дьявольская — неведомо. Екатерина не в силах облечь свои мысли в слова. Она боится, сама не зная чего. Страх, не имеющий формы, разлит в воздухе.

— Я могла бы приказать тебе остаться! — беззаботно говорит Екатерина, подталкивая сестру локтем. Может, если притвориться бесстрашной, ей удастся убедить в этом саму себя?..

— Подумать только, Кит, ты станешь королевой! — восклицает Анна, как будто только сейчас это осознала.

* * *

В последние несколько недель Екатерина занималась назначениями. Она оставила при себе Дот, хотя благородные дамы пытались протолкнуть на ее место своих дочерей и были оскорблены таким выбором. Их льстивые комплименты и дары Екатерина отклонила с любезной улыбкой, тем более что представленные ей девицы — застенчивые и еще совсем юные — всем своим видом излучали желание остаться дома с братьями и сестрами, а не прислуживать королеве.

Екатерина призвала свою любимую кузину Елизавету Чейни и подругу детства — самоуверенную Лиззи Тирвитт, а еще кузину Мод и старую подругу матери, Марию Вуттен, которая была при дворе, сколько Екатерина себя помнит. Еще она послала в Снейп за женой своего пасынка, Люси, — хотя бы ради того, чтобы дать той передышку от мужа (Джон-младший, увы, не лучший из мужчин). Всем своим дамам Екатерина подарила платья из хорошего черного бархата, чем разочаровала короля, который назвал их вороньей стаей; он, верно, предпочел бы стаю нарядных щеглов, которых так приятно запечь в пироге.

Милого Хьюика Екатерина назначила личным лекарем, что пришлось королю по вкусу. Он счел это своей заслугой — и, пожалуй, не без оснований. Должно быть, король по-прежнему расценивает Хьюика как своего соглядатая при Екатерине, однако тот теперь всецело принадлежит ей и — она чует нутром — никогда ее не предаст. К тому же поводов для предательства пока нет. Впрочем, при дворе порой не нужен даже повод, и Екатерина начинает к этому привыкать. Привыкать к придворным льстецам, желающим чего-то от нее добиться; к художникам и ремесленникам; к виноторговцам и проповедникам; к важным дамам и графиням, прежде безучастным, а ныне добивающимся ее внимания.

Хьюик познакомил Екатерину со своим возлюбленным, Николасом Юдаллом — востроглазым ученым с ядовитым чувством юмора и скандальной репутацией. Когда Юдалл выкатил глаза и искривил губы в презрительной улыбке, изображая Стэнхоуп, Екатерина сразу его полюбила. Юдалл пишет пьесы и философские трактаты, ставит изощренные маскарадные представления, а больше всего любит глубокие разговоры на разные темы.

Екатерина решила, что, раз уж ей не достался Сеймур и приходится выходить замуж против воли, она будет хотя бы наслаждаться новым положением и окружать себя интересными людьми. А еще постарается использовать это положение во благо и не терять голову.

* * *

Объявляют о прибытии леди Марии. Она медленно вступает в покои, покачивая раззолоченными юбками; на шее у нее затейливое ожерелье. По правую руку от леди Марии идет Сюзанна Кларенсье, по левую — леди Елизавета. Той еще нет и десяти, однако ростом она уже почти сравнялась с Марией и держится так, что выглядит старше своих лет. Густые огненно-рыжие волосы обрамляют бледное лицо с сияющими темными глазами и идеальными розовыми губами. Она одета в простое платье из темно-синей тафты, выгодно подчеркивающее ее яркую внешность, и сжимает в тонких пальцах книгу.

Елизавета несет себя как настоящая принцесса — с гордо поднятой головой и невозмутимым лицом. Если Мария выдает свою неуверенность слегка опущенными плечами и подозрительным взглядом, то в Елизавете ничто не говорит о статусе незаконнорожденной. Она очень похожа на молодого короля, и Екатерина гадает, пойдет ли ей это на пользу.

Три дамы останавливаются перед Екатериной и приносят ей любезные поздравления.

— Завтра вы станете моей мачехой, — с усмешкой замечает леди Мария. — Моя предыдущая мачеха была младше меня на добрые десять лет. — И она разражается саркастическим смехом. Мария раньше никогда не говорила о предыдущем браке короля — должно быть, это больная тема, ведь ей самой давно пора замуж. — Вы хотя бы старше меня на четыре года… И мы с вами друзья.

— Мы действительно друзья! — Притянув Марию к себе, Екатерина целует ее, и та смягчается. — Я сделаю все возможное, чтобы… — Екатерина подбирает слова, пытаясь тактично выразить свое намерение снять с Марии клеймо незаконнорожденной, — …поспособствовать решению вашей проблемы.

Впервые за долгое время улыбнувшись искренней улыбкой, Мария подталкивает вперед Елизавету.

— Я буду счастлива называть вас матушкой, — объявляет та и принимается декламировать стихотворение на латыни — так естественно, словно это ее родной язык.

Все дамы впечатлены и не могут оторвать от Елизаветы глаз, однако Марии не удается скрыть презрительную усмешку — ведь именно мать Елизаветы стала причиной падения ее собственной матери. Екатерина дает себе клятву добиться для королевских дочерей примирения не только с отцом, но и между собой.

Прибывают еще несколько дам, в том числе две племянницы короля. Маргарита Дуглас — дочь старшей сестры Генриха, супруги короля Шотландии. Она одета в платье из зеленой парчи, расшитой золотом, и держит маленькую собачку. Шаловливый блеск глаз Маргариты подтверждает ее репутацию своевольницы. Фрэнсис Брэндон ждет ребенка и передвигается с трудом, однако и с достоинством. Фрэнсис принципиально разговаривает только по-французски, напоминая всем, что ее мать, младшая сестра короля Мария, когда-то была королевой Франции. Екатерину забавляет, что эти важные дамы, самые знатные в стране, склоняются перед ней — простой дворянкой из рода Парр, который стоит гораздо ниже по рождению.

Стэнхоуп, разряженная в малиновый дамаст с белым атласом и тяжелый, расшитый драгоценностями арселе, сухо улыбается. Своим нарядом она пытается перещеголять всех дам. Для нее знатность всегда имела огромное значение, и даже в детстве она задирала нос перед Екатериной. Видеть, какого труда стоит ей эта натянутая улыбка, доставляет Екатерине некоторое удовольствие.

Здесь и Кэт Брэндон в небесно-голубом парчовом платье, оттеняющем ее темные глаза. Кэт ничуть не гордится титулом герцогини Саффолк и не заботится о своем положении на иерархической лестнице.

Неподалеку переминается с ноги на ногу Маргарита. От жары влажные темные волосы прилипли ко лбу, на лице написана глубокая озабоченность — она не любит таких больших сборищ и явно предпочла бы сейчас сидеть в прихожей с Дот. Кэт берет Маргариту за руку и подводит ее к Екатерине.

— В чем дело? — спрашивает та.

— Когда вы станете королевой, как мне вас называть? «Ваше величество»? — спрашивает Маргарита дрожащим голосом. В последние дни она то и дело задает подобные вопросы.

— Так называют только короля. А к королеве, если не ошибаюсь, следует обращаться «мадам» или «ваша светлость». Спросим у сестры, она знаток протокола.

— При повседневном общении — «мадам», официально — «ваше высочество», — вмешивается Стэнхоуп, которая, должно быть, подслушивала. — Хотя одна из королев настаивала, чтобы к ней всегда обращались «ваше высочество».

Все понимают, что речь о матери Елизаветы, чье имя запрещено упоминать публично.

— В любом случае, Мег, наедине мы с тобой будем общаться как обычно, и ты можешь по-прежнему называть меня матушкой.

Маргарита робко улыбается.

— К тому же, — подмигнув, продолжает Екатерина, — ты еще можешь выйти замуж за какого-нибудь маркиза, и тогда нам придется обращаться к тебе «миледи».

Улыбка Маргариты тут же тускнеет, и Екатерина осознает свою ошибку.

— Зачем ты ее дразнишь! — упрекает Анна.

— Я ни за кого не выйду замуж, матушка, даже за герцога! Я намерена всегда оставаться при вас.

— Однажды какой-нибудь мужчина может похитить твое сердце, — замечает Кэт Брэндон, и Екатерина с мучительной болью думает о Томасе, который покоряет дам где-то за границей.

— Не бывать этому! — возражает Маргарита со слезами на глазах.

— Я пошутила, — успокаивает ее Кэт. — Полно, полно! Не забывай о чтении. — Она вручает Маргарите стопку листов.

— Что это? — спрашивает Екатерина.

— Миледи Саффолк попросила, чтобы я прочла это вам, — бормочет Маргарита, взяв себя в руки.

Дамы стекаются поближе, подобно стае пестрых птиц. Королю наверняка понравилось бы это зрелище. Ближе всех стоит Елизавета, и Маргарита, явно очарованная, смотрит на нее во все глаза.

— Миледи Саффолк поручила мне прочесть это в честь вашей свадьбы, — наконец объявляет она, покраснев до ушей.

Чтобы приободрить падчерицу, Екатерина берет ее за руку и замечает, что ногти, которые несколько недель назад были обкусаны под корень, теперь отросли. Возможно, это знак того, что Маргарита начинает наконец забывать о прошлом.

Дамы рассаживаются по скамеечкам, а те, что помоложе, садятся прямо на турецкий ковер — подарок от посла испанского императора. Маргарита остается стоять. Она глубоко вздыхает, и Кэт Брэндон начинает хихикать. Ее смех подхватывают остальные.

— Arrêtez[29]! — приказывает Фрэнсис Брэндон.

Смех стихает. Маргарита откашливается и начинает:

— «Пролог к рассказу Батской ткачихи»[30].

— Кэт, ты ехидна! — с громким смехом перебивает Екатерина.

— Меня подговорил Юдалл, — признается Кэт. — Мы сочли это подходящим рассказом, учитывая, что Батская ткачиха была четырежды вдовой и пять раз выходила замуж.

Все смеются, даже Стэнхоуп, не склонная к веселью. Вряд ли многие дамы читали Чосера, однако Кэт, видимо, вкратце пересказала им историю.

— А Николас Юдалл хитрец! — смеется Екатерина. — Где ты взяла текст? Он раздобыл?

— Позаимствовала — скажем так — из библиотеки мужа.

— Будем надеяться, что он не узнает, не то сочтет тебя развращенной и захочет развестись. И вообще, — продолжает Екатерина с притворным возмущением, — тебе разве неизвестно, что я похоронила всего лишь двух мужей и выхожу за третьего?

По комнате снова прокатывается смех, но вскоре смолкает, заглушенный шумом со двора. Кто-то кричит:

— Миледи Латимер! Миледи Латимер!

Раздается цокот копыт и бряцание мечей. Улыбка тут же исчезает с лица Екатерины — звуки напоминают ей о Снейпе. Маргарита бледнеет и принимается грызть ноготь на большом пальце.

— Это король! — восклицает Маргарита Дуглас. Она взволнована, хотя король — ее родной дядя.

Екатерина подходит к окну, натягивая маску покорной, милой и веселой жены, словно играет роль в одном из маскарадных представлений Юдалла.

— Ваше величество! Чему обязана я этой честью?

В раззолоченных одеждах, заляпанных грязью, король сидит верхом на огромной чалой кобыле. Его окружает дюжина кавалеров — главным образом супруги собравшихся здесь дам. Рядом с королем гарцует Саффолк — седой и старый; Кэт Брэндон он годится скорее в дедушки, чем в мужья. По другую руку — Хартфорд, муж Стэнхоуп, пытается совладать с норовистым конем. Уильяма Парра в свите короля нет — он снова послан на границу, держать шотландцев в узде, и не будет иметь удовольствия своими глазами увидеть свадьбу сестры. Зато его друг Суррей здесь и приветливо улыбается Екатерине.

Шесть черных борзых лежат на земле с высунутыми языками и часто дышат, измученные жарой. Когда неподалеку пробегает кролик, лишь один из псов бросается следом, однако быстро устает от погони и смешно падает в прохладную траву, предоставляя кролику скрыться в кустах.

— Мы возвращались с охоты и захотели повидаться с нашей прекрасной женой накануне свадьбы! — объявляет король.

Екатерина приседает в реверансе и машет рукой, а сама гадает, кого он имеет в виду под королевским «мы» — себя и Господа или две стороны своей личности? Будет ли он называть себя «мы» даже в спальне?..

Мысль о спальне вызывает тошноту. Екатерина поделилась своими переживаниями с Хьюиком, и тот посоветовал воскурять ароматные масла, чтобы заглушить запах, держать глаза закрытыми и думать о другом. Они посмеялись над этим советом, но чем ближе брачная ночь, тем меньше у Екатерины остается поводов для смеха. Словно молитву, она твердит себе: «Это мой долг».

— Ваше величество оказывает мне большую честь! — восклицает Екатерина, возвращаясь в настоящее.

Двое слуг вносят на двор небольшого пятнистого оленя, привязанного к шесту; голова безвольно повисла, глаза уставились в пустоту. Екатерина легко переносит вид крови, однако сейчас отводит взгляд, не в силах смотреть на мертвую тушу.

— Отнесите в личную кухню королевы! — приказывает король. — Это наш подарок будущей жене.

* * *

Екатерина молча продевает руки в рукава нового платья. Слова не нужны. Ритуал одевания многократно отработан, и, хотя у нее теперь четыре новых горничных для одевания, она предпочитает Дот.

Дот знает каждый изгиб тела своей госпожи. Она выдергивала ей капризные волоски на лбу; подстригала ногти и вычищала из-под них грязь; подравнивала жесткие волосы внизу, дивясь их рыжине; стирала кровавые тряпки после месячных; терла пемзой грубую кожу стоп; умащала тело мазями; расчесывала волосы — по сто взмахов щеткой утром и вечером, — снимала вшей, наносила масло лаванды, заплетала и закалывала прическу; умывала глаза после сна; прикладывала примочки к волдырям; омывала ноги в холодной воде жарким летом; одевала Екатерину в платья и арселе, шнуровала туфли и ночные сорочки.

Она накладывает румяна, и глаза Екатерины разгораются, как река на закате, когда солнце опускается в волны. Дот нравится вечерами сидеть на берегу Темзы, смотреть на лодки и гадать, куда они плывут. Она знает, что где-то далеко река впадает в море, где огромные корабли могут плыть неделями, не встречая земли. Чудеса! В длинной галерее есть картина, на которой изображены галеоны, высокие, как собор, в бурном океане. Теперь, когда Дот живет во дворце, служит будущей королеве и каждое утро больно щиплет себя, проверяя, не сон ли это, мысль о том, что когда-нибудь ей доведется увидеть море, уже не кажется невероятной. Не осталось почти ничего невероятного — кроме разве что улыбки Уильяма Сэвиджа, который по-прежнему не замечает Дот.

Екатерина опускается на колени у деревянного алтаря в дальнем конце комнаты и шевелит губами в молитве. Дот гадает, о чем она молится — не лишиться головы, как остальные королевы?.. Если долго об этом думать, становится тошно.

Черный атласный халат Екатерины поблескивает, как патока; распущенные волосы напоминают цветом горько-сладкое повидло, что делают на дворцовой кухне. Екатерина похожа на Гвиневеру или Изольду; от одного взгляда на них мужчины сходили с ума.

Дот вытирает пыль со столика, на котором разложены гребень слоновой кости, щетка для волос в серебряной оправе, флакон с пряно пахнущим маслом и тяжелое ожерелье, прошлым вечером натершее Екатерине шею докрасна. Ожерелье усыпано камнями размером с ноготь большого пальца, цветом похожими на сырые почки. Дот укладывает его в футляр, и оно идеально ложится в бархатистые углубления, словно горошины в стручке. При этом она смахивает локтем бутылек розовой воды, и тот с грохотом катится по полу. Пробка вылетает, вода течет, просачиваясь сквозь половицы. Комнату наполняет аромат роз. Наклонившись за бутыльком, Дот замечает, что надела разные чулки. Как, скажите на милость, ей удается справляться со своими обязанностями, когда она даже одеться нормально не может?

— Что такое? — спрашивает Екатерина, прервав молитву.

— Простите, миледи, я уронила розовую воду!

— Не переживай, Дот, теперь у нас будут реки розовой воды!

Обе смеются. Похоже, Екатерина только сейчас в полной мере осознала преимущества своего нового положения: отныне она сможет получить все, что пожелает, невзирая на цену.

Свадебное платье разложено на кровати. Чудесная красно-золотая ткань расшита жемчугом и драгоценными камнями. Платье такое тяжелое, что из гардероба его пришлось доставать вдвоем.

— Помоги мне надеть нижнее платье, а потом мы позовем на помощь Анну и Мег.

Дот помогает Екатерине одеться и туго затягивает шнуровку на спине. Ткань еще пахнет утюгом; шелест жесткой тафты похож на хлопанье крыльев. Дот надевает на госпожу вышитые рукава и аккуратно пришнуровывает их, чтобы бантики не торчали из-под верхнего платья.

— А знаешь, Дот, что напророчил астролог, когда я была младенцем? — спрашивает Екатерина.

Дот с полным ртом булавок вопросительно мычит.

— Что однажды я буду королевой! Это стало семейной шуткой, и меня вечно дразнили «ваше величество», когда я зазнавалась. Нам было очень смешно, потому что это казалось невероятным. — Екатерина умолкает, задумавшись о чем-то — возможно, о красавце Томасе Сеймуре, который исчез и больше не давал о себе знать. — Жизнь порой складывается самым неожиданным образом. Иногда я думаю, что Господь любит посмеяться.

Дот не понимает, что смешного в свадьбе с королем, особенно таким.

Она зовет Анну и Маргариту, вместо они надевают на Екатерину тяжелое платье, расшитое золотом и усыпанное бриллиантами, как звездное небо, а та даже не дрогнет, будто оно легкое, как перышко. Екатерина приглашает в покои молодых фрейлин; те давно толпятся у дверей и щебечут, как стая воробушков. Они совсем не замечают Дот — не знают, как обращаться с девушкой, которая не выше служанки по происхождению, но дорога будущей королеве, как дочь. Дот все равно — она привыкла и знает свое место, хотя ей известно, что некоторые, попав ко двору, стараются пролезть как можно выше. Например, Кромвель был сыном не то пивовара, не то купца, а Уолси[31], про которого Дот мало слышала, но знает, что он был кардиналом — самым важным человеком в церкви, кроме папы римского, — так вот, этот самый Уолси был сыном мясника. Конечно, и тот, и другой плохо кончили, однако об этом Дот старается не думать.

Екатерина полностью одета; и как только ей удается сохранять невозмутимость в июльскую жару, которая подогревается жаром, идущим с личной кухни прямо под ее покоями? Запах вареной капусты, просачиваясь сквозь половицы, заглушает аромат пролитой розовой воды. Дот берет вязанку лаванды и разбрасывает ее по комнате. Маргарита заплетает Екатерине волосы, закалывает на затылке и закрепляет лентами. Анна достает из футляра свадебный арселе. Дот его уже видела и даже надевала, пока никого не было в комнате; тяжелый убор, расшитый золотом и бриллиантами, больно сжимал виски.

Екатерина улыбается, хотя левую руку стискивает в кулак так сильно, что костяшки похожи на орехи.

— Я готова, — объявляет она, беря молитвенник.

Маргарита бледна, как утопленница.

— Благодарю вас, дамы, — говорит Екатерина и, плавно ступая, выходит из комнаты в своем пыточном платье. Ее левая рука по-прежнему сжата в кулак. Маргарита и Анна идут следом.

Церемония состоится в кабинете королевы, и никого из горничных на нее не допустят. Присутствовать будут всего тридцать человек — совсем не то, чего ждешь от королевской свадьбы. Никаких тебе толп народа и торжественной процессии по улицам города.

Дот гадает, о чем думает Екатерина — о Томасе Сеймуре? Король, конечно, важная персона, однако на самом деле всего лишь толстый старик в раззолоченных одеждах, с дурным запахом и отвратительным нравом. При мысли о том, что Екатерине придется делить с ним постель, по коже у Дот ползут мурашки.

* * *

В кабинете королевы невыносимо душно. Епископ Гардинер бубнит молитвы. Он благостно улыбается, однако в глазах мерцает хитрый огонек, и Екатерина вновь вспоминает о певчем со сломанным пальцем.

Гардинер говорит:

— In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti[32].

Собравшиеся откликаются:

— Amen[33].

Слева от Екатерины выстроились певчие в белых одеяниях. Для гостей места почти нет, и она чувствует, как напирают сзади. Мысли блуждают, невозможно сосредоточиться на службе. Платье тяжело давит на плечи; Данте не зря писал о свинцовых мантиях лицемеров. Разве не лицемерие — выходить за одного, когда сердце отдано другому?.. Впрочем, не она первая.

Посмотреть на короля Екатерина не решается. Он шумно дышит, и исходящий от него аромат амбры соперничает с дымом ладана, отчего в маленькой комнате становится душно.

Гардинер произносит:

— Hoc est autem verbum Domini[34].

Присутствующие откликаются, как откликались сотни тысяч раз:

— Deo gratias[35].

Екатерина думает об обете, который ей предстоит принести, о Господе, который насквозь видит ее запятнанную грехами душу, и в очередной раз гадает, не является ли эта раззолоченная клетка ее наказанием. Корсет зашнурован так, что тяжело дышать, колени болят, даже несмотря на подстеленную бархатную подушечку. Екатерина боится, что, поднявшись, упадет в обморок и испортит страницу истории, на которой навсегда будет вписано ее имя.

Она закрывает глаза и думает о Томасе, о том, что рядом с ней сейчас мог бы быть именно он, если бы судьба распорядилась иначе. Мысли терзают плоть. Тот уголок сердца, в котором таится любовь, омертвел от мук, и Екатерина уже почти не чувствует боли. Несколько недель после отъезда Томаса она ждала письма, какой-нибудь мелочи — любого знака, подтверждающего, что он все еще думает о ней. Ничего не пришло. Она убеждает себя, что Томас боится гнева короля, однако в душе опасается худшего. У нее нет права на его сердце. Она представляет Томаса любезничающим с красивыми дамами, но тут же отгоняет эту мысль и старается сосредоточиться на двух своих предыдущих свадьбах.

* * *

Екатерина была даже младше Маргариты, когда отправилась из Рай-Хауса в Линкольншир, чтобы стать женой Эдуарда Боро. Тогда она не сомневалась — вся ее жизнь была подготовкой к браку, и в пути на север она не боялась свадьбы с незнакомцем. Эдуард был красивым, стройным и милым, как щенок. До свадьбы Екатерина виделась с ним лишь один раз, недолго и формально, однако он прислал портрет, который она хранила под подушкой.

— …hoc est autem verbum Domini.

— Deo gratias.

Как невинна она тогда была, как простодушна! А теперь ей не осталось ничего, кроме честолюбия.

Свой первый брачный обет Екатерина принесла, не задумываясь, однако два года спустя Эдуарда Боро опустили в сырую землю, а следом — ее матушку. За несколько месяцев потерять мужа и мать, остаться одной на свете в девятнадцать лет — ей казалось, что большего горя быть не может. Как она ошибалась!

Следующим стал Латимер. Полюбить его вышло легко. С ним было безопасно, и Екатерина любила его, как отца, а он ее — как женщину. Когда Латимер приносил обет в часовне Снейпа, в глазах у него стояли слезы — а ведь Екатерина думала, что мужчины неспособны плакать. Как мало она тогда знала!

* * *

Мысли вьются, словно вороны вокруг дерева. Гардинер умолкает, и певчий заводит «Kyrie eleison»[36]. Его голос, чистый, как бриллиант, эхом отражается от сводов и уносит Екатерину куда-то вдаль. Король берет ее за руку, и она, открыв глаза, видит, что он тоже очарован пением. На его губах играет улыбка, и сейчас это не король, а просто никем не понятый старик. Может быть, Екатерина сумеет полюбить его как отца? Порой ей кажется, что да. Однако невозможно забыть о том, что иногда он ведет себя как огромный ребенок в припадке бешенства, — забыть о другой стороне его личности, хвастливой, тщеславной и злопамятной. Сложить из этих двух частей целостный образ не удается.

Интересно, думает ли сейчас король о тех брачных обетах, которые приносил в предыдущие пять раз?..

Алтарь застилают белой тканью, ставят на него дискос с просфорой и потир. Екатерину охватывает страх, внутри у нее беззвучно кричит тихий голос, как во сне. Она не отрывает глаз от гостии. Раздается удар колокола, звучит благословение.

— …corpore Christi[37].

Со звоном и плеском наполняется потир. Екатерина провожает его глазами.

— …sanguine Christi[38].

Неужели король, умный человек, действительно верит, что в этот момент вино становится кровью Христовой?.. Со времени помолвки они говорили о многом, однако вопросов веры еще не касались. Предполагается, что Екатерина верит так же, как Генрих — только во что именно он верит? Мессу теперь снова проводят на латыни — и не скажешь, что за плечами десять лет реформ. К старости король стал консервативен.

Кадило, с негромким позвякиванием раскачиваясь на цепи, наполняет помещение благоуханным дымом. Наверняка король боится встречи с Создателем после всех тех злодеяний, что были совершены ради англиканской церкви от его имени. Екатерине больно думать о том, какую тяжелую ношу он несет.

Гардинер кладет гостию ей на язык, и хлеб прилипает к пересохшему небу. Отчаянно хочется пить. Вот бы сейчас отобрать у Гардинера потир и осушить его одним глотком!.. Однако при мысли о том, что это кровь, Екатерине становится дурно, и она с трудом напоминает себе, что это всего лишь освященное вино.

Когда Екатерина встает, в глазах темнеет, и она хватается за скамеечку для молитвы, чтобы не упасть. Голос короля, произносящего брачный обет, доносится будто с другого конца длинного тоннеля. Не сознавая происходящего, Екатерина повторяет обет за Гардинером, как попугай.

— …ego tibi fidem[39]…

На пальце у нее оказывается кольцо, и король прижимает свои мокрые губы к ее губам. Екатерина зажмуривается. Свершилось: теперь она королева.

Все присутствующие смотрят на нее с улыбкой. О чем они думают — не о глупышке ли Екатерине Говард, с криками метавшейся по длинной галерее неподалеку от этого кабинета? Или, может быть, о свадьбе с Анной Клевской, когда Генрих сквозь зубы выплевывал слова обета? Или об Анне Болейн, которая несколько дней дожидалась прибытия палача из Франции?

Маргарита не улыбается и даже не смотрит на мачеху — ее вниманием завладела шепчущая на ухо Елизавета. Они сидят, держась за руки, явно очарованные друг другом, как это бывает между молодыми девушками. На первый взгляд и не скажешь, что их разделяет большая разница в возрасте: худенькая Маргарита кажется четырнадцатилетней, а высокая, уверенная в себе Елизавета выглядит старше своих лет. Екатерине приятна их дружба. В конце концов, они теперь практически сестры, а Маргарите нужно, чтобы кто-то спас ее от тоски.

Дамы, оживленно щебеча, толпятся вокруг Екатерины с поздравлениями. Взяв ее за локоть, Генрих предупреждает:

— Теперь, когда ты стала королевой, все они будут соперничать за твое внимание, Кит.

* * *

Пир проходит в водовороте цветов и звуков. Акробаты кувыркаются и принимают невообразимые позы; пожиратель огня глотает клубок пламени; жонглер, стоя на руках, подбрасывает мячики ногами; музыканты играют одну веселую мелодию за другой. Король хлопает и время от времени кладет Екатерине в рот то одно лакомство, то другое.

Суррей поднимается на помост и декламирует сочиненное по случаю стихотворение:

Дар золотой, что вам дала природа —

Приобретать друзей и лаской одарять, —

Подсказывает мне, что вам от рода

Дано собой искусство воплощать…

Поймав его взгляд, Екатерина вспоминает о брате, который вынужден нести службу на границе и не присутствует на свадьбе. Какая ирония судьбы — не быть свидетелем величайшего триумфа Парров! Ведь лишь он оценил бы это событие в полной мере. Впрочем, отчасти Екатерина даже рада, что избавлена от необходимости видеть его самодовольную радость.

…Той, чьи достоинства легко узнает

Всяк, кто живым мышленьем наделен:

Где красота в творенье воплощает

Свой идеал, сопровождаться должен он…

Во взгляде Хартфорда, брошенном на Суррея, Екатерина читает нечто большее, чем простая неприязнь. При дворе все так вежливы друг с другом, что легко забыть о ненависти, которой пропитан воздух. Говарды и Сеймуры возненавидели друг друга после падения Анны Болейн — кузины Суррея — и возвышения Джейн Сеймур. Они уже добрый десяток лет соперничают за превосходство, и у Хартфорда в этой игре есть козырь — племянник, принц Эдуард. Однако в жилах Говардов течет королевская кровь, и Суррей после смерти отца станет герцогом Норфолком. В этой битве не может быть ни победы, ни поражения.

…Другими добродетелями. Знайте:

Коль свыше вам ниспосланы дары,

Их берегите и не оскверняйте

Капризом моды и пустой ума игры.

Примите ж милосердно сей совет

Того, кому дороже вашей чести нет.

Генрих горячо аплодирует.

— Браво, Суррей! А ты, Нед, что же не споешь хвалу новой королеве? — спрашивает он, поворачиваясь к Хартфорду. Тот краснеет и, натянуто улыбаясь, приносит витиеватые извинения. Впрочем, король уже вцепился зубами в голубиную ножку и не слушает.

Одно за другим на столе появляются блюда, каждое следующее изысканнее и богаче предыдущего. Екатерина гоняет еду по тарелке, стараясь не задумываться о том, что ждет впереди. Она уже опьянела, но делает еще один глоток вина.

В зал входит принц Эдуард с небольшой свитой. Все встают и вытягивают шеи, чтобы хоть одним глазком посмотреть на тщательно оберегаемого мальчика, который однажды заменит на троне отца и уже сейчас одет в точно такой же дублет, расшитый драгоценными камнями. Эдуард декламирует пассаж из Ливия о свадьбе сабинянок[40]. Екатерина гадает, кто выбрал отрывок и что за этим стоит. Ведь путь сабинянок к браку не назовешь приятным.

Король хвалит сына:

— Еще и шести нет, а как хорошо декламирует Ливия! Ты чудо, мальчик мой!

Хартфорд ухмыляется Суррею, словно хочет сказать: поэту не тягаться с тем, в чьей власти наследник трона.

— Подойди поближе, поздравь свою новую матушку, — велит король.

Эдуард кланяется. Он очень скован и, кажется, совсем не умеет улыбаться. Екатерина опускается перед ним на колени, берет его руки в свои и говорит:

— Я счастлива стать вашей матерью, Эдуард! Надеюсь, мы будем чаще видеться при дворе — если ваш отец разрешит.

— Я покоряюсь воле отца, — коротко и тихо отвечает мальчик.

Под веселые крики в зал вносят сахарный галеон, плывущий по ртутному морю. Эдуард широко раскрывает глаза, но больше ничем не выдает своего восхищения. Зажигают свечку, и сахарные пушки с треском дают серию залпов, заставляя Маргариту бледнеть и вздрагивать. Елизавета советует ей скрывать свои страхи, если она хочет выжить при дворе, — очень точное наблюдение для девятилетней девочки; похоже, Эдуард — не единственный одаренный ребенок в династии Тюдоров.

Принца уводят, столы раздвигают, и леди Мария в паре с Хартфордом медленно плывут в церемонной паване. В партнеры Стэнхоуп достается Ризли, и она не скрывает своего презрения. Анна, которая весь день переживала за сестру, забывает о своих заботах в танце с мужем; они поглощены друг другом, как новобрачные, и Екатерина чувствует укол зависти.

Темп ускоряется, и Елизавета вытаскивает Маргариту в толпу танцующих. Девушки беззаботно пляшут, не смущаясь тем, что на них все смотрят. Две честолюбивые мамаши подталкивают к ним своих сыновей под неодобрительные взгляды остальных дам. Елизавета кокетливо вытанцовывает фигуры, а Маргарита, переходя от одного партнера к другому, не может оторвать глаз от своей новой сводной сестры. Каждый раз, когда они сходятся в танце, та шепчет ей что-то на ухо. Екатерине приходит в голову, что Маргариту можно отослать в Эшридж вместе с Елизаветой; тогда ей не придется быть при дворе.

Приходит горничная Елизаветы и подводит ее к помосту — пожелать спокойной ночи королю. Тот едва удостаивает дочь взглядом, однако Екатерина наклоняется через стол, целует девочку в щеку и сообщает:

— Ваш отец хочет, чтобы завтра вы вернулись в Эшридж.

Елизавета не может скрыть разочарования.

— Он тревожится, что при дворе вы можете заболеть, — поясняет Екатерина, хотя это ложь: короля заботит только здоровье Эдуарда, а о Елизавете он и не вспоминает. — Вскоре я отправлю к вам Маргариту. Доставит ли это вам удовольствие?

Елизавета с улыбкой кивает:

— Это доставит мне большое удовольствие, матушка!

Екатерина обещает себе стать матерью для этих потерянных детей.

Она подзывает виночерпия, и тот наполняет для нее золотой кубок размером почти со священный потир. Будущее тяжелым грузом давит Екатерине на плечи. Вот-вот король встанет и удалится к себе, а фрейлины уведут ее готовиться к брачной ночи. Слуга подает блюдо с лакомствами. Она берет кусочек и морщится от приторного сахарного вкуса. Хочется выплюнуть в платок, однако теперь она королева и все на нее смотрят — придется терпеть. Отныне ни одно ее действие не пройдет незамеченным.

Екатерина делает еще один глоток вина. Король встает и уходит.

* * *

Дамы в разноцветных нарядах весело щебечут в покоях королевы, словно стая птиц в уайтхолльском авиарии. Каждая стремится угодить новой госпоже, и даже Стэнхоуп улыбается, наливая вино в кубок Екатерины. Графиня графиней, а тоже двуличная. Дот не верит ей ни на пенни, потому что своими ушами слышала, как та голосом, полным яда, говорила, что Екатерина — просто сельская выскочка.

Новобрачная приказывает уйти всем, кроме Маргариты, Анны и Дот. Когда она снимает арселе, прядь волос запутывается в драгоценных камнях, и Дот приходится отрезать ее ножницами для рукоделия. Арселе, тяжелый, как мешок картошки, оставил над ушами Екатерины красные вмятины. Пока с нее слой за слоем снимают свадебный наряд — верхнее платье, рукава, корсет, нижнее платье, — она стоит, раскинув руки, и весело рассказывает о пире: «Дот, видела бы ты сахарный галеон! Он был великолепен!» — не жалуясь ни на жару, ни на мозоли, натертые туфлями, ни на раздражение от платья, впивавшегося целый день в нежную кожу. Единственное, чего Екатерина просит, — обтереть ее прохладной водой, и Дот чудится, будто она готовит госпожу к жертвенному алтарю.

От вина Екатерина раскраснелась, смеется и весело поддразнивает собеседниц. Это им бы сейчас дразнить новобрачную, однако язык не поворачивается ни у одной из троих.

— Что же вы такие мрачные! — восклицает Екатерина, похлопывая сестру по спине, и добавляет: — Подумать только, скоро в моем животе, возможно, поселится принц!

Дот печалит мысль не о возможном принце в ее животе, а о том, как он туда попадет. Об этом ей известно немного, однако достаточно, чтобы представить себе толстого вонючего старика, пыхтящего верхом на королеве. И потом — а что если принца не будет? Екатерина дважды была замужем и за это время не родила ни одного ребенка, не считая того несчастного младенца, о котором нельзя говорить. А ей ведь уже тридцать один!..

Дот отгоняет эти мысли, хотя догадывается, что Анна, судя по грустному лицу, думает о том же.

— Я вижу, новая сводная сестра пришлась тебе по душе, — замечает Екатерина, обращаясь к Маргарите. Та краснеет и пытается спрятать лицо в отворотах чепца.

— Я рада, — продолжает Екатерина. — Она славная девочка, однако отец ее не любит, поэтому завтра отсылает обратно в поместье.

Маргарита грустнеет.

— Я планирую уговорить его почаще приглашать дочь ко двору, где вся ее семья. А пока ты можешь нанести ей визит, — предлагает Екатерина.

— С удовольствием! — отвечает Маргарита, подавив зевок.

— Устала? — спрашивает Анна.

Кивнув, Маргарита интересуется:

— Где мне сегодня спать?

— Наверное, вместе с остальными горничными.

— Нет, пусть остается здесь, — возражает Екатерина и добавляет с кривой усмешкой: — Я все равно не буду ночевать в своей постели.

— А я? — спрашивает Дот. — Мне где спать?

— В прихожей, — откликается Анна. — Там гуляют сквозняки, но есть камин и дрова. Оттуда ты сразу услышишь, если королева позвонит. — Повернувшись к сестре, она добавляет: — Возьми этот колокольчик.

Звон маленького серебряного колокольчика похож на звон церковного колокола, когда хлеб якобы превращается в плоть Христову. Подхватив на руки Рига, Екатерина воркует над ним и укачивает, словно младенца. Потом ее одевают в шелковую ночную рубашку, которую Маргарита много дней расшивала цветочным узором, и черный атласный халат. Сестра вручает Екатерине помандер с маслом лаванды и апельсина. Та подносит его к носу, глубоко вздыхает, объявляет: «Я готова!» — и решительно идет к двери, однако на полпути останавливается, одним глотком допивает остатки вина и швыряет кубок в сторону. Под его громкий звон Екатерина в сопровождении скорбных, как плакальщицы, спутниц отправляется в королевскую спальню, где Дот уже поменяла белье на широкой кровати с балдахином, опрыскала его ароматной водой и застелила шелковыми покрывалами и подушками с вышитыми инициалами короля и новой королевы.

Поежившись, Дот подбирает брошенный кубок. На занавесях остались брызги вина, кубок погнут, один из драгоценных камней расколот. Дот собирает в корзину грязное белье, убирает посуду со стола и задувает свечи, вдыхая приятный церковный аромат. Восковые свечи гораздо лучше сальных — те воняют, искрят и плюются.

Наконец Дот берет кувшин с грязной водой, подхватывает стопку посуды и ногой открывает дверь. По коридору как раз проходит один из пажей короля.

— Прошу прощения… сэр, — робко окликает его Дот. Он, хоть и моложе лет на пять, наверняка сын какого-нибудь рыцаря, раз служит королю.

— Что такое? — с нетерпением отзывается паж, глядя на нее, как на грязь, прилипшую к подошве.

— Не могли бы вы подсказать, как мне поступить с этим кубком?

Он выхватывает погнутый кубок из ее рук и грозно спрашивает:

— Это ты натворила?

— Нет, сэр, это случайность. Королева…

— Нечего валить свою неуклюжесть на королеву! — перебивает он, отводя глаза, будто боится подцепить заразу.

— Что вы, я вовсе не…

— Слышал, она всегда тебя защищает. С чего бы? — Паж проводит пальцем по ободку кубка. — Я отнесу его управляющему. Тот будет не рад. — И уходя, бросает через плечо: — Я тебя запомнил.

Дот решает больше не попадаться ему на глаза. Она девица крепкая, как старые ботинки (выражаясь словами отца), да только при дворе все ведут себя не по-людски и можно нажить врагов, даже о том не догадываясь.

* * *

На личной кухне королевы темно и душно. Аромат жареного мяса соперничает с вонью мусорного ведра и тошнотворным запахом похлебки. Одни слуги лакомятся остовом сахарного галеона, другие — и среди них Бетти — пьют и доедают остатки с праздничного стола, смеясь и перешучиваясь. Дот старается проскользнуть незамеченной. В этой компании она чувствует себя чужой. Хотя она тоже служанка, ее не считает за свою никто, кроме Бетти — а та рада любому, кто готов слушать ее болтовню.

Дот ставит посуду на судомойный стол, выливает грязную воду из кувшина и вдруг с замиранием сердца замечает Уильяма Сэвиджа, который что-то пишет за столом при свете свечи.

— Эй, ты! — окликает он.

Дот оглядывается, думая, что он обращается к кому-то другому, однако за спиной никого нет.

— Я? — переспрашивает она.

— Да, ты, — с широкой улыбкой повторяет клерк.

Дот решает, что он над ней смеется, и сердце падает в груди. Наверное, она перемазана сажей или еще чем похуже. От улыбки на одной щеке у Уильяма Сэвиджа появилась ямочка, делающая его еще милее. Дот хочется смотреть не отрываясь, однако в смущении она переводит взгляд на свои руки, досадуя, что они такие большие и уродливые — совсем не маленькие и холеные, как у настоящей леди.

— Как тебя зовут? — интересуется Уильям Сэвидж.

— Дороти Фаунтин, — хрипло отвечает она.

— Подойди ближе, я тебя не слышу.

Она делает шаг вперед и чуть громче повторяет свое имя.

— Красивое имя, как у сказочной прекрасной дамы! — замечает клерк. — Леди Доротея в ожидании своего рыцаря.

Дот опасается, что это насмешка, однако он совершенно серьезен, и от волнения у нее перехватывает дыхание.

— Все зовут меня просто Дот.

Он смеется, и Дот сразу чувствует себя маленькой и глупой.

— Дот — как точка в предложении[41].

Она не понимает, что это значит, поэтому молчит, не решаясь поднять глаза.

— Меня зовут Уильям Сэвидж.

— Уильям Сэвидж… — повторяет она, словно впервые слышит это имя.

— Ты служишь королеве, верно?

— Да, — подтверждает Дот, бросив на него быстрый взгляд.

— И конечно, тебе уже пора возвращаться в ее покои?

Дот кивает.

— Тогда ступай, а то она тебя потеряет, — говорит клерк и вновь склоняется над бумагами.

Дот слышит скрип его пера, поднимаясь, а точнее, взлетая по ступенькам, подгоняемая громким стуком сердца. Она уносит свой соломенный тюфяк в тесную прихожую, расстилает перед остывающим камином и, свернувшись клубочком, тщетно пытается представить, каково это — быть в объятиях Уильяма Сэвиджа. Дот воссоздает в мыслях его образ — ямочка на щеке, впадина на подбородке, перемазанные чернилами пальцы… «Как точка в предложении», — сказал он. Интересно, что это значит?

Риг скулит, прижавшись носом к двери в спальню. Оттуда доносятся приглушенные стоны и звериное рычание. Король не только властелин, но и мужчина. Стоны становятся громче, а потом раздается грохот. Дот гадает, не постучать ли — вдруг что-то случилось? Но тогда Екатерина наверняка позвонила бы в колокольчик… Из спальни доносится хохот, и стоны возобновляются. В тщетной попытке их заглушить Дот закрывает уши руками. Риг снова скулит.

— Тихо, — шикает Дот. Пес оборачивает к ней грустную морду, и Дот похлопывает по тюфяку рядом с собой. Риг радостно бросается к ней, забивается под одеяло и утыкается головой ей в бок.

— Уильям Сэвидж, — шепчет она в его мохнатое ухо. — Уилл Сэвидж. Билл Сэвидж. Госпожа Сэвидж. Дороти Сэвидж…

* * *

Рано утром Дот будит звон серебряного колокольчика. Она в нерешительности замирает у двери, вспоминая ночные звуки. Дот не трусиха: в детстве могла без страха сесть на необъезженного пони или поймать злую собаку, даже когда мальчишки боялись. А вот король ее пугает. Все перед ним пресмыкаются, и Дот рада, что она никто — слишком незначительная, чтобы он вообще обратил на нее внимание.

На ее тихий стук откликается голос Екатерины. Проскользнув в спальню, Дот с облегчением обнаруживает, что короля нет. Екатерина, укутанная в покрывало, стоит у окна и смотрит в сад. В лучах рассветного солнца ее волосы светятся, как нимб Девы Марии.

— Доброе утро, Дот! Славная погода, правда?

Дот не видит ее лица, однако голос звучит ровно, и в нем слышится улыбка.

— Да… мадам, — отвечает Дот, спотыкаясь на новом обращении.

Екатерина подходит к ней и кладет руку на плечо.

— Со временем ты привыкнешь, Дот, — говорит она, махнув рукой в сторону кровати. — Я вижу, что ты переживаешь. Не волнуйся: без раззолоченных одежд он просто мужчина, а я дважды была замужем и знаю, как с ним обращаться.

Дот невольно вспоминает Мергатройда. Интересно, о чем сейчас думает Екатерина.

— Мне понадобится одежда, — говорит та, протягивая скомканную ткань. Расправив ее, Дот понимает, что это ночная сорочка, которую Маргарита так кропотливо вышивала, — разорванная пополам. Как может муж сотворить такое со своей женой?! Он словно разорвал на части саму королеву — не одежду, кожу!.. Починить сорочку не удастся, а ведь шелк стоит так дорого! И подумать только, как много дней ушло у Маргариты на эту вышивку, как тщательно она продумала узор, как трудно было найти идеально подходящий, тюдоровский оттенок зеленого!.. Дот сама кроила сорочку, и ей вспоминается, как нелегко было резать упругую ткань цвета слоновой кости, как она сшивала полотнища, глупо воображая, что это будет сорочка для романтической ночи.

Однако Екатерину все это, похоже, совсем не заботит. Разглаживая ткань, Дот замечает кровавое пятнышко.

— Король очень страстен, — с легкой усмешкой поясняет Екатерина, будто прочитав ее мысли. — Не рассказывай никому, иначе слухов не оберешься.

Уходя с уликами в руках, Дот думает о том, что при дворе слишком много секретов. Люди перешептываются по углам, не замечая ее, как невидимку, и она могла бы совершенно спокойно узнать о дворцовых интригах все — только зачем?

Дот приносит Екатерине чистую шелковую сорочку и другой черный халат. Никто не должен ничего заподозрить, потому что во дворце даже у стен есть глаза и уши, а от королевы всегда легко избавиться.

— Спасибо, Дот. Ах, вот бы сейчас принять горячую ванну!..

— Приготовить, мадам?

— Боюсь, у нас нет времени. Меня ждет бесконечная череда визитов — не до отдыха.

Удивительно, что даже королева не может себе позволить принять ванну, когда захочет.

Екатерина протягивает руку за свежей сорочкой, и Дот замечает синяк у нее на плече.

— Мне помочь вам?..

— Нет, я справлюсь. Можешь идти, — отпускает ее Екатерина и добавляет: — Присмотри, пожалуйста, за Маргаритой вместо меня.

— Конечно, мадам. Я всегда за ней присматриваю. Маргарита мне как… — Дот обрывает себя на полуслове, не решаясь назвать ее сестрой. Теперь, когда Екатерина стала королевой, это неуместно.

— Я знаю, Дот. Ты всегда к ней очень добра… — Екатерина задумчиво смотрит в окно на садовников, которые пытаются прогнать оленя с овощных грядок. — Не понимаю, что ее так терзает. Конечно, ей пришлось многое пережить, однако я рассчитывала, что со временем… Давно пора было оправиться.

Тайна лежит на душе Дот тяжелым грузом. Она хотела бы рассказать Екатерине, что на самом деле произошло в Снейпе, да только зачем? К тому же Дот дала Маргарите клятву и вот уже шесть лет держит слово. Нет, она будет молчать — она умеет хранить секреты.

Замок Амптхилл, Бедфордшир, октябрь 1543 года

— Здесь так сыро! — жалуется Анна, жестом приказывая пажу подбросить дров в камин. — Я одета будто не в платье, а в глину. Ты видела стены, Кит? Они все в плесени!

— Не сюда ли в первый раз сослали Екатерину Арагонскую?

— Сюда, бедняжку. Лучше о ней не говорить…

Некоторое время сестры сидят в молчании. Покои полны людей — одни играют в карты или шахматы, другие сплетничают, кто-то читает, кто-то прогуливается. Две девушки отрабатывают танцевальные фигуры; Уильям Соммерс передразнивает их, вызывая веселый смех.

— Я так тоскую по возможности говорить свободно, не оглядываясь на других! — вздыхает Екатерина.

Подходит клерк с бумагами на подпись. Она погружается в чтение, а клерк с пером наготове нетерпеливо переминается с ноги на ногу, и чернила капают на пол.

— Уверяю вас, мадам, здесь все верно!

— Я не подпишу, не прочитав, — возражает Екатерина. Только ознакомившись со всеми бумагами, она берет перо и ставит свою подпись.

Как только клерк уходит, приближается один из слуг короля.

— Я слушаю, — говорит Екатерина.

— Король просил передать вам свои извинения, мадам. Он нездоров и будет сегодня ужинать один.

— Благодарю вас. Передайте королю мои пожелания скорейшего выздоровления.

Генрих уже несколько дней страдает от вновь вскрывшейся язвы на ноге, поэтому двор застрял в Амптхилле, хотя выехать планировалось еще неделю назад.

Когда слуга уходит, Екатерина подмигивает сестре:

— Сможем сегодня поужинать в моих покоях!

Ее охватывает бодрящее облегчение. Когда Генрих нездоров, у него портится настроение, зато Екатерине не приходится ночевать в супружеской постели. А когда они все-таки спят вместе, она закрывает глаза и воображает, что это Томас держит ее за руки, входит в ее плоть, стонет от наслаждения. По щекам текут слезы, а Генрих принимает их за слезы экстаза. Екатерину тошнит от его прикосновений, и она боится по ошибке выкрикнуть имя своего возлюбленного или прошептать его во сне, поэтому загоняет дорогие сердцу воспоминания в дальние уголки памяти, однако Томас оставил на ней след столь же неизгладимый, как чернила на пергаменте.

— Клерк так спешил, словно боялся описаться. Наверное, он задержал эти бумаги, — замечает Анна.

— Всех раздражает, что я читаю, прежде чем подписывать.

— Ты так похожа на матушку, Кит! Помню, она говорила: «Никогда ничего не подписывай, пока…

— …не прочла бумагу дважды и не знаешь в точности, о чем в ней говорится»! — подхватывает Екатерина и со вздохом продолжает: — Порой я скучаю по обычной жизни: по своей кладовой, где смешивала лекарства; по кухне, где следила за засолкой рыбы и заготовкой фруктов; по управлению поместьем… Теперь все делают за меня. На любую задачу найдется специальный человек — канцлер, аптекарь, дворецкий, клерки, писцы, виночерпии, слуги, горничные, лекари… Хорошо хоть, что мой лекарь — Хьюик.

— Юдалл сегодня придет?

— Думаю, да.

— Я так рада! — оживляется Анна.

— Да, я тоже.

Они любят ужинать в узком кругу вместе с Юдаллом. Когда устанут от танцев и музыки, неторопливо играют в карты и разговаривают о новой вере, забыв о титулах и званиях. Екатерина держит свое мнение о религии при себе и раскрывается только перед самыми близкими людьми, поскольку грань между допустимыми вольностями и ересью исчезающе тонка и подвижна. До недавних пор в каждой церкви была Библия на английском, и все могли ее читать, а теперь это запрещено. Взгляды Лютера разрешены, а взгляды Кальвина — нет. Возвращаются церковные свечи, заупокойные молитвы, реликвии, святая вода — за переменами не уследить.

Екатерина чувствует себя в безопасности только благодаря любви Генриха. Впрочем, среди приближенных короля есть те, кто открыто выступает за реформу, — в первую очередь Хартфорд. Сам король отказывается занимать ту или иную сторону в этом вопросе, хотя католики в составе тайного совета — прежде всего Гардинер и Ризли — непрестанно пытаются склонить его к себе.

Екатерине трудно удержаться от обсуждения реформы — это открывает глаза. Старая вера для нее связана с темнотой, насилием и Мергатройдом, поэтому она стремится ко всему новому. Она всегда была убеждена, что Евангелие следует читать по-английски, ввела такую практику у себя дома и воспитала так Маргариту, однако теперь понимает, что реформа — нечто большее. Новые идеи переполняют ее мысли, помогая не думать о потерянной любви.

* * *

Екатерина встает, и по комнате проходят волны — все склоняются, когда она проходит мимо, а хотелось бы, чтобы никто не напоминал лишний раз, что она теперь королева.

— Завтра приедет принц Эдуард. Хочу взять его на охоту за зайцами. Ты поедешь с нами? — спрашивает Екатерина. — Нужно заранее испросить разрешения у короля.

— По-моему, этот мальчик слишком изнежен и чересчур серьезен, — шепотом замечает Анна.

— Король боится его потерять. Мысль о том, чтобы оставить Англию на двух девочек, которых он к тому же объявил незаконнорожденными, для него непереносима.

Это действительно так: Генрих боится, что сын упадет с пони или заболеет чумой.

— Поэтому и нужна ты, сестрица! — Анна дружески подталкивает ее локтем.

— Мне не до смеха!

Сестра пожимает ее руку.

— Разве это не замечательно — быть любимой женщиной короля Англии?

— Ах, Анна, ты такой романтик…

Сестра обитает в собственном мире, почти лишенном недостатков.

— Но ведь он любит тебя — все это видят!

— До определенной степени.

Переменчивость настроений Генриха трудно описать. Екатерина чувствует себя канатоходцем над пропастью.

* * *

Вечером, когда прибывает Юдалл, все оживляются, а Хьюик расцветает в присутствии возлюбленного. Юдалл разыгрывает в лицах разговор Гардинера с Ризли, и слушатели изнемогают от смеха.

После ужина Екатерина отпускает всех дам, кроме сестры, Маргариты и Кэт Брэндон. Они рассаживаются на подушках возле камина и снимают тяжелые головные уборы. Юдалл откидывается на стену, а Хьюик, прильнув к нему, поглаживает по бедру — в этом узком кругу они могут ничего не опасаться.

Екатерина поеживается от октябрьского холода и плотнее укутывается в одеяло. Юдалл поднимает кубок:

— За перемены!

— За будущее! — прибавляет Кэт.

Екатерина чокается с Хьюиком и выпивает теплое сладкое вино до дна.

— Знаете ли вы, что в минувшем январе в Нидерландах наблюдали солнечное затмение? — спрашивает Юдалл.

— Муж говорил мне, — откликается Анна.

— Я верю, что это знамение больших перемен! — заявляет Юдалл, взмахивая руками. — Ради чего Господь затмил солнце, если не для того, чтобы осиять человечество новым светом?

Он подбрасывает полено в огонь, и некоторое время все молча смотрят, как оно разгорается. Потом Юдалл продолжает:

— В Польше есть один астроном, Коперник, который говорит, что Солнце неподвижно, а Вселенная вращается вокруг него.

Екатерине трудно согласиться с этой нелепой мыслью.

— Почему же у нас не кружится голова, если Земля вращается вокруг Солнца? — спрашивает она под всеобщий смех.

— Будь так, мы бы все свалились! — вставляет Кэт.

— Этот Коперник, наверное, любитель выпить! — хихикает Анна.

Однако Юдалл не разделяет их веселья.

— Неужели вы не понимаете? Да, открытие кажется абсурдным, однако я вижу в нем символ нашей тихой революции. Веками мы заблуждались насчет самой сути Вселенной, а теперь настает время перемен, и мы составляем новую карту небес для нашей реформации!

Екатерину охватывает возбуждение: она присутствует при рождении совершенно нового мира.

— Пора взглянуть на Слово Божие по-новому, как Коперник — на Вселенную. Надлежит пересмотреть существующие толкования. Рим веками мутил воду в своих интересах! Только подумайте: мы бессчетное число раз слышали фразу «Hoc est corpus meum» — «Сие есть тело мое». Разумеется, она имеет символическое значение, однако задумывались ли мы о тонкостях перевода?

Все с неотступным интересом следят за рассуждениями Юдалла.

— Цвингли переводит «est» как «обозначает», а Лютер — как «есть». Следует задуматься о глубинном смысле!

Екатерина до сих пор никогда всерьез не размышляла о том, что в действительности значит реформирование религии и создание новой веры. Разрыв с прогнившей Римской церковью, перевод Евангелия на английский язык — все это лишь малая часть, лишь одна нить в пестрой ткани истории. Юдалл предлагает смотреть глубже, забыть о простых ответах, усомниться в том, в чем Екатерине никогда не приходило в голову сомневаться. Теперь она видит, какая это большая ответственность — читать и понимать своим умом, а не принимать как есть догматы на мертвом языке. Человечество взрослеет и ставит под сомнение все — даже то, что легко принять. Екатерина словно постигла самую суть истины — ее неуловимость.

Хьюик вскакивает и встряхивается, как мокрый пес.

— Пойдемте на крышу! Небо ясное — посмотрим на звезды!

Екатерина чувствует себя помолодевшей. Ей вспоминается, как детьми, играя в прятки в Рай-Хаусе, они находили неизвестные коридоры и двери, ведущие на запретные парапеты.

Хьюик и Юдалл ведут дам по винтовой лестнице — такой узкой, что юбки задевают о влажные стены. Низкая дверца открывается на деревянный мостик, который ведет в одну из крепостных башен. Интересно, откуда эти двое знают о существовании такого прохода на крышу?

Екатерина просит Кэт ослабить ей шнуровку на спине, чтобы полной грудью вдыхать свежий морозный воздух. Небо усыпано звездами, и полная луна свысока взирает на шесть маленьких фигурок, сгрудившихся на башне. Они смотрят вверх, погруженные в свои мысли, онемевшие перед величием небес.

— Звезда упала! — вскрикивает Анна.

— Я видела! — откликается Маргарита, не отрывая от неба зачарованного взгляда.

— Знак добрых перемен… — шепчет Екатерина.

Все принимаются наперебой называть созвездия: Андромеда, Кассиопея, Пояс Ориона, Большая Медведица… Екатерина переходит на другую сторону башни, прислоняется спиной к холодной стене и закрывает глаза. Она пытается представить, как Земля вращается вокруг невидимого Солнца, и будто ощущает это вращение. Юдалл поджег фитиль, и теперь в уме у Екатерины расцветает фейерверк идей.

«In principio erat Verbum… et Deus erat Verbum» — «В начале было Слово… и Слово было Бог». Теперь она понимает: язык и смысл — одно целое. Слово Божие таится в интерпретации. Какое счастье, что мать настояла на своем и дала Екатерине мужское образование! Усердное изучение «Латинской грамматики» Уильяма Лили не прошло даром.

Однако сквозь все эти волнующие новые мысли просачивается тоска о Томасе. Екатерина представляет, как он открывает для себя те же идеи в чужом краю, но догадывается, что это лишь фантазия и на самом деле Томас проводит время в обществе дам, а не в размышлениях о религии. Она стыдится своей ревности, однако при мысли о том, что он может полюбить другую, сердце рвется на части.

Екатерина принуждает себя вновь сосредоточиться на богословии. Пора оставить Томаса в прошлом.

— О чем задумались? — спрашивает Юдалл, незаметно отделившийся от остальных.

— О, затрудняюсь даже выразить!

— Екатерина, я полагаю, вас могут заинтересовать некоторые книги. Могу послать их вам.

Ей нравится, как Юдалл без стеснения обращается к ней по имени, хотя, строго говоря, не имеет на это права.

— Книги? — с тревогой переспрашивает она. Записывать такие идеи на бумаге опасно. Разговоры порождают всего лишь слухи, а вот книги… Книги — это доказательство. Однако тяга к новым знаниям непреодолима. — Вам не кажется, Юдалл, что риск слишком велик?

— Весь двор читает запрещенные книги, и на это закрывают глаза. Для придворных закон не писан.

— Хорошо. Только никто не должен знать!

— Доверьтесь мне, — кивает Юдалл.

Хотя он славится своей необузданностью и все время находится в центре скандала, Екатерина ему действительно доверяет. Он обращается с ней как с женщиной, а не как с королевой, и это честно.

* * *

Мысль о книгах, обещанных Юдаллом, захватывает Екатерину. Не терпится увидеть их, пощупать, вдохнуть аромат чернил, вчитаться в текст. В ней просыпается неутолимая жажда новизны, несвойственная уравновешенной разумной королеве, которую видит мир. Эта новая женщина могла бы презреть мнение света и сбежать с Томасом Сеймуром.

Желание завладеть запрещенными книгами подогревается осознанием того, что король любит Екатерину и ценит ее рассуждения. «Мне нравится твой ум, Кит. Делись со мной своими мыслями!» — часто говорит он. Порой они засиживаются допоздна, обсуждая «Шесть статей»[42] — доктрину, которая сводит на нет все перемены, возрождает идею пресуществления и влечет за собой сожжение несогласных. Кальвина и Цвингли[43] Екатерина не упоминает, а вот о Лютере они говорят свободно. Генрих охотно обсуждает его интерпретации, опираясь на свое знание латыни и греческого. Он явно нетверд в своих нынешних убеждениях и как-то сказал: «Истинный смысл познается сердцем, Кит, я в этом уверен».

Екатерина втайне надеется укрепить короля в новой вере, видя в этом способ искупления своих грехов. Когда они в следующий раз остаются наедине, она рассказывает о Копернике — о его новой карте Вселенной, о том, что мир вращается вокруг Солнца. Генрих хохочет, распространяя зловоние.

— Я уже слышал об этом. Новомодная чепуха! — заявляет он, и Екатерина напоминает себе, что супруг стар, а долг жены — молчать и улыбаться.

— Ты совсем как… — Генрих не договаривает, и сердце Екатерины сжимается от страха: сестра как-то рассказывала, что король часто до глубокой ночи обсуждал богословские вопросы с Анной Болейн. Екатерина, конечно, совсем не такая — не ведьма и не шлюха, — да только была ли Анна Болейн ведьмой и шлюхой на самом деле?.. За это ее казнили, однако все прекрасно понимают, что обвинения могут ровным счетом ничего не значить.

Мертвые королевы окружают Екатерину тесным кольцом. Несмотря на открытое обожание короля, подарки, нежность, восхищение ее умом, она боится. Ведь Анной Болейн он тоже восхищался…

* * *

Завтра предстоит поездка — говорят, недалеко, на сутки езды. Маргарита не едет, а вместо этого отправляется в Эшридж к леди Елизавете. Дот за нее рада: по крайней мере, будет подальше от двора.

Впереди много дел: почистить две амазонки; забрать четыре смены белья из прачечной; придумать что-нибудь насчет пурпурного платья Екатерины, перепачканного в белой пыли; начистить садовую обувь Маргариты и разыскать пропавшую шелковую туфлю, которую, скорее всего, утащил Риг; заштопать дыру в новом нижнем платье королевы…

Дот чистит и раскладывает одежду стопками. Она уже привыкла к переездам — к бесконечной укладке и распаковке, к тому, что каждые несколько дней приходится осваиваться на новом месте.

Уильям Сэвидж всегда рядом: он входит в свиту королевы и путешествует вместе со всеми. При одной мысли о нем сердце замирает в груди. С Дот он, конечно, не разговаривает, однако его всегда можно увидеть на кухне, где он вечно пишет что-то в своих книгах черными от чернил пальцами. Как-то раз она застала Уильяма поздно вечером за игрой на верджинеле[44] в музыкальной комнате. При дворе Дот наслушалась немало музыки в исполнении самых лучших музыкантов, однако ничего подобного ей слышать еще не приходилось. Закрыв глаза, она представляла, что очутилась в раю в окружении ангелов. Больше Уильям не играл, однако вечерами Дот порой бродит по очередному новому дворцу в поисках музыкальной комнаты и врет попадающимся по пути стражникам, что заблудилась.

Она поднимает большой умывальный таз королевы и, пошатываясь под его весом, несет в кухню, чтобы вылить, а заодно посмотреть на Уильяма. По утрам он обычно занимается подсчетами, а значит, должен быть на месте.

Уильям обнаруживается за своим столом, и сердце у Дот, как всегда, екает. А дальше происходит невообразимое — он тихо окликает:

— Дот…

Поначалу она думает, что ослышалась — ведь Уильям никогда с ней не заговаривает, не считая того случая в день свадьбы королевы. Раскрасневшись, Дот откликается:

— Да?

Он встает, со скрипом отодвигая стул, и жестом приказывает следовать за собой, предупредив:

— Ни слова!

От счастья сердце стучит у Дот в груди, будто дятел. Она не знает, чего ожидать — поцелуя, предложения, объятий, — но согласна на все. Губы покалывает от предвкушения.

В амбаре, куда приводит ее Уильям, темно, пахнет дрожжами, сухостью и летним теплом — как от отца после рабочего дня. Когда глаза привыкают к полумраку, Дот различает мешки с зерном, похожие на коленопреклоненных монахов. Уильям вытаскивает что-то из-под одного мешка, а потом хватает Дот за локоть и наклоняется к ней. Голова кружится от волнения в ожидании поцелуя, однако вместо этого Уильям шепчет, щекоча ухо своим дыханием:

— Ты должна кое-что передать королеве. Только никому ни слова! Спрячь это в своих юбках. — И он вкладывает Дот в руку какой-то предмет.

— Но что это?

— Книга.

— А почему…

— Ты ведь хочешь послужить королеве?

Дот кивает. Немного поколебавшись, Уильям говорит:

— Знай, Дороти Фаунтин: это может быть опасно. Ты готова?

— Для королевы я готова на все, — отвечает Дот, а про себя добавляет: «И для тебя тоже, Уильям Сэвидж».

— Я так и думал. — Он наблюдает, как она прячет книгу под нижним платьем. — Хорошо. Ты славная девушка, Дот!

А потом они возвращаются на кухню, Уильям садится за стол, Дот забирает свой таз — и никакого поцелуя, никакого признания в любви. Но когда она проходит мимо, Уильям смотрит ей в глаза, и это не простой взгляд — это взгляд человека, с которым Дот объединяет общая тайна.

Когда они возвращаются в Уайтхолл, таким же способом появляются несколько новых книг. Поцелуев по-прежнему нет, однако тайна сближает куда лучше, окружая Дот и ее измазанного чернилами клерка с ямочкой на щеке невидимой чертой. Порой Дот гадает, почему эти книги хранятся в секрете. Когда королева уходит спать, она зажигает огарок свечи и берет в руки одну из них. Обложка богато украшена золотым тиснением, однако Дот куда больше чарует текст — черный, убористый и загадочный. Она переворачивает сухие плотные страницы, подносит книгу к носу и вдыхает аромат дерева, пыли и кожи — запах детства, запах кожевенного двора по соседству с родным домом, запах Уильяма — книжный запах. Дот находит буквы своего имени — коренастую «д» там, удивленную «о» тут, стройную «т» здесь — и пытается угадать, что за ними стоит.

5

Дворец Сент-Джеймс, Лондон, июнь 1544 года

На свадьбу Маргариты Дуглас — грандиозное династическое событие — съехалось высшее духовенство; дворяне достали из сундуков все свои регалии; послы в восхищении наблюдают за происходящим и готовятся писать отчеты о браке, скрепляющем Англию и Шотландию. Помолвка между принцем Эдуардом и новорожденной шотландской королевой, вопреки горячему желанию Генриха, не состоялась, однако новый союз — достойная тому замена. Племянница короля выходит замуж за Мэттью Стюарта, графа Леннокса[45], которого отделяют от шотландского трона лишь младенец да нерешительный регент Арран[46]. Разумеется, шотландцев этот брак не обрадует, особенно после того как месяц назад Хартфорд сжег Эдинбург дотла, а граф Арран бежал. В последнее время в Англии только и разговоров об этой победе, и свадьба делает удовольствие Генриха полным.

Все расступаются для первого танца новобрачных. Аккомпанируют ярко одетые братья Бассано. Ко двору, кстати, их представил Уильям — с тех пор как Екатерина вышла замуж за короля, семейство Парр поднимается все выше и выше, словно опара на теплой полке.

Невеста радостно улыбается — жених ей явно по душе, и она не упускает случая прикоснуться к нему, погладить по щеке, похлопать по бедру, взять за руку. Хотя Маргарита Дуглас легкомысленна, романтична и упряма, Екатерина с ней очень сблизилась и потому рада видеть ее счастливой. Ведь когда-то бедняжке пришлось даже посидеть в Тауэре за незаконную связь с одним из Говардов. Женщине, приближенной к трону, приходится тщательно выбирать себе возлюбленных. Однако новый брак обещает быть счастливым, и Екатерина рада, что подругу не выдали замуж за какого-нибудь чахлого лягушатника в стремлении умилостивить короля Франции. К тому же с таким супругом Маргарита сможет остаться при дворе.

Самоуверенность, блеск и страстность Леннокса напоминают Екатерине кое о ком другом. Руки жениха, крепко сжимающие талию невесты, похожи на двух соколов, готовых к охоте, и Екатерина невольно представляет себя на месте Маргариты, но в объятиях совсем другого человека. Сердце сжимается от грусти. Она переводит взгляд на собственные руки, унизанные драгоценностями, и рассеянно теребит обручальное кольцо, больно натирая палец.

* * *

Король расслабленно сидит на троне, опершись на подлокотник и закинув ногу на ногу. Его лицо излучает самодовольное удовлетворение; разговаривая с одним из послов, он то и дело взмахивает рукой, и драгоценные камни поблескивают в свете свечей. Король снова здоров и больше не нуждается в приспособлении на колесиках, при помощи которого передвигался по дворцу в период болезни. Тогда Генрих очень страдал; вместе с Хьюиком Екатерина приготовила состав для припарок и наносила его каждый день на изъязвленную ногу, задыхаясь от гнилостной вони. Болезнь умерила похоть короля, и Екатерина с тайным облегчением ложилась спать одна, свободно раскинувшись на широкой кровати, а иногда приглашала ночевать сестру или одну из фрейлин, и они шептались до поздней ночи, лежа под одним одеялом.

Теперь Генриху лучше, пора отдыха для Екатерины миновала, и каждую ночь ей снова приходится терпеть приступы его страсти. Она до сих пор не зачала, однако король по-прежнему окружает ее заботой и за пределами спальни не сказал ей почти ни одного злого слова за целый год брака. То, что творится в спальне, — другое дело и подчиняется иным законам. Немощь старческой плоти вызывает у Генриха приступы необузданной ярости, в которой он горько раскаивается поутру. Екатерина сохраняет невозмутимость: он не первый злодей в ее постели. О Мергатройде она в последнее время вспоминает редко — не хочет думать о постыдных желаниях, которые возбуждала в ней его опасная натура.

Генрих желает еще одного сына, и это подогревает его ярость. Всякий раз, когда он, глядя на Екатерину своими маленькими глазками, спрашивает: «Ну что, жена, есть ли у тебя известия?» — она печально качает головой, а страх змеей извивается в ее пустом чреве.

* * *

Король о чем-то шутит с Саффолком, присевшим на корточки у трона. Генрих указывает на Марию Дадли — тринадцатилетнюю девочку, недавно представленную ко двору; с девической легкостью она танцует павану, грациозная и уверенная, как кошка. Саффолк что-то шепчет королю на ухо и делает рукой неприличные жесты, нелепые в его возрасте. Оба хохочут.

Екатерина натягивает рукава, чтобы прикрыть синяки, цветущие под тяжелыми браслетами. Минувшей ночью король железной хваткой держал ее за запястья, зажимая рот свободной рукой, и выкрикивал непристойности, пытаясь вдохнуть жизнь в свой увядший член. Когда у него наконец получилось, она лежала, зажмурившись, и молила Господа о сыне. Закончив, Генрих скатился с нее и принялся нежно целовать истерзанные запястья, шепча: «Екатерина, любимая, единственная…»

Потом они зажгли свечи и говорили о вере — сравнивали тексты Святого Августина и Лютера. Екатерина едва удержалась, чтобы не упомянуть занимающую ее идею Кальвина о том, как тесно взаимосвязаны познание себя и Бога.

Во время таких разговоров она чувствует восхищение Генриха; это льстит и помогает побороть страх. Брак с королем стал для Екатерины одновременно и благословением, и проклятием. Порой ей кажется, что Генрих готов отвернуться от старой веры — однако каждый неверный шаг грозит катастрофой, и вчера она оступилась.

— Не думаете ли вы, Гарри, смягчить закон в отношении Библии на английском языке? — спросила она, пока король любовно гладил ее по волосам. — Возможность читать Писание на родном языке наверняка пошла бы на пользу вашим подданным…

Генрих резко отстранился; очарование на его лице сменилось холодностью, и Екатерина тут же упрекнула себя за неосторожность.

— Чтобы они впали в ересь? — воскликнул он. — Ты забываешься, Екатерина! Что женщина может понимать в таких делах? Откуда тебе знать, в чем нуждаются мои подданные и каковы их духовные потребности?

На самом деле Екатерина понимает многое. Она понимает, что король боится послушать зов сердца и продолжить реформы; понимает, что после разрыва с Римом испанский император и французский король не упускают случая всадить ему нож в спину; понимает, что они ведут священную войну за возвращение Англии под руку папы римского. Назад король не пойдет, однако полностью отдаться новой вере тоже не решается, поэтому Англия замерла в неустойчивом равновесии, и люди шепчутся по углам, стараясь склонить весы то в одну, то в другую сторону. Кромвель был единственным двигателем реформации; отправив его на плаху, король утратил решимость продолжать. Он устал и хочет, чтобы и волки были сыты, и овцы целы.

А теперь Генрих объединил силы с Испанией и собирается идти войной на Францию. Он давно мечтал о воинской славе. Предполагается, что Англия нападет с севера, а испанский император с юга. Для забот о новой вере в этих условиях нет места.

* * *

Екатерина уже несколько раз перечитала книгу Кальвина «Психопаннихия», которую прислал Юдалл. Его товарищ Уильям Сэвидж, кухонный счетовод, тайком проносит тщательно упакованные книги и передает Дот, а та доставляет их Екатерине. Гардинер и его клика пристально наблюдают за королевой, но она крайне осторожна. К тому же король ее любит, поэтому ей ничего не грозит.

Всем известно, что многие приближенные Екатерины сочувствуют реформе. Фрейлины, вдохновленные новыми идеями, охотно променяли пяльцы на запрещенные книги. Подобными настроениями охвачен весь двор, и даже наставники принца Эдуарда, одобренные лично королем, — открытые лютеране.

Из фрейлин королевы Кэт Брэндон самая храбрая. Она не стесняется открыто читать запрещенные книги в дворцовых галереях, а однажды даже попросила Ризли перевести ей кое-что с латыни. Кое-чем оказался абзац из Кальвина, и Ризли вынужден был прочесть его вслух. Осознав, чей это текст, он покраснел, посерел и тонким голосом спросил, где Кэт взяла эту книгу. «Нашла на подоконнике, — невинно ответила та. — Увы, я так плохо знаю латынь, что совсем не поняла текста!» (При этом всем прекрасно известно, что в знании латыни Кэт уступает лишь Екатерине и леди Марии, оставляя всех придворных дам далеко позади.) Запинаясь, Ризли проговорил дрожащим голосом: «Эта книга опаснее заразы… Я заберу ее на растопку…»

Когда Кэт пересказывала эту историю, изображая трепещущего Ризли, дамы смеялись до боли в боках. Екатерина искренне восхищена ее смелостью. Свою собачку Кэт назвала Гардинером и любит громко отчитывать во всеуслышание к неизменному веселью подруг: «Гардинер, веди себя прилично, несносный пес!»

Тем не менее сама Екатерина скрывает свои истинные убеждения, не говорит ни да, ни нет и тщательно поддерживает баланс между реформаторами и католиками в своем окружении. Даже леди Мария, которая по-прежнему крепко держится за четки, словно от них зависит ее жизнь, очарована Екатериной — не в последнюю очередь потому, что той удалось уговорить короля вернуть дочерям статус наследниц. Теперь Мария — следующая в линии после Эдуарда, а ей будет наследовать Елизавета, хотя король по-прежнему не признает их законными дочерьми и не разрешает зваться принцессами.

Екатерина торжествует. Несколько месяцев она убеждала Генриха, взывая к его гордости, ненавязчиво напоминая о том, что в венах Марии и Елизаветы течет кровь Тюдоров, отмечая остроту их ума и величественность, унаследованную от короля. Никто всерьез не думает, что одна из них может оказаться на троне — продолжить династию Тюдоров и укрепить ее славу в веках предстоит принцу Эдуарду и его наследникам, — однако Екатерина все равно гордится. Она добилась того, что не удалось даже Джейн Сеймур, которую король любил больше всех своих жен, и теперь Мария вновь понемногу расцветает.

* * *

Елизавета и Маргарита, пошептавшись в углу, присоединяются к танцующим. Братья Бассано наигрывают веселый сельский танец; Маргарита пляшет неожиданно смело, с высоко поднятой головой. Она бросает игривый взгляд на одного из пажей, улыбаясь, манит его пальцем, и юноша радостно вступает в круг рядом с ней, однако Маргарита тут же отворачивается, словно не замечая его, и Екатерина понимает, что пора составлять список женихов. Елизавета что-то говорит подруге, и девушки смеются, запрокинув головы.

Маргарита как будто забыла о своей печали, и за это стоит благодарить Елизавету. Даже сама Екатерина очарована младшей дочерью короля. Какая досада, что он по-прежнему не хочет видеть Елизавету при дворе, и завтра ей предстоит возвращаться в Эшридж! Тем не менее, глядя на счастливо танцующих девушек, Екатерина чувствует, что хорошо справляется с ролью мачехи, хотя это сразу же напоминает о том, что ее главная обязанность — родить наследника престола; только он гарантирует ей безопасность. Как бы высоко она ни поднялась, упасть очень легко.

Елизавета пишет своей новой мачехе письма, и как-то раз послала стихотворение, написанное по-французски и по-английски безупречным почерком, необыкновенным для десятилетней девочки. Екатерине больно видеть, как король отвергает Елизавету, поэтому она заказала молодому художнику ее портрет. Теперь Генрих, приходя в покои королевы, всякий раз видит изображение своей дочери, в лице которой, несомненно, различимы тюдоровские черты; лишь темные глаза под тяжелыми веками выдают родство с Анной Болейн.

* * *

Подходит Уильям, раскрасневшийся после танцев, садится рядом, и Екатерина наклоняется, чтобы завязать ему распустившийся ворот, как в детстве.

— Кит… — начинает он просительным тоном.

— Чего ты хочешь, Уилл?

— По поводу развода…

— Хватит об этом, Уилл! Я говорила с ним — он твердо стоит на своем.

— Для него, значит, закон один, а для остальных — другой, — бурчит Уильям.

— Ты же любишь жаловаться — вот тебе достаточное основание. А если подумать, ты получил почти все, о чем мечтал: кавалер ордена Подвязки, носишь титул графа Эссекса, любовница — одна из лучших придворных красавиц…

Сердито топая, Уильям уходит на другой конец зала к Суррею.

Король жестом подзывает Екатерину, и она, пробравшись сквозь толпу танцующих, усаживается на скамеечку у его ног. Генрих широко улыбается и совершенно не замечает стоящего рядом епископа Гардинера, который разве что не теребит его за рукав в попытке привлечь внимание. Король отмахивается от епископа, как от мухи, и тот бросает на Екатерину злобный взгляд. Уголок одного из его глаз опущен вниз, рот кривится в недовольной гримасе, и от этого кажется, будто его лицо оплывает, как воск. Всплеснув лисьим мехом, словно дьявольским хвостом, Гардинер резко разворачивается и отходит.

— Кит, мы желаем сообщить тебе нечто важное, — дружелюбно объявляет Генрих. Похоже, он в хорошем настроении, иначе не стал бы называть ее таким именем во всеуслышание.

— Гарри… — негромко откликается она и перехватывает взгляд его маленьких глазок, утопающих в одутловатой плоти. Генрих добродушно щурится.

— Мы решили назначить тебя регентшей, пока будем воевать во Франции, Кит.

Охваченная восторгом, Екатерина явственно ощущает, как возрос ее вес. Ей предстоит править Англией! Никому Генрих не уступал столько власти со времен Екатерины Арагонской.

— Это слишком большая честь, Гарри!

— Мы доверяем тебе, Кит, как нашей супруге.

Бросив взгляд на Гардинера, бледного, как полотно, Екатерина переводит глаза на Генриха как раз вовремя, чтобы заметить тень усмешки на его губах. Становится ясно, что этот частный разговор между мужем и женой был на самом деле тщательно спланирован, чтобы его услышал епископ.

— В чем дело? — раздраженно спрашивает король у Гардинера, который тщетно пытается изобразить на лице любезную улыбку.

— Если ваше величество простит мою дерзость… — запинаясь, начинает епископ, — я хотел бы обсудить с вами некоторые вопросы государственной важности…

— Не сейчас, — перебивает король. — Не видите — я разговариваю с женой!

Гардинер, заикаясь, бормочет извинения. Генрих, не слушая, добавляет:

— Мы обсуждаем ее предстоящее регентство. На время нашего пребывания во Франции королева Екатерина будет регентшей. Что вы на это скажете, епископ?

Гардинер падает на одно колено и вскрикивает, ударившись локтем о подлокотник трона. Овладев собой, он льстивым тоном отвечает:

— Для меня будет честью служить ее высочеству.

С этими словами он берет руку Екатерины в свои вялые ладони, скользкие, как свиное сало, и целует ее обручальное кольцо. Бархатные плечи епископа усыпаны жирной перхотью.

— Мы премного благодарны вашей милости, — откликается Екатерина.

— А теперь пойдите прочь! — нетерпеливо приказывает король, и Гардинер, скрипнув коленями, поднимается и отходит.

— Это решение должен утвердить наш совет, и многим оно наверняка придется не по вкусу, — злорадно замечает Генрих. — Однако это лишь формальность. Мы подготовим такой совет, который будет тебя слушаться, моя дорогая, и составим новое завещание на случай, если…

Екатерина не дает ему договорить, схватив за рукав:

— Ничего не случится! Господь сохранит вас, Гарри.

Некоторое время они молча смотрят на танцующих. Екатерину переполняет восторг. Она станет регентшей Англии! Такое не могло привидеться ей даже в самых смелых мечтах. Она уже ощущает свое могущество и торжествует при мысли о советниках-католиках, которые будут вынуждены заискивать перед ней. Екатерине чудится, будто из ее чрева прорастают корни и она прочно врастает в землю под замком, словно большой дуб.

Король тоже доволен, и Екатерина замечает, что он следит взглядом за Елизаветой, которая танцует с одним из юных Дадли. Уголки губ Генриха приподнимаются в улыбке.

— А Елизавета становится красавицей! — замечает он.

— Она вся в отца.

— Ты права, Екатерина, она настоящее дитя Тюдоров. — Генрих лучится довольством, как ребенок, заполучивший новую игрушку.

В дальнем конце зала Гардинер о чем-то негодующе переговаривается с Ризли и Ричардом Ричем[47], еще одним завзятым консерватором, бросая гневные взгляды в сторону Екатерины. Однако теперь он и пальцем не посмеет ее тронуть, даже если она не родит наследника. Екатерина ощущает непривычное довольство, будто кошка, нежащаяся в лучах солнца. Уже очень давно она не испытывала ничего подобного.

— Я хотела спросить вас, Гарри, нельзя ли леди Елизавете остаться при дворе на время, пока вы будете во Франции? Мне было бы приятно находиться в окружении семьи.

— Если бы ты не попросила, моя дорогая, мы бы сами тебе приказали призвать ее к себе! — заявляет Генрих, и Екатерина врастает корнями в землю еще глубже.

Недовольные расходятся, и Екатерина перехватывает взгляд лисьих глазок Ризли, исполненный такой ненависти, что она невольно вздрагивает от страха.

Хэмптон-Корт, август 1544 года

Дот протирает окна уксусом. Стекла скрипят, уксусные пары разъедают глаза. Сегодня день рождения королевы, и все приемные дети собрались в ее личных покоях, чтобы послушать письмо короля, воюющего во Франции. Без него во дворце царит беззаботное настроение.

Принц Эдуард, замкнутый маленький мальчик, сидит на коленях у леди Марии. Леди Елизавета, недавно приехавшая из Эшриджа, шепчет что-то на ухо Маргарите. В последнее время они стали не разлей вода, и при мысли об этом Дот принимается тереть стекла с удвоенной яростью. Елизавета похожа на магнит, какие есть у точильщиков ножей, — всех притягивает к себе. Маргарита держит ее за руку, и даже Риг смотрит снизу вверх, словно она — сама Дева Мария. А Дот она не нравится. Хорошо бы стереть ее, как грязь со стекла, уксусной тряпкой.

Маргарита становится важной дамой и все меньше времени проводит с Дот. Теперь она дружит с королевской дочерью; они по очереди читают друг другу книги на языках, которых Дот не понимает, и вместе занимаются с учителем, тихо скрипя перьями по бумаге, пока Дот чистит камины, подметает полы, выбивает подушки на дворе — и получает замечания, если слишком шумит.

Маргарита совсем исхудала и побледнела, однако улыбается так радостно, что этого никто не замечает. К тому же у Екатерины полно других забот: она разъезжает туда-сюда, проводит совещания, выслушивает петиции, диктует письма… «Только посмотри на королеву! Кто сказал, что женщины не могут править? Кто сказал, что они должны выходить замуж и подчиняться мужчине?» — воскликнула как-то Елизавета, а Маргарита рассмеялась, будто это шутка. «Если я когда-нибудь стану королевой, я не стану подчиняться мужчине!» — заявила Елизавета, но все прекрасно понимают, что королевой ей не быть. Королем станет ее брат, потом его сыновья, а Елизавету выдадут замуж за какого-нибудь заморского принца — и скатертью дорога!

Что до короля, то Дот втайне мечтает, чтобы он не вернулся из Франции. В его отсутствие Екатерина полна жизни, как никогда: лоб разгладился, глаза сияют, фальшивую улыбку сменила настоящая. Недавно она сложила молитву за солдат, уходящих на фронт. Молитву напечатали, и все дамы, даже ядовитая Стэнхоуп, одобрительно кивают головами.

* * *

Дот бросает тряпку в ведро, достает из-за пояса метелку для пыли и обмахивает стенные панели и подставку для молитвенника, на которой лежит лист с молитвой Екатерины. Для Дот это просто линии и закорючки — как стежки на белой рубахе, — и она ненавидит себя за то, что не умеет читать. Раньше можно было попросить Маргариту, однако у той теперь новая подружка. Нельзя просить и Екатерину — у той на руках Англия. Нет смысла просить Бетти — та знает еще меньше Дот и даже имя свое написать не в состоянии. Если попросить кого-нибудь из поваров, они только посмеются — и без того считают Дот воображалой; Бетти все разболтала, и за глаза служанку королевы теперь называют «герцогиней Дотти». Порой, когда Дот спускается в кухню, там настает подозрительное молчание. Ей не доверяют — не понимают, кем ее считать.

Зато есть Уильям Сэвидж, и за все посылки, которые она тайком передавала королеве, он задолжал услугу. Дот решает попросить его, когда в следующий раз застанет на кухне, хотя в последнее время Уильям бывает там все реже. Его место занял прыщавый клерк по имени Уилфред, который смотрит на Дот как на прокаженную, а Уильям теперь по вечерам играет на верджинеле в покоях королевы. Порой, разжигая камин или принося что-нибудь королеве, Дот смотрит, как его пальцы порхают над клавишами, извлекая прекрасные звуки, похожие на райское пение. Она мечтала о Уильяме целый год, а теперь он ускользает от нее: покинув пределы кухни, переместился в мир благородных господ, где Дот — всего лишь призрак с метелкой для пыли.

* * *

Елизавета написала ко дню рождения королевы стихотворение, и та пришла от него даже в больший восторг, чем от подарка короля — броши, инкрустированной изумрудами и рубинами, которую доставил этим утром один из лондонских ювелиров.

— Смотри, Дот: изумруды — это зеленый цвет Тюдоров, символизирующий короля, а рубины — это я, — пояснила Екатерина, открывая футляр. — Видишь, как они сидят рядом?

И она отдала футляр, даже не примерив брошь. Оставшись одна в гардеробной, Дот приколола ее к лифу и посмотрела на себя в зеркало, но брошь оказалась неуместной, как лилия на поле лютиков, да и лицо у Дот не для таких украшений: глаза слишком глубоко посажены, рот слишком широкий… Снимая брошь, она уколола палец и измазала белый чепец кровью.

Королева зачитывает стихотворение Елизаветы вслух и вздыхает, словно это послание от возлюбленного. Подарок и правда прекрасен — Дот видела его вчера в классной комнате. Необязательно уметь читать, чтобы заметить, что строки написаны безупречно ровно.

Поначалу Дот было жаль Елизавету: отец считает бедняжку незаконнорожденной, а мать назвали шестипалой ведьмой и казнили за всякие чудовищные злодеяния. Елизавете приходилось жить в глуши, а не при дворе, рядом с отцом, в окружении придворных. Впрочем, будь у Дот такой страшный отец, она предпочла бы жить где угодно — даже в такой дыре, как Эшридж, лишь бы подальше от его тяжелого взгляда, под которым и великие люди становятся маленькими.

Маргарита, вернувшись из Эшриджа, рассказывала, что там мокро и ветрено, в огромных комнатах сыро и приходится сидеть у самого камина, из-за чего одежда потом пахнет дымом; в коридорах гуляют сквозняки, а в высоких каменных арках живут летучие мыши, которые пищат и хлопают крыльями по ночам. После этого путешествия Маргарита стала необыкновенно разговорчивой и все рассказывала о новой подруге — Елизавета то, Елизавета се. Дот была рада: хорошо, что она наконец забыла о прошлом и ожила. Однако несколько недель назад Елизавета прибыла ко двору, и все переменилось. В первый же день она махнула своей белой ручкой в сторону Дот и спросила: «А это кто?» — даже не потрудившись понизить голос. Маргарита объяснила, что Дот — верная служанка королевы и когда-то была помощницей няни, вырастившей саму Маргариту в Снейпе. Елизавета заявила: «Не понимаю, зачем королеве такая простолюдинка. Ты видела, какие у нее руки?»

Однако это еще не самое плохое; Дот знает свое место и не ждет, что принцесса (а Елизавета принцесса, как ни посмотри) будет ее ценить. В конце концов, кто Дот такая? Нет, самое плохое то, что высокородная и ученая Елизавета поймала Маргариту в свою паутину, и теперь они вместе читают, вместе учатся, вместе спят, вместе гуляют, вместе катаются…

Елизавета опасна. Это написано у нее на лице, а уж такое-то Дот читать умеет. Елизавета думает только о себе да о королеве, к которой привязалась, и однажды Дот видела, как она тайком пнула Рига, приревновав к нему свою новую мачеху. Наверное, она нуждается в матери, хотя у нее есть няня — госпожа Эстли, которая смотрит на Дот с еще бо́льшим презрением, чем подопечная.

Короче говоря, после всего этого жалости у Дот не осталось, и она не хочет восхищаться стихотворением Елизаветы. Она зла оттого, что королевская дочка пишет стихи, над которыми все ахают, в то время как Дот не умеет даже читать.

* * *

Маргарита и Елизавета сидят у окна неподалеку от того места, где Дот, ползая на коленях, моет пол.

— Что бы ты предпочла — уметь летать или быть невидимкой? — спрашивает Елизавета, и Дот едва сдерживается, чтобы не закричать: «Это наша игра, я ее придумала!»

— Быть невидимкой, — отвечает Маргарита.

— Ты уже и так в совершенстве владеешь этим искусством! А я предпочла бы летать. Представляешь, как прекрасно — парить в небесах под облаками и смотреть на все сверху вниз, будто Бог… — Елизавета ненадолго задумывается, а потом продолжает: — Зато если бы ты стала невидимкой, то могла бы подглядывать за Робертом Дадли. Тебя ведь за него хотят выдать замуж?

— Не знаю…

Дот ничего не слышала насчет замужества, но видела Роберта Дадли вместе с матерью, которая иногда навещает королеву. Он совсем еще юнец, на несколько лет младше Маргариты — красивый, хотя, на вкус Дот, чересчур самовлюбленный.

— Пожалуй, он недурен. Однако я его тебе не советую. — И Елизавета нашептывает что-то на ухо Маргарите. Та с отвращением отшатывается:

— Это ужасно!

* * *

Глубоко вздохнув, Екатерина входит в комнату, где собрался совет. Все умолкают. Ризли подобострастно вскакивает и отодвигает для нее стул. Она отказывается:

— Я буду стоять.

На заседаниях совета Екатерина всегда стоит, выпрямившись в полный рост, чтобы не чувствовать себя маленькой девочкой в окружении взрослых мужчин. Сегодня на ней парчовое платье зеленого тюдоровского цвета, дабы советники не забывали, чья она супруга, — тяжелое и совсем не подходящее для душного августовского дня.

Ризли опускается на одно колено и прикасается сухими губами к ее руке. Советники расселись сообразно своим пристрастиям: Гардинер и его клика консерваторов, включая Рича, с одной стороны; Хартфорд, архиепископ и реформаторы — с другой, и у них перевес, пусть и совсем небольшой. Ризли спешит на место, а Екатерина тайком вытирает руку о платье и объявляет ровным властным голосом:

— Начнем с чумы. Я намерена выпустить прокламацию: тем, в чьем доме есть больные, запрещено являться ко двору.

Некоторые, в том числе Хартфорд и архиепископ, согласно кивают, однако большинство советников угрюмо молчат. Все, конечно, согласны с прокламацией, но не желают подчиняться женщине.

Екатерина чувствует, как на лбу собираются капельки пота, и надеется, что это незаметно.

— Есть возражения? — Стиснув зубы, она избегает острого взгляда Гардинера: нельзя показать ни малейшего признака слабости. — Тогда после заседания мы утвердим текст. — Кивнув клерку, она продолжает: — Король требует свинца.

— Это вопрос высочайшей важности и срочности! — заявляет Ризли. — Необходимо, чтобы груз отправился из Дувра немедленно.

— Неужели вы не слышали, достопочтенный советник, что английские рыбаки на минувшей неделе задержали у южных берегов французский корабль? — откликается Екатерина с плохо скрытой иронией. — Наверняка он прибыл не один. Если мы отправим свинец прямо сейчас, он вряд ли благополучно достигнет назначения.

Ризли шмыгает, поджав губы.

— Я считаю, что груз надлежит отправить. Нельзя оставить наши войска без оружия! — заявляет Гардинер, оглядываясь в поисках поддержки.

Все глаза прикованы к Екатерине в надежде на любое проявление слабины. Им хватит легкого вздоха или даже подрагивания век.

— Я не согласна, Гардинер. Или вы намереваетесь подарить нашему врагу свинец вместе с судном и моряками?

Кто-то хихикает. Гардинер пытается возразить, однако Екатерина, стукнув кулаком по столу, объявляет:

— Груз останется в доках до тех пор, пока не будет обеспечена безопасность морского пути!

Гардинер сердито фыркает и теребит распятие. Хартфорд с довольной усмешкой обводит советников глазами. Порой он так похож на брата, что у Екатерины сжимается сердце. Однако черты лица Хартфорда несимметричны, словно Господь попрактиковался на старшем брате, чтобы сделать младшего идеальным. Хартфорд бледен, как поле несжатой пшеницы, и в его бегающем взгляде трудно что-либо прочесть, однако Екатерина знает, что их объединяют общая вера и общие враги. «Враг моего врага — мой друг», — сказал кто-то великий. Она не думала наживать врагов, но и не представляла, что будет править Англией.

Сейчас Хартфорд ей друг, однако что будет, если король не вернется? Не захочет ли он оттеснить королеву и стать регентом? Ведь он — дядя принца Эдуарда и весьма честолюбив.

— Кто-нибудь возражает? — спрашивает Екатерина. Только Гардинер неуверенно поднимает руку. — Тогда так тому и быть.

Клерк, обмакнув перо в чернила, записывает, а Екатерина переходит к следующему вопросу.

— Королю нужны войска для французской кампании — четыре тысячи человек. Ризли, Хартфорд, проследите, чтобы это было исполнено. — Она решительно кивает каждому из них. — Как переправить людей, решим позднее. Хартфорд, вы ведь скоро едете во Францию?

* * *

В последнее время отношение советников к королеве потеплело — она раз за разом доказывает свою способность править. Для этого ей приходится полностью отринуть женскую природу: никто из мужчин, сидящих за этим столом, не верит, что женщина способна управлять страной. Между тем Мария Венгерская[48] успешно повелевает тремя землями, и Екатерина вдохновляется ее примером.

В королеву не вполне верит даже самый преданный ее союзник — архиепископ Кранмер. За последние несколько недель они несколько раз встречались наедине и разговаривали о религии; выяснилось, что они читают одни и те же книги. Екатерина ловит взгляд Кранмера, и тот улыбается. Он известный реформист — поговаривают, даже женат. Не так давно Гардинер организовал заговор в надежде отправить его на эшафот, однако король не дал делу хода — он привязан к своему лютеранскому архиепископу. Только теперь, оказавшись у власти, Екатерина понимает, как тщательно Генрих все это время поддерживал равновесие, не позволяя ни одной из сторон набрать силу.

* * *

— Теперь о шотландских границах. Какие у вас известия, Хартфорд? — спрашивает Екатерина.

Тот рассказывает о стычках на границах, и советники спорят, как обуздать шотландцев, когда требуется послать столько людей во Францию.

— После разорения Эдинбурга шотландцы поджали хвост! — заявляет Рич.

— Войска лучше отправить в Булонь, шотландцы не представляют для нас угрозы, — вторит Ризли, перемежая свои слова раздражающим шмыганием.

— Не забываете ли вы уроки истории, советники? — спрашивает Екатерина, скрестив руки на груди, чтобы скрыть дрожь. — Вспомните битву при Флоддене!

Тридцать лет назад, когда Генрих так же воевал во Франции, шотландцы задумали воспользоваться его отсутствием. Регентшей тогда была Екатерина Арагонская — единственная королева, помимо нынешней, которой Генрих доверил эту роль. О ее регентстве говорили еще много лет, и Екатерина с детства помнит эту историю. Королева, вопреки всем опасностям, настояла на том, чтобы дать шотландцам отпор; Яков IV был убит в битве при Флоддене, а его окровавленный плащ королева отправила Генриху во Францию. Это был настоящий триумф.

— Соберите войска, наймите людей, если нужно, — решительно заявляет Екатерина. — Распорядитесь выделить на это средства.

Все соглашаются, и она чувствует, что советники прониклись к ней невольным уважением.

Через открытое окно доносится повторяющаяся мелодия — вероятно, Елизавета упражняется на верджинеле. Девочка пришла в восторг, когда Екатерина стала регентшей, и умоляла, чтобы ей разрешили присутствовать на совете или писать под диктовку письма. Хотя это невозможно, Екатерина поощряет ее интерес: они разговаривают о женщинах-правительницах и о том, как важно забыть о женственности, чтобы завоевать доверие мужчин. У Елизаветы есть задатки хорошей королевы, несмотря на то что ей уготована в лучшем случае роль королевской супруги.

Музыка прерывается, и в окно доносятся отголоски смеха. Наверняка Маргарита сейчас рядом с Елизаветой — в последнее время они стали неразлучны, Маргарита ожила и готова к замужеству. Екатерина представляет, как фрейлины сейчас болтают за шитьем; кто-нибудь играет в карты, а кто-нибудь читает. В ее покоях полно книг, и среди них немало запрещенных; они скрываются под невинными обложками и прячутся в уголках. Все понимают, что эти книги опасны, и обращаются с ними очень осторожно. Екатерина отгоняет мысли о них, чтобы не поддаться слабости, и напоминает себе, что по воле Генриха она сейчас регентша, а потому неприкосновенна.

По узкому подоконнику крадется кошка; завидев голубя, она замирает, а потом продолжает свой путь. Советники переходят к вопросу о преследовании французов в Лондоне, и завязывается оживленный спор. Одни громко настаивают на высылке иноземцев, другие — на тюремном заключении.

— Пока мы воюем с Францией, эти люди — наши враги! — заявляет Ризли. Жаль, его самого нельзя отправить воевать с Францией.

Он снова шмыгает, и Хартфорд бросает ему платок, на который тот смотрит с недоумением, словно не понимает, для чего предназначен этот клочок ткани.

— Высморкайтесь уже наконец! — восклицает Хартфорд, и Ризли покорно сморкается.

— Проблема не в иноземцах, а в тех, кто их преследует! — громко говорит Екатерина, перекрикивая гомон. — Я не одобряю высылку и предлагаю сурово наказывать нападающих.

— При всем уважении, — возражает Хартфорд, — излишним милосердием мы рискуем лишь усугубить проблему.

— Однако большинство из этих людей живет в Лондоне не одно поколение. Нельзя просто так от них избавиться! — замечает архиепископ. Слава Богу, он поддерживает Екатерину, хотя без Хартфорда настоять на своем будет трудно.

— Я напишу королю, а пока иноземцы останутся, и все, кто их преследует, будут строго наказаны! — решительно заявляет Екатерина.

Через несколько дней Хартфорд уедет во Францию, а ей придется переубедить совет. Екатерина вновь задумывается, что будет, если Генрих не вернется. Ей предстоит в одиночестве править Англией и оберегать маленького короля, как говорится в завещании. Сможет ли она поддерживать равновесие между противоборствующими кланами, не имея за спиной власти мужа? Придется искать сильных союзников. Хватит ли у нее духу отправить кого-нибудь на эшафот?.. Врага — возможно, но друга?.. При одной мысли об этом к горлу подкатывает тошнота.

— Что осталось? — спрашивает Екатерина у клерка.

— Несколько тяжб по поводу земель, — откликается тот, подавая ей стопку бумаг.

Совет рассматривает мелкие вопросы, и наконец Екатерина закрывает заседание. Не опуская гордо поднятой головы, она проходит по коридору и, лишь очутившись в своих личных покоях, обессиленно прислоняется к двери, поспешно расшнуровывает верхнее платье, сбрасывает арселе и сползает на пол.

* * *

Юдалл стоит посреди покоев королевы, одетый в изысканный парчовый дублет пурпурного цвета, носить который не имеет права. Хьюик пытался отговорить его от пурпура («Это неуважение к королеве!»), однако не преуспел. Впрочем, Екатерине приятна дерзость Юдалла — она терпеть не может льстецов и лицемеров, таких, например, как Стэнхоуп, которая льнет к королеве, словно кошка: зачитывает места из Лютера, которые могут ее заинтересовать, приносит маленькие подарки — то парчу, то веер, то книгу. Стэнхоуп, конечно, отчасти разделяет убеждения Екатерины, однако Хьюику ясно, как день, что она преследует исключительно свои интересы.

Юдалл кланяется, выписывая беретом серию восьмерок; дамы смеются. Хьюик обменивается улыбками с Екатериной; в последние несколько недель она расцвела, раскрылась в новой роли и теперь довольна собой. Королева прекрасно справляется со своими обязанностями, и даже сомневающиеся впечатлены ее стойкостью. Однако кольцо врагов сжимается все теснее. Они думали, что новая жена короля покорно поможет вернуть его к старой вере, и были неприятно удивлены, обнаружив, что это не так. А теперь она еще и регентша.

— Как прошло заседание? — шепотом спрашивает Хьюик.

— Советники постепенно переходят на мою сторону.

— Если кому-то и под силу их покорить, то только вам, Кит.

Ризли, Гардинер и Рич ходят с такими кислыми лицами, что впору сквасить мед. Недовольные шепчутся о новом завещании короля, по которому регентство Екатерины станет постоянным. Это не нравится никому, а особенно Хартфорду; сейчас он может быть на ее стороне, однако при дворе любые союзы недолговечны. Хартфорд давно мечтает о регентстве и лижет сапоги королю, с нетерпением ожидая коронации своего малолетнего племянника, — а теперь дорогу ему преградила женщина, причем безупречная в глазах Генриха.

Хьюик не решается напомнить Екатерине, что своей властью она обязана исключительно королю; все эти гардинеры, ризли и хартфорды покоряются ей только потому, что король рано или поздно вернется. Она часто говорит о Марии Венгерской — уважаемой правительнице, сильной королеве-регентше. Однако за Марией Венгерской стоит мощь ее брата-императора[49], а кто будет стоять за Екатериной? Ее собственный брат — свежеиспеченный граф Эссекс, беспомощный, как большинство придворных щеголей?

Если король умрет, все тут же обратятся против нее; Екатерина и глазом не успеет моргнуть, как угодит в Тауэр. Однако Хьюик не хочет нарушать ее счастье. «Пусть наслаждается, пока может», — думает он, глядя, как Екатерина весело смеется над карикатурными ужимками Юдалла.

С тех пор как Хьюик стал главным лекарем королевы, его называют выскочкой, лизоблюдом и прихлебателем, а он отшучивается и никогда не признается в своей искренней любви. Настоящая дружба при дворе редкость, и потому Хьюику особенно дороги эти отношения, дорог противоречивый нрав Екатерины, ее стремление быть доброй христианкой и одновременно с этим первой во всем, даже в карточной игре. Она безжалостный соперник — и верный друг. Даже со слугами она обращается уважительно; у нее всегда найдется доброе слово для конюха и ласковая улыбка для девушки, выносящей помои. При дворе все смотрят наверх и не замечают, что творится под ногами, — все, кроме Екатерины. Хьюик никогда не забудет поцелуя, который она запечатлела на его изуродованной руке в Чартерхаусе. Кажется, что с тех пор прошла целая вечность, хотя на самом деле всего полтора года.

* * *

— А Юдаллу идет этот цвет! — шепотом замечает Екатерина.

— Королевам всегда идет пурпур, — откликается Хьюик, и она хихикает.

Впрочем, даже Юдалл не решился бы на эту выходку, не будь король во Франции. Нельзя рассчитывать на чувство юмора Генриха.

К Юдаллу прикованы взгляды всех присутствующих, и Хьюика охватывает желание. Их отношения исполнены страсти, хотя и непостоянны. Юдалл бывает жесток и недавно отказался прикасаться к Хьюику, заявив: «Мне отвратительна твоя змеиная кожа!» — а потом вернулся пьяный и слезливо молил о прощении. Хьюику было больно, однако порой он и сам себе отвратителен. Возможно, именно исчезающе тонкая грань между любовью и ненавистью делает отношения притягательными.

Глядя на своего любовника, Хьюик представляет подтянутую фигуру, крепкие мускулы, упругую гладкую кожу, так непохожую на его собственную… Обнаженный, Юдалл ничем не отличается от крестьянина, и только его ум — острейший, тончайший, изощреннейший и притом совершенно не способный на уважение. Именно эта противоречивость влечет Хьюика в Юдалле — как и в Екатерине. Она часто говорит, что править можно, лишь сочетая в себе мужское и женское; уж кто-кто, а Хьюик в этом отлично разбирается.

— Ваше сиятельное высочество, благороднейшая королева Екатерина! — восклицает Юдалл. — Позвольте представить вашему вниманию первое исполнение моей скромной комедии «Ральф Ройстер Дойстер»!

Рядом с королевой, держась за руки с Маргаритой Невилл, сидит леди Елизавета. То, что Екатерине удалось собрать вокруг себя всех детей короля, — ее большая победа. Король был настроен против Елизаветы, а Екатерина в разговорах с Хьюиком постоянно возвращалась к тому, как больно ей думать о несчастной девочке, сосланной в Эшридж, — и вот эта девочка здесь.

Елизавета еще дитя, однако уже исполнена отцовского величия, которое сквозит в посадке головы, прямоте взгляда, в упрямом подбородке. Екатерина всерьез взялась за ее обучение — острый, неутомимый ум Елизаветы никогда не удовольствуется тем скромным образованием, которое уготовано для девочек. Она любит все новое и, как брат, воспитывается скорее в новой вере, чем в старой. Если бы Гардинер знал, до какой степени они охвачены духом реформы, то пришел бы в ужас и наверняка измыслил бы какой-нибудь грязный план, чтобы положить этому конец.

Юный пес Екатерины запрыгивает к Елизавете на колени; та, не глядя, спихивает его на пол. Эту девочку не соблазнить хорошенькой мордочкой и умильными глазами. Екатерина похлопывает по коленям, и пес запрыгивает к ней на руки.

* * *

Юдалл начинает декламировать, и все умолкают. Хьюик читал отрывки из ранних черновиков вступления — обычные строки о том, как веселье окрыляет дух, — но не знает содержания пьесы: Юдалл хранил ее в тайне.

Автор описывает Ральфа Ройстера Дойстера как человека, который влюбляется в каждую встречную женщину; дамы смеются. Наконец появляется сам герой в изысканном парчовом наряде; его берет увенчан страусиным пером размером с лошадиный хвост.

— Это же Томас Сеймур! — восклицает Анна, сестра Екатерины, и молоденькие фрейлины хихикают.

— Только посмотрите на это перо! — взвизгивает одна из них.

Хьюик бросает взгляд на Екатерину. Та улыбается, стиснув зубы, к щекам приливает сердитый румянец.

Актер красуется, взмахивая руками, смотрит в зеркало и разглагольствует о намерении приударить за богатенькой вдовой. Появляется предмет его страсти, госпожа Кастенс — хорошенький юноша в красном парике, красном платье и с нарумяненными щеками. Это, несомненно, намек на Екатерину, ведь красный — ее цвет, и все пажи королевы носят алые ливреи.

— А ваш любовник — нахал! — шепчет Екатерина, приподняв брови.

Хьюик рад, что она воспринимает происходящее с юмором, однако зол на Юдалла. Как он посмел? Ведь ему известны обстоятельства!.. Впрочем, может, и нет. О романе Сеймура и Екатерины ходили слухи, однако никто не знал наверняка. Насколько сильно Екатерина влюблена, известно лишь Хьюику, и даже ее сестра ни о чем не догадывается.

Тем временем Ройстер Дойстер волочится за госпожой Кастенс. Та уже помолвлена с одним богатым купцом по имени Гэвин Гудлак, который сейчас как раз находится за границей.

Хьюик снова бросает взгляд на Екатерину. Она смотрит представление с неестественной улыбкой, нервно постукивая ногой по полу. Каково это, когда твою тайну выставляют напоказ перед всем двором?.. Наверняка Екатерина думает, что это он разболтал Юдаллу секрет. Мысль о том, чтобы вновь потерять ее доверие, невыносима, поэтому Хьюик сжимает ее ладонь и шепчет:

— Кит, я не знал.

— Такие вещи неизбежно становятся достоянием общественности. Король знал достаточно, чтобы отослать его прочь, при дворе ходило немало слухов. Я верю вам, Хьюик.

Юдалл превратил самые драгоценные и болезненные воспоминания Екатерины в фарс перед всем двором, и шутка эта весьма опасна. Если узнает король… Сердце Хьюика сжимается от страха, и все же он восхищен дерзостью Юдалла. Будь здесь Томас Сеймур, он вздернул бы драматурга на дереве. Впрочем, ни Томаса, ни его старшего брата сейчас нет, равно как и — слава Богу! — короля. Король не нашел бы в этой пьесе ничего смешного — ведь его открыто выставили рогоносцем. Впрочем, даже Юдалл не рискнул бы разыграть такую пьесу при нем.

* * *

Вечер тянется мучительно долго. Екатерина наблюдает, как Ройстер Дойстер роет себе яму.

— Она влюблена, но не решается признаться! — восклицает он.

Хьюик наклоняется к Екатерине.

— Как жаль, что я не знал, о чем пьеса! Я бы этого не допустил.

— Он всего лишь хотел нас посмешить, — отвечает Екатерина, по-прежнему улыбаясь неестественной улыбкой.

— Юдалл высмеивает Сеймура, не вас — всегда терпеть его не мог, не знаю почему. Должно быть, какая-то старая история.

Актер, изображающий возлюбленную героя, рассказывает о своей беде, понизив голос, чтобы привлечь внимание зрителей. С нарумяненными щеками, вытаращенными глазами и в чересчур длинном платье на откровенно мужском торсе он выглядит совершенно нелепо.

— Невинны помыслы мои! За что такие подозренья? — шепелявит он.

Смех умолкает; все невольно задумываются о горькой истине, которая скрывается за этими словами: даже невинные могут пасть. Маргарита прикрывает рот рукой, Анна прячется за веером, но глаза выдают ее мысли: если будет низвергнута сестра, это повлечет за собой падение всей семьи. Даже Стэнхоуп, хохотавшая громче всех, умолкла, хотя ненавидит своего шурина и рада его унижению. Лишь Елизавета беззаботно смеется — быть может, еще слишком мала или действительно жестока, как считают некоторые.

Нелепый сюжет продолжает развитие, и зрители вновь смеются. Пьеса завершается счастливым финалом, и все это время Екатерина не перестает улыбаться.

— А ваш Юдалл — непредсказуемый тип! — замечает она. — Как говорил Аристотель? «В комедии для хороших все кончается хорошо, а для плохих плохо»? Интересно, какой конец ждет меня…

Хьюик не находит ответа. Сжав его ладонь, Екатерина шепчет:

— Можно ли ему доверять? Он слишком много знает о моем чтении! Поговорите с ним, Хьюик. Скажите, что, если он не будет осторожен, я его отошлю. Дайте ему понять, что моя доброта имеет предел.

— Обещаю, Кит!

Актеры кланяются под оживленные аплодисменты. Выходит Юдалл, и Екатерина бросает ему кошелек, который тот ловко подхватывает на лету.

— Великолепно, Юдалл! Вы нас совершенно покорили!

Все поднимаются с мест. Приносят вино. Хьюик держится в стороне, не мешая Екатерине поздравлять актеров и обмениваться впечатлениями с фрейлинами. Ее невозмутимость поразительна: ни одним жестом она не выдает того, что творится в душе. Улыбаясь, Екатерина болтает с юным Дадли и его матерью, а потом за руку подводит Маргариту. Помнится, обсуждалась возможность брака между ними. Маргарита приседает в реверансе, однако вместо того чтобы бросить на кавалера вежливый взгляд, пристально смотрит в лицо, а потом как будто случайно опрокидывает на его желтые чулки кубок с вином. Дадли отскакивает, его мать прикрывает рот рукой. Они, похоже, подозревают, что это не случайность. Екатерина подзывает пажа, и тот уводит незадачливого жениха; встревоженная мать идет следом. Екатерина оборачивается к Маргарите, но та уже ускользнула и сидит в углу рядом с Елизаветой. До Хьюика доносится голос последней:

— Браво, Маргарита Невилл! Так и нужно поступать с нежеланными ухажерами.

Порой Хьюик совсем не понимает женщин.

* * *

— Что это? — раздраженно спрашивает Уильям Сэвидж, держа лист бумаги двумя пальцами, словно он заразен.

Дот хочется отобрать листок, вернуть его в молитвенник Екатерины и сделать вид, что ничего этого не было. Однако раз уж она здесь, нужно иметь смелость.

— Я хотела спросить, не будете ли вы так добры прочесть это мне… — бормочет она.

— Нельзя же вот так — на глазах у всех! — возмущенно восклицает Уильям.

Они стоят на площадке лестницы, ведущей в общий зал. Мимо, разговаривая, то и дело проходят люди. Солнечный свет льется из окна на серые плиты пола, от которых Дот не решается поднять глаза. Прижав листок бумаги текстом к груди, Уильям разворачивается к свету, отгибает уголок и бросает взгляд, стараясь, чтобы никто не заметил.

— Ах, так это молитва королевы! Что же ты сразу не сказала?

— Я… мне… — Язык отяжелел у Дот во рту, щеки пламенеют. Наконец удается выдавить: — Не важно…

— Нет, это очень важно! — улыбается Уильям и берет ее за руку. — Пойдем, отыщем тихое местечко. Тебя не хватятся?

Он уже не злится — теперь это снова Уильям из ее ночных мечтаний.

— У меня есть несколько минут, — отвечает Дот.

Уильям спускается по ступеням так быстро, что ей приходится бежать. На щиколотке одного из чулок у него дырка — кружок светлой кожи на фоне черной ткани. Может, предложить заштопать? Есть ли у него девушка, которая штопала бы чулки и стирала белье?..

Внезапно Дот осознает, что ей ничего не известно об этом человеке — лишь то, что он умеет читать, писать и играет на верджинеле, как ангел. А самое главное — он совершенно недосягаем. Уильям достаточно благородного происхождения, и с такой, как Дот, у него нет ничего общего; она годится разве лишь для случайной возни в амбаре.

Однако сейчас этот самый Уильям держит ее за руку и ведет на главный двор, где солнце, отражаясь от стекол, играет на брусчатке и слепит глаза. Жизнь вокруг кипит, как на Смитфилде: люди деловито снуют туда-сюда, бегают пажи, расхаживают стражники, бряцая мечами. Дот замечает Бетти, которая тихонько крадется вдоль галереи, стараясь не привлекать к себе внимания, потому что в это время ей полагается быть на кухне.

Проходит садовник с огромной охапкой лимонно-желтых цветов для больших покоев. Три девушки в крытой галерее разучивают танцевальные фигуры, покачивая юбками.

— Нет, Мария, не так! — поправляет одна из них. — Руки должны быть подняты.

Она приподнимает руки и взмахивает крошечными пальчиками, похожая на бабочку в красно-золотом наряде, а сама стреляет красивыми глазками по сторонам в надежде увидеть восхищенных зрителей.

Дот бросает взгляд на Уильяма. Тот, оказывается, совсем не интересуется танцующими девицами, а вместо этого внимательно разглядывает ее саму. Становится неловко, что он смотрит на нее вот так — под безжалостным солнцем, высвечивающим все недостатки.

— Знаешь, Дот, — шепчет Уильям, — ты гораздо милее всех этих придворных воображал!

Дот, похожая на мешок зерна в унылом коричневом платье, сомневается в искренности этого сравнения. Она тщетно выдумывает остроумный ответ, но, в конце концов, просто шепчет: «Неправда…» — придавленная к земле тяжелым грузом собственной незначительности. Она болезненно осознает деревенскую простоту своего выговора, простонародный загар, уродство своих больших мозолистых рук, которые поспешно прячет под передником.

— Ты хотела, чтобы я тебе это прочитал?

Дот кивает. Девушки в галерее все еще танцуют; одна из них напевает песенку — наверняка французскую, потому что при дворе все (кроме простых слуг) говорят по-французски. Эти девушки явно умеют читать, и Дот их ненавидит — за богатство, за холеную внешность, тонкие руки и нежную кожу, за благородную кровь, за раболепствующих наставников, которые учат их читать и писать, а больше всего за то, что по сравнению с ними она чувствует себя простой, неуклюжей и тупой.

— Тебя никогда не учили читать?

Дот качает головой, не отрывая взгляда от цепочки муравьев, ползущих между камнями брусчатки.

— А хотела бы научиться?

Дот пытается уловить насмешку в его голосе, однако Уильям серьезен, поэтому она, осмелев, отвечает:

— Хотела бы. Очень хотела бы!

— Возмутительно, что таких умных девушек, как ты, не учат читать.

От того, что Уильям назвал ее умной, сердце стучит в ушах.

— Я из простой семьи — в моих краях девушек читать не учат. По правде сказать, господин Сэвидж, мне здесь не место…

— Ты имеешь ничуть не меньше права быть здесь, чем любая другая. — Уильям приобнимает ее за плечи, и внутри у Дот все переворачивается. — Скажи-ка, — шепчет он на ухо, — а хотела бы ты читать Библию самостоятельно?

— Хотела бы. Гляжу на всех этих дам с книгами…

— Тсс! — И Уильям прижимает палец к ее губам. — Об этом лучше помалкивать.

От его прикосновения у Дот перехватывает дыхание.

Во двор въезжают всадники и спешиваются, громко болтая. Голуби шумно сражаются за корочку хлеба. Колокол часовни бьет два.

— Мне пора, — говорит Дот, пытаясь встать, но Уильям ее удерживает.

— Я научу тебя читать! — с горящими глазами объявляет он.

— Я не смогу…

— Сможешь! Это не так уж сложно. Приходи, когда королева ляжет спать, и мы начнем с молитвы. — Уильям притягивает ее к себе и легонько целует в щеку. — Я буду ждать тебя, Дот.

— Мне пора, — повторяет она.

Уильям провожает ее и даже распахивает перед ней дверь, будто перед графиней.

— Только никому не слова! — предупреждает он, и Дот кивает, сознавая, что способность понимать написанное — серьезная и, может быть, даже опасная сила.

— Пусть все думают, что мы с тобой любовники, — добавляет Уильям, разворачивая ее лицо к себе, и Дот наконец поднимает на него глаза. Вблизи он оказывается моложе, чем она думала. Кожа у него гладкая, как у ребенка, борода совсем редкая, и сквозь нее хорошо различимы ямочка на щеке и впадина на подбородке.

Уильям с восхищением разглядывает Дот, а она гадает, что он в ней нашел. Прикоснувшись губами к ее уху, он выдыхает:

— Ступай.

* * *

После этого разговора Дот от волнения становится еще более неуклюжей: разливает воду, роняет корзину с апельсинами и потом бегает за Ригом, пытаясь отобрать у него украденный фрукт. А когда приходит пора одевать Екатерину, Дот забывает принести арселе и пришнуровывает левый рукав к правому плечу.

— Дот, сегодня ты рассеянна больше обычного. Чую, влюбилась! — со смехом говорит Екатерина и добавляет: — Наслаждайся, девочка моя. Любовь в этой жизни доводится испытать не так часто.

И Дот замечает тень печали на ее лице. Вообще, в последнее время Екатерина переменилась. Когда король отбыл во Францию, она была в приподнятом настроении и вела себя как настоящая королева. Теперь что-то терзает ее, а никто не видит. Фрейлины наперебой твердят, какая она замечательная, как отлично справляется с делами, как держит совет в узде: «Эти старые козлы стали совсем ручными», — заметила как-то герцогиня Саффолк; Анна называет сестру великолепной. А какое кислое лицо было у Стэнхоуп, когда даже старая леди Баттс, сроду не сказавшая ни о ком доброго слова, заявила: «Несмотря на незначительное происхождение, она держится по-королевски!»

Однако лишь Дот знает тайны тела королевы, видела ее бледное лицо, когда начались очередные месячные, и слышала произнесенные безжизненным голосом слова: «Ну ничего, Дот, в следующий раз, в следующий раз…» После чего Екатерина смешала себе лекарство от болей в животе и вернулась к делам.

И все же Дот рада, что короля нет. Большая спальня пустует, а на бледной коже Екатерины не появляются новые синяки.

6

Дворец Элтем, Кент, сентябрь 1544 года

Подхлестывая коня, Екатерина выезжает на вершину холма. Пьютер устал, но, завидев дворец, ускоряет шаг — вероятно, подстегиваемый мыслью о ведре овса. Серые стены Элтема, поросшие мхом и лишайником, кажутся порождением природы. Сотни лет здесь жили короли, и дворец словно осознает это, величественно возвышаясь посреди лугов в окружении тихого рва, заросшего ряской. Деревья, растущие по берегам, уже тронуты осенним увяданием — их кроны по краям опалены желтизной.

Мария, Елизавета и маленький Эдуард с группой молодежи ускакали далеко вперед. Екатерина любуется тем, как Эдуард уверенно правит своим норовистым пони. Она не отступает от намерения дать семью этим потерянным детям, которым, несмотря на все привилегии, так не хватает любви. Даже Эдуард — любимец отца, надежда королевства — настолько оторван от людей, что совсем не привык к ласке. Екатерина надеется это изменить, а пока радуется зарождению близости между сестрами. В Элтеме они все время катаются вместе, и Елизавета спит с Марией в одной кровати.

Радость омрачается тем, что Маргарита из-за этого осталась одна. Вообще-то ей давно пора замуж, однако после истории с пролитым вином о Дадли не может быть и речи. К тому же Маргарита нездорова — бледна, как призрак, и неделями не выходит из покоев, а по ночам тайком проскальзывает к Екатерине под одеяло, и та с тревогой слушает ее хриплое дыхание, прерываемое чудовищными приступами кашля. Из Лондона уже вызван Хьюик — он что-нибудь придумает.

* * *

Дворец манит Екатерину. Генрих провел свое детство в Элтеме, и она пытается представить, как пухлый маленький мальчик — второй королевский сын, которому не уготована великая доля старшего брата, — бегает по старинным коридорам. Однако вообразить Генриха ребенком трудно: для Екатерины он словно один из языческих богов древности, которые рождались взрослыми из чрева огромной рыбы или из расселины в земле.

Генрих скоро вернется, гордый грандиозной победой над Булонью[50]; при дворе все торжествовали, узнав о поражении французов. Екатерина ждет известий о высадке короля в Дувре и чувствует, как утекает сквозь пальцы свобода, однако все же намерена насладиться прелестью старинного Элтема.

Цокот копыт Пьютера гулко отдается под каменной аркой. Когда Екатерина въезжает во двор, начинается дождь. Спешившись, она ведет коня к лохани напиться; он утыкается мордой ей в плечо, а она почесывает его между ушами.

— Давайте его мне, мадам, — говорит незнакомый конюх, не решаясь поднять глаза на королеву.

Екатерина с улыбкой отдает поводья и спрашивает, как его зовут.

— Гас, мадам, — отвечает парень, уставившись на свои руки.

— Спасибо, Гас. Задай ему овса и хорошенько оботри — ведь он уже немолод.

Конюх уводит Пьютера, а Екатерина присаживается на край лохани, подставив лицо холодным каплям, и на некоторое время забывает о своем королевском статусе. Затем дождь усиливается, и она наконец заходит во дворец. Позже они сидят с Анной у камина и пьют пунш.

— Камин ужасно дымит, — жалуется сестра.

— Мы избалованы удобствами Хэмптон-Корта и Уайтхолла.

— Это место напоминает мне Кройленд. Помнишь, мы ездили туда в детстве?

Екатерина поднимает глаза к потолочным стропилам, переводит взгляд на неровные плиты пола, за сотни лет вытершиеся до блеска. Тусклый свет, проникая сквозь толстые стекла, бликует на гладком полу.

— Действительно, похоже на Кройленд.

Как тихо было в величественном аббатстве! Настолько, что тишина звенела в ушах, нарушаемая только едва слышным шелестом шагов, а порой к сводчатому потолку взлетали жутковатые песнопения суровых монахов в рясах с капюшонами. И все это строгое великолепие разрушено по велению Генриха.

Пускай Екатерина не верит в то, что воплощало собой аббатство, — ей все равно жаль, что оно уничтожено; толику древнего величия и тишины стоило сохранить. Она остро чувствует утрату и понимает, почему многие до сих пор с ужасом взирают на дележку богатств церкви.

— Печально, что таких мест больше не осталось. Ты когда-нибудь задумывалась, Анна, стоило ли оно того?

— Я думаю, стоило, Кит.

Порой Екатерина завидует спокойной убежденности сестры.

— Несмотря на чудовищные злодеяния?

— Несмотря даже на них. Новый мир иначе не построишь. И уж не тебе, Кит, сомневаться — после всего, что ты пережила в лапах католических мятежников!

— Я не сомневаюсь, скорее… — Она с трудом подбирает слова. — Меня это печалит.

С громким смехом по галерее пробегает Елизавета, за ней спешит Роберт Дадли.

— Опасная девица! — замечает Анна. — Ты видела, как она веревки вьет из Роберта?

— Она необузданная, однако добрая в душе. Не суди о ней строго.

— Да она и из тебя веревки вьет! Говорю тебе, хлопот с ней не оберешься.

— Все заблуждаются на ее счет!

— А как же Маргарита? Елизавета увела жениха у нее из-под носа! Тот ни о чем не может думать, кроме этой чертовки.

— Мег он не понравился, — возражает Екатерина, досадуя на несправедливость сестры. — К тому же она нездорова и просто сейчас не может…

Их разговор прерывает паж с письмом для Анны. Ахнув, она поспешно пробегает глазами по строчкам, а потом бросает скомканное письмо в огонь и ворошит золу кочергой, чтобы не осталось ни кусочка бумаги.

— Кит, вот это новости! Астролог навестит нас сегодня вечером.

Объяснения не нужны — визит планируется уже несколько недель. Анна Аскью, оставившая мужа, чтобы проповедовать Евангелие, приезжает в Элтем. При одной мысли об этой храброй женщине Екатерину охватывает трепет восхищения. Реформаторы с уважением перешептываются об Анне Аскью: она отрицает пресуществление, распространяет запрещенные книги и вообще делает то, что не подобает женщине. На одном из последних заседаний совета Гардинер назвал ее проклятой еретичкой: «Вот до чего доводит женское образование! Я сожгу ее, даже если это станет моим последним земным деянием!»

Однако Анна Аскью от него ускользнула. У нее есть влиятельные друзья, среди которых герцогиня Саффолк. Кэт устроила предстоящий визит со всей возможной секретностью и взяла все на себя, чтобы Екатерине было известно лишь самое необходимое. Анна Аскью прибудет в Элтем под видом астролога, и знают об этом только Екатерина, ее сестра и Кэт; даже Хьюика не посвятили в тайну, опасаясь, что он может случайно раскрыть ее своему болтливому любовнику. Никто не должен догадаться, что королева имеет дело с открытой ересью. Пусть все думают, что она вызвала к себе астролога — например, чтобы узнать, суждено ли ей зачать сына, ждут ли Англию новые победы — да что угодно.

— Анна, наконец-то! — возбужденно шепчет Екатерина, чувствуя себя как никогда живой — и как никогда ближе к Богу.

* * *

Екатерина сидит с Кэт Брэндон у камина, когда со двора доносится голос брата:

— Пропустите астролога королевы!

Она не знала, что Анну Аскью будет сопровождать Уильям. Кэт не рассказала почти ничего — заявила, что так будет лучше.

Екатерина бросается к двери, чтобы приветствовать брата, однако Кэт ее удерживает.

— Твое волнение заметят! У тебя на лице все написано. Привыкай скрывать свои чувства, — увещевает Кэт, ведя ее в личные покои.

Екатерина действительно сама не своя от волнения.

— Королева будет разговаривать с астрологом наедине! — объявляет Кэт и выгоняет всех из покоев. Оставив свои вышивки и книги, дамы уходят в зал и рассаживаются перед камином.

Заходит Уильям в сопровождении высокой закутанной фигуры. Оставшись наедине с посвященными, Анна Аскью отбрасывает плащ и оказывается женщиной необычно высокого роста, одетой в мужской костюм — чулки, дублет, берет. Ее легко принять за мужчину, однако она приседает в глубоком реверансе, и это впечатление рассеивается.

У проповедницы открытое лицо и широко расставленные глаза, которые лучатся добротой.

— Я рада возможности лично выразить благодарность за поддержку вашему высочеству, — негромко говорит она, ссылаясь на те деньги, которые ей тайком передавали.

Уильям обнимает Екатерину с Анной, и на время королева становится просто одной из сестер Парр. В глазах брата горит возбуждение.

— Ты никому не говорила?

— Никому, — подтверждает Екатерина.

Уильям раскатывает по столу большую астрологическую карту, поясняя: «На всякий случай». Одному Богу известно, где он ее взял.

— Я буду сторожить у двери. А куда ведет другая дверь? — уточняет он.

— В мою спальню.

— Другого входа в твою спальню нет?

Екатерина качает головой, только сейчас в полной мере сознавая опасность: за этот визит всех их могут отправить на костер.

Она, сестра и Кэт рассаживаются у камина на подушках. Анна Аскью вынимает из-под дублета Библию и, постучав по ней пальцем, начинает:

— Это Слово Божье. Кроме него нам ничего не нужно — никаких неписаных истин.

Екатерина не спускает с проповедницы глаз. Та не говорит ничего нового, однако ее горячая вера придает словам новый смысл. Разве можно слушать ее и не понимать, что это — истина?

Анна Аскью говорит о мессе:

— Как может человек сотворить Бога? Нигде в Библии не сказано об этом ни слова. Хлеб делает пекарь — и нас пытаются убедить в том, что пекарь творит Тело Господне. Это нелепо! Оставьте хлеб на месяц — и он покроется плесенью, что убедительно доказывает: это не более чем хлеб. Все написано здесь! — Она берет Екатерину за руку. — Господь избрал меня нести слово Свое, и благословенна возможность говорить слово Его самой королеве!

Анна Аскью листает свою простую Библию в поисках нужного пассажа. Ведя пальцем по строке, она читает:

— «Вот Агнец Божий». Если католики не считают Христа ягненком в прямом смысле слова, почему же они настаивают на буквальном переводе фразы «сие есть тело Мое»? — С сияющими глазами она вновь постукивает пальцем по Библии. — Эта книга — свет, который приведет нас к Господу, она и только она!

После проповеди Екатерина вручает Анне Аскью кошелек.

— Если понадобится, я пошлю вам еще денег. Продолжайте свой благословенный труд, госпожа Аскью!

— Только Писание, только вера, только спасение, только Христос, только Господу слава! — шепчут хором все присутствующие.

А потом Анна Аскью закутывается в плащ и уходит в сопровождении Уильяма.

* * *

— Что сказал астролог? — интересуется позже Мария. — Суждено ли вам родить сына для Англии?

— О, вы же их знаете! Они говорят загадками, — пожимает плечами Екатерина. — Но я надеюсь, Мария, надеюсь на наследника. Я молюсь об этом! — добавляет она, неприятно удивляясь в душе, с какой легкостью дается ей ложь.

Екатерина пытается понемногу склонить Марию к новой религии. Быть может, ее заразит вера Елизаветы — в последнее время сестры сближаются с каждым днем. Старшая достаточно умна, однако ей недостает свободы и здравомыслия младшей. В душе Екатерина убеждена, что из троих детей Генриха именно Елизавета лучше всего подходит для трона, пусть это и немыслимо. Эдуард чересчур скован, а Мария слишком подвластна эмоциям, переменчива и уже никогда не оправится от трагедии своей юности.

Екатерина старается вовлекать ее в богословские беседы у камина, которые иногда затягиваются до глубокой ночи, однако Мария непоколебима в своей вере и не намерена отступать ни на шаг. Возможно, отказаться от старой религии для нее значит предать мать. Екатерина порой гадает, чем обернется для Марии эта слепая вера — благословением или падением.

На тех высотах, где они обитают, мысль о падении преследует неотступно. Тем не менее после встречи с Анной Аскью желание Екатерины вести людей к новой вере укрепилось настолько, что может соперничать с упрямством Марии, поэтому, в конце концов, ей удается привлечь старшую падчерицу к переводу «Парафраз»[51] Эразма на английский.

Эразм не запрещен, хотя переводить его на английский — дерзкая затея. Екатерину на это подбил Юдалл, и она с радостью ухватилась за мысль — во многом потому, что ей недостаточно остаться в истории очередной бездетной королевой. Таких слишком много, и большинство из них уже позабыты. Другое дело — опубликовать книгу. Екатерина думает о Копернике и о солнечном затмении — божественных признаках великих перемен. Ей хочется оставить после себя что-нибудь на этой земле, стать просветительницей во имя новой веры. Анна Аскью войдет в историю как великая проповедница, а Екатерина запомнится тем, что приблизила к народу великие тексты, переведя их на родной язык. Когда-нибудь она напишет собственную книгу, однако пока не позволяет себе даже думать об этом — слишком уж необыкновенно, слишком не по-женски.

Екатерина убеждает себя, что использовать знания ко всеобщему благу — долг королевы и образованной женщины. То же она говорит Марии, взывает к ее чувству долга и напоминает о том, как Генрих уважает Эразма. Мария тщеславна и хочет доказать глубину своего ума.

— Только у вас достанет тонкости и знаний для такой работы, — говорит Екатерина, глядя, как Мария нервно перебирает висящие на поясе четки матери. Руки у нее отцовские. Как, должно быть, тяжело старшей сестре выдерживать постоянные сравнения с младшей, которой от матери достались изящные ладони, а от отца — могучий магнетизм. Мария унаследовала от него худшее — толстые короткие пальцы, необузданный нрав и пугающий взгляд. Екатерина хочет, чтобы в ее словах Мария услышала: «Я выбираю тебя — тебя, а не Елизавету!»

— Я оставлю для вас Евангелие от Иоанна — лучшее из всех и наиболее соответствующее тонкости вашего ума, Мария.

Та медленно качает головой; в окна стучит сентябрьский дождь. Наконец Мария поднимает отцовские глаза-бусинки и говорит, что согласна.

Екатерина чувствует, что наконец спасла заблудшую душу старшей падчерицы. Работая над переводом, Мария понемногу переменит свои убеждения и освободится от мучительных воспоминаний о матери — от цепких когтей Рима. Евангелие от Иоанна даст ей возможность начать жизнь с чистого листа.

* * *

Екатерина с детьми наделали бумажных корабликов и теперь пускают их по воде рва, соревнуясь, чей продержится дольше. Они стараются, чтобы победа досталась Эдуарду: пусть с юных лет привыкает, что весь мир покоряется его желаниям, — ведь ему суждено стать королем, а с королями всегда так. Все укутаны в меха, которые по приказу Екатерины доставили из Лондона. Целый месяц шли дожди, а сегодня наконец ясно, и в лучах бледного осеннего солнца цвета кажутся ярче.

Утром Екатерина отправила письма совету. С тех пор как пришло известие о победе, важные вопросы больше не рассматриваются, и чем ближе возвращение короля, тем меньше власти у королевы. Она готовится к воссоединению с мужем — несколько месяцев, проведенных на войне, наверняка распалили его желание, а Екатерина не может думать о своих супружеских обязанностях без тошноты. Втайне она надеется: вдруг за время осады Генрих так вымотался, что будет не в состоянии?..

Маргарита, белая, как мрамор, сидит на каменной скамье с книгой; в последние дни ей как будто стало немного лучше, хотя Хьюик еще не приехал. Именно она первой слышит цокот копыт.

— Герольд едет!

Вскоре на мосту появляется группа всадников под знаменем короля. «Вот и все», — думает Екатерина. Они прибыли возвестить о возвращении ее супруга.

Завидев королеву, всадники резко осаживают коней, спешиваются и, упав на колени, вручают ей письмо. Генрих пишет, что хочет встретиться в Отфорде. Она решает отослать детей и взять с собой только Дот. Екатерина не бывала в Отфорде, но припоминает, что это бывшее владение Кранмера и замок там совсем небольшой. Скромность и интимность жилища явно намекают на желания короля — ей вновь придется стать верной супругой и воспылать к мужу фальшивым желанием. Порой Екатерина чувствует себя обычной саутваркской шлюхой — к таким акробатическим трюкам ей приходится прибегать, чтобы возбудить своего господина. От проститутки королеву отличает лишь то, что действия последней благословлены Господом, а плата намного выше.

Дворец Отфорд, Кент, октябрь 1544 года

Кладовая здесь совсем маленькая — не больше буфета, без окон и с занавеской вместо двери. Чтобы пройти туда, нужно протиснуться мимо бочек с пивом и вином, которые принесли из погребов по случаю визита короля. Дом стоит в низине; холодные стены на ощупь напоминают сырое тесто и осыпаются от каждого прикосновения, оставляя белые пятна на платье. В господских покоях деревянные стенные панели так источены жуками, что напоминают кружево.

За последние двенадцать месяцев Дот объехала столько дворцов и повидала столько прислуги, что уже привыкла и теперь быстро осваивается на новом месте. Обычно ее не замечают, хотя некоторые пытаются подольститься, воображая, что она имеет влияние на королеву.

Только Дот привыкнет к новому дому, как приходит пора ехать дальше. Бесконечные сборы и распаковки сводят с ума — ведь именно ей полагается знать, где найти ту или иную вещь. Раз за разом она раскладывает драгоценности королевы по футлярам и мешочкам, аккуратно укладывает платья и белье, чулки, воротники и арселе, только чтобы распаковать на новом месте. В дороге вещи отсыревают, но не успеет Дот их хорошенько просушить, как приходится укладывать снова, чтобы ехать в следующий дворец. А чего стоят наряды для охоты! В них множество деталей, и все они неизбежно оказываются испачканы грязью, которая, засохнув, осыпается комьями на пол.

Дот могла бы со всем этим смириться, если бы не отсутствие Уильяма Сэвиджа. Королева отослала его в Девон — управлять одним из своих поместий. Наверное, это большая честь, потому что Дот впервые видела Уильяма в таком приподнятом настроении. Где находится Девон, она представляет смутно, хотя Уильям показал ей карту; вроде бы это далеко на западе, в той части Англии, которая похожа на заднюю собачью лапу.

Дот лелеет воспоминания о поцелуях в амбаре, о жарком дыхании Уильяма, о том, как его пальцы впивались в тело, а она едва не падала замертво от волнения. При каждой встрече Уильям, постанывая от страсти, открывал для себя все новые и новые уголки ее тела, о которых сама Дот даже не подозревала. Неожиданностью для нее стал и тот день, когда Уильям положил ее ладонь на холмик у себя между ног, и Дот была потрясена твердостью его члена. При мысли о том, где он мог бы очутиться, у нее перехватило дыхание.

— Расшнуруй меня, — выдохнул Уильям, и когда она сделала это, его член, словно отдельное живое существо, воспрял и вырос под ее пальцами. Трудно было поверить, что он может поместиться там, где положено, однако вошел идеально, как рука в лайковую перчатку. Дот и не представляла, что можно испытывать такое удовольствие, хотя, конечно, это грех, и после она по совету Бетти промыла все щипучим уксусом, чтобы не было ребенка.

Теперь Дот иногда воображает, что Уильям отправился в крестовый поход, а она — прекрасная дама, ожидающая его возвращения. Он вернется, заключит ее в объятия и расскажет ей обо всех своих приключениях. Только Девон — не Святая земля, а сбор податей с арендаторов — не великое приключение. Впрочем, у Дот столько сил уходит на переезды и борьбу со зловредной грязью, что на тоску по Уильяму почти не остается времени, даже по вечерам, потому что спать она ложится очень поздно — после того как королева и все ее семейство наиграются в карты и шахматы, надекламируются стихов и наговорятся. А говорят они много — поразительно, откуда в голове может быть столько мыслей. Словом, к тому моменту, когда приходит пора расстилать тюфяк, Дот едва держится на ногах, и все мысли о Уильяме растворяются в тяжелом сне без сновидений.

* * *

В последние десять дней непрерывно лил дождь, и Дот уже не чаяла обсохнуть. Было так холодно, что королеве пришлось послать в Лондон за мехами. Но сегодня выглянуло бледное осеннее солнце и вновь стало тепло. Дот рада, что погода наладилась, потому что сегодня Маргарите предстоит уезжать с Елизаветой (с которой Дот рада распрощаться) и принцем Эдуардом (который, если уж честно, неприятный зазнайка).

Маргарита опять нездорова. Некоторое время назад ей как будто стало лучше, однако вскоре болезнь вернулась, и в последние дни она кашляет так надсадно, что Дот боится, как бы не выкашляла легкие. Маргарита постоянно утомлена и уже через час после пробуждения снова проваливается в сон, а самое плохое — заговаривается и без конца видит то ангелов, то дьяволов. Дот боится, что путешествие ее доконает. Микстуры от кашля, которые готовит Екатерина, не очень-то помогают; хорошо, что послали за доктором Хьюиком — уж он наверняка знает, что делать.

* * *

Дот протискивается в кладовую и оставляет занавеску открытой, чтобы видеть полки без свечи; она не знает, где в этом доме взять свечи, и ей лень искать того, у кого можно спросить. Королева попросила приготовить припарку для ноги короля: нужно взять одну часть желтокорня, одну часть окопника и одну часть тысячелистника, тщательно растолочь, потом добавить настойку гамамелиса, выложить смесь на марлю и тщательно завязать концы.

Дот берет с полки шкатулку с лекарствами. Та разделена на маленькие отсеки, каждый из которых аккуратно подписан. Дот различает травы по запаху, однако все равно смотрит на буквы — «г» как крючок, «о» как раскрытый рот певчего, «т» как молоток, «ж» как таракан, «е» как ухо, «п» как дверной проем. Она проговаривает буквы и складывает их в слова. Уильяму Дот никогда не говорила, что запоминает буквы по форме, — боялась показаться глупой. Однако теперь она больше не глупая — теперь она может прочитать названия трав, и каждое слово — ее маленькая победа.

Дот высыпает нужные травы в ступку и толчет пестиком в порошок, потом выбирает из него жесткие стебельки и вливает гамамелис, поспешно закрывая бутылек пробкой, как учила Екатерина, чтобы настойка не выветрилась. От резкого запаха слезятся глаза. Дот расстилает на столе марлю, сворачивает вдвое, ложкой выкладывает смесь, тщательно завязывает марлю узелком и кладет в деревянную миску. Убрав шкатулку на место, протискивается мимо пивных бочек и идет по лабиринту коридоров, считая двери, чтобы не заблудиться.

* * *

Король сидит у окна, и Дот вновь поражается тому, какой он огромный. Между его широко расставленных ног торчит гигантский гульфик, и будь это не король, она посмеялась бы над нелепым размером. Екатерина сидит на низкой скамеечке и смотрит на короля снизу вверх, как, бывает, смотрит Риг, когда пытается что-то выпросить. Король привез Екатерине в подарок белую обезьянку — странное существо со старческим личиком, блестящими карими глазками, розовыми заостренными ушками и удивительными лапками, похожими на человеческие руки. Сейчас обезьянка висит на карнизе и издает негромкий писк, похожий на пение чекана. Королева назвала обезьянку Франциском, что очень позабавило короля, потому что так зовут побежденного повелителя Франции[52].

Король стал еще старше и располнел, хотя и до войны был толще некуда; круглое лицо напоминает полную луну. Он сидит, ссутулившись, и жалуется на испанского императора, который вроде бы предал его и договорился о чем-то с Франциском. Глядя на эту сцену, даже и не подумаешь, что в Булони король одержал великую победу.

Екатерина, утешая, сравнивает его победу с битвой при Азенкуре[53] (которая произошла давным-давно, а о ней все говорят). Король слегка выпрямляется и называет Екатерину всякими ласковыми словами — «моя дорогая», «моя милая», «моя драгоценная Кит», «моя любовь». Однако Дот видит, что той не по себе — она вся как будто съежилась в присутствии короля.

— Помоги мне, пожалуйста, с припаркой, Дот, — просит Екатерина. — И принеси скамейку, чтобы его величество мог положить ногу.

Она расшнуровывает короля, а Дот, стараясь не смотреть, ищет подушку, чтобы подложить ему под ногу, и невольно вспоминает, как сама расшнуровывала Уильяма. Насколько отличается эта сцена! В ней нет ни малейшей страсти.

Король приподнимается с кресла, и Екатерина ловко вытаскивает из-под него чулки. Он со стоном опускается на место, прикрывает промежность халатом и кладет ногу на скамейку, даже не взглянув на Дот, словно ее здесь нет. Впрочем, она только рада.

— Дорогая моя, этим может заняться один из пажей.

— Но я ваша жена, Гарри, и мне приятно ухаживать за вами!

Король удовлетворенно хмыкает и похлопывает Екатерину по заду. Она разматывает повязку, и Дот, опустившись рядом на колени, чтобы подобрать грязные бинты, видит, что язва кишит личинками, как сырое мясо. Она едва сдерживает рвотный позыв, а обезьянка с громким визгом спрыгивает с карниза и принимается заинтересованно разглядывать ногу короля. Один из пажей бросается ловить животное; обезьянка убегает, паж носится за ней по всей комнате, король весело смеется и выкрикивает:

— Вперед, Робин! Обезьяна тебя обгоняет!

Сердитый, раскрасневшийся Робин, в конце концов, хватает обезьянку за хвост и отдает одному из стражников за дверью, а Дот возвращается мыслями к гниющей язве короля.

— Личинки отлично очистили рану, — замечает Екатерина. — Дот, подай мне пустую миску.

Но та не двигается, завороженная отвратительным зрелищем.

— Дот! — повторяет Екатерина, а потом сама наклоняется за миской и просит: — Нарви, пожалуйста, свежего муслина на повязку.

Муслин лежит на столе в другом конце комнаты, и Дот уверена, что королева дала ей такое поручение специально. Она с облегчением отходит, а Екатерина невозмутимо очищает рану, бросая личинок в миску. Дот завидует ее спокойствию.

Король морщится и втягивает воздух сквозь зубы, ерзая в кресле.

— Это доктор Баттс предложил использовать личинок? — интересуется Екатерина.

— Он.

— Хорошее решение. Посмотрите, Гарри, как славно они поработали! Сама я до сих пор не видела, как их используют, — только слышала об этом.

Они внимательно разглядывают ногу короля, словно изысканную серебряную вещицу.

— Каких только чудес не создал Господь! — качает головой Екатерина. Она осматривает припарку, нюхает и осторожно прикладывает к ране. — Ты хорошо постаралась, Дот, — замечает королева, и похвала наполняет Дот гордостью.

Король, склонив голову набок, молча смотрит на жену с выражением нежности, какого Дот еще не видела на его лице.

— Робин, унеси это, пожалуйста, — просит Екатерина, кивнув на миску с личинками и грязными повязками.

Паж забирает миску и уходит, хотя по-хорошему это работа Дот — королева по доброте душевной избавила ее от второй встречи с личинками.

Подняв на короля широко раскрытые глаза, как щенок (что на нее совсем не похоже), Екатерина спрашивает:

— Послать за музыкантами, Гарри? Это поднимет вам настроение.

— Мы слишком злы на зловредного императора, чтобы развлекаться! — ворчит король.

— О Гарри, императору нельзя доверять! — говорит Екатерина, поглаживая его по щеке. — Его слово ничего не стоит.

— Но он был моим союзником! А сам за моей спиной заключил мир с французами! — жалуется король тоном обиженного ребенка. — Мы ведь клялись вместе завоевать Францию! Тогда я был бы увенчан славой и остался бы в веках, как Генрих Пятый!

— Вы уже придумали, как поставить императора на место?

— Полагаю, мы можем заключить союз с кем-то другим, только с кем?

— А кто у нас есть? Теперь, когда Франция в кармане у императора и папа римский с ними заодно, остается… — Екатерина выжидательно смотрит на короля, однако тот молчит, погрузившись в размышления, поэтому она предлагает: — Возможно, кто-нибудь дальше к востоку?

— Турция? Это безумие! — выкрикивает король, однако Екатерина бесстрашно продолжает:

— Не так далеко на восток.

— Немецкие князья! — восклицает король. — Можно заключить договор с Гольштейном и Гессеном, у них большая армия. А еще с Данией и лютеранскими князьями… Ха! Представляю, как будет разъярен император!

— Верно! — подхватывает Екатерина, словно учитель, добившийся правильного ответа от ученика.

— Можно предложить им одну из наших дочерей.

— Елизавета еще дитя. А вера Марии… — возражает Екатерина, крепко стиснув кулак, чего Дот не замечала за ней уже несколько месяцев. Ее рука сейчас похожа на нераспустившийся бутон с плотно сжатыми лепестками: попытайся раскрыть — и осыплется.

— Ерунда! — смеется король. — Марию надо выдать замуж, не то останется старой девой. Если понадобится, выйдет и за лютеранина. — Он поглаживает Екатерину по шее, берет за подбородок. — Кит, ты чудо! Никому из моих советников такая идея не приходила в голову.

— Но ведь это ваша идея, Гарри.

Поразмыслив, король соглашается:

— Ты права — моя.

Дот ничего не понимает в политике, однако ясно видит, что произошло, и восхищается Екатериной. Как ловко она вкладывает свои идеи в голову короля, а тот даже не подозревает!

— Гарри, с вашего позволения я хотела бы написать книгу, — сообщает Екатерина.

— Книгу! — со снисходительной усмешкой повторяет король. — О чем же? О домашнем хозяйстве? О цветах?

— Я хотела бы составить сборник молитв.

— Вера — опасная тема, Кит.

— У меня и в мыслях нет касаться спорных вопросов, Гарри!

— Хорошо, коли так, — отвечает король, стискивая запястье жены, и Дот видит, как болезненно натягивается кожа под его пальцами, однако на лице у Екатерины полная безмятежность.

7

Дворец Гринвич, Кент, март 1545 года

Маргарита лежит в кровати с приступом сурового кашля, который становится все хуже и хуже. Дот надеялась, что с потеплением она поправится, однако в садах Гринвича уже стоят стройными рядами нарциссы, а Маргарита увядает, как осенняя листва. Дот ослабляет на ней корсет и втирает в грудь целебную мазь.

Маргарита дрожит от холода. Из рук выскальзывает скомканный платок, и становится видно, что на белой ткани цветут алые пятна. Дот охватывает ужас.

— Давно это началось? — спрашивает она, расправив платок.

Маргарита не смотрит и лишь плотнее закутывается в покрывало.

— Пожалуйста, подбрось дров в камин.

— Ответьте!

— Здесь так холодно…

— Мег! — Дот берет ее за плечи. — Сколько вы уже кашляете кровью?

— Месяц или два… — тихо отвечает Маргарита.

— Месяц или два?!. — невольно вскрикивает Дот. — А что сказал доктор Хьюик?

— Я ему не говорила.

— Но он же ваш лекарь! Он должен знать.

К глазам подступают слезы, и Дот обнимает Маргариту, чтобы та не заметила. Все знают: если кашляешь кровью, твои дни сочтены.

Дот подбрасывает огромное полено в камин и ворошит угли кочергой. Огонь тут же разгорается и лижет полено своими длинными языками.

— Мне придется рассказать королеве.

Маргарита молчит, углубившись в религиозную книгу; романы она больше не читает. В комнате невыносимо тихо, слышится лишь потрескивание дров да хриплое дыхание больной. Взяв платок, Дот выскальзывает за дверь.

* * *

Екатерина читает вслух своим фрейлинам. Заметив бледную, как смерть, Дот, она прерывает чтение и уходит в личные покои, сделав знак следовать за ней.

— В чем дело? — спрашивает Екатерина, закрыв дверь. Дот молча протягивает испачканный кровью платок. — Господи помилуй! — выдыхает Екатерина, прижав руку к груди. — Маргарита?..

Дот кивает, не в силах произнести ни слова.

— Этого-то я и боялась… Этого-то я и боялась… — повторяет Екатерина, будто у нее тоже не осталось слов.

Целую вечность они стоят без движения, а потом Екатерина раскрывает объятия, и Дот бросается к ней на грудь с громким плачем. Она не плакса, однако сейчас не может остановиться — видно, выплакивает весь отпущенный ей запас слез. Екатерина гладит ее по голове.

Наконец Дот высвобождается из объятий и утирается передником, размазывая сажу, которой накрасила глаза по наущению Бетти, знающей немало способов прихорошиться для привлечения мужчин. Екатерина вытирает лицо Дот влажной тряпкой из умывального таза; та пахнет плесенью, и Дот вспоминает, что забыла ее прокипятить.

— Она так и не оправилась после… — Екатерина не заканчивает фразу, потому что обе и так понимают, о чем речь. Мергатройд мертв уже десяток лет, однако след, который он оставил в их жизни, никогда не изгладится. — Будь он проклят.

Они садятся на скамейку у окна. Снаружи щебечут птицы, свившие гнезда под карнизом.

— Я часто гадала, почему это оказалось для Мег таким большим потрясением. Может, потому что она была слишком юной? Как думаешь, Дот?

Тайна Маргариты тяжелым молотом обрушивается на голову Дот, так что становится нечем дышать. И к чему было хранить ее столько лет?

— Тогда кое-что произошло…

— Что?

— Я поклялась Мег, что не расскажу!

— Сейчас не время для тайн, Дот.

Секрет столько лет жил у нее в груди, что теперь она с трудом находит слова.

— Он… Он обошелся с ней грубо… Он… изнасиловал ее.

Екатерина в ужасе закрывает рот руками; Дот еще никогда не видела ее настолько потрясенной.

— Я ее не уберегла!.. Не уберегла, Дот!.. — восклицает Екатерина, ломая руки. — Ты должна была мне рассказать!

— Я обещала Маргарите.

— Обещала… Ах, Дот, твоя верность безупречна! — вздыхает Екатерина. После тяжелого молчания она произносит с болью в голосе: — Я думала, мне удалось ее защитить. Все эти годы я верила, что спасла Маргариту, отдавшись ему… что спасла вас обеих…

— Меня он не тронул, хоть это и слабое утешение.

— Этим ты обязана своему низкому происхождению, Дот. Хоть какая-то от него польза! — с горечью восклицает Екатерина. — Если бы этого негодяя не повесили, я разыскала бы его и своими руками разорвала бы на части!

В соседней комнате весело смеются, со двора доносится цокот копыт. Мир продолжает жить как ни в чем не бывало, а Дот думает лишь о Маргарите, чья жизнь утекает по капле с мучительным кашлем.

— Некоторым суждено недолго пробыть на этой земле, — печально произносит Екатерина. — Ее призывает Господь. Надеюсь, на этот раз все будет быстрее, чем…

Наверное, она думает о лорде Латимере, который месяцами умирал в страшных муках. Не сознавая, что делает, Дот берет королеву за руку и осторожно разгибает ее стиснутые пальцы. Екатерина смотрит ей в глаза с молчаливой признательностью.

— Дот, ты всегда заботилась о Мег — была ей настоящей подругой! Оставайся с ней, не покидай ее. Я буду приходить, как смогу, но ты же понимаешь — я несвободна.

Екатерина имеет в виду, что должна подчиняться королю и он важнее Маргариты. Король важнее всего — так устроен мир, нравится тебе или нет.

* * *

Порой, проснувшись среди ночи, Дот видит, как Екатерина, в белой ночной сорочке похожая на привидение, сидит на краешке кровати Маргариты и тихонько поет ей колыбельные или стоит на коленях и молится.

Маргарита угасает — теряет лепестки один за другим, и чудится, что она уже не здесь, а где-то в ином мире; Дот надеется, что в лучшем. Она то бессвязно лепечет об ангелах, то успокаивается до очередного приступа кашля, выворачивающего ее наизнанку, а иногда хватает Дот за руку и шепчет: «Мне страшно, Дот, я боюсь умирать!» Дот гладит ее по руке и гадает: будет ли толк от молитв, чтения Библии и разговоров о вере, когда настанет час?..

Она все время находится рядом с Маргаритой — моет ее, кормит, поит лекарствами, как в свое время Екатерина лорда Латимера. Каждый день приходит доктор Хьюик; по его словам, Маргариту не спасти, и микстуры могут лишь уменьшить боль. Впрочем, это было понятно еще тогда, когда Дот заметила пятна крови на ее платке.

Елизаветы нет, хотя Екатерина ей писала. В ответ та прислала из Эшриджа письмо, которое Маргарита постоянно перечитывает. Дот тоже прочла — ничего существенного, одни банальности.

Это слово она узнала от Уильяма Сэвиджа. Тот за несколько месяцев никак не дал о себе знать, и Дот тоскует, хотя и старается выбросить ерунду из головы — в конце концов, Уильям Сэвидж не Ланселот, а простой мужчина, переспавший с глупой девчонкой. Только ведь он научил ее читать и не раз говорил: «Нет на свете другой такой девушки, как ты, Дороти Фаунтин, и ни с кем мне не приятно проводить время так, как с тобой!» Станешь ли такое говорить, только чтобы потискать девчонку в амбаре? Для этого достаточно похлопать какую-нибудь Бетти по заду да предложить ей кружку эля. Однако почему тогда он не пишет? Научил ее читать — и не прислал ни словечка. Может, боится, что письмо попадет не в те руки и у Дот будут неприятности?.. Хотя более вероятно, что Уильям о ней просто забыл.

Как-то раз Екатерина сказала, что скучает по его игре на верджинеле. Дот так и подмывало спросить, где он и вернется ли ко двору, однако она побоялась невольно выдать свой секрет голосом или румянцем. К тому же Уильяма не было так давно, что она с трудом вспоминает его лицо; он превратился в призрачный образ — вроде нечетких отпечатков, что оставляют осенние листья на влажных каменных плитах. А теперь сердце переполняет боль за Маргариту, и для любви просто не осталось места.

* * *

Маргарита читает и перечитывает книгу, которую Елизавета прислала королеве на минувшие новогодние праздники. Это написанный ее рукой перевод какого-то текста на английский и латынь в красно-зеленом переплете. Когда книга прибыла ко двору, дамы передавали ее из рук в руки, восхищенно ахая. Дот удалось прочесть только название — «Зерцало грешной души»[54], — а потом кто-то вошел, и пришлось делать вид, что она просто вытирает пыль со стола.

Досадно признавать, однако для такой маленькой девочки, как Елизавета, это в самом деле поразительная работа. У нее есть то, чего нет у других; не блестящий ум и не королевская кровь (Мария ведь тоже дочь короля, однако совсем не такая) — нет, некая непостижимая и неизмеримая сила, заставляющая влюбляться и мужчин, и женщин. Дот, впрочем, устояла. Она понимает, что завидует, а зависть — смертный грех; однако именно Дот, а не Елизавета осталась рядом с Маргаритой, когда та в этом больше всего нуждается. Именно Дот лежит рядом с ней и тихонько поет колыбельные, обтирает ее горящий лоб влажной тряпкой и поит ее бульоном, когда Маргарита не в силах сама держать миску. Именно Дот слушает, как Маргарита хриплым голосом зачитывает пассажи из книги Елизаветы. Дот сожгла бы книгу, если бы это не разбило Маргарите сердце.

— Дот, — сонно шепчет Маргарита, — ты здесь?

— Здесь.

— Можешь принести мне бумаги?

Сегодня она выглядит бодрее, и когда садится в постели, в сердце у Дот загорается огонек надежды. Однако Маргарита объявляет:

— Я хочу написать завещание. Пожалуйста, отправь за нотариусом.

Хочется кричать: «Зачем вам завещание! Завещания для покойников!» — но Дот молча кивает и ставит на кровать маленький столик.

— Я схожу за микстурой и скажу вашей матушке, что вы послали за нотариусом.

* * *

Вскоре после этого Маргарита становится совсем плоха. Екатерина теперь тоже проводит все время у ее постели, а Дот старается себя чем-нибудь занять, лишь бы не думать о происходящем. Каждый вдох дается Маргарите с трудом и явно причиняет чудовищную боль, хотя она молчит.

Приходит священник, пахнущий ладаном, и бормочет отпущение грехов. Все молчат. Время как будто остановилось.

Потом Маргарита умирает.

Священник тихонько уходит, а Дот и Екатерина молча сидят у постели, на которой остывает тело.

— Помоги мне, Дот. Мы оденем ее в лучшее платье, — наконец говорит Екатерина.

— А бальзамировщики?

— Вечером придут люди — помолиться за нее. Я хочу, чтобы они запомнили ее прекрасной.

Вместе они обмывают окоченевшее тело Маргариты — осторожно, словно боясь причинить ей боль. Чтобы не сойти с ума, Дот представляет, что это деревянная кукла.

А потом кувшин с водой выскальзывает из рук, разбивается на куски, и Дот, упав на мокрый пол, рыдает так, будто разбилось ее собственное сердце. Екатерина опускается на колени рядом с ней, и цветная вышивка, намокнув, линяет на желтую ткань ее дорогого шелкового платья. Обнявшись, осиротевшие женщины с плачем раскачиваются из стороны в сторону, и так их застает смущенный паж.

Дворец Гринвич, Кент, июнь 1545 года

— Что за бедлам тут творится? — спрашивает Екатерина, входя с Кэт Брэндон в свои личные покои.

Риг отчаянно облаивает Франциска, который примостился на спинке стула, подобрав длинный хвост, и обсасывает сливовую косточку. В лапке у обезьянки зажата любимая игрушка Рига — деревянная мышка. Екатерина так и не полюбила своего нового надоедливого питомца: дважды он пытался ее укусить, а бедняжке Дот без конца приходится за ним убирать, однако избавиться от обезьянки не поднимается рука.

Песик Кэт присоединяет свой тонкий голосок к лаю Рига, и Франциск дразнит их, размахивая мышкой.

— Гардинер, фу! — прикрикивает Кэт, и к лаю присоединяется веселый смех. Первый раз Екатерина по-настоящему смеется после смерти Маргариты.

— И как только ты решилась назвать его Гардинером! — восклицает идущая следом Анна. — Я бы не посмела.

— Да, в этом вопросе рассчитывать на чувство юмора епископа не приходится, — соглашается Кэт.

— А у него есть такое чувство? — удивляется Екатерина.

— Когда рядом мой муж, Гардинеру приходится делать вид, что есть, хотя это больше похоже на конвульсии, чем на добродушный смех.

Раскрасневшийся слуга хватает Рига за усыпанный драгоценными камнями ошейник, а другой рукой пытается поймать песика-Гардинера, который от возбуждения надул лужу. Дот подтирает за ним и ухитряется отобрать мышку у Франциска, Кэт подхватывает песика на руки, и все наконец успокаивается.

Подруги устраиваются на подушках в лучах света, льющегося в окна. Предыдущие несколько недель лило так, будто на дворе апрель, а не июнь, и теперь все радуются солнечной погоде. Однако, несмотря на ясное небо, дамы одеты в мрачные черные платья — со смерти Маргариты не минуло еще и трех месяцев. Богато украшенные траурные одежды из парчи и шелка напоминают Екатерине оперение тауэрских воронов, которое в солнечных лучах отливает всеми цветами радуги.

Дот тоже получила черное платье из хорошей черной фланели и к нему новый чепец. Наряд ей идет, хотя она уже потеряла воротничок и порвала юбку — видно, зацепившись за что-то. Екатерина находит эту неуклюжесть и простоту трогательной, особенно при дворе, где все безупречны и лживы. После смерти Маргариты Дот стала ей еще дороже, и в душе Екатерина считает ее своей дочерью в большей степени, чем высокородных падчериц. Общее прошлое роднит, тем более такое.

* * *

В коридоре Стэнхоуп кричит на свою служанку. Открыв дверь, она напоследок бросает на дрожащую девушку злобный взгляд, способный сквасить молоко. Екатерина и Кэт многозначительно переглядываются.

Стэнхоуп одета в роскошное переливчато-синее платье, расшитое золотом.

— Вижу, вы уже не в трауре, — замечает Анна.

— Мое лучшее черное платье испачкалось.

— Вот как! — произносит Екатерина. Хочется отослать Стэнхоуп, однако нельзя делать из нее врага, поэтому Екатерина жестом приглашает ее сесть, и та, улыбаясь, пускается в рассказ о необыкновенной грозе в Дербишире.

— Там был град размером с булыжник!

Разговор прерывает паж:

— Мадам, посылка от печатника Бертелета — только что доставили.

С глубоким поклоном он вручает Екатерине посылку. Та нетерпеливо разрывает обертку. Внутри первый экземпляр ее собственной книги «Молитвы, или размышления», в обложке из мягчайшей телячьей кожи — белой с золотым тиснением.

Франциск хватает отброшенную обертку и принимается рвать на мелкие кусочки. Екатерина со всех сторон рассматривает книгу, медленно переворачивает страницы, не читая, — каждое слово и так запечатлено у нее в памяти.

— Позволь взглянуть, — просит Кэт и с восхищением листает книгу. — Это важное событие, Кит!

Книга переходит к Анне, и та зачитывает вслух:

— «Нередко оплакиваю я земные несчастья и жалуюсь о той великой печали, что они причиняют. Дня не проходит без забот, несущих горесть духу и смятение разуму. Сии заботы, столь многочисленные, обременяют меня, препятствуя размышлять о Тебе и вольно стремиться к Тебе всею душою…» Какие прекрасные слова!

— Ты первая королева, опубликовавшая книгу на английском, — замечает Кэт. — Ты войдешь в историю!

При виде собственных слов, отпечатанных на бумаге, у Екатерины кружится голова. Слушая, как сестра зачитывает еще один пассаж, она чувствует, что в этих словах ей удалось оставить на земле частичку себя. Она горько оплакивает смерть Маргариты, как оплакивала бы родную дочь, и книга — бальзам на эту рану. В чем-то появление книги было похоже на роды, только вызревала она не в чреве, а в мыслях. Этот текст будет жить и после того, как Екатерины не станет.

* * *

Каждый день она спрашивает Господа, почему после двух лет брака он так и не послал ей дитя; почему все вокруг — Стэнхоуп, сестра, даже невыносимая Джейн Ризли! — рожают младенцев одного за другим, а она остается бесплодной. Джейн Ризли недавно потеряла ребенка и была вне себя от горя — неделями плакала, отказывалась есть, а Екатерину все это время преследовали мысли о собственном мертвом ребенке, горе по которому пришлось похоронить так глубоко, что уже и не достать. Она пыталась посочувствовать Джейн, однако у той ведь есть другие дети, и она почти все время носит под сердцем следующего. Екатерина написала ей, что ее ребенок благословенен, поскольку Господь призвал его к себе и избавил от тяжкого бремени земной жизни, поэтому Джейн должна быть благодарна. Ризли пожаловался королю.

— Но ведь Господь выбрал дитя для жизни небесной — разве это не благословение? — возразила она, когда король завел речь о письме.

— Ты права, Екатерина, как и всегда, однако ты огорчила Ризли, а он наш лорд-канцлер, и мы не желаем ему огорчения. Извинись!

Хотя у Екатерины не повернулся язык напрямую извиниться перед Джейн Ризли, она все же неохотно пригласила ее сидеть рядом во время очередного маскарада. Та была в восторге: подумать только, место рядом с самой королевой!

Тем не менее Екатерина постоянно чувствует на себе пристальный взгляд Ризли. Сделавшись лордом-канцлером, он возомнил себя неуязвимым, забыв, что Кромвель тоже когда-то занимал эту должность, а до него Томас Мор — и что же с ними сталось?

Неприязнь Ризли к королеве и ее убеждениям ощутима, хотя он пытается это скрывать. Екатерина чувствует, как сжимается вокруг кольцо его приверженцев, ожидая малейшего промаха с ее стороны. Она до сих пор не родила сына — и это трещина в ее броне. У нее нет влиятельных высокородных родственников — и это еще одна трещина. Король с недавних пор носит за пазухой маленькую серебряную шкатулку со щепками креста Христова, которые с таким же успехом могут быть щепками от городских ворот; он явно возвращается к старой вере, и это третья трещина в броне королевы. Скоро ему подсунут какую-нибудь хорошенькую девицу и намекнут, что она сможет родить долгожданного сына.

Однако сейчас король в Портсмуте — ведет очередную кампанию против французов, атакующих южное побережье. Генрих пишет Екатерине письма, в которых хвастает своими гигантскими галеонами, более могучими, чем французские, а она не знает, радоваться ли его отсутствию. Сейчас его не соблазнить претендентками на роль новой королевы — однако и Екатерина не имеет шанса зачать сына, а к тому же лишена защиты от хищных католиков при дворе.

* * *

Анна листает книгу, и Екатерина замечает, что Дот, бросив выметать камин, стоит, развернувшись боком к дамам, как будто пытается расслышать, о чем они говорят.

— Хочешь взглянуть, Дот? — предлагает Екатерина, и та со смущением кивает, присев в реверансе.

Вытерев руки о передник, Дот берет книгу — осторожно, словно младенца, — подносит к лицу, чтобы вдохнуть аромат, открывает и ведет пальцем по первой странице, тихонько читая вслух:

— «Молитвы, или размышления, побуждающие ум. Написано благороднейшей и милосерднейшей принцессой Екатериной, королевой Англии…»

— С каких это пор ты умеешь читать, Дот? — в изумлении спрашивает Екатерина.

Та, покраснев до ушей, бормочет:

— Да я не умею… Так, немножко тут, немножко там…

— Ты умная девушка, Дот. Как жаль, что ты не благородного рождения и не получила образования!

Екатерина догадывается, что Дот скучает по Маргарите не меньше нее самой. Теперь больше некому читать ей вслух.

— Между прочим, Елизавета такая образованная девочка! — замечает Кэт. — Кто ее новый учитель?

— Гриндал, ей он нравится.

Екатерина выбрала Гриндала за острый ум, скрытые реформистские симпатии, а еще за кроткий нрав. Он никогда не вбивает знания в детей силой.

— Слишком уж она умна! — сетует Анна.

Тут в покои без предупреждения врывается Хьюик.

— Поглядите, Хьюик, прислали мою новую книгу!

Однако он не обращает внимания на протянутую книгу; на лице у него написан ужас.

— В чем дело? — с тревогой спрашивает Екатерина.

Дамы медленно встают с подушек, словно тюльпаны, оживающие под дождем. Хьюик едва заметно кивает на слугу, стоящего у двери. Обезьянка, почувствовав всеобщее волнение, разражается визгом, и это дает Екатерине прекрасный повод отослать слугу прочь.

— Перси, ради всего святого, унеси это мерзкое существо! У меня сейчас голова разболится.

Слуга хватает обезьянку и уносит из комнаты. Хьюик бросает взгляд на Дот, которая чистит камин, однако Екатерина успокаивает:

— Ей можно доверять.

Они встают в кружок, чтобы выслушать известия.

— Анна Аскью арестована, — шепчет он, и дамы бледнеют.

— Началось… — выдыхает Анна.

— Это дело рук Гардинера и Ризли! — говорит Хьюик.

— Нужно избавиться от всех книг, писем — всего, что с ней связано. В покоях королевы не должно остаться никаких улик! — заявляет Кэт, не теряющая хватки даже в минуту опасности. Впрочем, настоящая опасность еще далеко.

Стэнхоуп молчит, вытаращив глаза и прикрыв рот рукой.

— Позвать Юдалла? Он изобретательный, поможет вынести… — предлагает Хьюик, но Екатерина вскрикивает:

— Нет! — И, взяв себя в руки, добавляет: — Не стоит, Хьюик. Не будем его вмешивать. Анна, предупреди остальных.

Однако в глазах у Анны плещется дикий страх, и Кэт, заметив это, предлагает:

— Я предупрежу остальных, а ты, Анна, поезжай домой в Байнардс и сожги все бумаги. Сможешь известить мужа? Только тайно — никто не должен заметить нашей тревоги!

Сжав руку сестры, Екатерина обращается к Стэнхоуп:

— Вам тоже следует известить мужа — он наверняка ничего не знает.

Стэнхоуп по-прежнему молчит, прижав ладонь к губам.

— Самое главное, мы все должны вести себя так, как будто ничего не случилось.

Дамы расходятся, шелестя юбками, и Екатерина подзывает Дот.

— Помоги мне упаковать книги. Я пошлю за человеком, который их унесет.

Присев в реверансе, Дот кивает. Екатерина рассеянно вытирает пятно сажи с ее щеки и добавляет едва слышным шепотом:

— Дот, никому не слова!

Впрочем, она знает: Дот можно доверять. Дот ей ближе всех.

— Ты ведь понимаешь, насколько это серьезно? Если им удастся найти связь между Анной Аскью и мной, мы все отправимся на костер.

Только увидев страх в глазах Дот, Екатерина сама в полной мере осмысливает сказанное, и жаркая волна прокатывается по телу, как языки пламени. Эту опасность она навлекла на себя собственными руками — какое безрассудство!

Екатерина пытается утешить себя тем, что король любит ее и не даст в обиду, но тщетно. Ризли, Гардинер и их прихвостень Ричард Рич могут возвести на нее такие подозрения в ереси, что не спасется никто, а король узнает, когда будет уже поздно. К тому же его здесь нет.

Дот берет книгу Екатерины — новую книгу, которая всего несколько минут назад мнилась верной защитой от земной погибели, а теперь кажется такой незначительной! Просто переплетенные в кожу листки бумаги с молитвами слабой женщины. Екатерина чувствует себя ребенком перед лицом огромного, бесформенного страха.

— Эту оставь, Дот. Она для нас неопасна.

В душе Екатерина даже жалеет, что это так — жалеет, что ей не хватило смелости отразить идеи Кальвина о спасении верой, в правоте которых она твердо убеждена. Будь она по-настоящему великой королевой, не побоялась бы взойти ради этого на костер. Однако она не Анна Аскью, способная громко проповедовать свою веру: «Только Писание, только вера, только спасение, только Христос, только Господу слава!»

Впрочем, Анна Аскью не королева, и незачем громко кричать, когда ухо короля совсем рядом. Екатерина твердо решает продолжать разговоры с Генрихом, чтобы понемногу подталкивать его к реформе, к избавлению Англии от католического растления, к распространению Библии на английском языке, дабы люди могли сами читать Слово Божье и думать своим умом. У нее тут же рождается замысел новой книги, в которой она смело заявит о своей вере, — книги, которая сможет все изменить.

Если останется жива, она напишет эту книгу.

Уайтхолльский дворец, Лондон, июль 1545 года

Дот спешит по галерее со зловредным Франциском на руках. Пытаясь вырваться, он кусает Дот маленькими желтыми клыками; однажды уже укусил до крови. Короче говоря, обезьянка такая же противная, как французский король, в честь которого она названа.

Завидев в дальнем конце галереи силуэт Уильяма Сэвиджа, Дот замирает, не в силах пошевелиться, и в голове у нее проносятся глупые мысли о том, что передник порван, а прическа растрепана. Уильям тоже замечает ее и бросается навстречу. Сердце, замершее мгновение назад, отчаянно колотится в груди: это в самом деле он, драгоценный Уильям!

— Моя Дот, точка моя!

— Ты вернулся, Уильям!

Франциск, улучив момент, выворачивается из рук, но Уильям ловит его и прижимает к груди, словно младенца.

— Он совсем как ты!

Дот не сразу понимает шутку, но Уильям смеется, и она смеется вместе с ним. Он возвращает ей обезьянку, на мгновение прикоснувшись к руке. Дот улыбается, едва сдерживая желание схватить Уильяма, прижать к стене и впиться губами в его губы на глазах у всех. Однако он переменился, сделался старше и значительнее; у него отросли волосы и больше нет чернильных пятен на пальцах; подбородок выбрит, а одежда украшена шнурками с серебряными наконечниками. Даже пахнет от него по-другому — какими-то насыщенными духами. Это и Уильям, и в то же время нет, отчего становится неловко.

— Где ты был? — шепотом спрашивает Дот.

— В Девоне. Думал о тебе каждый день!

От счастья у нее перехватывает дыхание и удается только выдавить едва слышное:

— А я о тебе…

Франциск хватает серебряный наконечник шнурка на дублете, Уильям улыбается, и при виде знакомой ямочки на щеке земля уходит у Дот из-под ног. Надо бы что-нибудь сказать, а в голову ничего не идет из-за одуряющей близости Уильяма; хочется уткнуться носом ему в шею и почувствовать родной запах.

— Что за зверек? — спрашивает Уильям.

— Это Франциск. Его подарили королеве.

— Значит, ты теперь хранительница королевской обезьянки?

Он дразнит, а Дот не может придумать ни одного забавного ответа. Повисает молчание. Наконец она выпаливает:

— Я читала!

— Моя прилежная Дот!

Хочется рассказать ему обо всем: как пришлось избавляться от книг, как все приближенные королевы трепещут в ужасе, как Анну Аскью освободили за отсутствием улик… Только Уильям наверняка и так все это знает — ведь он один из них. (Сама Дот не уверена, может ли назвать себя «одной из них»; впрочем, она знает столько секретов и перетаскала столько книг, что, наверное, да.)

— Много всего произошло… — начинает она, но тут ее перебивает незаметно подошедшая Екатерина.

— Вижу, вы познакомились с моей обезьянкой!

— Верно, ваше высочество, и нахожу ее прелестной, — отвечает Уильям, опустившись на одно колено.

— На самом деле от нее уйма проблем, правда, Дот? Однако это подарок сами понимаете от кого, поэтому приходится терпеть. Рада вас видеть, Уильям! Я скучала по вашей игре на верджинеле. Как поживает ваша жена? Не нарожала еще вам малышей?

У Дот подкашиваются колени. Жена?.. Она понимала, конечно, что рано или поздно Уильям женится, но воображала, что это произойдет еще нескоро, и втайне лелеяла несбыточные мечты, отчего теперь чувствует себя обманутой, словно ее разыграл королевский шут. Значит, Уильям женат?..

Дот смотрит на него в надежде получить какое-нибудь объяснение, однако он не отрывает глаз от королевы. Да и какие могут быть объяснения? Он женат, а она — просто Дот Фаунтин.

Взяв себя в руки, она разворачивается, чтобы уйти, но Франциск вцепился в серебряный наконечник шнурка на дублете Уильяма и не отпускает. Королева смеется и шутит, Уильям, покраснев, пытается разжать цепкие пальчики обезьянки, а Дот, отчаянно желая уйти, тянет ее на себя. Дублет рвется, и Франциск разжимает пальцы — ко всеобщему веселью, потому что вокруг уже собралась толпа любопытствующих. Дот готова провалиться сквозь землю.

Появляется дурочка Джейн, новая шутесса королевы. У нее большое круглое лицо и блуждающий взгляд. Говорит она так, будто напилась эля, — в основном всякую чепуху, обрывки детских стишков и песенок, хотя порой в ее речах обнаруживается странный смысл, словно она выражает то, что люди не решаются произнести вслух. Протолкавшись поближе, Джейн смотрит Франциску в глаза и похлопывает себя по плечу. Обезьянка перепрыгивает к ней и самодовольно озирается.

— Чем выше обезьяна заберется, тем ярче свет на задницу прольется, — изрекает Джейн.

Все смеются. Дот отчаянно хочет уйти, но не знает как. Екатерина, почувствовав ее волнение, негромко говорит:

— Ступай, Дот, я разберусь.

Дот сбегает по ступенькам во двор, проскальзывает мимо стражников и устремляется к реке. На улицах полно людей; ездят телеги, кричат разносчики, рекламируя свой товар. На Дот хорошее черное платье, поэтому ее то и дело останавливают в надежде чем-нибудь поживиться. Некоторые так настойчивы, что она даже рада не иметь при себе денег — во всяком случае, не ограбят.

Вода стоит низко, и мальчишки бродят по колено в иле в поисках кусочков металла и прочего лодочного лома. Пахнет гнилью. Две чайки с громкими криками дерутся за дохлую рыбину; подлетает третья и большим загнутым клювом выхватывает добычу. Оставшись ни с чем, две другие чайки, громко жалуясь, начинают копаться в иле. Как всегда — сильные получают лучшее, а слабым остается только жаловаться.

Дот стоит на берегу и смотрит на ленивое течение летней реки. Мимо проплывают лодки, а где-то далеко эта река впадает в море, и там король сражается с французами, о чем сейчас говорит весь двор. Дот представляет, как бросилась бы в реку, и отяжелевшее сердце утянуло бы ее на дно, а потом волны выплюнули бы ее мертвое тело ниже по течению на потребу чайкам. Она нащупывает серебряный пенни, зашитый в подол юбки, и гадает, что подумали бы ее родные, исчезни она с лица земли. Впрочем, они так далеко, что узнали бы об этом лишь через много месяцев. Кажется, будто в Станстед-Эбботс жила, мечтала о Гарри Денте и болтала с подружками совсем другая девушка из иного мира.

Внезапно Дот охватывает тоска по простоте той старой жизни. Вышла бы замуж за пьяницу, нарожала бы ему детей, питалась бы бо́льшую часть года пустой похлебкой и не знала других бед! Теперь же она — девушка с большими запросами, которая давно разучилась голодать. Маргарита завещала ей невообразимую сумму — четыре фунта в год, и скоро Дот их получит, если верить нотариусу.

Однако вместе с благополучием пришли и заботы, которые не тревожат простых деревенских девушек. За роскошными гобеленами таятся опасности, все приходится держать в секрете, и только Екатерина защищает Дот от неведомых опасностей. Многочисленные тайны лежат на ее плечах тяжелым грузом: книги, чтение, Анна Аскью, синяки на теле королевы, то, что случилось в Снейпе… Дот чудится, что эти тайны пригвоздили ее к стенам дворца, словно Иисуса к кресту.

А теперь еще и Уильям Сэвидж. «Моя Дот, точка моя!» — а что такое точка, как не крошечный знак на бумаге, означающий конец всему? Она запрещает себе думать о Уильяме; он никогда ей не принадлежал. Лучше притвориться, что никакого Уильяма на самом деле нет.

* * *

Смерть Маргариты оставила в сердце Дот огромную дыру. Они ведь были почти как сестры — Маргариту не заботило, что она выше по рождению и не должна близко общаться с простолюдинкой, пусть даже хорошо одетой и сытой. Всю жизнь они были неразлучны, если не считать нескольких месяцев, отнятых Елизаветой, но это ничего — Елизавета очаровывает людей, так уж она устроена. Очаровывает, берет от них все, что хочет, а потом бросает, когда наскучит. Дот это сознает и не винит Маргариту, которая выкашляла свое бедное сердце без остатка. Четыре фунта в год никогда не загладят эту утрату.

Елизавета не бросает только Екатерину — прилипла так, что та не видит ее истинного лица. А Дот видит и ни за что не позволит этой девчонке встать между собой и Екатериной, ведь кроме той у Дот никого не осталось. И хорошо быть незначительной: Елизавета обращает на Дот не больше внимания, чем на комок пыли в углу комнаты, и совсем не чувствует в ней угрозы.

* * *

Дот медленно идет по оживленным вечерним улицам. Стоит хорошая погода, и на площади у дворцовых ворот толпятся люди, наслаждаясь вечерним теплом. Девочки прыгают через скакалку, стараясь не затоптать собак, рыщущих под ногами в поисках объедков; мужчины попивают эль, смотрят на девочек и комментируют игру. Женщины с младенцами на руках болтают, сбившись в стайку. Дот могла бы быть одной из них, если бы когда-то давно ее жизнь не свернула в другое русло.

Звонит колокол и раздается крик:

— Слушайте! Слушайте!

Вокруг сразу собирается толпа, и между спинами людей Дот различает силуэт глашатая в алом.

— Французский флот вошел в Солент! Корабль королевского флота «Мария-Роза» потоплен! Почти пять сотен душ утонули! Вице-адмирал сэр Джордж Кэрью пошел ко дну вместе с кораблем!

Дот вновь пытается представить себе море. На что оно похоже? Как река, только большое?.. Она вспоминает картину с галеонами, которая висит во дворце: темное море на ней бурлит, словно похлебка из бычьих хвостов в кастрюле. Как, должно быть, страшно было людям в трюме того корабля, который пошел ко дну! А смерть не щадит никого — ни простого юнгу, ни вице-адмирала; ее не избежать, как высоко ни заберись.

* * *

— Он ведь назвал корабль в честь своей сестры… — вздыхает Екатерина.

— Ужасно, просто ужасно! — восклицает Хьюик.

— Чудовищно! — присоединяется Анна.

— Кранмер проведет службу по погибшим.

Они сидят за невеселым ужином; Екатерина без аппетита ковыряет сухое безвкусное мясо. На блюде странное существо: хвост павлина, тело свиньи, голова лебедя, непонятно чьи крылья, а внутри — фарш из неопознанной дичи. Тварь пугающая, однако достойная стола королевы. Доставил лично повар, пыхтя от натуги под весом своего рукотворного чудовища. Все вежливо захлопали; Екатерина, улыбнувшись, похвалила изобретательность и отметила, что никогда в жизни не видела такого… (она замялась в поисках слова)… удивительного произведения кулинарного искусства. Повар, судя по всему, остался доволен.

Входит Сюзанна Кларенсье, скользя над полом, будто под юбкой у нее не ноги, а колесики. По своему обыкновению, она одета во все желтое и потому кажется блеклой. Окинув стол оценивающим взглядом казначея, Сюзанна приседает в глубоком реверансе и не распрямляется, пока королева не прикажет. Совершенно очевидно, что она пришла с поручением от леди Марии, однако молчит в ожидании вопроса. А ведь с каким пренебрежением Сюзанна относилась к Екатерине, пока та не вышла замуж за короля!

— Мадам, леди Мария просила передать, что ей нездоровится, — наконец сообщает Сюзанна, четко выговаривая слова, как актер на сцене. Так и тянет сказать ей: «Ради всего святого, расслабьтесь!»

— Снова головная боль?

— Да, мадам.

— Бедняжка Мария! Передайте ей мои наилучшие пожелания.

— Будет исполнено, мадам, — отвечает Сюзанна, а сама, похоже, подсчитывает стоимость колец на пальцах Екатерины. После небольшой паузы она неуверенно добавляет: — И еще…

— Я слушаю.

— Миледи просит простить ее за то, что она не закончила перевод.

— Передайте ей, что я понимаю.

Евангелие от Иоанна Мария переводила без особой охоты. Вначале загорелась, и Екатерина подумала, что она наконец поняла важность перевода Священного Писания на английский язык, однако потом стало ясно, что все совсем наоборот. С тех пор как Мария взялась за перевод, все ее время занимали молитвы и головные боли. Теперь Екатерина понимает, что обратить падчерицу в новую веру не удастся, поскольку старая неразрывно связана для той с памятью о матери.

Реформы между тем зашли в тупик. Затея искать союз с лютеранскими князьями кончилась ничем, сила католиков крепнет, и король это поощряет. Екатерина чувствует: настроения при дворе переменились, за ней пристально следят, и то, что Мария отказывается иметь с ней дело, лишь подливает масла в огонь.

Однако повода сжечь Анну Аскью католическая партия так и не нашла. Эта маленькая победа заставляет верить, что Господь все же простил Екатерине многолетние грехи.

* * *

За ужином почти никто не ест, не считая Юдалла; того, похоже, совсем не потрясла гибель «Марии-Розы» и несчастных моряков, включая Джорджа Кэрью, которого он знал лично. Юдалл бокал за бокалом пьет вино, накладывает себе добавки, болтает и смеется. Такое бессердечие поражает Екатерину — у нее самой мысли о пятистах напрасно загубленных душах не идут из головы. Война — какая бессмыслица! Французы наступают на южном побережье, шотландцы атакуют с севера. Договоры заключаются, лишь чтобы быть нарушенными. Народы объединяются, подобно противоестественному чудовищу на блюде, только ради того, чтобы атаковать других, и так же быстро изменяют друг другу. А ради чего? Чтобы отвоевать несколько лиг выжженной земли? И это цивилизация?..

Екатерина не понимает, какое отношение к вере имеют массовые убийства во имя Господа. На самом деле это борьба за власть. Ради того, чтобы отражать угрозы своей власти — как извне, так и изнутри, — король задушил в себе все человеческое. А ведь каждая смерть — трагедия; по каждому убитому плачут родители, жена, сестры, братья, маленькие дети…

А Маргарита? Девятнадцать жалких лет, на протяжении которых она неотвратимо теряла разум и здоровье! Есть ли в жизни вообще какой-нибудь смысл?.. Если покориться Божьей воле, мир становится простым и понятным, однако события последнего времени подточили веру Екатерины. Впрочем, покорность с ранних лет вошла в привычку и определяет все ее действия; откажись она от смирения — и рассыплется в прах. Быть женщиной — значит покоряться.

Тем не менее порой Екатерине кажется, что женской кротости и сочувствия к мужу в ней совсем не осталось. Король скоро вернется и будет зол на все — на потерю корабля, на провал переговоров с германскими князьями, на испанского императора… Разумеется, он будет винить Екатерину во всем — в военных неудачах, в больной ноге, в отсутствии наследника, в плохой погоде… Хватит ли у нее смирения?

Так или иначе, смирение — единственное, что ей остается, а ради этого нужно приблизиться к Богу. Только через его слова все обретет хоть толику смысла. «Вначале было Слово, и Слово было Бог». Нужно собраться духом, думать о счастливом избавлении Анны Аскью, о новой карте мира, составленной Коперником, о затмении, которое предвещает великие перемены. Екатерина должна нести эти перемены людям — таков ее долг. Вначале было Слово, и когда люди смогут читать Слово Божье самостоятельно, они поймут, что Господь — не тиран, а милосердный отец, и если он забирает ближнего твоего, то для лучшей жизни, во избавление от страданий. Нужно в это верить, иначе что?..

* * *

Внешне Екатерина ничем не выдает бури чувств, бушующей в душе. Она поддерживает беседу, попивает эль, одобрительно восклицает, попробовав миндальное желе, восхищается сладким вином в хрустальных бокалах, вежливо слушает Марию Дадли, которая, спотыкаясь, уродует своей декламацией одно из прекраснейших стихотворений Суррея, с улыбкой наблюдает за прыжками акробатов — и удаляется при первой же возможности.

Из головы не идет фраза, которую вчера произнесла Стэнхоуп. «Когда вы встречались с Анной Аскью…» — между делом упомянула та в разговоре о Священном Писании.

Стэнхоуп верит в реформацию не меньше Екатерины, а ее муж и того больше, однако Екатерина ей не доверяет. Откуда Стэнхоуп знает о визите Анны Аскью? Ведь все было проделано в большой тайне. Кто проболтался? И кому еще теперь об этом известно?

«Я никогда с ней не встречалась», — твердо сказала Екатерина, глядя в змеиные глаза своей фрейлины. Еще одна ложь, еще один разрыв в истерзанной душе. Как привыкла она лгать!..

* * *

Дот втирает ароматное масло лаванды в волосы Екатерины, а потом расчесывает их мелким гребнем, время от времени прерывая ритмичные движения, чтобы распутать узелок или убрать вошь. Этот молчаливый сближающий ритуал доставляет удовольствие обеим, однако сегодня Екатерина неожиданно задумывается, есть ли у Дот кто-нибудь, кто мог бы вот так же позаботиться о ее волосах. Порой Екатерина завидует простоте ее жизни и с радостью поменялась бы с ней местами, но, если подумать, Дот очутилась между двух миров, и ей, должно быть, очень одиноко в этом странном положении. А ведь Екатерина стольким ей обязана!.. Милая, растрепанная, мечтательная Дот, всегда такая спокойная и веселая. Впрочем, сегодня она кажется на удивление притихшей, словно оделась в печаль.

— Как твои дела, Дот? Довольна ли ты? Есть ли у тебя друзья во дворце?

— Здесь нет, мадам, но в Хэмптон-Корт я немного дружу с Бетти, которая работает на кухне, хотя…

— Я раньше никогда не задумывалась — мы-то с друзьями путешествуем вместе, а вот слуги нет! — перебивает Екатерина.

— Верно, мадам. Когда была жива Маргарита…

Повисает тяжелое молчание. Дот продолжает расчесывать и распутывать волосы Екатерины.

Им обеим недостает Маргариты, однако дело, похоже, не только в этом. Екатерина заметила, как смотрели друг на друга Дот и Уильям Сэвидж во время происшествия с проклятой обезьянкой — а точнее, как не смотрели: ни взгляда, даже мимолетного, и воздух между ними словно сгустился. Возможно, Уильям Сэвидж не просто передает Дот книги?..

— Что ты думаешь о Уильяме Сэвидже? — спрашивает Екатерина. Лица Дот она не видит и не хочет оборачиваться, чтобы ее не смутить, однако слышит красноречивый судорожный вздох.

— О Уильяме Сэвидже, мадам?

— Да.

— Он хороший музыкант. Когда он играет, я… — Дот колеблется, подбирая слова, — …будто переношусь в иной мир.

— Верно, у него пальцы ангела!

Снова вздох; ритмичное движение гребня прерывается.

Неожиданно раздается негромкий стук в дверь: заглядывает Анна, чтобы проститься с сестрой: вернулся муж, и она уезжает обратно в Байнардс. Дот приседает в реверансе, а потом гребень возобновляет работу.

— Ты не задумывалась о замужестве? — спустя некоторое время спрашивает Екатерина.

— Нет, мадам.

— Я могу подыскать тебе хорошего мужа с достойным занятием. Будешь жить своим домом, заведешь детей…

Впрочем, для самой Екатерины, как она внезапно осознает, это станет большой утратой.

* * *

Дот пытается представить, как муж будет делать с ней то, что делал Уильям Сэвидж. Становится тошно, будто мир перевернулся вверх тормашками. Об Уильяме думать нельзя, а о других мужчинах… Дот вспоминает кухонных слуг — воняющих потом, с огромными мясистыми руками; потом торговца, у которого вчера покупала ткань для королевы, — как он гладил своими толстыми пальцами шелка, словно кожу женщины… От отвращения Дот передергивает. Раз Уильям Сэвидж ей не достанется, никого больше не нужно!

К тому же, если она выйдет замуж, придется расстаться с королевой, а королеве она необходима. Разве сумеет другая девушка так вычесывать ей волосы, одевать ее, выщипывать растительность, натирать гамамелисом ушибы и держать при том рот на замке? Никто, кроме Дот, не сможет хранить секреты королевы. Только она знает все — даже сестра Екатерины о многом не подозревает. Только с Дот все тайны королевы в безопасности.

— Если вам будет угодно, я предпочла бы оставить все как есть, — отвечает Дот.

— Тогда так все и останется, — говорит Екатерина, и в комнате снова настает уютная тишина.

8

Уайтхолльский дворец, Лондон, июнь 1546 года

Уильям Парр, вне себя от ярости, мерит шагами личные покои королевы. Он без берета, взъерошен, растрепан, чулки заляпаны грязью — словом, не будь он брат Екатерины и притом взбешен до крайности, его бы не допустили к ней в покои за возмутительное нарушение этикета.

— Братец, успокойся! — приказывает Екатерина. Они будто вернулись в детскую, и старшая сестра успокаивает маленького мальчика, возмущенного несправедливой поркой; только вот оба уже давно не дети, да и обида явно посерьезнее. — Да постой же!

Уильям останавливается, широко расставив ноги и сложив руки на груди. Он покраснел, разноцветные глаза мечут молнии, на лбу блестят капельки пота. Екатерина берет брата за руку и ласково уговаривает:

— Пойдем, пойдем, присядем у окна.

Они устраиваются в оконной нише, и Екатерина обнимает Уильяма за напряженные, ссутуленные плечи.

— Уилл, родной, расскажи, в чем дело?

— В Гардинере! — выкрикивает он и ударяет кулаком по колену.

— Поговори со мной, Уилл! Расскажи, что случилось.

— Анну Аскью снова арестовали и упекли в Тауэр по обвинению в ереси!

С освобождения Анны Аскью прошел целый год, и Екатерина почти поверила, что ей самой ничего не грозит. Король, хоть и продолжает носить за пазухой щепки якобы от креста Господня, вновь колеблется в своих убеждениях насчет старой веры. Екатерина отчаялась родить наследника, зато втайне вынашивает другой плод: ее новая книга «Причитания грешницы» о спасении верой почти завершена; благодаря ей Екатерина останется в истории как королева эпохи Реформации, твердо отстаивавшая свою веру. Книга (о которой пока никто не знает) написана во искупление грехов и во славу избавления Анны Аскью.

— Она сильная, сумеет спастись! — говорит Екатерина, а сама думает о тайной встрече в Элтеме. Раз о ней знает Стэнхоуп, значит, могут прознать и другие.

— Все хуже, чем ты думаешь, Кит. Мне велели ее допросить! — гневно шепчет Уильям. — Мне! Ты понимаешь, что это значит?! Меня ткнули носом! Они знают мое отношение к реформации и догадываются, что я знаком с Анной Аскью, только доказать не могут.

— Я понимаю, Уилл, понимаю, — успокаивающе говорит Екатерина, а сама содрогается от замогильного страха. — Они целят в меня. Хотят избавиться от королевы-реформистки, которая за три года брака не смогла подарить королю сына, а ты — мой брат. Падать будем вместе, — мрачно усмехается она. — Что сказала Анна Аскью?

— Кит, ее пытали на дыбе!

Уильям хватает сестру за плечи; взгляд у него дикий, как у необъезженного коня. Смысл его слов доходит до Екатерины не сразу, а потом она медленно проваливается в бездонную пропасть тошнотворного ужаса.

— На дыбе?!. Женщину?!. Немыслимо! Кто — Ризли?.. Рич?..

— Ризли и Рич присутствовали, но за всем этим наверняка стоит Гардинер, да и без Пэджета[55] явно не обошлось.

Уильям нервно дергает ногой. Екатерина кладет руку ему на колено.

— Пытать даму благородного происхождения?!. Не мог же констебль…

— Кинстон ничего не сумел поделать и в негодовании ушел.

— Уилл, но это же чудовищно!.. — в растерянности лепечет Екатерина. — А ты… ты там был?

— Скажи спасибо извращенному уму Ризли — он отправил меня и Джона Дадли! Уж не знаю, каких признаний, по его мнению, могли добиться от нее именно мы, — наверное, хотел обставить дело так, будто… Не знаю, Кит, он безумен! Когда нам ничего не удалось от нее добиться, он впал в ярость и вытолкал нас за дверь. Мы остались в коридоре и слышали… — Уильям с трудом подбирает слова. — Слышали, как она кричала, Кит!

— Бедная! Бедная, бедная… — Екатерина закрывает лицо руками, мечтая скрыться от всего мира. Переведя дыхание, она задает вопрос, тревожащий больше всего: — Она выдержала?

На самом деле Екатерина хочет знать (и Уильям, конечно, понимает), созналась ли Анна Аскью в связях с королевой — предстоит ли Екатерине отправиться на костер вместе с ней?

В мыслях встает лицо Анны Аскью с широко расставленными сверкающими глазами. Екатерина представляет ее распятой на дыбе, слышит скрежет механизма, лязганье железа о дубовые стержни, чувствует боль в коленях и запястьях, слышит мерзкий хруст, с которым кости выскакивают из суставов… А еще ясно представляет, как крепко и непоколебимо стиснуты челюсти Анны Аскью. Эта женщина исполнена решимости, какой Екатерина не знает ни за одним мужчиной. Если кто и создан для мученичества, так это Анна Аскью, и Екатерина все бы отдала за крупицу ее смелости.

— Более храброй женщины я не знаю, — говорит Уильям, словно угадав мысли сестры. Он уже встал и снова мерит комнату шагами. — Что бы с ней ни делали, она держалась стойко, и от нее не смогли ничего добиться.

Екатерина испытывает облегчение, однако охота на нее в самом разгаре, и, хотя Анна Аскью выдержала испытание, нельзя рассчитывать, что выдержат другие. Хочется вырваться за стены Уайтхолла, вдохнуть полной грудью.

— Вели седлать коней — закончим разговор на прогулке. Я позову сестру, поедем втроем — только семья.

Уильям немного расслабляется — видно, рад, что старшая сестра взяла все в свои руки, как всегда делала в детстве.

— Приободрись, Уилл. Никто не должен догадаться, что мы встревожены. Трое Парров выезжают на прогулку, только и всего.

* * *

— Разве ты не можешь поговорить с королем? — спрашивает Анна.

Они остановились передохнуть в Челси, на идеально круглой поляне, окруженной густым высоким лесом. Легкий ветерок шелестит листвой, на сочной зеленой траве играют пятна вечернего солнца. Кони пасутся неподалеку, и легкое позвякивание сбруи вплетается в летний хор птиц и насекомых. Словом, настоящий рай.

— Анна, ну ты о чем! Забыла о прошлых королевах? Ведь ты служила каждой из них и прекрасно знаешь, как он непостоянен. Да, сейчас он меня обожает, осыпает щедрыми дарами, однако он…

— Переменчив, — заканчивает Анна, помрачнев; должно быть, вспоминает о Екатерине Говард. Анна рассказывала, как отчаянно кричала бедняжка — будто лиса, попавшая в капкан, — и хотя сама Екатерина при этом не присутствовала, да и королеву ни разу не видела, страшная сцена живо стоит у нее перед глазами. А ведь была еще и Анна Болейн…

Уильям невольно подносит руку к горлу — все трое думают об одном.

— За три года я так и не родила наследника. К тому же король не разделяет нашу веру.

— Но ведь он порвал с папой и распустил монастыри.

— Как можно быть такой наивной, Анна! — восклицает Уильям. — Это не имеет ничего общего с верой.

— Наверное, ты прав… — неуверенно соглашается Анна, утратив свой неизменный оптимизм.

— Я все равно не отступлюсь! — заявляет Екатерина, вытянув руку с обручальным кольцом. Рубин переливается в лучах солнца, золотой ободок больно впивается в отекший от жары палец. — Попробую его переубедить. Генрих любит со мной разговаривать, а я его хорошо изучила и знаю, о чем он мечтает. Нарисую перед ним образ величайшего короля-реформатора. Чем больше он будет проникаться идеями реформы, чем меньше станет слушать Гардинера, тем лучше будет для всех.

Однако Екатерина сама себе не верит. Разве не пыталась она переубедить мужа? И все напрасно!

— Тем лучше будет для нас. Родись ты мужчиной, Кит, была бы могущественнее всех! — восхищается Уильям. — Ты вернешь короля на путь новой веры, а Гардинер и его католическая клика пусть идут к черту.

— А как же Анна Аскью? — спрашивает Анна.

Черный дрозд желтым клювом выклевывает в траве насекомых; по рукаву Анны ползет божья коровка, едва различимая на красной ткани. Вспоминается песенка «Божья коровка, лети на небо…», которую недавно распевала дурочка Джейн.

— Нам ее не спасти, — признает Уильям.

— Значит, она отправится на костер, и мы ничего не можем поделать?

— Нет, сестренка, механизм запущен, и его уже не остановить, — с горечью говорит Екатерина. Пожалуй, она поспешила возблагодарить Господа за освобождение Анны Аскью своей книгой. Возможно, Господь колеблется, как и король…

Поймав себя на этих мыслях, Екатерина встряхивает головой. Сейчас особенно важно не терять веры.

— Но ведь… — растерянно начинает Анна и потом обрывает сама себя. В глазах у нее плещется ужас.

— Она не отступится. В каком-то смысле она, наоборот, спешит приблизить конец, чтобы поскорее встретиться с Господом. Я отправила к ней свою девушку с теплыми вещами и провизией, чтобы скрасить ее последние дни.

— Кит, это же безумие! — в ужасе вскрикивает Уильям.

— Не волнуйся, Дот умеет быть незаметной. Она тихонько передаст посылку служанке Аскью.

Повисает тягостное молчание. В голове у Екатерины вихрем проносятся мысли о жутком костре, на котором предстоит сгореть Анне Аскью, о короле, о том, как повести разговор, как незаметно внушить ему свои идеи… Она уже видит, как влюбленный король становится послушным воском в ее руках и принимает ее представления о будущем — будущем, в котором все они будут в безопасности. Однако сейчас безопасность — недоступная роскошь.

— Еще я отправила ей мешочек с селитрой.

Как-то раз в конце одного из своих маскарадных представлений Юдалл устроил изощренный фейерверк, до смерти перепугав грохотом всех дам. После он рассказал Екатерине, как делаются ракеты, и показал, как порох взрывается при контакте с огнем: положил на пол небольшую горстку черного порошка и зажег шнур; когда огонь добрался до пороха, раздался оглушительный взрыв, и комната наполнилась запахом серы. Вспомнив сегодня об этом представлении, Екатерина отправилась с Дот в город, купила мешочек селитры, спрятала его в корзинке с припасами и объяснила, что Анна Аскью должна привязать этот мешочек к поясу, когда отправится на костер, чтобы поскорее прекратить свои мучения.

— Значит, скоро она окажется в раю, — говорит Анна, пытаясь, по своему обыкновению, найти хоть что-то хорошее в этом мрачном деле.

— Если кто и заслуживает туда попасть, так это она, — подхватывает Уильям.

Тем не менее всех троих не покидают жуткие мысли о палящем пламени костра.

— Мне нужна твоя помощь, Уилл, — говорит Екатерина. — У меня есть бумаги, которые требуется очень хорошо спрятать.

— Что за бумаги?

— Кое-какие мои личные записи. Я опасаюсь, что некоторые высказанные в них мысли могут…

— Считай, что все уже сделано, сестра, — перебивает Уильям. — Скажи, где они лежат, и я их заберу. Даже ты не будешь знать, где они спрятаны.

Просить о том, чтобы Уильям их сжег, у Екатерины не хватает духу.

* * *

Дот выскальзывает из дворца через кухонную калитку. По дороге ей встречается Уильям Сэвидж. Несколько месяцев его не было при дворе, и за это время он переменился: похудел, побледнел, под глазами залегли тени.

Уильям пытается ее остановить, однако Дот даже не смотрит в его сторону.

— Дот, точка моя, пятнышко мое! Поговори со мной, пожалуйста!..

Сердце екает. Перед глазами проносятся дорогие образы и чувства — завитки волос на затылке Уильяма, запах его кожи, — однако Дот привычно отгоняет их, как делала уже не раз за прошедшие месяцы. Это он пятнышко — темное пятно на горизонте ее жизни. Поэтому Дот, не глядя, проходит мимо.

У нее есть дела поважнее: королева поручила ей секретную миссию. Дот несет корзинку, укрытую чистым платком; внутри одеяло и съестные припасы, в том числе пирог, причем непростой: в тесто запечен мешочек с порохом. Миссия Дот — доставить Анне Аскью избавление от страданий: порох поможет бедняжке мгновенно отправиться на небеса. Екатерина сказала, что Дот должна передать корзинку инкогнито: это значит, что ей надо скрыть свою личность и ничем не выдать связи с королевой. Дот уже придумала, как назовется, если ее спросят. «Я Нелли Дент, хочу поддержать заключенную из христианского милосердия», — проговорила она вслух несколько раз, чтобы привыкнуть к новому имени. Екатерина объяснила, что многие люди из жалости к заключенным носят им передачки, поэтому Дот, скорее всего, даже ни о чем не спросят.

* * *

Уильям идет за ней по пятам. Дот останавливается и решительно заявляет:

— Я тебе не точка, Уильям, потому что точка — ничтожный знак, а я не ничтожество. Пусть я низкого происхождения, но это не значит, что я никто!

Несмотря на гордые слова, Дот чувствует, как внутри кто-то будто задул свечу.

— Дот, позволь мне объяснить! — умоляет Уильям, протягивая руки.

Она резко отстраняется.

— Нет, Уильям, у меня важное дело.

Лицо у него такое несчастное, что Дот почти готова сдаться, однако скрепя сердце проходит мимо, бросив напоследок:

— Прощай, Уильям!

* * *

Покинув дворец, Дот спешит к реке. Паромщик помогает ей войти в лодку, которая опасно кренится при каждом шаге. Усевшись на скамейку, Дот разглаживает юбки и ставит корзинку на дно, крепко сжимая ручку.

— Куда плывем?

— В Тауэр.

Паромщик присвистывает.

— Говорят, там пытали на дыбе эту бедную женщину.

— Говорят, — соглашается Дот. О храброй Анне Аскью, которая перенесла пытку на дыбе и все равно никого не выдала и не отступилась от своей веры, шепчется весь Лондон. Дот не представляет, как можно быть такой смелой.

— А зачем тебе в такое место? — интересуется словоохотливый паромщик.

— Везу сладости для жены констебля, — отвечает Дот, как учила Екатерина.

— А как тебя зовут?

— Нелли Дент.

Дот нравится эта выдумка — до сих пор ей не приходилось врать подобным образом. Одно дело — умалчивать о чем-то или слегка привирать, чтобы сделать кому-то приятное, а другое — врать напропалую. Настоящее приключение! Интересно выдавать себя за кого-то другого; оказывается, новое имя можно надеть на себя, как новое платье.

— Ты, случайно, не родня Дентам из Хайгейта?

— Отдаленная, — отвечает Дот, наслаждаясь новой выдумкой. Враки плодятся, как кролики: соврешь раз — и понеслось. Все это, разумеется, во имя благой цели и ради Екатерины. У Дот благородная миссия, поэтому Господь, хочется верить, простит ей ложь.

Солнце на реке палит нещадно. Дот опускает руку за борт и наслаждается прохладной водой. Кто-то накидал в реку цветов, и теперь они покачиваются на поверхности, вызывая любопытство у проплывающих мимо уток. Паромщик продолжает болтать и жаловаться на жизнь. Дот кивает, не вслушиваясь, и он, похоже, вполне доволен разговором.

Наступает прилив, так что плавание довольно быстро подходит к концу. Приблизившись к стенам Тауэра, паромщик окликает стражника, тот открывает ворота, вращая огромное деревянное колесо, и лодка подплывает к ступеням. Дот встает, готовясь к высадке; от ее движений вода с шумом плещет о борта лодки.

Подходит другой стражник, одетый в красно-золотую ливрею и вооруженный алебардой. На поясе у него позвякивает связка ключей.

— По какому делу? — осведомляется он, и Дот внезапно охватывает страх, от которого содержимое желудка плещется, как вода вокруг лодки. Напомнив себе о своей важной миссии, Дот решительно поднимает глаза и видит, что стражник пожилой и совсем не страшный.

— Я принесла передачку, сэр.

Стражник помогает ей выйти из лодки и отмечает, что такие хорошенькие девушки редко посещают Тауэр. Когда паромщик отплывает на достаточное расстояние, Дот говорит:

— Я принесла теплые вещи и съестное для госпожи Аскью.

Стражник протягивает руку к корзинке. Дот возражает:

— Мне велено передать лично в руке ее служанке.

— Я обязан проверить — вдруг ты устраиваешь ей побег! Хотя куда она сбежит, бедняжка, в таком-то состоянии…

Дот откидывает платок с корзинки, и стражник осматривает содержимое, а потом неторопливо идет к маленькой деревянной дверце и долго возится с ключами.

* * *

Дот раньше никогда не бывала в Тауэре. Она думала, что это мрачная темная башня, где творятся страшные дела, а оказалось, что Тауэр, украшенный флагами, больше похож на волшебный замок, перед которым простирается веселая зеленая лужайка. Впрочем, его все равно окружают толстые серые стены со сторожевыми башенками, а воздух красивого сада пропитан тухлой вонью крепостного рва, и Дот отлично знает, что в безобидных на первый взгляд стенах томятся узники, которых ждет незавидная судьба. Ей доводилось слыхать о всевозможных пыточных орудиях — раскаленных прутьях, дыбе, кандалах. Вечерние рассказы на кухне всегда об одном из двух — или о привидениях, или о пытках. Парни специально пугают девушек, чтобы те крепче прижимались к их груди. Бетти обожает страшные истории и всегда визжит, словно ее режут.

В ожидании служанки Аскью Дот сидит на скамейке в саду у часовни. Часовня сложена из медово-желтого камня, узкие окна весело блестят на солнце, а колокольня напоминает голубятню. И не подумаешь, что это знаменитая часовня Святого Петра в оковах, у стен которой столько благородных господ лишились головы.

На латыни «в оковах» — «ad vincula». Об этом Дот рассказал Уильям Сэвидж, который, кажется, знает все на свете. Скрыв, что женат, Уильям разбил ей сердце, ведь умолчать — почти то же самое, что соврать. Много месяцев Дот провела в глубокой яме, где не было места ничему, кроме тоски по Уильяму; с тех пор прошел год, и она больше не хочет думать о нем, да и вообще мечтать о любви. Лучше бы им было никогда не встречаться, лучше бы Уильям уехал и больше не возвращался, чтобы Дот могла о нем забыть. Впрочем, чувства ее притупились, да и стыдно думать о своих маленьких бедах в таком месте, где люди страдают куда больше.

* * *

Вскоре на дорожке появляется высокая женщина. Она, похоже, привыкла стесняться своего роста и потому сутулится. Из-под чересчур коротких рукавов видны жилистые, почти мужские запястья; черная поношенная юбка совсем вылиняла на коленях — видимо, от беспрестанных молитв. Некогда белый чепец обрамляет усталое лицо, покрытое морщинами; белки глаз пожелтели и подернуты красной сетью сосудов.

Дот улыбается женщине, но та не улыбается в ответ.

— Я принесла одеяло и кое-какие припасы для вашей госпожи.

— Спасибо вам, добрая душа! — негромко отвечает женщина с дрожью в голосе. От кого передача, она не спрашивает.

— В пироге спрятан мешочек селитры, — шепотом сообщает Дот.

Женщина в недоумении склоняет голову набок и потирает лоб.

— Пусть привяжет его к поясу, когда придет час. Это избавит ее от страданий.

Кивнув, женщина разворачивается, чтобы уйти, и тут в саду появляются четверо мужчин. Судя по богатой одежде и белоснежным чулкам, двое из них — благородные господа, а еще двое, видимо, пажи. Лица господ Дот знакомы — она видела их при дворе. По цвету одежды можно было бы определить, к какому роду они принадлежат, да только Дот никак не запомнит эту науку.

Она приседает в глубоком реверансе, а служанка Анны Аскью даже не склоняет головы. Господа преграждают ей путь, как голодные злые псы; один из пажей выхватывает корзинку и передает своему хозяину.

— Ты принесла это для госпожи Аскью? — спрашивает господин с корзинкой, обращаясь к Дот. Его ржаво-рыжая борода торчит вперед, словно причал на реке; на шее красуется воротник из какого-то пятнистого меха — совершенно неуместный в такую погоду, но, очевидно, подчеркивающий важность владельца. Корзинку господин держит на вытянутой руке, будто она полна крыс, змей или других опасных тварей.

— Да, милорд, — отвечает Дот, присев и не поднимая головы. Внутри все сжалось от ужаса, и на корзинку она старается не смотреть, чтобы они ничего не заподозрили. — Я принесла кое-какие припасы, чтобы облегчить ее участь перед… — Дот не заканчивает фразы, потому что все и так прекрасно понимают: скоро Анну Аскью протащат по всему городу на костер в Смитфилде.

— Встань! — приказывает господин, и Дот вскакивает.

Время замедлилось, и она с поразительной ясностью отмечает самые незначительные мелочи: крошечные бубенчики, пришитые к воротнику бородатого господина; ярко-зеленую атласную подбивку его платья; кусочек пищи, застрявший у него между зубов; обманчивую доброту его глаз; рыжие волосы, торчащие из носа; то, как он шмыгает и перебирает пальцами по рукояти меча; зеленое пятно травяного сока на белых туфлях его спутника — тот держится поодаль вместе с пажами, но прислушивается к разговору, навострив большие уши с длинными, будто специально растянутыми мочками.

— Подними голову.

Дот повинуется. С неприятной усмешкой бородатый господин заявляет:

— Я видел тебя при дворе!

По его глазам Дот понимает, что он лихорадочно перебирает варианты, пытаясь понять, кому она служит.

— Кто тебя послал?

— Друг.

— Не пытайся меня одурачить, глупая девчонка! Имя!

Брызги слюны оседают на щеке Дот, а она не решается и пальцем шевельнуть, чтобы утереться.

— Н-нелли Дент… Меня зовут Нелли Д-дент…

— На что мне твое имя, дуреха? До тебя мне дела нет! Говори, кто тебя послал! — выкрикивает господин и больно хватает ее за запястье.

Стараясь ничем не выдать боли, Дот отчаянно ищет подходящий ответ. Что сейчас сказала бы Екатерина? Наверняка придумала бы, как обернуть расспросы против него самого. Заявила бы: «Я королева и не обязана перед вами отчитываться!» — или поставила бы его на место цитатой из Библии. Однако Дот не отвертеться от ответа, и он должен быть достаточно правдоподобным — нельзя выдать Екатерину.

— Миледи Хартфорд! — наконец выпаливает Дот, и лицо бородатого господина расплывается в довольной улыбке.

— Значит, ты служишь Анне Стэнхоуп! Так-то лучше, правда, Нелли? — Он отпускает ее и отдает корзинку. — А теперь будь хорошей девочкой и покажи, что внутри.

Дот ставит корзинку, откидывает платок и, не торопясь, вынимает содержимое: баночку айвового желе, две буханки хлеба, пудинг, мешочек соли, кусок сахара, пирог, теплое одеяло, две льняные сорочки, кусок мыла и горшочек крема от ушибов из арники. Все предметы она аккуратно раскладывает на мощеной дорожке. Бородатый господин смотрит, скрестив руки на груди. Вдруг он приказывает пажу:

— Подай-ка!

Дот окатывает волной леденящего ужаса: она как раз достала пирог с селитрой. Не подавая виду, она продолжает разбирать корзинку. Паж наклоняется за пирогом, однако господин окрикивает:

— Да не пирог, идиот! Сахар!

Получив кусок сахара, бородатый господин с удовольствием сгрызает его и слизывает сладкие кристаллики, приставшие к губам. После этого все четверо уходят, а Дот без сил падает на скамейку. Немного отдышавшись, она принимается укладывать вещи обратно в корзинку. Служанка ей помогает, а потом молча удаляется в башню, коротко кивнув на прощание. Улыбаться она, видно, разучилась.

Дот с тяжелым сердцем думает о своей лжи. Да, она не любит Стэнхоуп за то, что та двуличная, злобная, плохо относится к Екатерине и отвратительно обращается со своей служанкой, однако сегодня Дот причинила ей большой вред — не нарочно, просто имя миледи Хартфорд первым пришло ей в голову. И это настоящая ложь, а не безобидное маленькое вранье во благо, — большая черная ложь, которая запачкала их обеих. Противно, что она так легко соскользнула с языка, но сказанного не воротишь. Теперь остается только гадать, каких страшных дел ложь наделает во дворце, и при мысли об этом кровь стынет у Дот в жилах.

Уайтхолльский дворец, Лондон, июль 1546 года

По комнате плывет запах ароматического масла, призванный заглушить вонь гниющей плоти. Хьюик закупоривает сосуды с лекарствами и сворачивает муслиновые бинты, а Екатерина наливает королю эля и, примостившись на подушке у его ног, берет с пола раскрытую книгу. С первых же слов Хьюик узнает Эразма — перевод Евангелия от Иоанна, над которым так долго трудился Юдалл, после того как леди Мария не пожелала продолжать работу. Эта затея много месяцев владела его умом, он не спал ночей, шагая по комнате в поисках подходящего перевода для той или иной фразы, и здесь свойственная ему педантичность обернулась настоящим даром: его переводы намного точнее и тоньше прочих. Однако жить с ним все эти месяцы было невозможно: очень часто Хьюику приходилось среди ночи возвращаться в свои покои, лишь бы не видеть, как любовник мечется по комнате. Юдалл так часто зачитывал вслух свой перевод, желая получить мнение со стороны, что Хьюик выучил текст почти наизусть и потому теперь легко его узнает.

Вспоминается, как Екатерина читала Эразма на латыни, когда Хьюик ежедневно навещал умирающего лорда Латимера. Что за удивительная судьба — читать книги вслух одному старому мужу за другим. Хьюик поражается ее терпеливости — в нем самом этого качества не больше чем спирта в разведенном эле. С королем Екатерина становится другой — серьезной, сдержанной, почтительной, совсем не похожей на остроумную, веселую, дерзкую, необузданную женщину, которую знают друзья. Она, как африканская ящерица, название которой Хьюик забыл, меняет цвет в зависимости от обстановки.

Однако книга, которую Екатерина выбрала для чтения вслух, выдает ее дерзкую натуру. Ведь этот текст на грани: не запрещен, но вызывает большое неодобрение у Гардинера и его клики, которые предпочли бы, чтобы книги вечно оставались на латыни и не мешали им править темным народом.

* * *

Король ласково поглаживает жену по шее. Екатерина наклоняется ближе к страницам, чтобы лучше видеть в неверном свете свечей, и на спине проступают позвонки, словно ступеньки в океане молочно-белой кожи. У других дам телеса выпирают из платья, а у Екатерины нет ничего лишнего — по фигуре и не догадаешься, что это зрелая женщина тридцати четырех лет. Сегодня она одета в платье из сапфирового дамаста с золотым шитьем, которое мерцает и переливается в свете свечей. Богато украшенный головной убор Екатерина сняла и осталась в одном белом чепце, который обрамляет лицо красивыми мягкими складками. Она водит по строчкам пальцем, и Хьюик вновь поражается, какие маленькие у нее руки — совсем детские, а из-за тяжелых колец кажутся еще меньше.

Екатерина подносит книгу к лицу короля и что-то говорит, указывая пальцем на страницу, однако так тихо, что Хьюик не слышит. Король достает очки и сосредоточенно вчитывается в текст; потом они оба смеются, а Хьюик гадает — что же такого веселого может быть в Евангелии от Иоанна?..

Смех Екатерины ненастоящий — сдержанный и благопристойный, совсем не свойственный ей искренний, безудержный хохот. Этот искусственный смех — результат поразительного владения собой: на самом деле Екатерину терзает горе, потому что сегодня Анна Аскью взошла на костер. Храбрая Анна! Сколько друзей Хьюика в былые времена тайком сбегали из дворца, чтобы послушать ее проповеди…

Сегодня днем, когда он принес известие о том, что Аскью не стало, Екатерина в отчаянии швырнула на пол свое вышивание, смахнув при этом флакон с французской помадой, и тот разбился на мелкие кусочки, залив пол маслянистым содержимым.

— Король готов был помиловать ее, если она отречется, но она была настолько тверда в своей вере, Кит…

— Он мог бы это предотвратить! Мог! — выкрикнула Екатерина, стукнув кулаком по столу с такой силой, что на ладони остался синяк. Хьюик никогда не видел ее в таком гневе.

— Я боюсь, — призналась она, немного успокоившись. — Впервые искренне боюсь. Я чувствую, что они наблюдают за мной, таятся по углам и ждут, ждут малейшего промаха с моей стороны! Так было и раньше, но теперь все переменилось. Теперь они хотят моей крови, Хьюик!

Другая бы заплакала, но Екатерина почти стальная, и сегодняшняя фальшивая безмятежность в присутствии короля тому доказательство.

* * *

Входит один из слуг, а следом паж с горой тарелок. Они принимаются накрывать на стол, и Хьюик в который раз поражается нелепости ритуала: все нужно делать в строго определенном порядке и ни в коем случае не дотрагиваться до предметов, которые будут соприкасаться с губами короля, а потому слугам приходится пользоваться салфетками и проявлять удивительную ловкость.

Наконец стол накрыт; король приказывает принести вина и приглашает Хьюика присоединиться к трапезе — «если королеве будет угодно», — а ей, конечно, угодно. Хьюик присоединяется к фальшивому веселью, радуясь, что может хотя бы таким образом поддержать подругу.

Докладывают о Ризли, и Екатерина просит Хьюика помочь ей с арселе. Взяв в руки тяжелый, усыпанный драгоценными камнями головной убор, Хьюик поражается, как тонкая шея Екатерины выдерживает такой вес. Он не раз жалел, что не родился женщиной, однако не знаком с женскими вещами и только теперь понимает, как ему повезло быть мужчиной. Екатерина убирает волосы, и Хьюик водружает ей на голову драгоценное орудие пытки. Король неожиданно интересуется:

— Это мы вам подарили?

— Верно, любимый мой. Посмотрите, какой красивый! — И Екатерина наклоняет голову набок, чтобы король полюбовался, а Хьюик невольно боится, что выпрямиться под таким весом она уже не сможет.

— Наш вкус безупречен! Камни прекрасно сочетаются с цветом твоих глаз.

Екатерина вежливо улыбается, и глаза ее сияют, словно она действительно счастлива.

* * *

Входит Ризли в воротнике из меха оцелота, совершенно неуместном в разгар лета. Из почтительного поклона он устраивает целое представление, наклоняясь так низко, что бородой почти метет пол. Екатерина и Хьюик с улыбкой переглядываются.

Следом заходит Гардинер. Его епископское облачение, хоть и традиционное, смотрится незаурядно: черный атлас драпируется обильными складками, как полог кровати, а простой батист богато вышит и густо насборен. Головной убор сшит из дорогого бархата, из-под многочисленных подбородков виднеется накрахмаленный кружевной воротник. На груди красуется крест, усыпанный таким количеством рубинов и гранатов, что золотой основы почти не видно. Губы Гардинера вечно сложены в недовольной гримасе, внешний уголок одного из глаз опущен, что производит отталкивающее впечатление.

Ризли и Гардинер явно довольны собой, и можно не сомневаться, что сегодняшний костер тому причиной, хотя на протяжении ужина, состоящего из девяти перемен блюд, об этом не упоминается ни разу. Оба до абсурда почтительны по отношению к королеве, и Хьюик подозревает, что это неспроста.

Приходит Суррей, весь в черной парче, своими длинными конечностями напоминающий долгоножку. С ним Уильям Парр — необычно притихший и натянуто улыбающийся. Он обменивается тревожными взглядами с сестрой — молчаливое выражение боли по поводу гибели Анны Аскью — и тут же снова натягивает маску фальшивой беззаботности.

Суррей написал для короля стихотворение и теперь лебезит перед ним — вероятно, в очередной раз попал в немилость и пытается отвоевать позиции. Впрочем, король никогда не гневается долго, все-таки Суррей — будущий герцог Говард, повелитель крупнейших владений во всей Англии. Все восхищаются стихотворением. Хьюик находит его довольно заурядным, но Суррей умеет очаровывать декламацией, и король приходит в восторг.

Подают огромные колышущиеся пудинги несъедобных расцветок. Король приказывает принести обезьянку и позвать шутов — обоих, если удастся разыскать дурочку Джейн, которая вечно теряется. Обезьянка сжирает бо́льшую часть поданного бланманже, носится по столу, разоряя недоеденные остатки, а потом берется за свой маленький пенис и принимается доставлять себе удовольствие. Король хохочет и демонстративно прикрывает рукой глаза королевы. Суррей и Уильям Парр, как всегда точно угадывая настроение короля, смеются и отпускают сальные шуточки. Ризли вежливо посмеивается вместе со всеми, однако Гардинер шокирован и не может выжать из себя даже маленькой улыбочки. Король упрекает:

— Где ваше чувство юмора, епископ? Неужто никогда не видали стоячего члена?

Гардинер явно хочет провалиться сквозь землю.

В довершение веселья шуты разыгрывают свадьбу между Джейн и обезьянкой, которая как раз закончила развлекаться. Уильям Соммерс, укутанный в скатерть в подражание епископу, вопрошает: «Берешь ли ты в мужья эту обезьяну?» — чем вызывает всеобщий смех, и даже Гардинеру удается натужно улыбнуться.

Наконец все успокаиваются, обезьянку убирают, приносят карты для игры в пике, и разговор переходит на более серьезные темы. В ближайшее время планируется заключить мирный договор с французами, и все сходятся на том, что это неплохо, поскольку Франция будет обязана сто лет выплачивать Англии долг. Хьюик, впрочем, думает, что это исключает возможность объединиться с германскими князьями в протестантской лиге, и Екатерина наверняка с ним согласна, хотя вслух они этого не говорят. В любом случае, испанский император готовится идти на германских князей войной, так что мечта об объединенной евангелической Европе далека, как никогда.

— На подписание договора прибудет адмирал д’Аннебо. Эссекс, поручаю вам его встретить, — говорит король, повернувшись к Уильяму Парру. — Покажите ему, на что способны англичане. Мы покорим его, и он будет с восторгом докладывать Франциску о нашем великолепном гостеприимстве.

То, что король поручает это Уильяму, — хороший знак: значит, Парры по-прежнему в милости. Однако взгляды, которыми обмениваются Ризли и Гардинер, вызывают у Хьюика беспокойство.

Приходит лютнист, и Суррей с Уильямом откланиваются.

— Ваш брат, я вижу, все еще настаивает на разводе, — замечает Гардинер, не трудясь дождаться, пока Уильям отойдет на достаточное расстояние, хотя знает, что для него это больная тема. — Вы же понимаете, что он никогда его не получит.

— А что ты думаешь о разводе? — внезапно спрашивает король, указывая толстым пальцем на дурочку Джейн.

Та подхватывает юбки и принимается скакать туда-сюда, распевая:

— На дубу жил старый филин, не болтал, но много видел, много слышал, много знал, мудрый нам урок подал!

— Ха! Да ты умнее многих моих советников, Джейн! — смеется король.

— Что Бог сочетал, того человек да не разлучает, — бубнит Гардинер.

— Впрочем, брак — действительно священное таинство, — посерьезнев, замечает король. Видимо, он уже обсуждал развод Уильяма Парра с Гардинером наедине, а этот разговор затеян специально для Екатерины, чтобы поставить ее на место.

Хьюик вспоминает, как громко смеялся король над обезьяньей свадьбой, от скольких королев избавился… Вот уж и правда, священное таинство!

— А Эразм не считал брак таинством, — внезапно говорит Екатерина, до сих пор молчавшая.

Все головы поворачиваются сначала к ней, потом к королю. Как он воспримет, что жена открыто ему перечит? Король молчит, и Екатерина решительно продолжает, не обращая внимания на то, как изменилось настроение за столом:

— В своем переводе Нового Завета с греческого оригинала Эразм перевел «мистерион» как «тайна» и нигде не нашел указаний на то, что это таинство…

— Я что, по-твоему, не знаю Эразма?! — кричит король, тяжело вскакивая на ноги, и ударяет по столу кулаком, которым, несомненно, хотел бы ударить жену. Стул с грохотом падает на пол, паж поспешно его поднимает. Лицо короля побагровело от гнева, глазки-щелочки мечут молнии. Все в страхе замирают. — Мальчиком я переписывался с ним каждую неделю, он написал для меня книгу — для меня! — а ты воображаешь, будто я не знаю Эразма?! — неистовствует король, тыча толстым пальцем в Екатерину. Та сидит, не шелохнувшись, и смотрит на свои руки, лежащие на коленях. — Я не потерплю поучений от женщины! Уйди с глаз моих! Вон!!!

Екатерина выскальзывает из-за стола, и только Хьюик неуверенно встает вместе с ней. Гордо выпрямившись, она уходит, и король со вздохом опускается на стул.

— Куда катится мир? Меня поучает собственная жена! — бормочет он.

Гардинер и Ризли быстро обмениваются взглядами и слегка кивают. Для Хьюика эти едва заметные кивки исполнены зловещего смысла: способ извести королеву найден.

— Хьюик, идите за ней, успокойте, утешьте, — приказывает король, хотя Екатерина была спокойнее всех присутствующих — или, по крайней мере, отлично владела собой.

Уходя, Хьюик слышит приглушенный шепот Гардинера — что-то о змее, пригретой на груди. Хочется схватить его за ворот и затолкать эти лживые ядовитые слова ему в глотку, чтобы он задохнулся.

Уайтхолльский дворец, Лондон, август 1546 года

Надвигается беда. Воздух в покоях королевы сгустился, и дело не только в летней духоте, из-за которой даже маленькие собачки без сил лежат на турецком ковре и тяжело дышат, высунув языки. Дот открывает все окна, да только напрасно: не удается добиться ни малейшего сквознячка. Волосы под чепцом намокли от пота; хочется снять верхнее платье и ходить в одном нижнем, как делают большинство дам, когда нет посетителей.

А посетителей нет. С тех пор как две недели назад сожгли бедную Анну Аскью, к королеве почти никто не заглядывает, а вечерами не бывает привычных развлечений — ни музыкантов, ни поэтов. Не заходит даже Юдалл; нет и Хьюика, который все равно что предмет обстановки — так часто проводит время в покоях королевы.

Старая Мария Вуттен и Лиззи Тирвитт тихонько переговариваются, настороженно оглядываясь, однако Дот за человека никто не держит, поэтому она прекрасно слышит весь разговор.

— Знаешь, что мне все это напоминает? — говорит Лиззи Тирвитт.

— Историю с любовницей, — откликается Мария Вуттен.

Дот знает: так при дворе называли Нан Болин, когда она была королевой.

Разговор прерывается, когда Дот подходит ближе, чтобы подлить дамам пива из маленького кувшина.

— Оно теплое! Неужто во всем дворце не сыщется капли прохладного эля?

— Нет, миледи, даже для короля.

— Я боюсь за нее, — возвращается к разговору Лиззи. Кажется, будто она вот-вот заплачет.

— Я за всех нас боюсь.

— Она не сделала ничего плохого! Она безупречна!

Мария Вуттен фыркает.

— Какая разница! Когда эти двое вцепятся в добычу, их уже ничем не остановишь, — вздыхает она.

Анна прикладывает палец к губам.

— Тише, дамы, не то горничные что-нибудь заподозрят, — говорит она, бросив взгляд на группку девушек, бродящих по комнате.

Дот уносит кувшин с пивом в личные покои Екатерины. Та сидит с книгой на коленях, уставившись в пустоту. Дот наполняет ее кружку, Екатерина рассеянно благодарит.

— Мадам… — неуверенно начинает Дот. — Я хотела бы понять…

Екатерина выжидательно смотрит.

— Что происходит? — наконец выпаливает Дот.

— Лучше тебе ничего не знать, — ровным голосом отвечает Екатерина.

— Но…

Екатерина предостерегающе поднимает руку.

— Если кто-нибудь попросит что-нибудь мне передать — книгу, письмо, что угодно, — не бери.

Дот кивает. Голову сдавливает, как обручем, — а Екатерина улыбается! Откуда у нее силы на эти улыбки…

— Занимайся своими делами, словно ничего не произошло. Давай-ка, улыбнись, Дот!

Дот, с трудом изобразив на лице улыбку, принимается собирать грязное белье.

— Молодец!

* * *

В общей комнате царит тишина, только поскрипывает корзина с бельем, которую несет Дот. Она уже подходит к двери, как вдруг в покои с поклоном торопливо входит слуга. Он пришел за Анной.

— Кто меня зовет? — спрашивает та с дрожью в голосе.

— Лорд-канцлер хочет поговорить с вами, миледи.

— Ризли… — шепчет Анна, мертвенно побледнев. Остальные дамы провожают ее испуганными взглядами.

Дот уже знает, что именно с Ризли повстречалась в Тауэре. Вспоминается, как он грыз сахар и сахарные песчинки застряли у него в бороде. Ложь, сказанная в тот день, разъедает внутренности, как кислота.

— Дот, ты что творишь! — восклицает Лиззи Тирвитт, и Дот, очнувшись от мрачных размышлений, видит, что корзина на полу, а вокруг рассыпано грязное белье.

— Прошу прощения! — вскрикивает она и торопливо подбирает белье.

— Соберись!

Бросив корзину в прачечной, Дот убегает, не задержавшись поболтать, как обычно, — ей страшно находиться вдали от испуганно затихших покоев королевы.

Некоторое время спустя возвращается Анна, белая, как полотно, и напуганная до смерти. Она в нервном возбуждении мечется по комнате, ломая руки, и бормочет:

— Где же моя Библия?.. Где Псалтырь?.. Где сестра?..

Когда приходит Екатерина, Анна вцепляется в нее, как утопающая. Следующей вызывают Лиззи Тирвитт, и страх в воздухе сгущается. Все в ужасе подскакивают от малейшего скрипа. Анна, уставившись перед собой невидящим взглядом, теребит кисточку пояса, и только Екатерина спокойно читает в дальнем углу комнаты, будто ничего не произошло. Дот, не зная, куда деваться, делает вид, что увлечена штопкой совершенно целого чулка.

Вернувшись, Лиззи с порога заявляет:

— Здесь так душно! Не представляю, как вы это терпите! — И, разыскивая веер, все повторяет: — Не представляю, не представляю…

Потом вызывают Анну Стэнхоуп. Если она и напугана, то ничем этого не выдает и спокойно удаляется вслед за слугой, словно на прогулку. Двуличие двуличием, однако в смелости ей не откажешь. Нечаянно уколов палец иглой, Дот тихонько вскрикивает. Ее душит страх: а вдруг из-за той лжи Стэнхоуп отправят на костер, как Анну Аскью?..

Пососав ранку, Дот пытается вставить нитку в иголку, но не попадает в ушко. Мысли вертятся вокруг Анны Аскью, сгоревшей на костре. Интересно, помог ли ей порох?.. Никто не говорит о казни — все происходит в другом мире, а здесь остается только сидеть и гадать.

* * *

Полчаса спустя Стэнхоуп возвращается — как всегда самодовольная, будто ничего и не произошло. Может, правда?.. Она подходит к Екатерине и что-то шепчет на ухо. Та спокойно кивает и продолжает чтение, а Стэнхоуп устраивается с колодой карт в оконной нише и принимается раскладывать пасьянс. Дот внимательно следит за тем, как ловко она переворачивает карты, и пытается уловить малейшие признаки волнения, однако Стэнхоуп совершенно невозмутима, и Дот немного успокаивается. Если бы ложь, сказанная в Тауэре, привела к страшным последствиям, Стэнхоуп уж наверняка выдала бы свою тревогу; даже если Ризли и накричал на нее за передачку для Анны Аскью, она не подает виду.

Одну за другой вызывают остальных фрейлин; все они возвращаются перепуганные, а Стэнхоуп все раскладывает пасьянс, не поднимая головы. Потом ее подзывает к себе Екатерина; после короткого разговора Стэнхоуп собирает оставшиеся в комнате книги и передает другим фрейлинам, которые торопливо прячут их под юбками и чепцами.

— Даже стихи Уайетта[56]? Их-то зачем? — удивляется Лиззи Тирвитт, получив от Стэнхоуп пачку листов.

— На полях может быть написано что-нибудь сомнительное. Лучше перестраховаться.

Кивнув, Лиззи прячет бумаги в корсаж, и дамы одна за другой уходят, унося с собой контрабанду. Дот в этом не участвует. Интересно, знает ли кто-нибудь о книгах, тайком принесенных от Уильяма Сэвиджа?.. Она словно вернулась в детство и совсем не понимает, что происходит в мире взрослых.

* * *

Проходит несколько дней. По-прежнему стоит невыносимая жара, и теперь, когда книг не осталось, дамы растерянно сидят без дела, забросив даже рукоделие. Они через силу ходят обедать и ужинать, а большую часть дня проводят в тишине, как безмолвные призраки. Посетителей по-прежнему нет. Обычно фрейлин королевы навещают мужья и родственники — сыграть партию в карты, послушать музыку, — однако в последнее время никто не заходит. Хьюика отослали в Эшридж — лечить якобы заболевшую Елизавету; Хартфорд и Лайл отбыли во Францию, а Эссекс, брат королевы, — на границу с Шотландией.

Дот старательно подслушивает разговоры, не желая больше мучиться неизвестностью. Уильям Сэвидж все еще при дворе, однако теперь у него новые обязанности, и в кухне его не бывает, чему Дот несказанно рада. С глаз долой — из сердца вон. Впрочем, иногда он попадается ей в коридорах, и тогда она прячется, чтобы избежать встречи. На верджинеле Уильям больше не играет, и это тоже к лучшему, тем более что теперь никто не в настроении слушать музыку, хотя вечерами братья Бассано играют для короля, и через открытые окна доносятся звуки скрипки и веселое пение. Екатерину каждый вечер приглашают к королю, и она уходит, по-прежнему невозмутимая, в компании Кэт Брэндон или Анны Стэнхоуп. Все трое сохраняют полное спокойствие и ждут, что будет дальше.

Впрочем, Дот прекрасно знает, что стоит за безмятежностью королевы, — видит, как та натягивает на лицо улыбку, прежде чем впустить кого-нибудь в личные покои, а все свободное время проводит в молитвах. На шее у нее расцветает новый синяк, и Дот одевает ее в платья с высокими воротниками. Несмотря на удушающую жару, Екатерина настаивает на том, чтобы носить самые лучшие платья, расшитые драгоценными камнями, и самые тяжелые головные уборы. «Я должна выглядеть как королева», — поясняет она, когда Дот предлагает ей раздеться и ходить в одном нижнем платье по примеру остальных дам.

Екатерина достала из сундучка распятие своей матери, к которому не прикасалась несколько лет, и часто перебирает жемчужины, шевеля губами, словно в молитве, а ночами хранит его под подушкой в бархатном чехле, но никогда не надевает. На ней всегда королевские ожерелья из огромных тяжелых камней, которые на тонкой шее кажутся еще крупнее. «Эти драгоценности ничего для меня не значат», — как-то призналась она, однако упорно продолжает их носить.

Вечерами, заглядывая в окна дворца, Дот видит, как Екатерина смеется и улыбается придворным. Поразительно, откуда только берутся силы, когда она сама и все ее приближенные стоят на краю пропасти? Король навещает жену почти каждую ночь, и Дот, лежа на соломенном тюфяке в прихожей, затыкает уши, чтобы не слышать его стонов.

* * *

Между тем двор готовится к летнему переезду в Хэмптон-Корт, поэтому все вещи нужно проветрить, пока стоит хорошая погода. Дот разбирает большую кровать, снимает полог, покрывшийся слоем пыли, вытряхивает подушки и одеяла, отправляет белье в стирку, сортируя на то, что останется здесь, и то, что нужно увезти. Следует проветрить покрывала и перевернуть матрасы; Дот помогает один из слуг, потому что перевернуть большой пуховый матрас не легче, чем толстого мертвеца, как выражается языкастая Бетти (хотя откуда бы ей знать, на что похожи мертвецы — хоть толстые, хоть худые). Дот с нетерпением ждет встречи с подругой в Хэмптон-Корт; она, конечно, болтушка и грязно ругается, зато с ней легко и весело. Сложного молчания с Дот довольно.

Вместе со слугой они приподнимают матрас, пошатываясь под его весом, как вдруг Дот нащупывает внизу свернутые в трубочку бумаги и с деланым стоном роняет свой угол матраса на кровать. Слуга сердито цокает.

— Слишком тяжело! — жалуется Дот. — Позови еще кого-нибудь на помощь.

Слуга уходит, бурча что-то насчет изнеженных горничных, а Дот незаметно вытаскивает сверток — несколько листов грубой мятой бумаги, плотно свернутых и перевязанных обтрепанной красной ленточкой. Кое-где сквозь бумагу проступают чернила. Наверное, это какие-то любовные послания, иначе зачем их прятать под матрас? Впрочем, если бы королева с кем-то переписывалась, даже тайком, Дот первая бы это заметила. Вспоминается другая королева, Екатерина Говард, которой отрубили голову за измену; говорят, дух несчастной и теперь бродит по коридору, примыкающему к ее бывшим покоям в Хэмптон-Корт. При мысли об этом Дот поеживается.

С лестницы доносятся голоса слуг, идущих помогать с матрасом. Дот бросается к камину, чтобы сжечь бумаги, однако огня нет — слишком жарко. Разжигать камин будет подозрительно, да и времени нет, поэтому она засовывает сверток под юбку. Нужно спросить у Екатерины, что с ним делать. Скорее всего, это какие-нибудь невинные письма, например от матери, которые она хранит и периодически перечитывает, а может, любимое стихотворение или молитва из детства, однако Дот опасается, что это могут быть письма от давно сгинувшего Томаса Сеймура.

* * *

Покончив с матрасом, Дот отправляется в прачечную, чтобы узнать, готово ли к укладке белье королевы. В длинной галерее ее останавливает дурочка Джейн.

— А мне завтра ехать в Хэмптон-Корт? — спрашивает она, глядя по сторонам отсутствующим взглядом.

Тот же вопрос она задавала час назад. Удивительно, как люди готовы слушать дурочку, которая не в состоянии запомнить, что ей сказано. Однако Джейн — подарок от короля, как и обезьянка, поэтому с ней нужно обращаться уважительно.

— Да, Джейн. Ты готова?

— Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать… — распевает Джейн, и Дот жалеет, что спросила. Мимо, шелестя плащами и покачивая перьями, проходит группа придворных, и Дот вжимается в стену, чтобы не мешать. Заметив в толпе хищную мордочку Ризли, она низко опускает голову. Сверток, спрятанный под юбкой, сползает, и Дот выпячивает живот, чтобы его остановить. Пропустив господ, она идет мимо комнаты пажей к лестнице, ведущей на кухню, как вдруг задержавшийся Ризли останавливает ее:

— Ты ведь та самая девушка леди Хартфорд, верно?

Полагается присесть в реверансе, однако сверток под юбкой продолжает сползать. Делать, впрочем, нечего, поэтому Дот приседает, и бумаги падают на пол. Ленточка распускается и листы разворачиваются. Надеясь, что они прикрыты юбкой, Дот бросает взгляд вниз, и это роковая ошибка.

— Что там у тебя? А ну-ка отойди! — приказывает Ризли.

Она покорно отходит. Бумаги лежат на полу исписанной стороной вверх. Кружится голова, хочется исчезнуть, превратиться в облако пыли и улететь, однако вместо этого Дот весьма материально стоит в галерее, окаменев от ужаса. Ризли нехорошо улыбается.

— Подними.

Она дрожащими руками подбирает бумаги и передает Ризли.

— И ленточку.

Дот наклоняется за ленточкой, а когда пытается распрямиться, Ризли ставит ей ногу на плечо и приказывает: «Сидеть», — словно собаке. Выхватив ленточку, он осматривает ее и бросает обратно на пол.

— Боишься? А есть за что?

— Нет, милорд, просто… — лепечет Дот.

— А ты бойся. — Ризли просматривает бумаги. — Ведь это ересь!

Дурочка Джейн, которая все время околачивалась рядом, запевает тоненьким голоском:

— Динь-дон, колокольцы, кошечка в колодце…

— Заткнись! — рявкает Ризли.

Пошатываясь, Дот встает и опирается на стену, мечтая сквозь нее провалиться.

— Как тебя зовут, напомни?

— Нелли, милорд, Нелли Дент, — отвечает Дот, бросив на дурочку Джейн предостерегающий взгляд.

— Ах да, Нелли Дент, служанка леди Хартфорд! — Он крепко хватает Дот шелушащейся рукой. — Пойдем-ка со мной.

Его лицо так близко, что Дот чувствует запах кислого молока в несвежем дыхании.

— Она точка на горизонте, пятнышко в океане, точечка… — голосит Джейн.

— Заткнись, тупица! — Ризли отталкивает Джейн и утаскивает Дот за собой по галерее.

9

Уайтхолльский дворец, Лондон, август 1546 года

Дот пропала. Ее нет уже два дня, и от беспокойства Екатерина ночами не смыкает глаз, а днем в тревоге расхаживает по личным покоям, и половицы скрипят под ее шагами. Ризли и Гардинер подбираются все ближе, большинство фрейлин под разными предлогами разъехались — кто в Хэмптон-Корт, кто навестить новорожденных родственников, внезапно занемогших родителей и умирающих кузин; у кого-то появились срочные дела — что угодно, лишь бы подальше от Ризли. Своими допросами он всех запугал, и в покоях королевы теперь пусто; даже каменные стены словно затаили дыхание и ждут, что будет дальше.

Кто разрешил эти допросы? Неужели король?.. Спросить Генриха Екатерина не решается. К тому же они теперь редко остаются наедине: даже ночью его сопровождает паж и с факелом ждет под дверью, чтобы через полчаса проводить короля обратно. По крайней мере, Генрих не теряет надежды зачать наследника, хотя Екатерина на это уже не рассчитывает, поскольку ему редко удается преуспеть в выполнении своего мужского долга, несмотря на все ее старания.

И где же Дот?..

Над покоями королевы нависает тень Ризли — тень Тауэра. Остались только самые близкие друзья. Сестра, нервно вздрагивая и кусая ногти, смотрит в окно; дерзкая Лиззи Тирвитт и старая Мария Вуттен, которая чего только ни навидалась за годы при дворе, шьют рубашки для бедных; Кэт Брэндон вышивает, устроившись поближе к свету в оконной нише — она тоже не из тех, кто бежит с тонущего корабля. А еще осталась Стэнхоуп — непоколебимая представительница Сеймуров. Екатерина разрешила ей уехать, однако та отказалась, заявив: «Нужно держаться вместе — нападая на жен, они пытаются свергнуть мужей».

Стэнхоуп, конечно, права. Ее муж — последнее препятствие на пути Ризли и Гардинера, поэтому они мечтают его свалить. Пока что у Хартфорда больше влияния, чем у всех советников, вместе взятых, и, хотя он преданный сторонник реформы, король оберегает его — может быть, в память о любимой жене, Джейн Сеймур. Гардинер дал бы руку на отсечение, лишь бы убрать Хартфорда, поэтому Стэнхоуп следует отдать должное: оставаясь с королевой, она проявляет недюжинную храбрость.

Екатерина была бы даже рада сужению своего двора, если бы это не знаменовало собой ее неминуемое падение. Всеми силами она старается сохранять невозмутимость, поэтому каждый день заключает себя в оковы корсета, носит лучшие платья и тяжелые королевские драгоценности. Но где же Дот?.. Нужно послать на поиски, только кого? Анна не в себе, помощи от нее не дождешься. Уильям уехал, Юдалл тоже, и даже Хьюика нет — всех услали под разными предлогами. Все союзники Екатерины далеко, и теперь у Гардинера с Ризли развязаны руки. Она расхаживает по комнате, стараясь не думать о Тауэре и плахе.

Есть же еще Уильям Сэвидж! Он здесь, его пока не отослали, и ему можно доверять. Екатерина просит Лиззи Тирвитт послать за ним пажа.

Уильям приходит — бледный, встревоженный, нервно перебирает пальцами и обеспокоенно смотрит на королеву темными глазами. Если она падет, Уильям Сэвидж падет вместе с ней: книг, которые он передавал ей, будет вполне достаточно для приговора; кто-нибудь обязательно проболтается, а даже если нет, его будут пытать на дыбе, пока не вырвут признание.

Екатерина замечает у Уильяма на пальце черное траурное кольцо.

— Это по вашей жене?

— Умерла в родах, — кивает Уильям.

— Примите мои соболезнования. А ребенок?

Уильям качает головой. Екатерина гладит его по руке — нежной, как у девушки.

— На все Божья воля, — откликается он с грустной улыбкой.

— Это верно, Уильям. Нужно уповать на господа.

Через окна доносятся шум и веселые голоса — наверное, с кухни или с теннисного корта. Жизнь в Уайтхолле идет своим чередом, и только в покоях королевы царят пустота и тишина.

— Мне нужна ваша помощь, — говорит Екатерина, сжимая руку Уильяма.

— Я сделаю все, что вам будет угодно.

— Я потеряла Дороти Фаунтин.

Уильям ахает, широко раскрыв глаза — должно быть, не так понял.

— Она пропала. Думаю… надеюсь, что жива, но ее нигде нет.

Уильям озадаченно хмурится.

— Я не видела ее уже два дня. Уильям, найдите Дот! Она мне очень дорога.

— И мне… — шепчет он.

— Я опросила всех своих фрейлин. Никто ее не видел — ни наверху, ни в кухне. Только дурочка Джейн утверждает, что видела, однако мне не удалось добиться от нее ничего, кроме дурацких стишков и песенок.

— А что именно она сказала?

— Я не помню, Уильям. Какую-то чепуху.

— Постарайтесь вспомнить! Это наша единственная зацепка.

— Что-то про колокола…

Екатерина потирает виски, пытаясь расшевелить память, и постепенно вспоминает обрывки песенки. К мелодии присоединяются слова:

«Должок вернуть хотели колокола Олд-Бейли…»

— В Олд-Бейли нет колоколов. Должно быть, это про храм Гроба Господня за Ньюгейтом, — предполагает Уильям и вскрикивает, осененный догадкой: — Ее забрали в Ньюгейт?![57] Сейчас же отправлюсь туда!

— Не знаю, как вас благодарить, Уильям! — Екатерина целует его руки. — Скажите, что вас послали из дворца. Сделайте все, что сможете!

Уже на пороге она удерживает его за рукав и добавляет:

— Будьте осторожны! А когда найдете ее, помните, что она мне… — Екатерина хочет сказать «почти как дочь», но понимает, что это прозвучит странно: ведь они с Дот все равно что принадлежат к разным видам, как человек и обезьянка; по крайней мере, так думает большинство. Тем не менее Дот ей действительно родная и даже более того.

— Однажды вы уже разбили ей сердце. Больше это не повторится! — говорит Екатерина, и в голосе звенит сталь, удивительная для нее самой.

— Даю вам слово! — отвечает Уильям, прижав руку к груди, и с поклоном уходит.

Ньюгейтская тюрьма, Лондон, август 1546 года

Дот уже целых сорок пять часов одна. Время она знает точно, потому что считала удары большого колокола по соседству. В камере совершенно пусто — ни скамьи, ни свечи, ни одеяла, только кувшин, из которого Дот уже допила тухлую воду, ведро в углу да узкое окошко, расположенное выше ее роста. Компанию ей составляют одни мыши.

Много часов Дот провела, съежившись на вонючей охапке соломы и прислушиваясь к крикам других заключенных. Поначалу отчаянно колошматила в дверь, кричала, требовала объяснений, однако через несколько часов охрипла, не добившись ответа; на смену крикам пришел плач, а потом Дот затихла и осталась наедине со своими мыслями. Думать о неминуемой гибели страшно. Она понимает, что больше никогда не увидит солнца, не почувствует запаха розмарина, не окажется в объятиях мужчины, не узнает, каково это — родить ребенка. От жутких мыслей бросает в холодный пот, и она хватается за грубые каменные стены, чтобы не провалиться в темноту.

Перед глазами встают картины ада, каким он был изображен на стенах часовни в Станстед-Эбботс: жуткие черти — наполовину люди, наполовину птицы — рвут грешников на части. Дот заставляет себя думать об Иисусе на кресте и шепчет: «Христос умер за нас, Христос умер и воскрес». Она пытается вспоминать часовню и высокое распятие за алтарем, однако детство было так давно, что образ почти стерся из памяти. Вера Дот не крепче весеннего льда на пруду. Мысли возвращаются к статуе плачущей Богородицы: люди со всех концов Англии съезжались посмотреть на святые слезы, а потом выяснилось, что это просто дождевая вода, поступающая по хитроумной системе труб из канавы, потому-то статуя и плакала только в дождливую погоду. Стоит ли удивляться, что после этого люди охотно приняли реформу.

* * *

Чтобы отвлечься, Дот вспоминает любовные песни, которые слышала в юности, однако из-за этого на ум сразу приходит Уильям Сэвидж. Повидаться бы с ним еще хоть разок!.. Сосредоточившись, ей даже удается вспомнить прикосновения его пальцев, вес тела, тепло дыхания на своей шее… К горлу подступают удушливые рыдания, и Дот возвращается в настоящее.

Если бы знать, что написано в тех бумагах, она могла бы оправдаться, однако Ризли не дал ни малейшего намека. Он вывел ее из дворца, крепко держа за локоть сухой когтистой лапой, и за всю дорогу не проронил ни слова. Отчаянно хотелось закричать, попросить кого-нибудь, чтобы рассказали королеве, однако Дот не посмела: ведь она теперь Нелли Дент, которая не имеет к королеве никакого отношения.

Дурочка Джейн шла за ними по пятам, распевая: «Динь-дон, колокольцы, кошечка в колодце…» — пока Ризли не пнул ее в лодыжку. Джейн взвизгнула, как побитая собака, и убежала прочь. Во дворе Ризли передал Дот мужчине, который надел мешок ей на голову, затолкал в карету и привез сюда.

Открывается заслонка в дверце, и рука протягивает миску.

— Где я? В Тауэре? — спрашивает Дот и слышит в ответ грубый смех.

— Уж не знаю, кем ты себя возомнила! Ну да, платье хорошее и приехала из дворца, да только на герцогиню не тянешь. Таким, как ты, головы в Тауэре не рубят.

— Тогда где же я?

— В Ньюгейте. В самый раз для таких девиц.

— Что со мной будет?

— Меня не спрашивай. Одно знаю: если не возьмешь миску, другую не получишь.

Дот берет миску, наполовину наполненную чуть теплой жидкой похлебкой. Рука протягивает ей ломоть черствого хлеба и захлопывает заслонку. В хлебе обнаруживается трупик долгоносика, на поверхности похлебки плавает пятно жира, однако от голода у Дот текут слюнки. Она одним глотком проглатывает похлебку, жадно съедает хлеб и сразу жалеет, что не оставила немного на потом: кто знает, когда еду принесут в следующий раз? Кто знает, что будет дальше. Остается только молиться и ни о чем не думать.

Уайтхолльский дворец, Лондон, август 1546 года

Первой ломается Анна. Ее безумный вой, похожий на вопли роженицы, отражается от стен и разносится далеко по галерее. Остальные дамы, прижав руки к губам, испуганно расступаются и молча смотрят, как Анна сползает на пол, давясь икотой и рыданиями. В окружении смятых юбок, стоящих нелепыми волнами, она выглядит комично, словно персонаж маскарадного представления, однако боль и ужас на ее лице неподдельны. Дамы растерянно всплескивают руками, не зная, то ли бросаться на помощь, то ли оставить ее извиваться на полу.

Екатерина не обращает на сестру внимания — все перечитывает и перечитывает бумагу, надеясь вычитать между строк, что написанное — неправда. Лицо посерело, на лбу выступили капельки пота. Рыдания усиливаются, и она, опомнившись, резко произносит:

— Хватит, Анна! Возьми себя в руки.

Она снова старшая сестра, а Анна — плачущая малышка. Екатерина присаживается рядом с ней на корточки, берет за плечи, и Анна утыкается мокрым лицом ей в плечо.

Бумага выскальзывает у Екатерины из рук и скользит по полу, как сказочный ковер-самолет. Стэнхоуп ястребиным движением подбирает ее и, пробежав глазами, вскрикивает:

— Господи, это же приказ о вашем аресте, подписанный королем!

Чудится, что уголки ее губ ползут вверх, однако Екатерина уже не может поручиться за свое восприятие — теперь все кажется ей подозрительным.

Дамы ахают; каждая наверняка задумывается, как это повлияет на ее судьбу и насколько глубоко придется упасть. Екатерина почти видит хаотичный бег их мыслей о том, как бы выпутаться и оправдаться. Все думают о ереси — только это страшное слово может быть причиной ареста королевы, хотя некоторые из присутствующих провели при дворе достаточно времени, чтобы понимать: порой для обвинений не нужен повод.

Лиззи Тирвитт трет ладони одна о другую, как будто пытается оттереть чернила; Мария Вуттен теребит кольцо на пальце. Екатерина медленно выпрямляется, и Анна, по-детски вцепившаяся в сестру, встает вместе с ней, все еще давясь рыданиями.

— Это явно дело рук Гардинера, — говорит Кэт Брэндон. Ее песик подпрыгивает, заслышав свое имя, и Кэт ласково гладит его по голове: — Не твое, не твое… — Придвинувшись ближе, Кэт шепотом спрашивает: — Откуда у тебя эта бумага?

— Хьюик принес. Нашел в коридоре возле личных покоев короля. Наверное, кто-то обронил.

— Разве это не знак того, что Господь на нашей стороне? Он посылает тебе предупреждение!

Екатерина гадает: если Господь на ее стороне, как вообще до такого дошло? Он испытывает ее веру? Или наказывает за грехи?.. А грешила она много, да и можно ли вообще не нагрешить в таком месте, если ты не святая?

— Что думаешь делать? — спрашивает Кэт. — Можешь на меня рассчитывать!

Анна продолжает рыдать.

— Я вполне в силах потягаться с этими змеями! Не воображайте, что я сдамся без борьбы! — восклицает Екатерина.

Внешне она спокойна, однако в груди бушует буря. Какое счастье, что они избавились от всех книг! Какое счастье, что вернулся Хьюик! Известить бы брата — бог весть какие книги могут обнаружиться у него в покоях, — однако тот воюет с шотландцами. Будь здесь Дот, она могла бы незаметно прокрасться и проверить, однако Дот по-прежнему нет: в Лондоне немало опасностей для девушки невысокого происхождения.

Собраться с мыслями все труднее — лоб будто взяли в тиски. Есть, говорят, такая пытка: голову обвязывают толстой веревкой с узелками и затягивают с помощью деревянного клина. Однако именно сейчас важно мыслить ясно, сохранять спокойствие и держать в узде остальных. Екатерина не сдастся, особенно теперь, когда от нее зависит столько людей.

— Анна, угомонись! — прикрикивает она. — Если у кого-нибудь из вас остались книги, памфлеты…

Ее прерывает скрип двери. Все оборачиваются, едва дыша от страха. На пороге стоит Генрих в сопровождении двух стражников. Дамы приседают в глубоком реверансе, не решаясь поднять глаза на короля. Тяжело ступая, он заходит в комнату и останавливается посередине, широко расставив ноги, между которых торчит гротескный гульфик, словно какое-то жуткое животное. Дорогие одежды, украшенные вышивкой, драгоценными камнями, золотым шитьем и мехом горностая, облекают Генриха, будто доспехи.

— В чем дело, жена? — громко спрашивает он, и щеки его колышутся, как заливное.

— Ваше величество… — откликается Екатерина, не отрывая взгляда от его белых туфель, и недрогнувшей рукой берет его ладонь для поцелуя. Она не выдаст своего страха — ни перед королем, ни перед кем другим, даже перед собой.

Рубин на пальце Генриха похож на каплю крови. Екатерина прикасается к камню губами, наблюдая словно с высоты за своей коленопреклоненной фигурой в алом платье.

— Встань, встань! — приказывает король, и Екатерина повинуется, как марионетка. Остальные не решаются пошевелиться. — Мы желаем знать, что происходит. Что за чудовищные крики? Ты больна?

— Нет, ваше величество…

— Смотри на меня, когда говоришь! — рычит он, брызгая слюной.

— Моей сестре, Анне, нездоровится, — объясняет Екатерина, глядя в его маленькие глазки, которые, кажется, глубже обычного утопают в складках век.

— Значит, не тебе. Мы-то думали, уж не наша ли жена визжит, как недорезанная свинья?

Бросив недовольный взгляд на Анну, он хлопает жену по заду, и той удается весело хихикнуть.

— Подите прочь! — приказывает король, махнув рукой в сторону дам, и те поспешно уходят, шелестя парчовыми юбками.

Только после этого Екатерина замечает, что за спиной короля топчется Гардинер. Один глаз у него возбужденно подергивается, на лице написано торжество. Он откашливается, желая что-то сказать, и король, который, видно, забыл о его присутствии, шипит:

— Вы тоже, епископ! Прочь! Вы мне здесь не нужны.

Гардинер медленно отступает, при каждом шаге кивая одетой в черную шапку головой, словно курица. Король выталкивает его в коридор и захлопывает дверь.

— Итак, жена, что тебя гнетет? — спрашивает Генрих, усаживаясь перед камином.

— Я боюсь, что доставила неудовольствие вашему величеству, — отвечает она, поглаживая его пухлую руку, бросает на него робкий взгляд широко раскрытых глаз и тут же опускает их.

— Боишься, что доставила нам неудовольствие? — с усмешкой переспрашивает Генрих. Он играет с Екатериной, как не раз играл с другими.

Оса отчаянно бьется в стекло — стук, стук, стук.

— Я хочу быть хорошей женой, — тихо отвечает Екатерина самым нежным голосом.

Генрих ерзает в кресле, переставляет ноги, морщась от боли.

— Вас беспокоит нога?

— А ты как думаешь? — бурчит он.

— Могу ли я как-нибудь облегчить вам боль?

— Вот это уже другой разговор!

Он хватает Екатерину за воротник, засовывает лапу в платье, будто медведь в дупло с медовыми сотами, и принимается тискать грудь. Край корсета больно впивается в тело.

— Не похоже на сосцы кормящей суки, а, жена?

Екатерина качает головой. Все ее мысли о том, как выжить. Удавалось до сих пор, удастся и сейчас! Она не отправится на костер и не сойдет с ума, как остальные королевы, даже если ради этого придется разыгрывать из себя проститутку.

Екатерина прикасается к гигантскому гульфику, на котором красным шелком вышито «Henricus Rex» — «Король Генрих», чтобы не забывали, чей это предмет. Король неуклюжими толстыми пальцами помогает ей развязать шнурки.

— На колени! — хрипло приказывает он. — Мы заставим тебя молчать, женщина. Нам нужна тихая жена.

Стук, стук, стук — бьется оса о стекло.

Ньюгейтская тюрьма, Лондон, август 1546 года

Дот сидит за голым деревянным столом, сложив руки перед собой, — так ей велели, больно ударив по костяшкам. Бумаги из-под матраса королевы лежат на столе неисписанной стороной вверх. Хочется перевернуть их и прочитать, однако за Дот наблюдает стражник, и она не решается даже пальцем пошевелить. Страх тяжелым камнем лежит в животе и мурашками ползает по спине; Дот так привыкла вздрагивать от каждого звука, что это кажется почти нормальным. Она словно запуталась в зарослях ежевики, и с каждым движением шипы все крепче впиваются в кожу.

Одно хорошо — в этой комнате хотя бы не воняет. Крики других заключенных, которые постоянно прерывают некрепкий сон Дот, здесь не слышны. Она уже давно потеряла счет часам и не знает, сколько пробыла в тюрьме — неделю или месяц.

Колокол бьет час. Стражник почесывает шею; по комнате пролетает муха. Снаружи доносятся скрип тяжелой деревянной двери и голос привратника — должно быть, где-то рядом вход в здание. Пришедший отвечает:

— Я из дворца. — И Дот тут же узнает этот голос, звуки которого до сих пор живут в ее сердце. Это Уильям Сэвидж!

Дот охватывает надежда: а вдруг Уильям сейчас войдет и спасет ее?.. Она вслушивается в звуки шагов и ждет, что вот-вот поднимется засов.

— Вы от лорда-канцлера?

— Нет-нет, я ищу Дороти Фаунтин, которая недавно пропала из Уайтхолльского дворца, — отвечает родной голос.

Уильям действительно пришел за ней!

Сердце колотится о грудную клетку, как молот. Дот представляет, как привратник открывает журнал и просматривает список имен. Руки дрожат от нетерпения, и она крепко прижимает их к столу, чтобы скрыть волнение. Уильям спасет ее, дорогой, милый Уильям Сэвидж!

Стражник неожиданно ударяет кулаком воздух — поймал муху. Расплющенное насекомое падает в солому.

— С таким именем никого нет, — говорит привратник, и сердце Дот падает. Верно — ведь она здесь не Дороти Фаунтин, а Нелли Дент…

Надежда ускользает. Хочется броситься к двери, заколотить что есть силы, закричать, чтобы Уильям услышал, но Дот сидит не шелохнувшись. Нельзя предать королеву. Ах, если бы Уильям сам распахнул дверь!

«Открой дверь, открой, найди меня, пожалуйста! Это я, твоя Точка!»

Наружная дверь со скрипом захлопывается. Уильям ушел.

Дот часто дышит. К глазам подступают слезы, однако она не намерена радовать здешних мерзавцев плачем.

* * *

Проходит целая вечность. Дот не хочет отчаиваться, однако бумаги, лежащие перед ней, напоминают о страшном слове, которое произнес Ризли: «ересь». С ним неразрывно связаны огонь костра и крики мучеников — да только Дот не мученица и с трудом находит слова для молитвы. Для нее это всего лишь повседневный ритуал, и она никогда не думала о душе, а теперь осознает, что уже много лет не молилась по-настоящему, и ежевичные шипы впиваются в тело еще глубже.

Наконец на пороге появляется Ризли в многослойных разноцветных одеждах и с помандером в руке. Следом идет паж с большой сумкой и плащом, который Ризли, вероятно, только что снял.

— Вон! — приказывает Ризли стражнику. Тот бросает в ответ дерзкий взгляд, который замечает только Дот.

Паж ставит сумку на стол и выдвигает стул для своего господина. Ризли со скрипом усаживается, громко шмыгнув, вдыхает аромат из помандера и заявляет:

— Ну что, Нелли Дент, давай-ка быстро покончим с этим, я человек занятой.

Он подталкивает к Дот бумаги и снова шмыгает. Дот вздрагивает; Ризли удовлетворенно улыбается.

— Чьи это бумаги?

— Мои, милорд. — Дот знала, что он спросит, и приготовила ответ. — От друга.

— Твои, значит? — со шмыганием переспрашивает Ризли.

— Да, милорд.

— И на что необразованной девке такие бумаги? — Шмыг. — Говори, чьи они!

Он наклоняется ближе и тычет пальцем Дот в шею. Поперхнувшись, она с трудом пытается отдышаться.

Ризли, шмыгнув, отодвигается.

— Будь уверена, я тебя сломаю!

— Это мое, милорд.

— Не делай из меня дурака, Нелли! Простолюдинке вроде тебя такие бумаги ни к чему. — Шмыг. — Обезьяне королевы они и то больше пристали, чем неотесанной девке, которой самое место в канаве. Удивительно, с чего бы герцогине Хартфорд держать такую служанку.

Паж, стоящий у двери, хихикает.

— Помнишь Екатерину Говард? Та только и умела, что имя свое написать, а ведь была королевой! Скажи-ка, Альфред… — Ризли поворачивается к пажу. — Твои сестры читать умеют?

— Едва ли, милорд, — отвечает тот, пожав плечами.

— Вот видишь! — Ризли машет бумагами перед носом у Дот, овевая ее легким ветерком. — А его сестры — благородные дамы. Верно, Альфред?

— Верно, милорд.

— Отец-то у тебя граф, насколько я помню, — шмыгает Ризли.

— Да, милорд.

— Раз дочери графа едва ли умеют читать, что тогда говорить о ничтожестве вроде тебя, Нелли Дент?

Дот чудится, будто между зубов у него мелькает змеиный язык.

— Не знаю, милорд, — бормочет она.

— Давай, докажи, почитай мне! — И он, шмыгнув, подталкивает к Дот бумаги.

Альфред открыто смеется, Ризли ухмыляется. Дот берет бумаги и, стараясь не выдать страха, спрашивает:

— Вам угодно, чтобы я все прочла?

— Нет, ты это слышал, Альфред?!

Паж корчится от смеха.

— Она спрашивает, прочесть ли все! — Обогнув стол, Ризли указывает пальцем несколько строк. — Вот это.

Почерк неразборчивый, чернила местами смазаны, однако Дот удается прочесть текст на первой странице. «Последнее заявление Анны Аскью», — написано вверху. Дот читает вслух строки, которые указал Ризли:

— В Библии я читала, что Бог сотворил человека…

Ризли и его паж ошарашенно смотрят на нее, как на ученую обезьяну.

— …но нигде не говорится, что человек может сотворить Бога.

Оба молчат и таращатся на Дот, словно у нее четыре руки. Она продолжает читать. Наконец Ризли приказывает:

— Довольно! Я вижу, что ты умеешь читать. Но откуда у тебя такие еретические писания? Кто дал их тебе?

— Сама Анна Аскью. Ее служанка передала мне бумаги, когда я приносила съестное.

— Анна Аскью? — переспрашивает Ризли, и в глазах его загорается огонек.

— Да, милорд, она хотела обратить меня в новую веру.

— И получилось? — шмыгнув, интересуется он.

— Думаю, нет, милорд.

— Это ересь, Нелли Дент, и за нее тебя следовало бы отправить на костер. — Поджатые губы Ризли похожи на собачий задний проход; в голосе не осталось прежнего оживления, и Дот понимает, что победила. — Мы отправляли на дыбу женщин и повыше рождением, чем ты, в том числе Аскью, — добавляет он, однако слышно, что это пустые угрозы. Ризли не смог добиться того, чего хотел, — не зря же сказал «следовало бы отправить на костер», а не «отправят».

— Можешь гнить здесь хоть всю оставшуюся жизнь! — рявкает он и, резко развернувшись, выходит из комнаты в сопровождении Альфреда, на ходу приказывая стражнику: — Отправьте ее обратно в камеру. Позже я решу, что с ней делать.

Уайтхолльский дворец, Лондон, август 1546 года

В покои заходит Уильям Сэвидж. По выражению его лица ясно, что хороших новостей нет.

Екатерина сидит, уткнувшись носом в мешочек с лавандой; сладкий аромат в сочетании с запахом ладана, горящего в лампе, перебивает вонь, оставленную королем. Кэт Брэндон в оконной нише поправляет сбившийся чепец на дурочке Джейн; та бормочет себе под нос. Мария Вуттен и Лиззи Тирвитт укладывают платья в большой сундук, готовясь к завтрашней поездке в Хэмптон-Корт, а Екатерина гадает, не придется ли ей отправиться в противоположном направлении. Образ серой башни преследует ее неотступно.

Король ушел в приподнятом настроении. О приказе он не упомянул, а она не решилась спрашивать. Вечером велено явиться в королевские покои, и Екатерина отчаянно хочет видеть в этом знак расположения — если только ее не арестуют прямо там. Впрочем, обычно все бывает не так — Анна была тому свидетельницей дважды, да и Мария Вуттен тоже. Обычно король уезжает в другой дворец; затем посылают за драгоценностями (ведь драгоценности королевы ей не принадлежат, и Екатерина все ждет, когда кто-нибудь — должно быть, злорадно усмехающийся Ризли — придет за сундучком; до сих пор, впрочем, никто не явился). После этого королева — Анна или Екатерина, смотря как ее на этот раз зовут, — мучительно ждет, терзаясь догадками о своей судьбе. А когда она достаточно поварится в бульоне из страха и ужаса, ее забирают в Тауэр.

* * *

Екатерина подзывает Уильяма Сэвиджа. Не запрети она себе любые слезы, наверняка расплакалась бы при виде его несчастного лица. Однако нельзя показывать свою слабость: Екатерина достаточно хорошо изучила короля и знает, что малейший признак слабости вызовет у него желание бить еще больнее.

Из гардеробной выбегает перепуганная Анна.

— Кит, матушкино распятие пропало!

— Оно у меня. Его у меня не отнимут! — Екатерина раскрывает ладонь, в которой зажато ожерелье. Самая крупная жемчужина оставила на коже вмятину.

Анна замечает Уильяма.

— Ах, господин Сэвидж! Есть ли у вас известия о Дот?

— Увы, нет, миледи.

— Точка! — выкрикивает дурочка Джейн с другого конца комнаты. Кэт шикает на нее.

— Что ты сказала, Джейн? — переспрашивает Уильям.

— Точка, пятнышко на горизонте.

Дамы озадаченно переглядываются.

— Так я называл Дот — точкой, — поясняет Уильям.

— Джейн, подойди, — зовет Екатерина, и Кэт подводит дурочку за руку, как маленького ребенка. — Что тебе известно о Дот? Я приказываю тебе говорить!

Одним глазом Джейн косит в сторону, другим уставилась на свои руки. Пальцы все время шевелятся — она словно вычищает невидимую грязь из-под ногтей.

— Джейн, пожалуйста!.. — ласково просит Уильям.

Джейн принимается тихонько напевать:

— Нелли Бейли мух поймала, на веревку привязала, поиграла, помахала и на палец намотала…

— Что это значит? — спрашивает Екатерина, взяв Джейн за рукав.

Та начинает новую песенку:

— Долли Дент в саду гуляла, вишни косточки плевала, танцевала, распевала, возвращаться не желала… — На мгновение она перестает косить и ловит выжидательный взгляд Екатерины обоими глазами, затем переходит к следующей песенке: — Должок вернуть хотели колокола Олд-Бейли…

— Опять эта ерунда! Ничего мы от нее не добьемся, — вздыхает Анна.

Дверь спальни со скрипом приоткрывается, и Джейн, взвизгнув, цепляется за Кэт, будто увидела дьявола. Из спальни выбегает Риг и бросается к хозяйке.

— Тише, Джейн, ничего страшного! — успокаивает Екатерина и гладит дурочку по плечу. — Разыщи Уилла Соммерса, он о тебе позаботится. Господин Сэвидж проводит.

Низко поклонившись, Уильям Сэвидж уводит с собой Джейн, пообещав напоследок:

— Я продолжу поиски и не успокоюсь, пока ее не отыщу!

— Ох уж эти дурацкие песенки, — качает головой Анна, когда Джейн уходит. — Некоторые считают, что она мудрее Мафусаила, а по мне так ничего подобного.

— Я переживаю за Дот. У нее нет семьи, которая могла бы о ней позаботиться. Все эти годы она была мне верна, а я принесла ей одни несчастья…

Екатерину охватывает горькое чувство вины, однако этим делу не поможешь. Вздохнув, она поворачивается к сестре:

— Анна, поможешь мне одеться для короля во все самое лучшее? Сегодня я должна быть безупречна.

* * *

Екатерина неторопливо идет по длинной галерее в сопровождении Анны и Кэт Брэндон; в своих ярких нарядах они похожи на заморских птиц. Платья были уже уложены для отправки в Хэмптон-Корт, и пришлось спешно доставать их из сундуков. Екатерина одета в небесно-голубой дамаст; рукава и нижняя юбка сшиты из атласа цвета грудки снегиря и усеяны драгоценными камнями. На шее красуется ожерелье из крупного жемчуга. Анна выбрала изумруды и шелковое платье в алую и белую полоску, а Кэт надела темно-синее верхнее платье и канареечно-желтое нижнее. По спинам струятся вуали, шлейфы волокутся по полу, собирая грязь и раздувая пыль. Двое слуг, идущих впереди, то и дело оборачиваются, чтобы полюбоваться роскошно одетыми дамами.

В большом зале, как всегда, толпятся придворные. Завидев королеву, они почтительно расступаются, как Красное море перед Моисеем. Всем присутствующим, конечно, известны последние слухи, которые будто ветром разносит при дворе. Король любит редких заморских птиц — живьем или к столу.

Екатерина думает о приказе на арест, под которым стоит подпись мужа, начертанная его собственной рукой, а не оттиснутая, как обычно, большой печатью. Генрих взял перо, макнул в чернила и одним росчерком подписал жене приговор. Становится жутко, словно он выцарапал свою подпись на ее теле.

Приказ Екатерина швырнула в огонь. Какой Генрих встретит ее сегодня?.. То, что он приказал явиться, уже хорошо: может быть, он устал избавляться от жен. Однако сердце замирает от страха при мысли, что в королевских покоях ждет не Генрих, а отряд солдат с приказом препроводить Екатерину в Тауэр. В голове вертится приставучая песенка Джейн: «Нелли Бейли мух поймала, на веревку привязала…» Не утихает тревога за Дот, бедную потерянную Дот.

Кто-то берет Екатерину под руку — это Стэнхоуп в атласном платье и с огромной рубиновой подвеской на шее. Интересно, зачем она пришла — поддержать или порадоваться падению королевы?

В памяти всплывает напутствие Хьюика: «Будьте скромной, Кит, и, ради всего святого, держите свое мнение при себе. От этого зависит ваша жизнь!» Как отблагодарить его за все, что он сделал, — за приказ, который принес, рискуя жизнью? Иногда простой благодарности недостаточно…

Хьюик недавно вернулся из Эшриджа, куда его послал Пэджет. Елизавета, как выяснилось, вполне здорова, поэтому совершенно очевидно — от Хьюика просто хотели избавиться. Однако теперь он вернулся, и это придает Екатерине сил. Вместе они гадают, как приказ попал к нему в руки: кто-то обронил специально, чтобы предупредить Екатерину, или это счастливая ошибка врагов, а может быть, Божья воля?.. Найти ответ вряд ли удастся.

— Оденьтесь как королева, Кит, и не забывайте о послушании, — посоветовал Хьюик.

— Покорности, — добавила она.

— Повиновении.

— Уступчивости.

— Молчании.

И оба рассмеялись. На прощание Хьюик поцеловал ее в щеку и сказал с печальной улыбкой:

— Помните, Кит: блаженны кроткие, ибо они наследуют землю!

* * *

Дамы останавливаются у дверей в личные покои короля. Кэт ободряюще кивает. Слышатся звуки лютни, кто-то поет: «Кому же достанется дама прекрасная летней зеленой порой?» Песня знакомая, но Екатерина не помнит, откуда ее знает. Доносятся мужские голоса, и она с облегчением слышит среди них бас короля. Он бы не остался смотреть, как ее арестовывают.

Привратники короля открывают двери. Вокруг огромной фигуры Генриха собрались все — и Гардинер, и Рич, и Пэджет, и прочие придворные. Нет только Ризли — дожидается в Тауэре с пыточных дел мастерами?..

При виде дам все умолкают. Через мгновение, опомнившись, мужчины падают на колени и снимают шляпы. Генрих развалился в кресле, как огромная жаба; его лицо непроницаемо.

— А! Вот и моя королева. Иди сюда, посиди со мной, дорогая.

Он похлопывает по колену. Значит, Екатерине предстоит сидеть у него на коленях, точно маленькому ребенку!.. Внутренне негодуя, она присаживается и целует его влажные губы. Придворные расступаются, чтобы дать место ее спутницам.

Гардинер едва скрывает нетерпение, словно собака в ожидании кости со стола. Пэджет, все еще скрюченный в подобострастном поклоне, заявляет:

— Уверен, даже при дворе короля Франциска нет таких красавиц!

— На чем мы с вами остановились, Гардинер? Мы говорили о Боге, — говорит Генрих, поводя мясистой лапой в сторону епископа.

Все знают, что Екатерина не умеет держать язык за зубами, когда речь заходит о религии. Это ловушка, и они уверены, что королева попадется.

— Мы обсуждали спасение одной верой, ваше величество, — напоминает Гардинер, кося оплывшим глазом в сторону Екатерины.

— Что скажешь, моя дорогая? — интересуется Генрих, стискивая бедро жены сквозь шелестящие юбки.

Ее пытаются подбить на разговор о Кальвине. Под пристальными взглядами собравшихся Екатерина чувствует, будто кожа стала ей мала. В голове крутятся напутствия Хьюика: покорность, повиновение, молчание. Теперь это совсем не смешно.

— Ваше величество, мне известно лишь одно: Господь сотворил меня глупой женщиной. Я не могу знать больше, чем знаете вы. Мой долг… — Она подбирает слова. — Я полагаюсь в своих суждениях на мудрость вашего величества, ибо вы мое единственное спасение на этой земле — после Господа.

Король крепче стискивает ее бедро.

— Но будь оно так, ты не пыталась бы непрестанно поучать нас, высказывая свое мнение!

В голове Екатерины вихрем проносятся мириады мыслей; стены комнаты отступают, гротескно искажая лица присутствующих. Хочется вскочить с колен мужа и заявить, что поучала она не напрасно, поскольку он ограничен и несообразителен, а ее мнения и мысли намного глубже и тоньше.

Из камина выпадает раскаленная докрасна головешка. Паж проворно подхватывает ее щипцами и затирает ногой черное пятно на половицах. Стэнхоуп теребит свою рубиновую подвеску; Анна крепко стискивает кубок с элем. Все напряженно замерли в ожидании ответа.

— Я думаю, что жене не подобает поучать мужа, — негромко произносит Екатерина. — Если я и позволяла себе такие высказывания, то лишь для того, чтобы отвлечь ваше величество от терзающей вас боли, а не в стремлении заявить свое мнение. Я надеялась тем самым облегчить ваши муки, а также извлечь урок из беседы с вами, ибо я знаю, что ваши знания в этом отношении поистине глубоки.

Говоря это, она гладит короля по руке и смотрит на него большими глазами, словно котенок. Выслушав, король крепко прижимает ее к себе и влажно шепчет на ухо:

— То ли дело, милая моя! Теперь мы снова настоящие друзья.

Екатерину охватывает облегчение: она оправдана — по крайней мере пока. Одновременно с этим она яснее прежнего понимает, что вся ее судьба зависит от прихотей изменчивого старика. Что такое «настоящие друзья» для такого непостоянного человека, как король?.. Впрочем, быстрота перемены наводит на мысли, что это была не ловушка, а хитроумное испытание — с Генриха станется.

От разочарования у Гардинера дергается глаз.

— Ваш кубок опустел, епископ, — с улыбкой замечает Екатерина. — Может быть, еще эля?

Он без улыбки протягивает кубок.

Екатерина победила, но эта победа хрупка, как паутина.

* * *

Двор отплывает во время утреннего прилива, чтобы побыстрее добраться до Хэмптон-Корта. Екатерина пыталась отложить отъезд, не желая бросать Дот, однако той по-прежнему нет, и совершенно непонятно, где искать и у кого спрашивать. Последняя надежда на Уильяма Сэвиджа.

Баржи короля и королевы плывут бок о бок в центре флотилии, несущей их приближенных. Генрих машет жене рукой с нежным обожанием, напоминающим ей лица волхвов с огромной картины, которая висела в Кройленде. Интересно, что с ней сталось; наверное, украшает личные покои какого-нибудь графа. С таким выражением Генрих смотрел на Екатерину до женитьбы. Если вчерашнее было испытанием, то она его прошла. Тем не менее расслабляться нельзя: раз король переменился от такой мелочи, ничто не помешает ему перемениться вновь.

Суррей, плывущий на барже короля, перехватывает взгляд Екатерины и ободряюще ей кивает. Он лучше многих знает, каково это — висеть на волоске, впадая то в милость, то в немилость.

За поворотом появляются красные кирпичные трубы и крепостные башенки дворца; флаги весело танцуют на ветру. Вскоре сквозь ветви деревьев проглядывает и сам дворец. Его необычная, смелая архитектура и размах неизменно поражают Екатерину.

На берегу король берет ее за руку и ведет в сады, отмахнувшись от Пэджета, который вьется рядом, словно муха, с какими-то бумагами на подписание.

— Не сейчас, Пэджет, не сейчас. Пойдем, Кит, посмотрим, что посадили садовники.

Они идут, держась за руки, и король беззаботно болтает о том о сем. Екатерина поднимает с земли упавшее гнездо зяблика; в идеальной полусфере, устланной пухом и перьями, лежат три маленьких пестрых яйца.

— Какая жалость! — с печалью говорит она.

— Не волнуйся, милая, эти малыши выживут! — откликается король, беря у нее гнездо, и надежно устраивает его на ветке ближайшего дерева, однако чувство утраты все равно не покидает Екатерину. Когда она перестала мечтать о ребенке ради материнства и стала отчаянно желать его ради своей безопасности? Надежды зачать у нее уже не осталось.

И где же Дот?.. Екатерина не решается упоминать о ней, чтобы не вызвать у короля новых подозрений.

Нагулявшись, они садятся на скамейку в тенистом саду, огороженном высокими стенами бирючины. Генрих обнимает жену, тихонько напевая; она кладет голову ему на грудь и чувствует, как вибрирует тело, наполненное голосом. Генрих нежно поглаживает Екатерину по виску; брат как-то рассказывал, что череп в этом месте тоньше всего и его можно проломить, нажав посильнее.

Кругом так тихо, что слышно, как рыба плещется в пруду; но постепенно за этими звуками и негромким напевом короля Екатерина различает звон металла и тяжелую поступь. В аллее меж двух рядов бирючины появляется Ризли во главе небольшого отряда из двух десятков стражников в ливреях короля. Генрих умолкает.

— Помилуй, Господи, а я-то думала, что все позади… — бормочет Екатерина. Сил на борьбу не осталось. Пусть делают, что угодно. Хотя такого она не ожидала; настолько жестоко Генрих еще не играл — даровать прощение, а потом…

Однако король вскакивает и, покраснев от гнева, кричит на канцлера:

— Мерзавец! Отъявленный мерзавец! Скотина! Дурак! Вон отсюда!

Дрожащей рукой Ризли останавливает стражу и замирает сам, не зная, что сказать. Король, трясясь от ярости, вопит:

— Прочь с глаз моих, негодяй!

С вытаращенными от ужаса и недоумения глазами Ризли униженно ретируется. К обеду весь двор узнает, как он пришел арестовывать королеву, а король прогнал его, назвав дураком и мерзавцем перед отрядом алебардщиков. Едва ли не впервые в жизни Ризли сделал неверный ход. Неужели никто не поведал ему о том, что случилось вчера вечером? Быть может, король испытывал и его — вот только Ризли испытание не выдержал.

— Паршивец перешел все границы! — рычит король.

— Я уверена, он просто ошибся и не хотел причинить никому зла, ваше величество! Я пошлю за ним и помирю вас.

— Ах, милая моя, ничего-то ты не знаешь! — возражает король, проводя пальцами по ее щеке. — Он поступил с тобой как отъявленный мерзавец. Гнусный негодяй хотел низвергнуть тебя, как остальных, и теперь понесет заслуженное наказание.

Ньюгейтская тюрьма, Лондон, сентябрь 1546 года

Время утратило для Дот смысл, дни слились в один, и она гадает, не забыл ли мир о ее существовании. Сама она, во всяком случае, начала забывать — больше не считает удары колокола и не пытается по свету в окошке определить, день сейчас или ночь. Когда устанет — спит, когда выспится — бодрствует и, не ропща, ест жидкую похлебку, которую ей приносят.

По понедельникам в девять утра осужденных уводят на казнь. Дот знает, потому что виселица стоит как раз у нее за окном, и она хорошо слышит последние слова, в которых преступники признают свою вину и просят прощения у Бога — или настаивают на своей невиновности. Потом они обычно произносят молитву и прощаются с близкими, чьи рыдания тоже хорошо слышны. С глухим стуком открывается люк у осужденного под ногами, и Дот всякий раз охватывает животный ужас при мысли о том, что такой будет и ее судьба.

Она ни разу не видела, как вешают. В Станстед-Эбботс ничего подобного не делали — разве только иногда заковывали в колодки какого-нибудь воришку за кражу хлеба или мяса. Дот было жалко таких — крали-то от крайнего голода, — поэтому она никогда не забрасывала их гнилой капустой, как остальные.

Мысль о том, чтобы отправиться на виселицу или, того хуже, на костер, невыносима. Дот представляет, как после смерти ее зароют в холодную землю, и внутри все леденеет. Разве можно умереть в двадцать лет?.. Маргарите, конечно, было девятнадцать, хотя по правде она умерла тогда, когда над ней надругался Мергатройд. Вспоминаются ее слова: «Мне страшно, Дот, я боюсь умирать!» Если даже Маргарита, со всей своей верой, молитвами и чтением Евангелия, боялась умереть, что уж говорить о Дот, которая о Камелоте и короле Артуре думала куда чаще, чем о Боге?

Теперь она пытается думать о вере, однако страх мешает сосредоточиться. Наверное, совсем сошла бы с ума, если бы не Элвин — стражник, который за ней присматривает. Именно он сторожил ее в день допроса и не скрывал своей неприязни к лорду-канцлеру. Провожая Дот обратно в камеру, он назвал Ризли «проклятым католическим скотом» и на ужин принес двойную порцию похлебки, а на следующий день одеяло — поеденное молью, но все же теплое.

Еще через несколько дней Элвин принес книгу. Дот видела такую в библиотеке королевы, только в дорогом переплете из телячьей кожи и напечатанную на тончайшей бумаге. Книга Элвина отпечатана на шершавой бумаге в грубом переплете, а текст тот же. Дот читает ее каждый день и наловчилась куда лучше многих благородных девиц во дворце, даром что тех специально учат.

Эту книгу написал Мартин Лютер, и говорится в ней о том, о чем шептались королева и ее дамы: действительно ли хлеб во время мессы превращается в тело Христово? Нужны ли чудеса, чтобы уверовать в Бога, или достаточно просто верить? Дот не очень понимает, какая разница, хоть и не стала бы в этом признаваться. Лучше бы, конечно, Элвин принес другую книгу — что-нибудь про рыцарей, прекрасных дам и волшебство, — да только к чему мечтать о Камелоте, сидя, словно зверь, в клетке? Куда полезнее учиться, и Лютер как раз подойдет. Его рассуждения о вере напоминают об Анне Аскью, которая не пожелала раскаяться ради спасения жизни. Тогда Дот этого не поняла, а теперь видит: когда во что-то по-настоящему веришь и твердо на том стоишь, это придает жизни смысл.

Еще она думает об Уильяме Сэвидже — гадает, как бы все было, обернись дело иначе, и пытается представить себе его жену. Интересно, есть ли у них дети — маленькие Сэвиджи, которых Дот была бы счастлива нарожать сама?.. Она всегда знала, что не сможет выйти замуж за Уильяма, однако это не мешало мечтать. Одно время Дот ненавидела его и еще больше его жену, но теперь все прошло, и она рада, что Уильям есть где-то на земле. Она простила его, и на душе стало легче. То, что он ее искал, дает крошечную надежду: о Дот не забыли, тоненькая ниточка еще связывает ее с внешним миром.

Очень часто Дот думает о королеве — представляет, как та стоит на коленях в уайтхолльских покоях и молится о благополучном возвращении своей верной служанки. Да только что если королева уже не во дворце, а в тюрьме, в ожидании приговора? Ее, конечно, отправят не сюда, а в Тауэр, где обитают призраки Нан Болин и Екатерины Говард. Однако об этом Дот старается не думать; королева слишком умна, чтобы такое допустить. Правда, король непредсказуем и может перемениться в мгновение ока. В нем как будто обитают два разных человека: один похотливый, другой злобный, и оба наводят страх на окружающих.

Часами Дот сидит и вот так размышляет, теребя зашитый в подол серебряный пенни, который много лет назад дала ей мать.

10

Дворец Оутлендс, Суррей, сентябрь 1546 года

Золотая брошь, инкрустированная тридцатью бриллиантами, двенадцатью жемчужинами и огромным гранатом размером с яйцо малиновки; пара черных рукавов из кроличьего меха; комплект из четырех серебряных браслетов с сапфирами; голубятня с шестью парами горлиц; двадцать ярдов пурпурного бархата; механические часы с гравировкой «Любовь не знает времени»; редкий чисто белый сапсан; ошейник из алой кожи с драгоценными камнями для Рига; олений бок; двенадцать дюжин мелкого жемчуга для вышивания платьев и головных уборов; свора борзых; пять ночных сорочек из тончайшего шелка; белая мармозетка по имени Вирсавия в пару к Франциску. Гроза миновала, жизнь идет своим чередом, и король, обезумев от любви, заваливает Екатерину подарками, как до свадьбы. Для нее все эти дары имеют единственную ценность: они значат, что опасность позади.

В покоях королевы опять людно; не хватает только Дот, и Екатерина уже не верит, что та найдется. Ко двору вернулись Уильям Парр, Хартфорд и Дадли; реформаторы снова в милости. Судьба Ризли после неудачной попытки арестовать Екатерину висит на волоске. Казни лордов-канцлеров не редкость, поэтому его приближенные поджали хвосты и настороженно выжидают, готовые в любой момент перебежать на другую сторону. Гардинер где-то притаился; реформаторы торжествуют.

Уильям Парр устроил для французского посла роскошный прием и сопроводил его в Хэмптон-Корт, откуда навстречу выехал король в сопровождении двух сотен всадников. Екатерина шутит: если брат еще хоть капельку распухнет от гордости, то не пролезет в ворота Уайтхолла.

Когда король принимал французского посла, Екатерина сидела рядом в пышных одеждах из золотой парчи и пурпурного бархата, с ног до головы увешанная украшениями, — идеальная жена. Как будто не было ни приказа об аресте, ни отряда из двадцати стражников во главе с Ризли, ни пугающих мыслей о холодной стали меча и горячих языках пламени. Все это словно стерлось из памяти, и Парры вновь греются в лучах королевской милости. Генрих даже поручил заботам Екатерины принца Эдуарда, а это большая честь. Тем не менее в глубине души она по-прежнему боится, хотя король давно не был в таком прекрасном расположении духа и в последнее время даже не поднимает вопрос о бесплодии жены.

Его занимает другое — он раздувается от самодовольства по поводу мирного договора с Францией. Завоевав Булонь, Англия вновь очутилась в центре европейской политики, однако необходимость удерживать город дорого обходится казне, поэтому новый договор возвращает Булонь обратно в обмен на цену столь высокую, что Франция будет выплачивать ее вечно. Генриху это доставляет большое удовольствие; в шахматных терминах можно сказать, что он взял французского ферзя.

Екатерина держит свое мнение по любым вопросам при себе, говорит, только когда к ней обращаются, и во всем подчиняется мужу; скажи он, что небо зеленое, она бы согласилась. Она ни о чем не просит — ни пригласить Елизавету ко двору, ни расследовать пропажу Дот (хотя та не пропала бы, помешай король гардинеровской охоте на ведьм, и в душе Екатерина кипит от гнева). Ей удается играть роль преданной жены и ничем не выдавать своих истинных чувств. Она читает лекарственные справочники и скучные книги, а сама ничего не пишет — только думает иногда о своих «Причитаниях грешницы», которые покрываются плесенью в неизвестном тайнике. Вспоминая о том, с какой горячностью приветствовала идеи реформации, Екатерина чувствует горечь утраты, однако сейчас ее главная задача — выжить и защитить всех своих близких, хотя Дот, видно, уже не спасти.

Ньюгейтская тюрьма, Лондон, сентябрь 1546 года

Широко распахнув дверь камеры, запыхавшийся Элвин радостно объявляет:

— Нелли, мне велено тебя отпустить!

— Как так? — переспрашивает Дот, не веря своим ушам. Тут что-то нечисто. Может, явился Ризли с очередным допросом? Или ее отправляют на виселицу? — Если это шутка, Элвин, то несмешная.

— Честное слово, Нелли, мне приказано тебя освободить!

— Но…

— Ты просидела тут так долго, что главный надзиратель послал к лорду-канцлеру узнать, что с тобой делать. И слава Богу! — В волнении Элвин хватает Дот за плечи. — Как выяснилось, про тебя все забыли, и ты могла остаться тут навсегда! Видно, лорд-канцлер не добился от тебя, чего хотел.

— Благодарение Господу! Подумать страшно, что мне пришлось бы провести здесь всю жизнь.

— А еще знаешь что, Нелли? — возбужденно продолжает Элвин. — Лорд-канцлер поплатился! У меня двоюродный брат работает в уайтхолльских конюшнях — так вот он говорит, что тот попал в немилость. Несправедливо обошелся с королевой и опозорился!

— Значит, королева не в Тауэре? — неосторожно удивляется Дот.

— С чего бы ей там быть? Со времен Екатерины Говард королев туда не отправляли.

От волнения у Дот кружится голова. Ее выпускают — просто так! Есть на свете чудеса.

Элвин провожает ее к надзирателю, чтобы расписаться в книге учета, а потом до ворот. Она возвращает ему Лютера.

— Спасибо! Только благодаря этой книге я не сошла с ума. — Поцеловав краснеющего Элвина в щеку, она добавляет: — Прощай! Искренне надеюсь никогда с тобой больше не увидеться.

Ухмыльнувшись, Элвин признается:

— Я очень боялся, что тебя отправят на костер.

При мысли об этом по спине у Дот пробегают мурашки. В нерешительности остановившись перед дверью, она уточняет:

— Что же, я могу просто взять и выйти?

Элвин кивает. Дот чудится, что перед ней распахнулась дверь в рай — на брусчатку льется солнечный свет, снаружи долетают крики рыночных торговцев.

— Знаешь, — шепчет она Элвину на ухо, — теперь я могу признаться: на самом деле я не Нелли Дент.

Он смотрит озадаченно.

— Меня зовут Дороти Фаунтин, для знакомых просто Дот, и я служу королеве Англии!

Элвин замирает, разинув рот, а она спокойно выходит за ворота — и попадает в другой мир. Скворцы весело скачут по мостовой в поисках крошек; кот потягивается на солнышке; на ветвях яблони искрится паутина, в центре которой паук пожирает муху; по синему небу бегут белые облака. Дот глубоко, будто впервые в жизни, вздыхает, подбирает с земли большое красное яблоко и с наслаждением впивается в него зубами. По губам течет сладкая сочная пена, и Дот вновь думает о рае.

* * *

На рынке торговцы наперебой нахваливают свой товар. Мальчишка гонит стадо блеющих овец, которые так и норовят разбрестись в разные стороны, и собака слушается окриков маленького пастуха не более охотно, чем овцы. Дот садится на ступеньку и смотрит, как вокруг кипит жизнь.

Хитрые торговцы норовят выжать все до последнего пенни из господских слуг, пришедших на рынок за рыбой и хлебом. Женщина роняет корзину с капустой, и все бросаются наперегонки за кочанами. Мальчишки из пекарни нараспев выкрикивают: «Вкусный свежий хлеб к столу-у!» — хотя хлеб пахнет так аппетитно, что не нуждается в дополнительной похвале. Дот наслаждается теплом и свободой. Не смотрит она только на мясные ряды: подвешенные на крюках туши и глухой стук ножей напоминают о том, что хочется забыть.

Постепенно торговцы расходятся, и толпа редеет. Молоденькая девушка протягивает Дот мятый пирог, негодный для продажи, и не желает слушать возражений — должно быть, у Дот жалкий вид, раз ей с такой готовностью предлагают дармовую еду. В подоле все еще зашит серебряный пенни; он пригодится, чтобы добраться до Уайтхолла. Лучше всего доплыть на лодке — одинокой девушке не стоит бродить по улицам вечернего города.

Свободная лодка всего одна — украшенная для романтических катаний по реке. Лодочник разодет во все красное с бантиками и пряжками. За короткую поездку до Уайтхолла он требует серебряный пенни целиком: «Это тебе не какая-нибудь лодка, а для настоящих принцесс!» Хотя Дот понимает, что это сущий грабеж, ей все равно. В конце концов, не на такой ли случай она берегла этот серебряный пенни? К тому же Екатерина выдаст ей целых четыре фунта — наследство от Маргариты.

На прощание Дот целует свой пенни и шепчет: «Благослови тебя Господь, мама!» Одному Богу известно, где мать вообще взяла эту монету, — в семействе Фаунтин серебряные пенни не водились. Это наводит ее на мысли о родных. Допился ли брат до могилы, как пророчил отец, когда тот вечерами возвращался пьяный, бился о потолочные балки и с грохотом ронял посуду? А Малютка Мин, должно быть, уже вышла замуж… Интересно, за кого.

Потом мысли Дот обращаются к Екатерине, и ее охватывает волнение в предвкушении скорой встречи. А еще Дот вновь тянет к Уильяму. Хорошо будет хотя бы просто дружить с ним — учитывая, что он женат и наверняка успел обзавестись кучей детей, о которых Дот старается не думать.

* * *

Лодочник всю дорогу распевает немелодичную балладу о рогоносце, и, когда после короткой поездки Дот высаживается на берег, слова крутятся у нее в голове: «Из-за ветреной бабенки Бен теперь рогат, и его совсем не красит этот маскарад…»

Поднявшись по ступенькам к воротам Уайтхолла, Дот объявляет:

— Я Дороти Фаунтин в услужении у королевы. Пропустите меня, будьте добры!

— А я король Англии, — с усмешкой откликается стражник.

— Но я правда служанка королевы! — И Дот дрожащим голосом объясняет, что с ней произошло.

Стражник слушает сочувственно, однако все равно преграждает путь алебардой.

— Послушай, милая, будь здесь королева, я бы послал за одним из ее пажей, чтобы посмотрели на тебя — да хоть бы и прогнали. Но она уехала со всем двором, и в покоях нет никого, кроме декораторов.

У Дот падает сердце. Что же делать? Она свободна, да только куда ей теперь идти? Королева может отсутствовать и несколько месяцев, кочуя между дворцами, а Дот потратила свой единственный пенни, и у нее нет ничего, кроме грязной одежды, в которой она вышла из тюрьмы. Остается только ждать, не заедет ли в Уайтхолл кто-нибудь знакомый.

Усевшись на низкое ограждение, Дот размышляет о недостатках своей незаметности, которая раньше казалась благословением.

Дворец Оутлендс, Суррей, сентябрь 1546 года

Стоит погожее осеннее утро. Тихий парк окутан туманом, меж бледных стволов, как призраки, бесшумно бродят олени. Для Генриха изготовили специальную лебедку, с помощью которой он каждый день взбирается на коня, чтобы поехать на охоту. Однако охотой это можно назвать лишь с натяжкой: бедных оленей к его прибытию загоняют в угол без малейшего шанса на спасение. Конь короля едва переставляет ноги под весом его тела, тем не менее вечерами за ужином Генрих рассказывает о захватывающей погоне. Впрочем, вчера он неожиданно занемог и сегодня охотиться не будет.

Екатерина гуляет в парке с братом. Впереди на почтительном расстоянии идут сокольничий и его слуга с птицами на руках. Дворец еще спит — только пекари с веселыми песнями пекут хлеб на день. Готовые булки они выставили на дворе, и Уильям, не в силах устоять перед аппетитным запахом, на ходу отламывает кусок для себя и сестры. Свежий хлеб на свежем воздухе — простое наслаждение из тех, что редко бывают доступны королеве.

Из леса доносятся легкий топот и шуршание — мелкое зверье живет своей жизнью под покровом тумана. Соколы хлопают крыльями — им не терпится взмыть в воздух, однако охотиться при такой видимости нет смысла.

Уильям оживленно рассказывает о падении Гардинера.

— Старый козел отказался подарить королю свои земли, а король теперь не желает его принимать, и каждый день Гардинер торчит под дверью в надежде попасться ему на глаза.

— Не буду отрицать — это приятная новость.

— Кит, ты бы его видела! Когда выходят советники, он пристраивается за ними и делает вид, будто тоже принимал участие в заседании.

— Я думала, у него побольше гордости… Впрочем, не могу посочувствовать — он желал мне зла.

— Лорда Денни и нашего шурина Уильяма Герберта предлагается включить в тайный совет. Да здравствуют перемены! — весело смеется Уильям.

— Да, я слышала. Сестра говорит, что ее мужу обещан еще и новый пост.

— Кит, — начинает Уильям, понизив голос; видно, собирается сказать что-то опасное. Порой Екатерина поражается тому, как хорошо его знает.

— Что за интрига на этот раз, Уилл?

— Никаких интриг! — протестует брат и, бросив взгляд на сокольничих, негромко продолжает: — Просто я подумал… Король, скажем так, немолод…

— Остановись! Ты же знаешь, что такие разговоры приравниваются к измене.

Впрочем, Екатерина и сама не раз думала о смерти короля и своем избавлении.

— А кто нас услышит? Белки да олени.

— И сокольничие.

Неожиданно ее охватывает усталость. Как же тошно все время следить, не подслушивает ли кто-нибудь, все время держать свои чувства при себе и говорить обиняками!

— Один раз скажу, и больше не заговаривай об этом никогда, слышишь? — с раздражением произносит Екатерина. — Перед отбытием во Францию Генрих составил новое завещание, в котором назначил меня регентшей, а теперь поручил мне заботу о принце. Достаточно для моего честолюбивого братца?

— Кит, это правда? Я знал о принце, но завещание…

Уильям забегает вперед и с восторгом смотрит Екатерине в лицо. Она, не сдерживая гнева, восклицает:

— Тебе мало было сделать родную сестру проституткой ради своего возвышения? Ты хочешь быть самым могущественным человеком на земле? Не видишь разве, какой опасности я подвергаюсь? Не понимаешь, что жизнь дорога мне куда больше могущества?

Уильям бормочет неловкие извинения, заверяет в своем безмерном уважении, клянется, что готов за нее умереть. В последнем Екатерина сильно сомневается, тем не менее пристыженное бормотание брата успокаивает — в конце концов, он ей родня.

— Тяжело гордецу просить прощения, да? — смеется она.

* * *

Остаток прогулки Уильям болтает о сплетнях тайного совета. Туман рассеивается — можно выпускать соколов. На вершине холма сокольничий помогает королеве надеть перчатку и взять птицу. Сокол дрожит от нетерпения. Екатерина снимает с него клобучок и отпускает с привязи. Взмыв в воздух, сокол парит, широко раскинув крылья, а потом камнем падает вниз, заметив добычу.

— Ты слышала, что король хочет выдать замуж Марию Говард? — спрашивает Уильям.

— Герцогиню Ричмонд? Не слышала, и это удивительно — ведь мои фрейлины способны учуять свадебное предложение даже в соседнем графстве!

Сокол взлетает с пустым клювом и готовится к новому броску.

— Норфолк, конечно, не рад.

— А почему? Разве не хочется ему нового мужа для дочери? Она столько лет вдовствует, что денег совсем не осталось. В его же интересах выдать ее за кого-нибудь.

— Да, но только не за Томаса Сеймура!

При этих словах хрупкое душевное равновесие Екатерины разбивается вдребезги. Уильям болтает о бесконечной вражде между Сеймурами и Говардами, а у нее шумит в ушах так, что она почти не слышит.

— Много лет назад Мария его отвергла, но теперь она в другом положении… завидная партия… Том — герой… атаку пиратов… добрался до берега… самый привлекательный мужчина при дворе…

Перед глазами у Екатерины все плывет, и она хватается за ствол ближайшего дерева, чтобы не упасть.

— Кит, что с тобой? — встревоженно спрашивает Уильям, заметив, как побледнела сестра.

— Голова закружилась…

Сокол, о котором она совсем забыла, бросает к ногам хозяйки мертвого кролика. Она вздрагивает, но, опомнившись, протягивает руку, и потяжелевшая птица усаживается на место, а Екатерина без сил опускается на корточки, прислонившись спиной к стволу.

— Что случилось, Кит? Что с тобой?

Уилл присаживается рядом и кладет ладонь ей на лоб.

— Ничего, просто… — Она колеблется, не зная, что ответить. — Просто какая-то слабость.

— Ты ждешь ребенка? — шепчет брат с плохо скрываемым оживлением. Огонек в разноцветных глазах выдает его с головой: Уильям уже прикидывает, какие новые привилегии принесет ему рожденный сестрой наследник престола.

— О господи, Уилл, нет, конечно!

— Пойдем, Кит, я отведу тебя во дворец. Ты не в состоянии охотиться.

Он протягивает руку, чтобы взять сокола, однако тот, шарахнувшись, вспархивает и царапает Уильяму щеку до крови. Сокольничий и его слуга испуганно извиняются, словно это их вина.

— Заберите птиц. Этот еще не наохотился, а мне нужно проводить королеву во дворец.

* * *

Обратно они идут молча. Одной рукой Уильям поддерживает сестру, другой прижимает платок к кровоточащей щеке. Мысли Екатерины заняты Томасом. Как выдержать его возвращение? Она думала, что тоска и жгучее желание остались в прошлом — в конце концов, с его отъезда минуло больше трех лет. Однако ничего не прошло, и мысль о том, что теперь Томас женится, причиняет такую боль, что Екатерина боится себя выдать.

В садах уже полно людей. По галере бегают пажи и горничные; проходит слуга с ящиком капусты на плече; две женщины, болтая, несут корзину, полную серебристой рыбы. Все заняты подготовкой к завтраку в большом зале. Замечая королеву, люди опускаются на колени, а она машет рукой и просит не обращать на нее внимания. Никто не видит, что каждый шаг дается ей с трудом: мир перевернулся, и она боится соскользнуть с его края в бездну.

— Томас Сеймур, значит, вернулся ко двору? — тихо спрашивает Екатерина, не глядя брату в глаза. Произнесенное имя жжет язык.

Уильям берет ее за плечи и разворачивает к себе с дерзкой улыбкой, которую девушки находят неотразимой.

— Ты что же, Кит, по-прежнему влюблена в моего друга Сеймура, а?

Сделав над собой усилие, Екатерина спокойно отвечает:

— Нет, не влюблена. — И добавляет сердитым шепотом: — Если ты забыл, я замужем за королем Англии!

— Конечно-конечно. А вот и ответ на твой вопрос. — Уильям машет рукой куда-то в дальний конец двора. Там Томас спускается с коня, не догадываясь, что за ним наблюдают. Драгоценный камень на его берете сияет в лучах солнца, словно звезда, и сердце у Екатерины екает.

— Сеймур! — зовет Уильям.

Воспользовавшись тем, что он отвлекся, Екатерина молча взбегает по лестнице.

Саутварк, Лондон, сентябрь 1546 года

Хьюик бродит по мокрым улицам Саутварка под моросящим дождем в поисках Юдалла. Когда тот подобным образом исчезает, то обнаруживается обычно в одном из мужских борделей на этом берегу реки. Хьюик опасается, что рано или поздно ненасытная любовь Юдалла к продажным мальчикам кончится сифилисом — ведь одному богу известно, кого еще они ублажали, — однако для Юдалла в этом есть свое очарование: он любит играть с огнем. А еще бить мальчиков розгами; за несколько пенни многие охотно, даже с радостью соглашаются на экзекуцию.

Больше всего Хьюика беспокоит, что во время прогулки по притонам и трущобам Юдалл может напороться на чей-нибудь нож. Он почти готов обнаружить раздетый труп своего любовника в канаве. В сумерках узкие улочки кажутся особенно опасными, и Хьюик чувствует нарастающую тревогу. Морось сменяется дождем. Ступая по лужам в туфлях из оленьей кожи, Хьюик жалеет, что не выбрал обувь покрепче, и злится на своего любовника, из-за которого вынужден теперь блуждать по грязному лабиринту, а еще на себя за свою предсказуемость: Юдалл, разумеется, знал, что Хьюик последует за ним.

Все тело зудит — раздраженная кожа плохо переносит высокую влажность. Прижав к носу букетик розмарина, чтобы перебить уличную вонь, Хьюик заглядывает в окна и заходит то в один притон, то в другой, ориентируясь по взрывам грубого смеха и обрывкам музыки, несущимся из подвалов. На углу ему встречается попрошайка — черная от грязи девушка в разорванном платье. Хьюик мог бы дать ей монету, но хорошо знает, что останавливаться и доставать кошелек в таких местах опасно; к тому же компании воров часто используют таких вот жалких девушек как приманку. Поэтому он проходит мимо, продолжая злиться на Юдалла.

Завернув за угол, Хьюик слышит оклик — попрошайка последовала за ним и что-то кричит на бегу. Чтобы отвязаться, он бежит к реке, шлепая по лужам и бормоча проклятия. За спиной слышатся топот и шелест юбок. Хьюик, тяжело дыша, ускоряет бег.

— Доктор Хьюик, остановитесь, пожалуйста! — кричит попрошайка.

Он вздрагивает. Откуда она знает, как его зовут? Что за подлую ловушку ему расставили? Наверняка неподалеку скрываются сообщники! Надо как можно скорее добраться до реки, где дожидается лодка.

— Доктор Хьюик!.. — все кричит попрошайка. Для девушки у нее поразительно быстрые ноги.

Почувствовав колотье в боку, Хьюик сворачивает за угол в надежде спрятаться в какой-нибудь нише — и натыкается на высокую стену. Сердце стучит в ушах. Он резко оборачивается, ожидая увидеть толпу головорезов, однако попрошайка стоит перед ним одна. Хьюик наскакивает на нее и заламывает ей руки за спину, задыхаясь от вони немытого тела.

— Умоляю, отпустите! — кричит девушка, вырываясь, словно дикая кобылица.

— Где остальные? — грозно спрашивает Хьюик, крепче сжимая ее руки.

— Нет никаких остальных, доктор Хьюик!

— Откуда ты знаешь, как меня зовут?

Он опасается, что попал в изощренную ловушку, цель которой поймать и убить Юдалла.

— Вы меня не узнаете? Я Дороти Фаунтин, служанка королевы!

Присмотревшись внимательнее, Хьюик понимает, что платье на попрошайке, пусть и грязное, сшито из хорошей шерсти, а в глубоко посаженных глазах и очертаниях губ видится что-то знакомое. Он отпускает девушку, и та, развернувшись к нему лицом, обезоруживающе улыбается.

— Видите, это я!

— Дот?.. — неуверенно переспрашивает Хьюик.

Она радостно кивает и шепчет:

— Слава Богу!

— Как же ты оказалась в этих чудовищных трущобах?

— История долгая, доктор Хьюик, а здесь мне грозит опасность… Попрошайничать меня заставил один человек, и он будет искать меня, чтобы забрать выручку.

Дот неожиданно умолкает и всматривается куда-то вдаль. Оглянувшись, Хьюик видит огромного мужчину с собакой на веревке.

— Это не он, — с облегчением вздыхает Дот. — Но мне надо как можно скорее выбраться отсюда!

Хьюик берет ее за руку и спешит к реке. Лодочник, ворча, требует двойную плату за ожидание. Усаживая Дот в лодку, Хьюик представляет, сколько радости ее возвращение доставит Екатерине. Бедняжка дрожит, и он укрывает ее своим камзолом, отмечая, как она исхудала.

— Тебе необходим хороший ужин, Дороти Фаунтин, а еще новое платье!

И они весело смеются.

В пути Хьюик расспрашивает Дот о том, что ей довелось повидать в Саутварке.

— Много такого, что и вспоминать не хочется, — отвечает она. Свет факела выхватывает из темноты ее лицо. Немного помолчав, Дот добавляет: — У каждого свой талант, доктор Хьюик. Мой — хранить секреты.

Винздорский замок, Беркшир, октябрь 1546 года

Дот вернулась — пугающе худая и молчаливая, лишь вкратце рассказала о Ньюгейте и не захотела говорить, где пропадала так долго. Екатерина не настаивает — достаточно того, что та цела и в безопасности спит рядом. В темноте она с нежностью прислушивается к ровному дыханию Дот и горько винит себя в ее бедах. Екатерине так хотелось приносить пользу — употребить свое высокое положение ко всеобщему благу, подать пример простой искренней веры в Господа, — что в этом стремлении она подвергла своих близких большой опасности, и тяжелее всего пришлось Дот — бедной Дот, самой невинной из всех.

Теперь в покоях королевы нет ничего подозрительного. Книги, молитвенники, бумаги отосланы или уничтожены; никто не шепчется о новой вере, не обсуждает превратности перевода, не спорит о толкованиях. Екатерина подвергает суровой цензуре все свои мысли, а главное — слова. Отныне дамы занимаются исключительно шитьем и вышиванием. Они променяли перья на иглы и целыми днями вышивают бессмысленные тексты сложными узорными буквами.

Когда приходит король, Екатерина почтительно слушает его, крепко сжав губы, чтобы ненароком не высказать своего мнения, жеманничает, заискивает, улыбается, соглашается и стойко переносит ночные истязания в огромной кровати под взглядами резных гаргулий, наблюдающих за ее позорными ухищрениями. Генрих доволен женой, хотя болезнь, лишающая его возможности охотиться, постепенно сказывается на настроении. Тем не менее пока он счастлив кротости своей милой Екатерины и осыпает ее роскошными дарами.

Несмотря на внешнюю безмятежность, в душе у Екатерины бушует буря, причиной чему Томас Сеймур, который встречается ей повсюду: в галерее, в садах, на прогулках в парке. То и дело она ловит краешком глаза колыхание его пера, блеск переливчатого атласа, каштановую бороду, отросшую за время отсутствия при дворе. Взглянуть прямо Екатерина не решается, страшась той бездны, в которую может упасть.

Сеймур и Уильям снова сделались не разлей вода, и порой у Екатерины создается впечатление, что они ее преследуют. Она натыкается на эту неразлучную парочку везде — в уголках, у окна, в коридорах. Сердце изнывает от тоски: Екатерина все бы отдала, чтобы поменяться с братом местами — не быть королевой, не быть даже женщиной, лишь бы сидеть бок о бок с Томасом. Этого было бы достаточно.

Сила чувств пугает ее саму, и трудно поверить, что это неистовое желание не отражается на лице. Думать о Томасе, о страсти, о неслучившемся нельзя, и Екатерина не поднимает глаз, потому что они выдадут ее первыми.

* * *

От горьких мыслей отвлекает Дот. В знак благодарности Екатерина велела переделать для нее усадьбу на юго-западе, однако понимает, что куда больше всех усадеб мира Дот интересует Уильям Сэвидж. Их воссоединение доставило Екатерине большую радость: забыв обо всем, они бросились друг другу в объятия, а потом Уильям упал на колени и умолял о разрешении объясниться.

— Точка моя, я знаю, что по моей вине ты страдала, и раскаиваюсь в этом до глубины души!

— Не нужно, — откликнулась Дот. — Я давно простила тебя, Уильям, потому что за последние месяцы многое поняла о жизни.

— Я стыжусь, что не рассказал тебе о жене. Я скрыл правду, потому что боялся: узнав, ты не позволишь мне быть рядом, а это было бы невыносимо. Мы поженились совсем молодыми, и вскоре после свадьбы я получил службу при дворе, так что мы остались почти незнакомцами… Я совершил глупость и…

Дот прижала палец к его губам и прошептала:

— Тсс… — А потом спросила, глядя ему в глаза: — Где же теперь твоя жена?

— Год назад она скончалась.

— Мне жаль… жаль ее.

Теперь Дот стала прежней, и это доставляет Екатерине огромную радость. Ради Дот — и ради того чтобы отвлечься от мыслей о Томасе, — она готова на что угодно, поэтому вызывает Уильяма Сэвиджа в свои личные покои и спрашивает:

— Не задумывались ли вы о том, чтобы жениться снова?

По его лицу пробегает тень, в глазах читаются печаль и смирение.

— Если бы я приказала вам жениться, вы бы согласились?

Уильям мнется, краснеет, бормочет:

— Если бы вы приказали… — Наконец он решается на откровенность: — Я бы не хотел жениться вновь, мадам.

— Вот как?

Екатерина не думала его дразнить, однако не может удержаться, понимая, сколько счастья доставит ему приказ.

— Я влюблен, — честно признается Уильям, — однако этот брак невозможен. У нас слишком разное…

— Довольно, Уильям. — И Екатерина успокаивающе кладет руку ему на плечо. — Та, на ком я хочу вас женить, — Дороти Фаунтин.

На лице Уильяма расцветает счастливая улыбка.

— На моей Дот!.. Вы позволите!.. У меня нет слов…

— Да, я позволю. Ничто не доставит мне большего удовольствия.

— Мадам, я… я…

Он опускается на одно колено и целует ей руку с жаром, который выдает его мысли о Дот.

— Однако вы должны поступить так, как я велю.

— Все, что вам будет угодно!

— Во-первых, если я узнаю, что по вашей вине Дот вновь страдает, я повешу вас, Уильям Сэвидж, и скормлю ваше сердце псам. Я запрещаю вам причинять ей боль!

Он кивает с серьезностью, с какой клянутся перед Господом.

— Во-вторых, вы сделаете ей предложение наедине, и никто не должен об этом знать. Я не хочу, чтобы в дело вмешались мои фрейлины, поскольку некоторые из них не одобрят этого брака. Вашим родным я напишу сама. Вряд ли они будут возражать против желания королевы.

Уайтхолльский дворец, Лондон, ноябрь 1546 года

Дот больше не спит на выдвижной кровати в покоях королевы и не коротает ночи под дверью спальни во время визитов короля (которые, впрочем, случаются все реже). За это отвечают другие, а Дот теперь замужняя женщина. Порой она больно щиплет себя за руку, чтобы убедиться — это не сон, она, простая Дот Фаунтин, действительно вышла замуж за человека, который сочиняет стихи и играет на верджинеле, а на пальце у нее кольцо, подаренное королевой. Вот уж действительно счастливый конец!

Все затеяла королева. Об этом рассказал Уильям, когда пришел делать Дот предложение. Он взял ее за руку, и они смотрели друг другу в глаза, как влюбленные в каком-нибудь старинном романе. Потом Уильям стал рыться в карманах и хлопать себя по груди, словно потерял что-то важное. Наконец он достал и надел ей на палец кольцо, которое она сразу узнала, — кольцо королевы с водяным камнем (Дот всегда его так звала, потому что не знает, как он называется на самом деле).

— Что ты делаешь, Уильям? Это же кольцо королевы! — воскликнула она, а он ответил:

— Нет, любимая, это твое обручальное кольцо.

И в груди у Дот будто распустился цветок.

Потом Екатерина позвала их в свои покои, где уже ждал священник. Второй свидетельницей стала Кэт Брэндон.

— Только представь, — прошептала Дот, — свидетели на нашей свадьбе — королева Англии и герцогиня Саффолк!

На протяжении всей службы Уильям крепко держал Дот за руку. Когда пришло время произносить обет, от волнения у нее перехватило дыхание. Вся жизнь словно вела к этому мгновению, и счастье переполняло Дот настолько, что она готова была взорваться, как фейерверк Юдалла.

Теперь молодожены живут отдельно, неподалеку от Уайтхолла. Комнатка у них совсем маленькая, не больше буфета, и находится в подвале, но все это совершенно не важно. Самое главное, что теперь Дот проводит ночи в объятиях Уильяма. О прошлом они не вспоминают — наслаждаются чудесным настоящим и иногда воображают неопределенное будущее, в котором появятся дети. Наконец-то Дот чувствует себя в безопасности и под надежной защитой. О пережитом она старается не задумываться, и когда Уильям пытается ее расспросить, она лишь отвечает: «Не будем ворошить прошлое, муж», — с удовольствием перекатывая слово «муж» на языке, как сахарную конфету с королевского стола.

11

Несравненный дворец, Суррей, декабрь 1546 года

Графа Суррея заточили в Тауэр — Генрих задумал от него избавиться. Ничто не предвещало такого стремительного падения, и весь двор потрясен. Екатерина в отчаянии. Дерзкий Суррей, большой друг брата, много лет попадал то в милость, то в немилость, однако на этот раз все намного серьезнее. Она представляет, как Суррей сочиняет стихи в тюрьме, но не решается писать ему, опасаясь упасть вместе с ним.

По слухам, Норфолк, отец Суррея, тоже в тюрьме или скоро будет арестован. Фрейлины королевы только об этом и говорят, потому что близко дружат с женой Суррея. Дочери и кузины Говардов ходят с испуганными лицами, как бывает всегда, когда король хочет крови какого-нибудь семейства.

Соотношение сил при дворе пришло в движение; все стремятся завоевать новые позиции. Анна Бассет вернулась из Кале, родня пытается протолкнуть ее повыше, и Екатерина предпочитает не размышлять, с какой целью. Перемены сулят новые возможности каждому, кто сумеет за них ухватиться, и несут с собой угрозу. Екатерина и прежде не была в безопасности, а теперь ходят слухи, что король ищет новую королеву. Впрочем, такие слухи ходят всегда. В качестве возможной невесты называют даже недавно овдовевшую Кэт Брэндон. Та, узнав об этом, фыркнула и отпустила какую-то шуточку, хотя Екатерина не видит тут ничего смешного. Все понимают: король всегда получает, что захочет, кого захочет, и избавляется от любых препятствий и людей, стоящих на его пути.

К тому же теперь он почти все время в плохом расположении духа из-за мучительной боли в ноге. Редко покидает свои покои, кричит на советников, а те ходят перед ним на цыпочках, стараясь избежать жуткого королевского гнева.

* * *

Екатерина осторожно прикладывает к язве мужа новую противовоспалительную припарку из пчелиной пыльцы и календулы, которую составила вместе с Хьюиком. Генрих больше не хочет очищать рану личинками — они раздражают его своим шевелением. Екатерина уже почти не замечает вони, исходящей от язвы, — настолько к ней привыкла. Она успокоительно воркует и напевает любимую мелодию Генриха, однако тот мрачно молчит, и Екатерина думает о своем — мечтает о Рождестве, когда на столе наконец вновь появится мясо. Она видеть больше не может рыбу — карпов, угрей, щук, чьи мелкие косточки вечно застревают в зубах. Все рыбные блюда на вкус или пресные, или пересоленные, потому что морскую рыбу пересыпают солью; от этого вечно хочется пить. К тому же рыба всегда пересушена и успевает остыть к моменту подачи на стол.

Поститься осталось две недели. Екатерина представляет рождественский пир — оленину, лебедей, гусей, молочных поросят… Бедняга Суррей — для него Рождество вряд ли будет счастливым. Король всегда опасался, как бы Говарды не сделались чересчур могущественными.

Между тем сам он уже смотрит в лицо смерти — Екатерине хорошо знаком взгляд умирающего человека. Генрих боится за престол — ведь принц Эдуард совсем мал. Регентом до его совершеннолетия будет Екатерина — по крайней мере, так сказано в завещании. Она представляет, как доведет до конца реформы и останется в веках великой королевой, приведшей Англию в лоно новой веры. Однако в глубине души ей куда больше хочется провести остаток жизни в маленьком дворце вроде этого — в забвении, без тяжкого груза королевских обязанностей.

* * *

Она убирает припарку в миску и прикладывает к язве кусок муслина. Генрих стонет и бьет кулаком о ручку кресла. Екатерина приказывает пажам зажечь свечи — темнеет рано, и ночи тянутся бесконечно.

Ей нравится этот маленький дворец, где можно проводить время в узком кругу приближенных; нравится необыкновенная архитектура, со множеством башенок и лепнины в духе лучших дворцов Флоренции; нравится новизна — камины, которые не дымят, собственная ванна, куда вода поступает по трубам.

Екатерина обматывает ногу мужа свежим бинтом, а сама думает о том, каким удивительно однообразным сделалось существование. Сколько еще часов ей предстоит провести на коленях, забинтовывая и разбинтовывая язву короля, при том что позади три с половиной года такой жизни?.. Если доведется еще раз выйти замуж, то хватит с нее стариков. Впрочем, и сама она уже немолода — возможно, кроме стариков, ей ничего не останется.

Желание родить ребенка с возрастом так и не ослабло, вопреки всем обещаниям старших дам. В тридцать пять зияющая пустота в душе ощущается так же остро, как в молодые годы. Может быть, именно поэтому она как родных дочерей любит Дот, которая охотно умерла бы за свою королеву, и Елизавету с ее удивительными упорством, стойкостью и необъяснимым обаянием решительности.

Марию Екатерина считает скорее сестрой, чем дочерью, и горячо сочувствует ее трагической судьбе, возложившей на хрупкие плечи тяжкий груз материнской смерти. Не забывает она и о бедной Маргарите, чьего тихого присутствия теперь так недостает. Еще есть Эдуард; в обществе он ведет себя скованно, однако за этой ледяной сдержанностью скрывается милый малыш, которому предстоит унаследовать от отца тяжелую ношу.

Столько детей, и ни один не родной! Король то призывает их ко двору, то отсылает, а Екатерина не может сказать и слова. Даже Дот теперь не с ней, а со своим возлюбленным Уильямом Сэвиджем. Впрочем, это свершилось по всеобщему желанию, и мысль об их любви доставляет Екатерине радость. Они словно попугаи-неразлучники — король как-то дарил ей пару, но что с ними сталось, она не помнит.

* * *

Екатерина закрепляет повязку. Паж роняет ящичек со свечами, и они с грохотом раскатываются по полу.

— Ради всего святого, Робин! — взрывается король. — У тебя что, руки из свиного сала?

Екатерина молча дожидается, пока Робин подберет и зажжет свечи. Когда Генрих успокаивается, она помогает ему одеться. Он похлопывает рукой по скамейке у своих ног.

— Посиди с нами немного, Кит. Мы в дурном расположении духа, но благодарны тебе за то, что ты делаешь, хотя легко могла доверить эту заботу лекарям.

Садясь у его ног, Екатерина уверяет:

— Ничто не доставляет мне такого удовольствия, как забота о вас. Чего и хотеть жене, как не служить мужу?

Да простит Господь эту ложь!

Пажи и слуги, которые до сих пор незаметно делали свою работу, о чем-то перешептываются, и наконец один из них сообщает:

— Ваше величество, там ожидает милорд Хартфорд.

— Впустите.

Входит Хартфорд. В последнее время он лучится самодовольством и стал по-новому укладывать бороду; два заостренных кончика на фоне белоснежного атласного дублета напоминают лисьи хвосты на снегу. Чулки у него тоже белоснежные, словно пара лебединых шей, а мантия подбита светло-кремовым кроличьим мехом. Дублет с изысканными вырезами расшит жемчугом — Хартфорд любит жемчуг, и Екатерина невольно прикасается к собственному жемчужному распятию, которое висит в мешочке у нее на поясе.

Следом входят еще двое мужчин, но Екатерина не замечает их, увлеченно разглядывая одеяние Хартфорда — переливчатую вышивку, блестящий атлас, безупречные чулки, нежный кроличьий мех. В белизне своего наряда Хартфорд будто светится — и уж точно излучает уверенность, такую необычную при дворе, где все пресмыкаются и лебезят.

Лишь позже Екатерина осознает, что за спиной Хартфорда стоит Томас. Едва слышно ахнув, она отчаянно краснеет. Томас перехватывает ее взгляд, и Екатерина бесшумно вздыхает всем телом, потерявшись в синеве его глаз. Ее захлестывают воспоминания: прикосновение его пальцев, поцелуи, вес его тела, мускусный кедровый запах, голос, любовно шепчущий чепуху… Все это проносится в памяти за кратчайший миг, который тянется целую вечность, выворачивая внутренности мучительным желанием. Екатерина заставляет себя перевести глаза на мужа и понимает, что этот обмен взглядами с Томасом не остался незамеченным. Она больно впивается в ладонь ногтями. Хартфорд что-то говорит, но Екатерина не слушает; не слушает и король. Наконец он тихо говорит:

— Уйди, жена, — а потом вопит: — Пошла вон, женщина!!!

Этот вопль, как гром среди ясного неба, оглушает всех присутствующих. Они недоуменно переглядываются. Екатерина поспешно встает, роняет припарку и бинты, пытается их поднять дрожащими руками, а Генрих ревет:

— Я сказал, вон!!!

Она быстро пятится к двери, не решаясь повернуться к королю спиной и вызвать новый приступ его гнева.

— Только не это, только не опять! — бормочет Екатерина, стремительно идя по пустым коридорам. Именно этого она и опасалась: не совладать с собой, выдать переполняющие ее чувства одним взглядом. При мысли о стремительном падении Суррея к горлу подкатывает тошнота.

В коридоре ей встречается Хьюик.

— Кит, что случилось? — встревоженно спрашивает он — должно быть, страх написан у нее на лице.

— Король снова меня прогнал, только на этот раз…

Хочется объяснить Хьюику все — описать родное лицо Томаса, его глаза, но вместо этого Екатерина шепчет:

— Не здесь…

Кивнув, Хьюик берет ее под руку.

— Кит, вы вся дрожите!

— Ступайте, — отмахивается она. — Вы ведь идете к нему? Это у вас микстура?

— Да, от боли — такая, как вы готовили для Латимера. Король считает ее настоящим чудом.

— Вас он любит больше всех своих врачей, Хьюик.

— Радоваться ли…

— Трудно сказать. Будьте осторожны! — Поколебавшись, она добавляет: — Если вам придется отдалиться от меня, я пойму.

Хьюик целует ее руку и уходит.

* * *

Встреча с Екатериной не выходит у Хьюика из головы. Что же случилось?

У двери королевских покоев ему встречаются два пажа. Один размахивает пустым ведерком из-под угля, другой несет большой кувшин. Пажи весело болтают и смеются. Хьюик останавливается, чтобы полюбоваться свежестью их юной кожи, стройными ногами в чулках — еще не мужчины, но уже не мальчики. Он представляет их обнаженными: нежный юношеский пушок, а под ним — очертания взрослых мускулов.

Один из пажей, взяв кувшин под мышку, срывает с головы берет и, кривляясь, размахивает пером.

— Вылитый Ройстер Дойстер! — смеется другой. — Повелитель морей, покоритель дам!

— А ты знаешь, что однажды он сбежал от пиратов и в шлюпке доплыл до берега?

— Кто ж не знает! Вообще-то он мне нравится, несмотря на все его позерство. Однажды он заплатил мне пенни, чтобы рассыпать блюдо пирожных на ступенях дворца.

— Зачем?

— Он не объяснил. И представь, сам помогал мне их собирать!..

Пажи поворачивают за угол и скрываются из виду. Дожидаясь, пока стражник объявит о его приходе, Хьюик размышляет — уж не связано ли сегодняшнее изгнание Екатерины с Томасом Сеймуром? Сразу вспоминается ужасная судьба, постигшая любовника Екатерины Говард, красивого Томаса Калпепера, — как стражники волокли его, зеленого от ужаса, по коридору…

* * *

В покоях короля жарко, словно в печке. Пылающий в камине огонь подсвечивает лица присутствующих, как на картине Ван Эйка, которую Хьюик видел в Брюгге. Воздух пропитан мужским запахом — запахом кожи и конского пота, сквозь который пробивается тошнотворная вонь гниющей язвы короля.

Вокруг грузной фигуры Генриха толпятся приближенные. Томас Сеймур действительно здесь; король, должно быть, ненавидит его уже за одну красоту. Ризли в неизменном горностаевом воротнике запыхался, будто только что пришел. Хартфорд в белоснежных одеяниях похож на рождественского ангела. В углу тихо занимаются своим делом слуги.

Завидев Хьюика, все умолкают, и его каблуки в тишине громко стучат по полу.

— А, Хьюик! Что вы нам принесли?

— Болеутоляющее, ваше величество.

Остальные напряженно молчат.

— Ну так давайте сюда! — раздраженно приказывает король и добавляет, обращаясь к Хартфорду: — Это лучший из лекарей, только его микстуры мне помогают.

Хартфорд что-то одобрительно мычит в ответ, довольный королевским вниманием. Его влияние растет, и в добрый час: король слабеет день ото дня, а Хартфорд становится все ближе к вершине. В последние недели при дворе идет нешуточная борьба за власть. Теперь, когда Говарды повержены, Сеймуры, связанные кровными узами с наследным принцем, одерживают верх.

Хьюик ставит горшочек с лекарством на стол и посылает пажа за чистой кружкой. Хартфорд с поклоном уходит, а следом за ним брат и один из слуг. Ризли придвигается к королю и просит за одного из своих родственников, пересыпая речь комплиментами, однако король почти не слушает. Ясно, что Ризли утратил былое влияние.

— Что вы скажете о Томасе Сеймуре? — внезапно перебивает Генрих.

— О Сеймуре, ваше величество? Насколько я знаю, он когда-то ухаживал за королевой… — отвечает Ризли, потирая руки, и уголки его рта едва заметно приподнимаются.

— Он честен? — спрашивает король, и его кошачьи глаза поблескивают в свете камина.

— Честен, ваше величество?

— Да, честен ли он?

— Едва ли мое мнение стоит внимания вашего величества…

— Мы спрашиваем, что вы думаете! — нетерпеливо восклицает король, сжимая кулаки.

— Думаю, ваше величество?

— Да! — подтверждает король таким пугающим голосом, что на месте Ризли многие уже упали бы на колени. — Как вы думаете, честен ли Сеймур?

Ризли вздыхает и вперивается в пол, словно погрузившись в размышления. Наконец он изрекает:

— Я думаю, что он честен.

Фыркнув, король пожимает плечами. Акцент на слове «думаю» не прошел для него незамеченным, как и для Хьюика: Ризли удалось вложить в свой ответ бездну сомнения, изобразив при этом из себя верноподданного. Несмотря на отвращение, Хьюик невольно восхищается тонкостью его игры. Впрочем, это не игра: Ризли снова пытается свергнуть Екатерину, и теперь его инструмент — Сеймур.

* * *

Дот и другие горничные поспешно укладывают вещи — распихивают платья по сундукам, обматывают зеркала простынями, засовывают меха в атласные мешки, даже не затягивая завязок. Планы изменились: на Рождество королева отправляется в Гринвич, а король — в Уайтхолл. Времени разжечь огонь нет, и в покоях так холодно, что дыхание вырывается изо рта облачками пара.

Утром Дот застала королеву одну в личных покоях. Екатерина с отсутствующим видом сидела на краешке кровати и перебирала ожерелье с распятием, будто четки. На Дот она едва обратила внимание, а когда та спросила, все ли в порядке, откликнулась:

— Нет, Дот. По-моему, это начало конца.

Лицо Екатерины исказилось от волнения, глаза беспокойно бегали. Она всегда боялась покидать короля, не раз говорила: «Все будет хорошо, Дот, пока король видит меня каждый день», — и вот теперь он не будет ее видеть.

— С вашего позволения, мадам, жизнь иногда складывается совершенно неожиданно. Взять, например, меня: гнила в Ньюгейте, была уверена, что попаду на костер, а теперь вот она я, здоровая и невредимая!

— Благослови тебя Господь, Дот! — откликнулась Екатерина, однако в ее голосе не было уверенности.

— И потом, здесь нет книг — все давно унесли, ничего не осталось.

— Ах, Дот, теперь дело не в книгах! Но объяснять я не буду, лучше тебе не знать… Я все равно что изгнана… — Екатерина с силой дернула за ожерелье, едва не порвав его. — Словом, ничего хорошего.

А потом она прибавила фразу, которую Дот совсем не поняла:

— Когда придет время, спасайся. Спасайся, езжай в Девон и живи счастливо с Уильямом.

Дот молча одела ее, гадая, что случилось во дворце, пока сама она была в Ньюгейте. Говорил же Элвин, что Ризли несправедливо обошелся с королевой.

Екатерина покорно, словно кукла, дала себя одеть и пришнуровать рукава. Она даже не сказала, какие хочет платье и арселе, поэтому Дот пришлось выбирать самой.

— Что говорят об этом дамы? — наконец нарушила молчание Екатерина.

— Большинство говорят, что король нездоров и хочет быть один.

— Большинство? А остальные?

— Некоторые думают, что король вами недоволен.

— И одна из них, конечно же, Стэнхоуп, — с презрением предположила Екатерина.

— Нет, она еще вчера уехала в Сайон.

— Крыса сбежала с тонущего корабля. Тогда кто?

— Ваша сестра и Кэт Брэндон. Они переживают за вас.

— Хотя бы им я могу доверять! — вздохнула Екатерина. — Пообещай мне, Дот, что уедешь с Уильямом в Девон. Не хочу еще одной беды на своей совести!

* * *

Теперь Екатерина шепчется в углу с Хьюиком, бурно жестикулируя и качая головой; Хьюику велено остаться с королем, и королева этому не рада. Остальные спешно собираются. Дурочка Джейн, которая не любит переезды, в возбуждении бродит по комнате и всем мешает. Чепец с нее соскользнул, и под ним блестит лысина — видимо, обрили, чтобы избавиться от вшей. Дот поручает Джейн укрывать мебель чехлами, и та с радостью принимается за дело.

На дворе готовят к отъезду лошадей — слышен звон конской сбруи и оклики конюхов. Молоденькие горничные приятно взволнованы неожиданной поездкой в Гринвич — не понимают, что дело нечисто, и не чувствуют повисшей в воздухе тревоги.

Сундуки один за другим уносят вниз и нагружают на телеги. Дот, хоть и не горничная, напоследок привычно проходится по всем комнатам, заглядывая под кровати и за двери в поисках случайно забытых вещей.

Приходит Уильям. Спускаясь по расписной лестнице, он крепко держит Дот за руку и шепчет:

— Тревогой делу не поможешь, Дороти Сэвидж. И потом, еще неизвестно, как все может обернуться.

— Я ей так же сказала.

— Правильно, точка моя. Я и мечтать не мог, что мы с тобой поженимся, а вот погляди-ка!

* * *

На дворе морозно. Усевшись на пони, Дот поплотнее закутывается в плащ и натягивает меховые рукавицы. Екатерина уже в седле, но на полпути к воротам вдруг останавливается и посылает одного из слуг за обезьянками: «Нельзя же оставить здесь бедняжек!»

Все ждут, пока принесут обезьянок, которых король несколько дней назад в припадке дурного настроения сослал во флигель. Кони нетерпеливо фыркают и трясут гривами, переминаясь с ноги на ногу. Дот начинает замерзать. Наконец возвращается слуга с клеткой. Обезьянки визжат так, будто их несут на казнь.

В конце концов, все готово, и процессия выдвигается — медленным шагом, словно на похороны. Вскоре всадники отрываются от обоза, оставив телеги плестись позади. Обычно такие переезды совершаются по реке, но сейчас она замерзла, поэтому придется скакать до Ричмонда, где вода еще не скована льдом.

Королева едет впереди с сестрой, леди Марией, и конюшим; фрейлины держатся у них за спинами по старшинству, хотя сегодня это не имеет значения. Дот переживает, что к приезду ничего не будет готово. Обычно она приезжает накануне, после вестовых, чтобы все подготовить, да и обоз, как правило, меньше. Однако сегодня все делалось в последнюю минуту — вестовые выехали лишь несколько часов назад, а слуги едут вместе со всеми, так что на месте будет настоящий хаос: покои не распределены и все голодные.

Процессия двигается по холмистой гряде, откуда в ясную погоду, говорят, различим шпиль собора Святого Петра, хотя сама Дот ни разу его отсюда не видела — и не увидит сегодня, потому что стоит густой туман. Небо, затянутое низкими тучами, почти сливается с землей. Все покрыто инеем; на ветвях деревьев и крышах амбаров он напоминает лепестки сливы, а на кончиках высоких травинок мерцает, как драгоценные камни.

На протяжении многих миль не встречается ни одной живой души — даже кролика или птицы. Только королевский обоз тянется позади, насколько хватает глаз, разбившись на группки. Кони разогрелись, от их теплых боков поднимаются облачка пара. Уильям едет рядом с Дот, и в мелодию, которую он насвистывает, вплетается цокот копыт по мерзлой земле.

Когда процессия проезжает по деревням — Лонг-Диттон, Сурбитон, Хэм, — на улицы высыпают люди, чтобы посмотреть на королеву и леди Марию. Екатерина радостно улыбается, машет, иногда останавливается, чтобы принять дары — горшочек меда, букет сухой лаванды, яблоко — или поцеловать ребенка, которого поднимает повыше мать. Никто и не догадывается о том, какая тревога гнетет королеву.

Дот эти места напоминают родную деревню, хотя нить, связывающая ее с домом, так истончилась, что уже не держит. Она думала написать матери — сообщить о своем замужестве, — однако мать не умеет читать, да и большинство ее знакомых тоже, поэтому Дот оставила затею. Узнав об этом, Екатерина сама отправила письмо кому-то в Рай-Хаус, чтобы оттуда передали новости семейству Фаунтин. Вскоре пришла весточка: все здоровы, Малютка Мин вышла замуж за Хью Паркера, давнего ученика отца, а мать теперь работает прачкой в Рай-Хаусе — наверняка не без содействия Екатерины.

* * *

В Ричмонде процессия останавливается пообедать и отогреться. Надолго задерживаться нельзя — зимой темнеет рано, а в Гринвиче нужно быть засветло, поэтому вещи быстро загружают на баржи, и путешествие продолжается по реке — через Лондон, мимо всех королевских дворцов. На фоне темнеющего неба светятся окна Саутварка, и Дот вновь дивится повороту судьбы, благодаря которому оказалась сейчас на этой барже. Что-то ждет их всех впереди?..

Бледная Екатерина кутается в меха и теребит привязанный к поясу мешочек с распятием. Она кажется необыкновенно хрупкой, и, глядя на нее, Дот осознает, как много еще тайн королевского двора остается недоступно ее пониманию.

Дворец Гринвич, Кент, январь 1547 года

Екатерина стоит у окна и смотрит, как дождевые капли наперегонки стекают по стеклу. Собираясь в струйки вдоль свинцового обрамления, они перетекают к следующему стеклянному ромбу и образуют маленький ручеек.

В последние несколько недель жизнь стала адом. Двенадцать дней рождественских пиров Екатерина непрерывно улыбалась, так что щеки сводило от фальшивого веселья. Эдуард, Мария и Елизавета праздновали Рождество вместе с ней; королевские дочери настолько привыкли к пренебрежению отца, что даже не заподозрили неладного.

Мария расцвела, словно из куколки наконец превратилась в прекрасную бабочку, и Екатерина считает это свой заслугой. А Елизавета — все та же гордячка, и решительно поднятый подбородок скрывает присущую ей уязвимость.

Семья, хрупкая, как венецианское стекло, стоит на грани распада. Екатерина продолжает играть роль королевы и матери, однако в глубине души ощущает себя ничтожеством. Она не в силах заполнить пустоту в душе Елизаветы, для которой стала единственной настоящей матерью — не считая няни, госпожи Эстли, которая во всем потакает воспитаннице и трясется над ней, будто курица над золотым яйцом. После праздников Елизавета уехала в Хэтфилд, и госпоже Эстли никто не будет мешать трястись над ней дальше.

Эдуард уехал вместе с сестрой. Уже совсем скоро на плечи бедного девятилетнего мальчика обрушится вес целой Англии. Незадолго до отъезда приходил оружейник — примерить на принца новые доспехи. Закованный в броню, Эдуард был похож на игрушечного солдатика, и сердце у Екатерины сжалось от тревоги.

— Матушка, — спросил как-то он, — смогу ли я стать хорошим королем?

— Конечно, дорогой мой, конечно! — ответила Екатерина, гадая, что будет с ним, если от нее избавятся.

* * *

С потолка на ниточке спускается паук, медленно шевеля лапками, словно плывет по воздуху. Екатерине чудится, что и ее судьба подвешена на такой вот прозрачной ниточке, которая с каждой минутой становится все тоньше. Она изменила себе, совершила поступок, на фоне которого все прочие ее грехи — сущая безделица.

Выше по течению реки стоит Тауэр, где сегодня казнят Суррея. Интересно, пишет ли он стихи, пытаясь отвлечься?.. Екатерина вспоминает, как Суррей и Уайетт соревновались, чья поэзия покорит больше дамских сердец. Суррей был одним из ближайших друзей Уильяма — и тому велели вести суд. Что это — жестокая шутка короля или испытание на верность?

Екатерина любила Суррея, и теперь ее пугает, что следующей на плаху взойдет она сама. Вспышка гнева, отказ видеться с женой, слухи о поисках новой невесты для короля — что дальше?.. Придут за королевскими драгоценностями, заточат в Тауэр, разыграют суд, а потом она увидит, как ее возлюбленного ведут на плаху, и вскоре сама будет отчаянно искать силы для того, чтобы сказать последнее слово, не опозорившись перед лицом смерти. И все это из-за одного взгляда!

Даже Екатерине Говард удалось принять смерть достойно. Сможет ли Екатерина Парр?.. Должна — если до этого дойдет. А дойдет наверняка, и именно поэтому Екатерина сделала то, что сделала. Теперь ей стыдно даже молиться — Господь не прислушается к такой грешнице. Тьма поглощает Екатерину: она решилась на ужасный поступок и будет проклята.

Вспоминая о том, что сотворила с Латимером, она гадает — не с этого ли началось падение? Может быть, дьявол уже тогда овладел ее разумом и начал понемногу учить, что избавляться от мужей — акт милосердия?.. Тем не менее Екатерина по-прежнему рада, что нашла в себе силы положить конец страданиям Латимера: для него это было благословением. Однако ее новое деяние, как ни старайся, милосердным не посчитать. Не милосердием продиктовано оно, а страхом.

В некоторых случаях убийство не считается грехом — например, на поле брани, где действует закон «Убей или будешь убит». Екатерина пыталась вообразить себя воительницей во имя новой религии, но тщетно: у нее не хватило бы смелости погибнуть за свою веру, хотя краткие мучения на костре — ничто по сравнению с адским пламенем вечности, которое теперь ее ждет.

Нет, Екатерина не воительница, а двор — не поле брани. И тем не менее король — ее враг, а она стала врагом короля, пусть тот и не догадывается.

* * *

Она перебирает в памяти каждое слово разговора, который вела с Хьюиком утром перед отъездом из Несравненного дворца. Бедный преданный Хьюик! Теперь ему предстоит гореть в аду вместе с ней.

Они сидели на сквозняке в углу, подальше от фрейлин. Рука Хьюика, затянутая в перчатку, лежала на ее плече. От страха Екатерина едва могла говорить.

— Он убьет меня, Хьюик! Ревность в нем сильнее разума — сильнее даже веры.

— Нет, Кит, нет! — возразил Хьюик, беря ее ладони в свои. Кожа его перчаток была мягче детской, и Екатерина вспомнила, какое страшное зрелище скрывается под ними — будто тело Хьюика пожирает само себя. — Я не позволю вам погибнуть! Я готов на все, лишь бы это предотвратить!

— На все?..

Целую ночь Екатерина думала только об одном, молила Господа о знаке, разрешении, благословении. Господь молчал, однако она твердо решила: лучше согрешить, чем отправиться на плаху. Довольно с нее беспрестанного липкого ужаса; довольно угадывать настроение короля, покоряться его прихотям, держать язык за зубами в страхе произнести лишнее!

Правда, в конце концов, ее выдал не язык, а глаза. Она до сих пор вспоминает то бесконечное мгновение в королевских покоях, когда взглянула на Томаса и раскрыла свои потаенные желания. Теперь выживет только один — или король, или Екатерина.

— На все, Кит, поверьте, — повторил Хьюик.

— Не он от меня избавится — я избавлюсь от него первой! — прошипела она и испугалась — уж не овладел ли ею дьявол? Звук голоса и смысл слов потрясли ее саму.

— Я же сказал — я готов на все, Кит.

— Припарка.

Хьюик кивнул.

— Наперстянка, черная белена, болиголов. Добавьте все три. Вы знаете, что будет. — Произнося это, Екатерина почувствовала леденящий страх, словно по венам побежала ключевая вода. — Но будьте осторожны — не допустите, чтобы смесь попала на вашу кожу.

— Кит, вы же понимаете, что это значит? — шепотом уточнил Хьюик.

— Понимаю. — Екатерина пересекла невидимую черту, за которой перестала быть собой, а ее действия стали неподвластны обычной человеческой мерке. — Или он, или я!

Хватаясь за запястья Хьюика, будто за соломинку, она прошептала:

— Добавляйте понемногу, тогда запах не изменится, а действие будет накапливаться.

Легкость, с какой она это сказала, напугала ее саму. Какая дьявольская предусмотрительность! Она учла даже то, что Хьюик всегда носит перчатки и потому не пострадает; знала — из всех, кто ее окружает, только Хьюик согласится ради нее на этот чудовищный поступок.

Именно легкость, с которой Екатерина отвернулась от Бога, ужасает больше всего. Она не узнает себя, стыдится смотреть в глаза подругам, старается держаться от них подальше — в обществе своих личных фурий, которые теперь будут сопровождать ее до самой смерти. При каждом новом известии об ухудшении здоровья короля они набрасываются на Екатерину, словно летучие мыши, терзают ее душу, выклевывая последние зерна добродетели, и так ей предстоит существовать всю оставшуюся вечность.

* * *

Обезьянки греются у огня; Франциск выискивает вшей у Вирсавии, тихонько мурлыча что-то на обезьяньем языке. В этой сцене столько нежности, что на глаза у Екатерины наворачиваются слезы, и ее вновь тянет к Томасу — дорогому, любимому Томасу. Франциск ласкает Вирсавию своими странными, почти человеческими ручками, и та урчит от удовольствия. Он проводит длинным пальцем у нее за ухом, и она тянется к нему, переполненная желанием. Екатерину тоже переполняло желание в то бесконечное мгновение, когда ее глаза встретились с глазами Томаса. Король, пожалуй, прав — это была настоящая измена. В тот миг Томас был ее любовником, а король — рогоносцем, и даже целая ночь, проведенная в его спальне, не могла сравниться с этим взглядом. Не зря некоторые проповедники говорят, что мысли весят не меньше дел.

Екатерине отчаянно хочется нежности — хотя бы одного ласкового прикосновения, вроде того, что Франциск подарил Вирсавии. И совсем как эти обезьянки, она теперь зверь, ибо ее поступок навсегда закрыл для нее двери рая.

Где, интересно, сейчас Томас?.. Екатерина страшится за него. Только бы он уехал подальше от двора!.. А может быть, и не стоит — тем самым он лишь подтвердит, что виновен. Лучше оставаться под носом у короля, заявляя этим о своей невиновности. Хартфорд сейчас на взлете, а значит, и его брат Томас будет подниматься вместе с ним. Да и можно ли винить его синие глаза за то, что они внушают такую страсть? Впрочем, для короля это преступление, и потому-то Екатерина решилась переступить черту сама, обрекая себя и Хьюика на вечное проклятие. Сделанного не воротишь. Или?..

Держась за стену, Екатерина на неверных ногах подходит к секретеру и вынимает пробку из бутылька с чернилами. Пробка выскальзывает из дрожащих пальцев и оставляет черное пятно на полу. Окунув перо в чернила, Екатерина поспешно пишет записку. Нужно остановить Хьюика.

Послание выходит коротким и туманным, чтобы не вызвать подозрений, если оно попадет не в те руки: «То, что мы с вами обсуждали, не потребуется». Екатерина присыпает бумагу песком, чтобы просушить чернила, встряхивает, складывает и запечатывает красным воском со своей личной печатью. Вызвав слугу, она поручает ему срочно отправить записку, хотя понимает, что воздействие яда, копившегося на протяжении нескольких недель, уже не обратить вспять.

* * *

Вскоре из Вестминстера приходит письмо: ее вызывают. С собой можно взять лишь нескольких фрейлин. Сердце сжимается от страха: вот оно, начало пути в Тауэр.

Быстро собравшись, королева и ее свита отправляются в город. Плыть приходится против ветра и течения в замерзающей воде, поэтому дорога занимает целую вечность — как и тот миг, когда Екатерина окунулась в лучистый синий взгляд Томаса, подаривший ей целое тысячелетие блаженства. Поистине у времени свои законы.

На фоне пасмурного неба мрачной серой глыбой высится Тауэр. Екатерина отводит глаза от страшной мертвой головы Суррея на мосту. Кэт Брэндон давится рыданиями: когда-то, в далекой юности, она была близка с Сурреем, и он даже писал ей стихи. Тауэр надвигается; Екатерина уже готова окончить здесь свое путешествие, и когда баржа, не останавливаясь, проплывает дальше, ей трудно поверить, что угроза миновала.

Наконец они прибывают к воротам Вестминстера, но и здесь королеву не встречает отряд алебардщиков, призванный заключить ее под стражу. Дамы пересекают двор, сражаясь с ледяным ветром, который злобно треплет ленточки на платьях. Отвороты чепцов громко хлопают, как крылья, заглушая шелест юбок и звук шагов по мокрой брусчатке.

В холле тепло. Немногочисленные придворные расступаются перед королевой. Стоит удивительная тишина — ни музыки, ни игр, ни гомона разговоров; все замерло, будто в сердце бури. В покоях уже растоплен камин и зажжены свечи; за окнами темно, хотя вечер еще не настал. Екатерина сидит с Ригом на коленях, не в силах ни на чем сосредоточиться, а Дот с горничными разбирают сундуки.

Вскоре докладывают о Хартфорде. Итак, час настал: за Екатериной пришли! Она вспоминает, как Хартфорд вел ее к Генриху в день, когда тот — нет, не сделал предложение, а отдал ласковый приказ выйти замуж. Тогда король поразил ее своей нежностью. Как заботливо он показывал ей Часослов, с каким доверием дал подержать засушенную примулу!.. Тем вечером перед Екатериной предстал человек, которым Генрих когда-то был, однако в последнее время он появляется все реже — его почти полностью вытеснил страшный двойник.

В ушах эхом отдается звон бьющихся стеклянных бокалов из того вечера. В неверном свете, льющемся из камина, осколки переливались, точно драгоценные камни…

* * *

Хартфорд пришел один — его сопровождает лишь паж. Опустившись на одно колено, гость снимает берет, стараясь не глядеть на королеву. В его позе есть что-то от Томаса, и глаза Екатерины наполняются слезами.

— Полно, Хартфорд, к чему церемонии! Проходите, садитесь. Какие у вас известия? — спрашивает она, поражаясь собственному спокойствию. Словно ничего не произошло и она все та же королева, а не дрожащая от страха женщина.

Хартфорд садится на скамью рядом с ней и, глядя в пол, едва слышно говорит:

— Ему осталось недолго.

Хочется спросить сколько, но слова застревают в горле. Становится трудно дышать. Хартфорд принимает охватившую ее вину за горе и, угадав незаданный вопрос, добавляет:

— Счет идет на дни.

Екатерине наконец удается вымолвить:

— Это он вас послал?

Хартфорд кивает.

— Он хотел, чтобы вы знали. И просит, чтобы утром вы его навестили.

По телу прокатывается теплая волна облегчения, которая, впрочем, не в силах растопить лед, сковавший нутро. Гнев короля Екатерине теперь не страшен; куда страшнее гнев Божий.

* * *

Хьюик носит письмо королевы под рубашкой; бумага трет и раздражает кожу. В комнате душно и пахнет зловонием смерти. Хочется встретиться с Екатериной или хотя бы передать ей весточку: Господь решил забрать короля сам, без их участия. Хьюик знает, что она уже здесь, потому что за ней послали Хартфорда, однако не решается покинуть больного без разрешения.

Доктор Оуэн и доктор Венди в уголке негромко обсуждают, что делать с язвой: снова вскрыть или прижечь. Хьюика к обсуждению не приглашают — для них он всегда чужой, посторонний, лекарь королевы, а не короля. Они недолюбливают и опасаются Хьюика, потому что король ему благоволит и ценит его новые лекарства.

Все ходят вокруг Генриха кругами, соревнуясь за власть, и не решаются сообщить ему, что он умирает, поскольку говорить о смерти короля — измена. Хьюик рад, что невысокое положение, по крайней мере, избавляет его от этой опасной миссии.

Лорд Денни, наклонившись к огромному неподвижному телу, что-то шепчет на ухо и внимательно прислушивается к хриплым ответам. Как ни странно, именно он, несмотря на свою робость, первым нашел силы сказать королю, что пора готовиться к смерти. Хьюик, который до сих пор ни во что не ставил Денни, впечатлен этим мужественным поступком.

Поодаль стоят Ризли и Пэджет с бумагами и перьями — обсуждают новое завещание. Пользуясь презрением короля к женщинам, гиены налетели на умирающего и нашептывали, нашептывали ему гадости: малодушие… слабость… веления плоти… В цель попал последний аргумент Ризли:

— Женщинам столь свойственно принимать ошибочные решения в том, что касается брака…

При этих словах король хлопнул ладонью по одеялу и прохрипел:

— Мы созовем совет, который будет править страной, пока принц не достигнет совершеннолетия.

Итак, им удалось без особого труда оттереть Екатерину от власти. Совет, конечно же, будет составлен из ближайших друзей Ризли и Пэджета. Впрочем, среди его членов значится и Уильям Герберт — шурин Екатерины; хотя бы он сможет постоять за королеву. А вот Уильяма Парра в совет не включили.

Двор превратился в огромный корабль, затерявшийся среди океана, и, лишившись кормчего, все естественным образом тянутся к Хартфорду, который неизменно излучает уверенность. Впрочем, даже он порой ошибается. Опустившись на колени рядом с ложем умирающего, он прошептал:

— А Томас, мой брат, войдет ли он в совет, ваше величество?

И король взревел — громко, как никогда в последнее время:

— Нет!!!

Значит, Екатерина не ошиблась.

* * *

Последний приступ ревности, по иронии судьбы, едва не свел короля в могилу раньше срока: после этого гневного выкрика его охватил чудовищный приступ кашля; он насилу отдышался и почти лишился голоса. Хьюик поит больного опиумом, и тот впадает в полусонный бред. Возвращается Хартфорд с сообщением, что королева здорова и ожидает приказа короля, однако тот уже не слышит. Оуэн и Венди суетятся, вливая в его полуоткрытый рот одно лекарство за другим. Гиены кружат вокруг смертного одра.

Вызывают Кранмера. Тот садится на кровать рядом с огромным неподвижным телом, мажет умирающему лоб елеем и, взяв его за руку, негромко читает молитвы. Наконец король испускает последний вздох, и вместе с ним облегченно вздыхают самые стены дворца.

* * *

Екатерина ждет, когда ее вызовут, но время идет, а никто не приходит. За обедом она почти не ест. Притихшие фрейлины разговаривают полушепотом; все замерли в ожидании.

Часы медленно отбивают время ужина. По-прежнему никаких вестей.

Екатерина всю ночь не смыкает глаз, размышляя о завещании, регентстве, о том, достанет ли у нее на это сил. Нужно будет укрепить союз с Хартфордом. В голове роятся тысячи вопросов. Поправится ли Генрих? Простил ли он ее? Что яд? Где Томас?

Она прислушивается к шелесту дождя и наблюдает, как в щель неплотно задернутого полога пробиваются рассветные лучи. Багровое утреннее солнце пытается побороть тьму.

Екатерина встает и, одевшись, выходит в галерею. Не считая стука дождевых капель, во дворце стоит гробовая тишина, словно за ночь чума унесла всех его обитателей. Екатерина садится в нише окна, плотно закутавшись в плащ, и задумчиво смотрит на свои руки с обкусанными ногтями — даже не заметила, когда успела их обгрызть. Со своего места она видит двери в покои короля, перед которыми неподвижно стоят стражники в алых ливреях. Королеву они то ли искренне, то ли намеренно не замечают, и она, потерявшись в собственных мыслях, чувствует себя призраком.

Постепенно перед покоями собираются слуги; из кухни приносят завтрак. Двери приоткрываются. Ризли не допускает никого внутрь и сам принимает блюда, что удивительно для человека его положения.

Мимо проходит один из приближенных короля. Завидев королеву, он низко кланяется, приветствует ее и целует руку, однако никак не отмечает того, что она сидит одна, затаившись в оконной нише.

— Почему к королю не допускают слуг, сэр Джон?

— В последние четыре дня не впускают никого, кроме ближайших советников и лекарей короля.

— А Хьюика?

— Он там.

— А мой брат?

— Его нет, мадам.

Итак, что бы там ни происходило, Парры в этом не участвуют. Хочется спросить: «А Томас Сеймур?» — однако вместо этого Екатерина произносит:

— Спасибо, сэр Джон, — как будто все происходящее совершенно нормально.

Сэр Джон явно не знает, как вести себя с королевой, которая должна узнавать все первой, а на деле не знает ничего, поэтому Екатерина отпускает его, не желая ставить в неловкое положение.

Интересно, получил ли Хьюик ее записку? Дай-то Бог!

Екатерина возвращается в свои покои. Фрейлины уже поднялись и готовятся к завтраку; обсуждают дождь, решают, кто пойдет выгуливать собак и нужно ли принести еще дров, — говорят о чем угодно, только не о том, что всех занимает. Когда с блюд снимают крышки, обезьяны поднимают визг, и Дот кормит их фруктами. Во рту у Екатерины пересохло, так что она через силу проглатывает лишь несколько кусочков.

Вскоре заглядывает Уильям Герберт. Наконец хоть какие-то известия!

Анна подбегает к мужу.

— Уилл, что происходит?

— Никаких новостей, — качает головой Уильям, опускаясь на одно колено перед королевой. — Меня послали сообщить, мадам, что король нездоров и не принимает посетителей.

Говоря это, он упорно смотрит в пол.

— Уилл, это же я! Поднимайся, давай поговорим с тобой без церемоний, мы ведь родня!

Уильям неловко встает, по-прежнему избегая смотреть ей в глаза, и бормочет, теребя кромку дублета:

— Прошу прощения…

Екатерина прячет руки с обкусанными ногтями за спину.

— Что ж, ступай, возвращайся к нему.

Анна бросается за мужем и хватает его за руку, однако тот выворачивается и уходит, бросив:

— Я ничего не могу сказать!

В голове у Екатерины пусто, и она боится сойти с ума от неизвестности. Прождав несколько — невесть сколько — часов, она одевается в лучшее платье и, взяв с собой сестру и Кэт Брэндон, идет к покоям короля с требованием пропустить ее, однако стражники отказываются. Выходит Ризли, потирая покрытые узловатыми венами руки, и с фальшивой улыбкой говорит:

— Прошу прощения!

Хочется закричать, встряхнуть его за кружевной воротник и выбить правду, однако Екатерина молча возвращается к себе и продолжает ждать.

* * *

Через два дня Екатерина ощущает себя на грани безумия. Наконец приходит Хартфорд и объявляет, что король умер.

— Боже мой… — только и может вымолвить она.

Фрейлины ахают. В попытках ухватиться за реальность Екатерина не отрывает глаз от пятнышка подливки на белоснежном дублете Хартфорда.

— Он страдал не слишком сильно.

Екатерина кивает, не в силах говорить. Все мысли занимает припарка, которую она, по сути, отравила своими руками, и этот грех будет теперь на ней вечно. Наконец, собравшись с силами, она спрашивает:

— Что насчет завещания?

— Было составлено новое, — официальным тоном сообщает Хартфорд. — Страной будет править совет. Поколебавшись, он добавляет: — Я назначен опекуном короля.

— Короля?.. — в недоумении переспрашивает Екатерина, не сразу осознав, что короля Генриха больше нет. — Ах, Эдуарда…

— Короля Эдуарда Шестого, — поясняет Хартфорд, отводя глаза; должно быть, чувствует себя неловко, отняв у Екатерины регентство. Сама она пока не понимает, что испытывает по этому поводу.

Хартфорд молча стоит перед ней, не зная, что еще сказать. Она гадает, положено ли теперь приседать перед ним в реверансе, раз он регент. С другой стороны, она по-прежнему королева.

— Вам отписано щедрое наследство, как и полагается вдовствующей королеве, — наконец сообщает Хартфорд и принимается перечислять поместья и усадьбы, которые она унаследует. Среди них старое поместье в Челси.

— Челси? — переспрашивает Екатерина.

— Да, король… Покойный король считал, что вам нравится это поместье.

Оно ей действительно нравится. Это красивое владение на берегу реки, и Екатерина живо представляет, как там поселится.

— Леди Елизавета будет жить с вами.

— Я рада!

Ее охватывает предвкушение новой счастливой жизни — в собственном доме, с Елизаветой, подальше от придворных козней. Выпрямившись в полный рост, она повелевает:

— Вы свободны, — однако голосу ее недостает власти — сердцем она уже отреклась от звания королевы.

Хартфорд, тем не менее, кланяется и поворачивается к двери. Екатерина окликает его:

— Я хотела бы увидеть мужа.

* * *

Пока Екатерина дожидается, когда принесут черное платье, приходит Хьюик. Она отпускает всех, кроме Дот, которая укладывает драгоценности королевы для отправки в Тауэр на хранение — до коронации Эдуарда ни в чем нельзя быть уверенной, поэтому лучше подготовиться заранее.

— Как же я рада вас видеть! — восклицает Екатерина, обнимая Хьюика. Приятно прикасаться к другому человеку. На протяжении нескольких недель Екатерины не касался никто, кроме Дот при одевании, — все держались от нее в стороне, даже сестра.

— А я вас! — Хьюик вкладывает ей в ладонь ее собственную записку. — Это не потребовалось.

— Так значит…

— Я не сделал того, что вы просили. Ничего не добавил в припарку.

— Да благословит вас Господь, дорогой мой Хьюик! — вздыхает Екатерина.

— Я видел, что вы сходите с ума и не понимаете, чего просите.

— Выходит, вы знаете меня лучше, чем я сама! — смеется Екатерина. А она-то думала, что уже разучилась смеяться! — Порой мне кажется, что вы не человек, а ангел.

Страх отпускает. От облегчения кружится голова.

— Значит, вам не грозит вечное проклятие.

— И вам, Кит. В сердце вы добродетельны, и Господь это знает.

Хотелось бы верить, однако Екатерина все еще чувствует на себе суровый взгляд Господа.

— Король умер три дня назад, — шепотом сообщает Хьюик.

— Бог мой! Я едва с ума не сошла!

— Нам запретили покидать его покои и никого не впускали.

— Но почему?

— Им нужно было время, чтобы составить новое завещание. Разделить власть. Обо всем договориться. — Хьюик обнимает ее за плечи. — Вы не станете регентшей.

— Я знаю, у Хартфорда хватило совести сообщить об этом лично. И я очень рада!

Раздается негромкий стук в дверь — Лиззи Тирвитт принесла черное платье. Екатерина надевает его, и Дот с Лиззи затягивают шнурки.

— Идемте. — Екатерина берет Хьюика за руку. — Проводите меня к нему.

* * *

В покоях туманно от благовонных курений. При виде Екатерины все присутствующие — Хартфорд, Денни, Пэджет, Ризли и архиепископ — падают на колени, то ли по привычке, то ли из вежливости. Она выискивает взглядом Томаса, однако его нет.

Генриха одели в лучший наряд из фиолетового бархата с меховой оторочкой, золотым шитьем и драгоценными камнями. Толстые руки сложены на животе. От язвы исходит гнилостный запах, который пробивается даже сквозь аромат благовоний. Опухшее лицо покойного утратило форму и выглядит чужим — на мгновение Екатерине кажется, что перед ней самозванец. Она становится на колени, закрывает глаза, но слова молитвы не идут — она не знает, о чем говорить с Господом. Подозвав архиепископа, Екатерина просит:

— Помолимся вместе.

Слегка улыбнувшись, он встает на колени рядом с ней и начинает:

— Отче наш…

Екатерина останавливает его:

— На латыни. Ему было бы приятно…

* * *

Она уже собирается уходить, когда приводят Эдуарда в горностаевой мантии. Он стоит, широко расставив ноги и уперев руки в бока, совсем как отец. Екатерина опускается перед ним на колени, и Хартфорд кивает, словно кукловод, довольный своим спектаклем.

— Ваше величество, примите мои искренние соболезнования.

— Встаньте, матушка, — повелевает Эдуард. Голос у него еще детский, и Екатерина с грустью думает, какой тяжелый груз взвалили на плечи этому серьезному маленькому мальчику.

Она с улыбкой встает, однако Эдуард не улыбается в ответ. Кивнув, он отходит в сопровождении Хартфорда, и Екатерина понимает, что потеряла пасынка навсегда.

Винздорский замок, Беркшир, февраль 1547 года

Похоронные дроги, застланные сине-золотыми покрывалами и уставленные тонкими свечками, покачиваясь, плывут по улицам в сопровождении плакальщиков. На крышке гроба лежит фигура короля в полный рост, одетая в красное и увенчанная золотой короной — больше похожая на него, чем его собственный труп. При виде этой фигуры у Екатерины сжимается горло. Она сидит в королевской галерее, и никто, кроме сестры, не видит, что глаза ее сухи. Слез нет, нет и скорби, а молится она не за мужа — за себя: вымаливает у Господа прощение за грехи, туманом сгустившиеся вокруг ее души.

Разгладив темно-синюю бархатную юбку, Екатерина наклоняется вперед. Там, внизу, сидит Томас в чернильно-черных одеждах — чернее, чем у Хартфорда, — с отделкой из собольего меха. Даже в этом траурном наряде он сияет, словно святой. Поймав взгляд Екатерины, Томас едва заметно улыбается и слегка взмахивает рукой — жестом таким невинным, что можно подумать, будто он отгоняет муху.

Екатерину охватывает нетерпение. Она представляет поместье в Челси — свое личное убежище. Даже не верится, что теперь, после череды замужеств, она наконец сама себе хозяйка и не принадлежит никому!

Хор запевает «Te Deum»[58]. Голоса взлетают ввысь, однако мальчик-сопрано не дотягивает до верхних нот, и в мелодию закрадывается легкий диссонанс. А может, это слышит только Екатерина — может, ее запятнанная грехами душа теперь неподвластна красоте священного пения.

На шее висит тяжелое ожерелье, самое уродливое из всех и самое дорогое. Драгоценные камни на нем соревнуются друг с другом за место. После службы это ожерелье присоединится к остальным драгоценностям королевы в Тауэре. Екатерина привычно опускает руку к мешочку с матушкиным распятием на поясе, забыв, что оно по ошибке попало в сундук с королевскими драгоценностями; его сильно недостает.

Пока Эдуард не женится, Екатерина остается единственной королевой, и драгоценности по праву принадлежат ей, однако теперь, когда Хартфорд захватил бразды правления, сделался лордом-протектором и герцогом Сомерсетом, добиться от него чего-нибудь будет трудно. Стэнхоуп стала совсем невыносима — герцогиня, жена лорда-протектора Англии, почти королева! Уж ей-то громоздкие драгоценности придутся по душе.

Титулы раздаются направо-налево, как подарки на Рождество. Томас станет бароном Садли и лордом-адмиралом, хотя наверняка досадует, что брат — герцог, а он сам — всего лишь барон. Екатерина бросает взгляд на Томаса — теперь виден только его берет с черным пышным пером. Рядом держится Уильям; он одет в темно-синее, как Екатерина, и время от времени посматривает наверх, где сидят сестры. Уильям был в отчаянии, когда его вынудили судить Суррея, и казнь друга стала для него потрясением. Теперь он разочарован тем, что король, умирая, не назначил его членом совета — а Уильям-то мечтал, как сделается всемогущим при сестре-регентше. Впрочем, титул маркиза Нортгемптона должен стать для него утешением — ведь маркизов в Англии всего два. Что до счастья сестры, то об этом Уильям никогда не задумывался — не по испорченности своей натуры, а просто потому, что счастье для него равно влиятельности.

Екатерина гадает — не погубит ли брата честолюбие, как Икара, каких полон двор? Впрочем, пока все складывается благоприятно: со смертью короля Уильям получит долгожданный развод и новый титул.

Что до Екатерины, то ни титулы, ни платья, ни драгоценности, ни золотые блюда не имеют для нее никакого значения. Достаточно будет Челси, нескольких хороших платьев, книг и матушкиного распятия, тем более что люди ей всегда были дороже вещей.

Пока Кранмер служит обряд, Екатерина размышляет, кого возьмет с собой. Елизавета, Дот, сестра, Кэт, Лиззи Тирвитт — все будут рядом, даже те, кто не поселится с ней в Челси, ведь от Лондона туда легко доплыть по реке. И конечно, нужно взять с собой Уильяма Сэвиджа и дорогого Хьюика… Чем дальше, тем более райской представляется будущая жизнь. Неужели Господь простил Екатерину, раз дарует такое счастье?

Она с улыбкой пожимает руку сестры. Анна снова беременна и сияет здоровьем, как наливное яблоко, однако Екатерина не чувствует прежней зависти — смирилась с тем, что детей не будет. Довольно и тех плодов, что принесла судьба: ведь теперь у нее есть Елизавета.

12

Старое поместье, Челси, март 1547 года

После завтрака Екатерина и Елизавета изучают один из сонетов Суррея — перевод Петрарки — и сравнивают его с переводом Томаса Уайетта.

— Обрати внимание: Уайетт использовал ритмическую структуру Петрарки, а Суррей нет. Видишь, как это повлияло на смысл? — спрашивает Екатерина.

— Зато Уайетт ввел совершенно новую метафору, посмотрите, — торопливо говорит Елизавета, словно боясь забыть мысль. — Любовь превратила сердце в поле брани и встала в нем военным лагерем. Он сравнивает любовь с войной.

Екатерина неизменно восхищается наблюдательностью девочки: ей всего тринадцать, а она уже разбирается в тонкостях перевода лучше многих взрослых. Правда, сейчас сосредоточиться на поэзии трудно: сегодня приедет Уильям, а с ним Томас Сеймур. До сих пор Екатерина с Томасом не встречались наедине — только на публике.

— Верно. Сравни это с переводом Суррея.

— Хотя он пожертвовал ритмической структурой оригинала, по смыслу его перевод ближе.

Екатерина представляет, как баржа Сеймура плывет по реке и весла окунаются в воду в такт дыханию гребцов. Нынешнее состояние нетерпения во многом похоже на тот ужас, который она испытывала совсем недавно: точно так же она ощущает биение крови в кончиках пальцев и взволнованный трепет сердца.

Екатерина бросает взгляд в окно — ей чудится, что с реки доносится плеск весел.

— Который час? — спрашивает она у Анны. Та вместе с Дот, Лиззи Тирвитт и Марией Оделл вышивает балдахин для нового короля.

— Должно быть, одиннадцать.

Екатерина подходит к окну. На реке действительно виднеется баржа — еще далеко, но на знамени уже различимы крылья Сеймуров. Приглушенно ахнув, Екатерина поворачивается к Елизавете.

— Закончим на сегодня.

Сказано так буднично — а сердце колотится в ушах, будто молот, и хочется немедленно бежать к реке. Екатерина помогает Елизавете сложить книги и выбирает стихотворение для завтрашнего разбора, указывая на строчку дрожащим от нетерпения пальцем.

Проходит целая вечность, прежде чем слуга объявляет:

— Маркиз Нортгемптон и барон Садли, лорд-адмирал флота!

Они входят — Уильям в зеленой парче и горностаевом воротнике, который теперь полагается ему по статусу, Томас в темно-синем бархате и золотом шелке.

— Здравствуйте, маркиз! — с дразнящей улыбкой приветствует Екатерина, зная, как новый титул ласкает слух брата. — Здравствуйте, лорд-адмирал! — добавляет она дрогнувшим голосом.

Томас отвечает поклоном. Предложить ему руку для поцелуя Екатерина не решается — боится, что от его прикосновения утратит власть над собой. После взаимных приветствий все рассаживаются у камина. Она не смотрит на Томаса, но чувствует на себе его взгляд. Ее снедает желание, густое и липкое, как мед. Завязывается разговор, Елизавета читает сонет бедняги Суррея, а Екатерина только и думает о том, как бы остаться с Томасом наедине. Когда по дороге в столовую он мимоходом касается пальцами ее руки, у нее перехватывает дыхание.

За обедом Екатерина почти не ест и Томас тоже. После череды блюд Уильям — милый Уильям! — заявляет, что хочет посмотреть садик с лечебными травами и, укутываясь в плащ, как бы между делом предлагает Сеймуру присоединиться.

Под руку с братом Екатерина идет вдоль аллеи молодых сосен. Слева от нее шагает Томас, и воздух в пространстве между ними потрескивает, как перед грозой. Они осматривают садик с травами, а потом Уильям молча отходит. Как только он скрывается из виду, Екатерина и Томас набрасываются друг на друга, будто животные.

— Я целую вечность ждал этой минуты! — шепчет он.

— Я тоже…

Екатерина утыкается носом ему в шею, вдыхает любимый запах и перестает понимать, где кончается ее тело и начинается тело Томаса. Вся жизнь, каждая минута, каждое переживание вели ее к этому мгновению. Истинная любовь — это чистый хаос, совсем не то что в аккуратно выстроенных сонетах.

— Любовь моя, как я тебя хотел! — восклицает Томас. — Как я хочу тебя!

Он сжимает ее в объятиях, срывает воротник, целует декольте.

— Приходи сегодня ночью, — шепчет Екатерина, забыв, что совсем недавно овдовела. Довольно с нее приличий — она хочет принадлежать Томасу и забыть обо всех правилах. — Я оставлю открытой калитку на лугу.

Старое поместье, Челси, апрель 1547 года

Пока Томас натягивает через голову сорочку, Екатерина любуется игрой его мускулов в неверном свете свечей. Томас дуется, как всегда, когда приходится уходить тайком поутру, и таким Екатерина любит его еще больше, хотя и не понимает почему.

Томас жаждет взять ее в жены и потихоньку подталкивает к этому решению, хотя Екатерину вполне устроило бы звание любовницы: ей нравится волнующая секретность их отношений и совсем не хочется их узаконивать. К тому же король скончался совсем недавно, и новый брак станет скандалом.

— Ты ведь вышла замуж за короля сразу после смерти Латимера! — напоминает Томас.

— Ах, но это совсем другое, ты же понимаешь!

— А что тут другого? Я разве не мужчина?

Их брак может быть расценен как измена, напоминает Екатерина. Она — вдовствующая королева, а он — дядя короля, и оба они не имеют права вступать в брак по собственному выбору; за них решают совет и Хартфорд.

— Твоему брату это не понравится.

— Ах, брату! Лорду-протектору! — презрительно фыркает Томас. — Зато король возражать не будет — я его любимый дядя. Получу разрешение прямо у него!

— Не серди брата, он может создать нам проблемы.

— Твоего брата мой брат сделал маркизом, а мне дал жалкое баронетство и замок в забытой Богом глуши! — возмущается Томас. Казалось бы, гнев должен делать его менее привлекательным, однако выходит совсем наоборот. Он напоминает Екатерине о ее собственном брате.

— Зато ты стал лордом-адмиралом, Томас, это важная должность!

— Которую я заслужил! Во всей Англии нет человека более подходящего!

На самом деле от согласия на замужество Екатерину удерживает вовсе не страх разгневать лорда-протектора. Она впервые вкусила свободы, расправила крылья и не хочет снова надевать оковы брака. В то же время ее неудержимо влечет Томас, его мужественность, изобретательность в любовных утехах, и Екатерине хочется присвоить его, закрепить за собой, сделать своим по праву.

— Ты, может, и довольна иметь меня в любовниках, а вот я хочу, чтобы наш союз был одобрен Богом! — настаивает Томас, подтачивая ее сопротивление романтическими речами. — Я хочу, чтобы ты принадлежала только мне! Мысль о том, что тобой может владеть другой мужчина, для меня невыносима!

Он рассказывает, как долго ждал, призывает вообразить, каково это — видеть, как любимая женщина становится женой старого короля. Все эти годы он наблюдал издалека, умирая от тоски, уверяет Томас.

Постепенно его речи проникают в душу, как отпечаток непросохших чернил на следующий листок бумаги. Очарование свободы блекнет перед лицом Томаса, и независимость кажется не такой уж важной. Раз в вечности предстоит расплачиваться за свои грехи, почему бы не дожить остаток земной жизни с удовольствием?

— Разве ты не чувствуешь того же, Екатерина? — спрашивает Томас, и никакие слова не могут убедить его в силе ее ответной любви. — Только представь: проводить вместе целые ночи!

И они смеются, вспомнив «Рассказ мельника» Чосера, в котором любовники мечтали как раз об этом. Недавно Томас читал ей этот рассказ по ролям — за рогоносца, молодого любовника и, тонким визгливым голосом, за жену. Екатерина едва не задохнулась от смеха, и на ее хрип прибежала Мария Оделл, вообразив, что госпожа умирает. Томасу пришлось поспешно прятаться под кроватью.

«Вот видишь, на что готов мужчина, чтобы провести ночь со своей возлюбленной!» — воскликнул он, когда Мария ушла. А потом рассердился и стал похож на взъерошенного воробушка: «Подумай, каково мне: крадусь в ночи, словно вор!»

Нельзя забывать, что перед этим мужчиной девушки падают от любви, как надломленные колосья после бури, и он может взять любую — а выбрал Екатерину. Этому нечего противопоставить. Да, всему виной тщеславие — и что с того?

В глубине души Екатерина понимает, что события последних месяцев изменили ее, переломали, сделали другой. Она сомневается в своих убеждениях, в вере, в Господе и потому особенно хочет жить, а Томас наполняет жизнью все ее существо. Заботы отступают; не важно, что Стэнхоуп ведет себя как королева и не пожелала занять место за Екатериной на коронации. Екатерина едва обратила на это внимание — мыслями она была в Челси, в объятиях Томаса. Пусть себе Стэнхоуп заботится о статусе и очередности! В тот день нахалка даже надела драгоценности королевы, а Екатерина только порадовалась, что не приходится больше носить тяжелые ожерелья, натирающие кожу. Огорчает лишь то, что среди королевских драгоценностей затерялось матушкино распятие.

Она гладит Томаса по плечам, стискивает его крепкие мускулы и понимает: если не выйти за него замуж, он, несомненно, женится на другой — так устроен мир. Екатерина ни в чем не может ему отказать — ведь достаточно его легчайшего прикосновения, чтобы она почувствовала себя неотразимо живой.

— Я выйду за тебя замуж, — говорит она, когда Томас, обувшись, делает шаг к двери.

Он бросается к Екатерине и, повалив на кровать, осыпает поцелуями.

— Ты об этом не пожалеешь!

— Я и не собиралась, — улыбается она, запуская руку ему в волосы.

— Сегодня же напишу королю! — обещает Томас и нежно целует ее запястье. — В твоих сосудах течет голубая кровь. Она смешается с моей, и мы родим ребенка, сочетающего лучшее в нас!

О ребенке Екатерина даже не задумывалась — не решалась. Разве возможно получить сразу все, о чем мечтаешь? Можно ли просить судьбу еще об одном подарке?.. В памяти встает увядшее личико мертвого младенца с мелкой сеточкой вен на закрытых веках.

— Напиши королю и попроси его милостивого разрешения на наш брак. А еще лучше, посети лично и уговори. Ты ведь его любимый дядя — так пусть он станет нашим Купидоном.

— Отличный план! Мой брат ничего не сможет поделать, если сам король захочет нас поженить!

Когда Томас поворачивается к двери, Екатерина зовет его обратно, желая еще раз к нему прикоснуться.

— И помни: король еще ребенок, а вся власть в руках твоего брата. Лучше иметь его на своей стороне, чем в числе врагов.

— Что бы я делал без твоих мудрых советов, любимая!

— И передай брату — пусть вернет мне матушкино распятие. Это единственное, чего я хочу. Остальное Стэнхоуп может забирать, если ей так дороги королевские побрякушки. Я с ними наигралась.

В глазах Томаса загорается огонек — не то гнева, не то честолюбия, — пугающий Екатерину.

— Тебе вернут не только распятие! Эти драгоценности стоят целое состояние, и они твои по праву.

Екатерина понимает: он хочет завладеть этими драгоценностями сам, ведь после свадьбы все, что принадлежит ей, будет принадлежать и ему. Впрочем, вещи ее никогда не интересовали, и больше всего на этом свете она хочет владеть Томасом.

* * *

— Дот, позови мужа и пойдем со мной, — велит Екатерина.

— Сейчас сбегаю за ним, мадам, он в музыкальном салоне.

— Поторопись, и никому ни слова!

Когда Дот возвращается, Сеймур поспешно заталкивает их с Уильямом на баржу.

— Вы никому не сказали?

— Ни одной живой душе, милорд!

— Я вам не «милорд», Сэвидж, а лорд-адмирал, не забывайтесь!

— Прошу прощения, лорд-адмирал, — отвечает Уильям с плохо скрываемой досадой. Сеймур, впрочем, не замечает — что ему Уильям Сэвидж!

Дот знает: Уильям его недолюбливает — считает высокомерным наглецом. Однако это любимый наглец Екатерины, а раз так, должно же в нем быть что-то хорошее. Правда, самой Дот Сеймур тоже не нравится — он какой-то пустой, словно под блестящей наружностью ничего нет.

Баржа скользит по реке. Екатерина сидит, прижавшись к Сеймуру, как влюбленная горничная. Дот никогда не видела ее такой беззаботной, будто она сбросила с плеч тяжелую ношу. Сеймур, конечно, красив; вспоминается, как он приехал в Чартерхаус и покорил всех девушек, а бедная Маргарита до смерти боялась, что придется выходить за него замуж. Вспоминается, конечно, и та сцена в саду — такое не забудешь!

Сеймур умеет кружить девицам головы, хотя на Дот его очарование не действует — хватило любви к Гарри Денту. Тот тоже был красавчик, и под взглядом его горящих глаз любая воображала себя едва ли не краше царицы Савской. Однако, по правде говоря, Гарри Дент интересовался только собой, и Дот готова поспорить, что Сеймур немногим от него отличается. Впрочем, если уж кто и в состоянии совладать с непростым мужчиной, то это Екатерина Парр.

* * *

Буквально на прошлой неделе Дот ездила в Станстед-Эбботс навестить мать и видела Гарри. Он растолстел, облысел, подурнел, и ей смешно вспоминать свою девическую любовь. Впрочем, за те десять лет, что Дот провела вдали от родной деревни, изменился не только Гарри Дент.

С матерью они встретились в прачечной Рай-Хауса; стоя рядом с ней (в самом простом из своих платьев!), Дот поняла, что их теперь разделяет целая бездна, словно они живут по разные стороны океана. Мать была одета в платье из грубой ткани — чистое, но заплатанное на локтях, с подоткнутыми под передник юбками — и простой холщовый чепец. Глядя на нее, Дот почувствовала неловкость за свой бесполезный подарок — три ярда хорошего атласа абрикосового цвета.

Руки у матери были красные и грубые от стирки, и Дот посильнее натянула рукава, чтобы скрыть свои белые мягкие ручки — как у настоящей дамы, с большим королевским аквамарином, который где-нибудь в Саутварке ей отрезали бы вместе с пальцем.

Приветствия прозвучали натянуто — Дот чувствовала себя не в своей тарелке.

— Нет, гляньте-ка! Моя маленькая Дотти выросла, вышла замуж и стала настоящей леди! — с восхищением проговорила мать, отступив на шаг, чтобы полюбоваться. В глазах у нее стояли слезы, и Дот заметила, что лицо матери покрыто густой сетью морщин, как мятая простыня.

— Мам, у нас с Уильямом поместье в Девоне, и я подумала — может, ты захочешь там жить? У нас ведь скоро маленькие пойдут.

Погладив ее по щеке грубой, как у плотника, ладонью, мать со вздохом проговорила:

— Ах, родненькая, слишком стара я, чтобы привыкать к новым краям, да и где он, тот Девон? Далеко, поди. Не могу я уехать из Станстед-Эбботс — а ну как твой брат вернется? Он, видишь ли, сбежал от долгов — бросил жену с детками.

— Послушай, мам… — начала Дот, однако мать не дала ей возразить и твердо закончила:

— Мне здесь нравится, дочка.

— Что ж, если ты уверена… — дрогнувшим голосом откликнулась Дот, вновь почувствовав себя совсем чужой; мать словно ускользнула от нее в недостижимую даль. — Я думала позвать и Малютку Мин с мужем — он мог бы управлять фермой. Только ты ведь тогда останешься совсем одна…

— Я здесь счастлива, Дотти, у меня есть друзья. У жены твоего брата шестеро карапузов — без меня ей не справиться. А вот Малютка Мин пусть едет с тобой — сделаешь из нее настоящую леди, и я не буду мешаться. У них уж двое малышей — как раз вырастут вместе с твоими. Только представь, Дотти: мои внуки получат образование!

Сердце у Дот сжалось от любви, в горле встал комок.

— Хочешь познакомиться с моим Уильямом, мам?

— Пожалуй, нет, доченька, я и слов-то для него не найду, для такого благородного.

— Мама, он совсем не такой, вот увидишь!

— Нет, Дороти! — решительно возразила мать. — Ты сама не знаешь, как сильно переменилась. Оставим все как есть.

Когда Дот собралась уходить, мать вложила ей в руки сверток абрикосового атласа.

— Отдай Малютке Мин — ей он пригодится больше, чем мне, раз она поедет в Девон.

— Может, тогда возьмешь это? — И Дот отвязала с пояса кошелек.

Обе пристально уставились на него, а потом, переглянувшись, рассмеялись.

— Вот уж не откажусь!

— У меня есть еще. Я позабочусь о том, чтобы ты ни в чем не нуждалась, мама!..

— Эй! — кричит лодочник, возвращая Дот в настоящее. Баржа подплывает к маленькому деревянному причалу, и все высаживаются вслед за Сеймуром. Он идет впереди и ведет Екатерину за руку. Вскоре они приходят к одинокой часовне на берегу реки. Сеймур объявляет, что женится на Екатерине, а они с Уильямом должны стать свидетелями, и не успевает Дот обдумать это удивительное сообщение, как из ниоткуда появляется священник.

— А, счастливые влюбленные! — улыбается он и широким жестом приглашает всех в часовню, где пахнет не столько ладаном, сколько сыростью.

Священник заводит обычную речь о святости брака и воспитании детей в новой вере, однако Сеймур перебивает его:

— Давайте перейдем сразу к делу!

* * *

Екатерина не замечает ни сырости в часовне, ни поспешности службы, ни звона монет, которые Томас отсчитывает священнику за молчание. Она вспоминает предыдущую свадьбу — тщательно отобранный круг аристократических гостей, великолепный пир, представления, танцы — и радуется, что теперь все так просто, а свидетелями стали дорогие ее сердцу Дот и Уильям Сэвидж. Приятно было бы видеть также брата и сестру, но Томас настоял на секретности. Он еще не испросил разрешения ни у короля, ни у совета, ни у собственного брата. Екатерину, впрочем, все это сейчас не заботит — она не может оторвать глаз от Томаса, который произносит слова брачного обета.

Ласточки, гнездящиеся под крышей, то и дело вылетают в окна и залетают обратно. Свеча на алтаре гаснет, задутая сквозняком. Подумать только — вдовствующая королева Англии выходит замуж в часовне без стекол!

— …в болезни и в здравии… — повторяет Екатерина, а сама невольно вспоминает, как Маргарита по наущению Кэт Брэндон декламировала отрывок из «Рассказа Батской ткачихи». Как они все тогда смеялись! А теперь вот пожалуйста — Екатерина трижды вдова и выходит замуж в четвертый раз. Интересно, что думает по этому поводу Господь?

— …пока смерть не разлучит нас…

Минувшие годы стерлись из истории, словно Екатерина и не была замужем за Генрихом.

— …клянусь тебе в верности…

Томас сжимает ее руку и жадно целует в губы, проталкивая язык в рот. Священник в смущении отводит глаза и принимается убирать с алтаря. Екатерине все равно; глаза закрыты, голова кружится.

Весь путь от часовни до баржи она проделывает в блаженном полусне, а потом они плывут по реке против течения. Стоит погожий день, вода блестит на солнце, мимо скользит маленькая флотилия лебедей. Новоиспеченный муж с сияющими глазами притягивает Екатерину к себе, нежно целует в лоб и шепчет:

— Я самый счастливый человек на земле!

— Ты ведь известишь короля?

— Не тревожься, милая, я все улажу. Я добьюсь его разрешения, а потом скажу ему, что дело сделано.

Екатерину смущает этот обман — как-то отнесется к нему король?.. Беспокоит ее и Хартфорд, однако любовь заставляет смириться с ложью. К тому же это такой невинный грех в сравнении с тем, что Екатерина сотворила бы с отцом молодого короля, не вмешайся Хьюик!

— Теперь ты в моих руках. Я позабочусь о тебе! — говорит Томас, крепко обнимая ее за плечи.

Молодой король, конечно, не допустит, чтобы его мачеху и любимого дядю обвинили в измене.

— Ты правда будешь заботиться обо мне, Томас?

— Конечно, любимая, конечно, буду. Я посвящу тебе всю свою жизнь! Я улажу все с королем и советом, верну твои драгоценности и подарю тебе ребенка, — заявляет он, сжимая Екатерину в объятиях.

Глубоко вздохнув, она расслабляется. Столько лет она провела в страхе, что почти забыла, как это — жить без него.

Дворец Сеймура, Лондон, июль 1547 года

Вчера приехала новая воспитанница Сеймура, леди Джейн Грей[59]. Она почти принцесса, кузина Елизаветы, и та ходит вокруг новой родственницы, как кошка вокруг мыши. Вся Джейн — сплошные углы: острые локти, торчащие плечи, тонкая шея. Худенькая одиннадцатилетняя девочка совсем не похожа на своих упитанных и румяных ровесниц. Легкие руки и широко расставленные светлые глаза, почти белые на солнце, делают ее похожей на птицу — Дот не удивилась бы, обнаружься под чепцом перья вместо волос.

Говорят, Джейн Грей может выйти замуж за короля. По слухам, Сеймур заплатил кучу денег за то, чтобы сделаться ее опекуном, и если он добьется брака, это принесет ему огромную выгоду. Елизавета при всяком упоминании об этом браке громко фыркает, как пожилая тетушка.

Джейн Грей хорошо образованна — может быть, даже лучше Елизаветы. Так сказала Екатерина, когда Джейн декламировала стихотворение по-гречески; во всяком случае, Дот подумала, что это стихотворение, потому что в нем были куплеты, а то, что это греческий, она поняла со слов Елизаветы, которая раздраженно пробормотала себе под нос: «Стало быть, она еще и греческий знает!»

Теперь Джейн аккомпанирует Уильяму на верджинеле. Пьеса сложная, и она несколько раз сбивается на одном и том же месте, но упорно продолжает. Уильям хвалит ее, когда удается сыграть от начала до конца без ошибок, и Джейн улыбается так искренне, что Дот и самой трудно удержаться от улыбки. А вот Елизавета, если подумать, улыбается редко и осторожно, словно улыбки для нее — драгоценные камни, которыми нельзя разбрасываться попусту. Эта неожиданная мысль вызывает у Дот сочувствие, удивительное для нее самой.

* * *

Пока Джейн с Уильямом музицируют, Дот приглядывает за трехлетним сыном Анны, который, сидя на полу, играет с деревянными бусинами. Маленький Нед несколько месяцев будет жить у Екатерины, и заботу о нем поручили Дот. Воспитывать сына благородных родителей — занятие для дворянки, хотя Дот до сих пор с трудом верится, что теперь можно себя так называть.

Она вышивает шелком воротник для Екатерины — маленькие красные цветочки, каждый с жемчужиной в серединке. В окна льется яркий свет, рисуя ромбы на полу; в солнечных лучах видно, что камин давно нуждается в чистке, и Дот с трудом удерживается от желания схватить щетку. Она все еще не привыкла к новой жизни — не может до конца осознать, что больше не та невидимка, которая выметает золу из камина и выбивает коврики. Порой Дот даже скучает — не по работе, а по тому, как ощущала себя нужной и всегда знала, чем заняться. Да и для тела было полезно: бегая туда-сюда по лестницам, отскребая грязь и взбивая подушки, Дот чувствовала себя крепкой, сильной и живой. Вышивание, чтение, игра в карты и декламирование стихов — занятия благородной дамы — действуют на нее прямо наоборот. И хотя заботу о Неде поручили Дот, подгузники за ним стирает одна служанка, кормит другая, а ей остается только развлекать малыша, учить молитвам и ругать, когда он шалит, что случается редко. Такова роль женщины в мире, к которому Дот теперь принадлежит: быть красивой, молчаливой и неподвижной — по крайней мере в обществе.

Другие дамы Екатерины ежедневно занимаются с итальянским хореографом, который весьма бесцеремонно принуждает их к подчинению. Мария Оделл, одна из новеньких, немного неуклюжа, но в танце преображается и порхает, как пушинка. Лучше всех танцует Елизавета, такая уж у нее цель — быть лучшей во всем. А Дот боится привлекать к себе внимание и потому не танцует — просто сидит и смотрит вместе с Лиззи Тирвитт, для которой время танцев миновало.

* * *

Из сада доносится голос Екатерины — она разговаривает с Сеймуром. Дот рада, что их брак больше не секрет — слухи все равно пошли, хотя ни она, ни Уильям не проболтались ни одной живой душе. Наверное, кто-то заметил, как Сеймур каждую ночь приходит к Екатерине.

Няня Елизаветы, госпожа Эстли, попыталась выведать что-нибудь у Дот буквально через несколько дней после свадьбы.

— Расскажи-ка, Дороти Сэвидж, о новом ухажере королевы! — потребовала она, сделав неприличный жест рукой.

— Не представляю, о чем вы, — ответила Дот, вставая, чтобы уйти.

Эстли преградила ей путь и возмущенно заявила:

— Нечего заноситься! Ты, может, и служанка вдовствующей королевы, да только я — няня леди Елизаветы, которая принцесса по крови, а не по браку, как твоя королева!

Очень хотелось толкнуть ее, однако Дот сдержалась и смолчала. Умением держать язык за зубами она овладела в совершенстве.

— И не воображай, Дороти Сэвидж, что твое дорогое платье может меня обмануть! — продолжала Эстли, презрительно скривившись. — Я прекрасно знаю о твоем происхождении.

— А я и не скрываю своего низкого происхождения, госпожа Эстли. Пусть мой отец простолюдин, зато он был хорошим человеком, — спокойно ответила Дот, распрямившись во весь рост. — Благородная кровь еще не значит, что душа благородна, — добавила она и сама поразилась, как смогла придумать такой хороший ответ. Видно, годы при дворе не прошли даром.

Фыркнув, Эстли уже открыла рот, чтобы ответить, но Дот быстро развернулась и вышла во двор, бросив напоследок:

— Христос, насколько я помню, был плотником…

* * *

Теперь за верджинелом сидит Елизавета, а рядом, на краешке скамьи, Джейн Грей. Елизавета играет (с собственными вариациями) популярную романтическую песенку, которую все напевают вот уже несколько недель; длинные белые пальцы порхают над клавишами. Она поет тонким высоким голосом, закрыв глаза, но иногда бросает взгляд из-под ресниц, чтобы проверить, смотрят ли на нее. На нее действительно смотрят, а Джейн и вовсе охвачена восторгом.

Между куплетами Елизавета оборачивается к Уильяму и подмигивает. Он переглядывается с Дот, удивленно подняв брови. Елизавета хочет быть желанной для всех мужчин и заигрывает даже с простыми слугами. Уильям, впрочем, неподвластен ее чарам. Он признавался, что находит Елизавету утомительной, однако Екатерина попросила его заниматься с девочкой музыкой, и он не смог отказать.

У окна тепло, и Дот задремывает. Екатерина и Сеймур все еще разговаривают в саду; она, похоже, раздражена, а он ее мягко успокаивает. В паузах между пением Дот разбирает слова:

— Кит, мы их вернем! Для меня это не меньшее оскорбление, чем для тебя!

Похоже, не только Елизавета хочет нравиться всем.

* * *

— Но мое распятие, Томас! Среди драгоценностей распятие моей матушки, и Стэнхоуп прекрасно об этом знает!

Екатерина нервно комкает платок. С тех пор как Томас пообещал добыть распятие, прошло уже три месяца. Три месяца брака.

— Распятие — ничего не стоящая побрякушка, милая. Я подарю тебе драгоценности во сто крат лучше. Куда более возмутительно то, как поступают со мной родной брат и его мерзкая женушка! Она расхаживает по дворцу в королевских драгоценностях, в то время как истинная королева — ты! Пока мой племянник не женится, ты остаешься королевой, и ты — моя жена! Это оскорбление лично мне! — гневно восклицает он, хлопнув ладонью по бедру.

Екатерина молчит: нет смысла объяснять Томасу ценность «ничего не стоящей побрякушки». К тому же теперь у нее есть нечто более ценное — он сам. Сколько часов она провела, перебирая жемчужины матушкиного распятия и думая о Томасе — где он, с кем он, может ли полюбить другую… Теперь он принадлежит ей, а она — ему, и ничего подобного Екатерина до сих пор не испытывала. Томас играет на ее теле, словно на музыкальном инструменте, и она сгорает от желания. Кто бы мог подумать, что разумная, прагматичная Екатерина Парр способна настолько отдаться страсти!

Однако Томас уже понемногу ускользает от нее. Поначалу его возбуждала тайна. Лорд-протектор, узнав о браке, был в ярости, да и король не обрадовался тому, что его разрешение получили задним числом. Томасу удалось выкрутиться благодаря своему очарованию: по сравнению с Хартфордом, без разрешения которого юный король и шага ступить не может, Томас — глоток свежего воздуха; он снабжает короля карманными деньгами, в то время как лорд-протектор не дает ни пенни. К тому же Эдуард, хоть и отдалился от Екатерины, еще помнит, как та заботилась о нем, когда он был малышом. Тем не менее она чувствует, что из-за этого тайного брака утратила доверие и короля, и Марии. Та сочла поспешное замужество Екатерины оскорблением для своего покойного отца и перестала отвечать на ее письма.

А потом случился скандал. Когда о браке стало известно, кто-то распространил листовки, в которых высказывались сомнения в добродетельности Екатерины, сопровождавшиеся чудовищными непристойными картинками. Об этом рассказал Хьюик. Показывать листовку он не стал — заявил, что Екатерине видеть такие гадости необязательно. Ее охватил глубокий стыд, и только непоколебимая поддержка Томаса помогла с гордостью перенести испытания, включая язвительные комментарии Стэнхоуп насчет того, как низко Екатерина пала, выйдя замуж за младшего брата Хартфорда после брака с самим королем. Стэнхоуп верна себе: крепко стоит на иерархической лестнице, знает, кому на какой ступеньке место, и решительно идет по головам, чтобы забраться выше.

Необходимость защищать жену подогревала интерес Томаса, однако теперь, когда все миновало и их брак признан светом, он понемногу отдаляется, пусть даже едва ощутимо. Со стороны никто и не заметит: на людях Томас по-прежнему уделяет ей до неприличия много внимания. Однако Екатерина порой чувствует, что эта любовь — представление, а истинное желание Томаса идет на спад, в то время как ее собственное лишь растет, грозя поглотить ее целиком.

Мимо проходит садовник, и Екатерина окликает его:

— Уолтер, срежьте, пожалуйста, большой букет лаванды для моих покоев.

Садовник снимает шапку — неловко, потому что в руках у него луковицы.

— А это что?

— Гиацинты, мадам. Я их сохраню, чтобы высадить следующей весной. Это те ароматные, которые вам так понравились.

Томас нетерпеливо фыркает, ревниво глядя на жену.

— Буду рада снова их увидеть, Уолтер!

— Ну довольно, ступай! — приказывает Томас, и садовник уходит, не поднимая головы. — Почему ты вообще зовешь его Уолтером?

— Потому что его так зовут, — с улыбкой объясняет Екатерина, поглаживая мужа по бороде.

— Я не потерплю, чтобы ты так близко общалась со слугами!

— Послушай, Томас, я знала еще его отца. Уолтер вырос у меня на глазах.

— Я этого не потерплю! — повторяет Томас, сжав ее руку. — И что за разговоры о гиацинтах? Он слишком фамильярен! Я его уволю.

— Как тебе будет угодно, — откликается Екатерина, прекрасно понимая, что возражения лишь распалят его.

Томас надулся, словно ребенок, и не смотрит ей в глаза. Желание его ослабевает, а вот ревность не знает границ. Он не разрешает Екатерине оставаться наедине ни с одним мужчиной, даже с Хьюиком, — возможно, в глубине души верит листовкам о ее поруганной добродетели. Тем не менее Екатерину даже радует ревность мужа — она видит в этом доказательство его любви, свойство его мальчишеской гордости, хотя в глубине души осознает, что Томас ей не доверяет.

Из музыкального салона доносится пение Елизаветы. Ее высокий чистый голос плывет в летнем воздухе.

— Какой сильный голос у этой девочки! — замечает Екатерина.

— Мне пора, — говорит Томас, небрежно целует ее руку и уходит прочь.

«Слишком сильно я его люблю!» — думает Екатерина, глядя, как колышется плащ вокруг его бедер, и при мысли о прикосновении этих бедер к телу ее вновь охватывает желание.

Казалось бы, такая страсть не может не принести плодов, однако время идет, а детей все нет. Ведь в тридцать пять большинство женщин уже не рожают. Впрочем, к тридцати пяти их тело истерзано не одним десятком родов, а у Екатерины, как заявил однажды Томас, плоть девственницы.

— Ты вернешься к вечеру? — окликает она, но он не слышит или не желает отвечать.

Екатерина утирает глаза. Муж вернется, ведь их брак — по любви. Томас просто дуется.

— Вам грустно? — спрашивает тихий голос из ниоткуда, и Екатерина вздрагивает.

— Ох, Джейн! Ты меня напугала! Я думала, ты в музыкальном салоне вместе со всеми.

— Вы плачете?

— Нет, просто глаза натерла.

— У вас грустный вид.

— Что ты, Джейн, как я могу грустить! Ведь у меня есть все, о чем я только мечтала.

Девочка озадаченно улыбается, будто возможность получить все, о чем мечтаешь, для нее непостижима.

— Давай возьмем Рига и погуляем с ним в оранжерее.

Они зовут собаку и под руку идут к оранжерее. Джейн на удивление уравновешенна для ребенка ее возраста — уже готова к будущему, как молодые деревья, высаженные аккуратными шпалерами вдоль стены оранжереи. Свое будущее Джейн выберет не сама, поскольку в ее венах, как и в венах Елизаветы, течет королевская кровь. Благословение это или проклятие?

Томас задумал выдать Джейн замуж за короля. Замысел неплохой, однако лорд-протектор все еще надеется заполучить четырехлетнюю королеву Шотландии, пока до нее не добрались французы. Девочками играют, словно пешками в шахматах.

Пора подобрать кого-нибудь и для Елизаветы, которой уже почти четырнадцать, да только никто не уверен, стоит ли делать на нее ставки — законнорожденная ли она, принцесса ли? Бедная девочка.

Поместье Ханворт, Мидлсекс, ноябрь 1547 года

В Хаунслоу-Хит холодно. Серое небо, густое, как каша, тяжело нависает над землей. Буря, бушевавшая несколько дней назад, сдула с деревьев последние листья, и лес выглядит голым и неуютным. Кони, мокрые от пота, устали после скачки и теперь идут шагом. Позади вприпрыжку бегут гончие, покрытые толстым слоем грязи.

Охота удалась. Четверо слуг тащат тушу огромного оленя, еще один ведет мула, у которого со спины мешками свисают две туши поменьше. Одну их них Екатерина отправит Стэнхоуп в надежде, что знак расположения поможет вернуть матушкино распятие, хотя это маловероятно: спор вокруг драгоценностей превратился в битву между Томасом и его братом.

Стэнхоуп стала совершенно невыносима и заносчива. Она снова ждет ребенка — восьмого, — и Екатерина размышляет о несправедливости судьбы: одна становится матерью восьмерых, а другой не достается ни одного. Впрочем, она уже привыкла и вместо острого желания испытывает лишь смутную тоску. К тому же у нее теперь есть Джейн Грей и маленький племянник, Нед Герберт, а еще, конечно, дорогая Елизавета. В целом получается хорошая семья.

Елизавета едет впереди рядом с Томасом. Ее изумрудно-зеленая амазонка и выбившиеся из прически огненные волосы, вьющиеся за спиной, словно хвост кометы, — единственные пятна цвета на фоне унылого пейзажа, не считая розовых атласных рукавов Томаса, мелькающих под плащом. Екатерина внимательно наблюдает, как беззаботно болтают муж и воспитанница. Елизавета что-то говорит, Томас смеется и, подъехав ближе, вынимает у нее из волос запутавшуюся веточку. Елизавета хватает его за руку своей узкой бледной ладонью и с улыбкой что-то произносит. Томас высвобождается, хлопает ее по бедру и уезжает вперед.

Ревность холодной змеей извивается в груди у Екатерины. Она тщетно пытается убедить себя, что Томас поступает как хороший приемный отец, но сознает, что за этим стоит нечто большее. Слуги уже давно шепчутся об их отношениях, однако до нее доходили лишь обрывки этих разговоров, пока Дот не сообщила, что Томас регулярно посещает Елизавету по утрам, когда жена спит. Екатерина не пожелала в это поверить — в конце концов, Дот никогда не любила Елизавету и все эти годы смотрела на нее с подозрением, да и та, в свою очередь, не была к ней добра; неудивительно, что теперь Дот хочет отомстить.

«Об этом все говорят», — сказала она, но Екатерина убедила себя, что это всего лишь проявление невинной любви Томаса к воспитаннице, а слугам дай только повод посплетничать. Тем не менее она стала сопровождать мужа во время этих утренних визитов.

Хьюик, узнав о переживаниях Екатерины, предложил отослать Елизавету, однако это значило бы разрушить и без того хрупкую семью, поэтому она не захотела. Тем не менее сцена, свидетельницей которой она сейчас была, говорит об определенной степени близости. Вспоминается тот роковой взгляд, который вызвал гнев короля и стал причиной последней немилости Екатерины. Подобные незначительные, казалось бы, моменты исполнены большого смысла.

— Мы ведь только поженились, причем по любви! — воскликнула Екатерина, а Хьюик возразил с тяжелым вздохом:

— Кит, любить всем сердцем может только женщина. Мужчина на это неспособен. Поверьте мне — ведь я одновременно и то, и другое.

Однажды он рассказал Екатерине о неверности Юдалла. Она тогда поинтересовалась, не ревнует ли Хьюик.

— Нет, ибо я понимаю: он ничего не может с собой поделать.

Однако в ее сердце клокочет ревность, и лишь с большим трудом Екатерина сдерживается, напоминая себе, что нельзя разрушать семью. Может быть, Господь наконец избрал для нее кару — мужчину, который разобьет ей сердце?..

Она даже не может больше писать. Хьюик убедил отправить «Причитания грешницы» в печать, а если бы не он, это и не пришло бы ей в голову — так занята она мыслями о Томасе. Екатерина тонет в своей любви, и все, что раньше было важно, теперь не имеет никакого значения. Куда делась та женщина, которая хотела быть провозвестницей новой веры?

Тем не менее благодаря Хьюику «Причитания» будут напечатаны и станут памятником королеве, которой больше нет, хотя мысль об этом совершенно не трогает Екатерину. Реформация продолжается и без нее — Кранмер и лорд-протектор прекрасно справляются сами. Каждый месяц выходят новые указы: запрещают свечи, поклонение останкам, воскурение ладана, молитвы на латыни; алтари разбивают и пускают на мостовые. Новая вера набирает силу, как Екатерина и мечтала, однако ее это уже не волнует. Она по-прежнему верит, но больше не мечтает о том, чтобы нести свои убеждения людям. Слишком велики ее грехи.

— Спасение верой!.. Поразительная самонадеянность, — с усмешкой бормочет Екатерина, вспоминая, как взволнована была затмением и революционными идеями Коперника, как воображала, что новая эра не начнется без нее.

Елизавета снова едет рядом с Томасом, и Екатерина пускает коня в галоп, чтобы их догнать.

— Эй! — окликает она, въезжая между ними.

— Моя дорогая! — улыбается Томас, целует кончики пальцев и прикасается ими к щеке жены.

Елизавета тихонько хихикает. Ее плечи по-детски вздернуты, и Екатерине внезапно кажутся глупостью недавние подозрения.

— У нас для вас сюрприз! — сообщает Елизавета.

— Что такое? — спрашивает Екатерина, совсем успокоившись.

— Если мы скажем, это будет уже не сюрприз! — смеется Томас.

Буря, бушевавшая в груди Екатерины, утихает, и сердце входит в размеренный ритм.

* * *

Все трое въезжают на двор, поручают лошадей заботам конюхов, сбрасывают перепачканные плащи и энергично топают, чтобы стряхнуть грязь.

— Пойдемте, матушка. Только тихо!

Елизавета берет ее за руку и с горящими щеками ведет в кухню. Она на цыпочках подходит к очагу и манит Екатерину за собой. В уголке у очага лежит Вирсавия, прижав к груди розового обезьяньего малыша; он спит, зажав в кулачке мех матери.

— Вот наш сюрприз, — шепчет Елизавета.

Екатерина откликается негромким «ах!», больше напоминающим вздох. На сердце у нее легко.

Старое поместье, Челси, март 1548 года

Уже март, но все еще холодно. Моросит дождь. Хьюик с нетерпением ждет тепла — от промозглой погоды кожа зудит больше обычного. Несмотря на морось, они с Екатериной под руку прогуливаются по берегу реки. Впереди трусит Риг, то и дело останавливаясь и вынюхивая землю. Екатерина раскованна и весела, смеется, рассказывает забавные истории, жадно слушает придворные сплетни. Хьюик еще никогда не видел ее такой счастливой и беззаботной. Возможно, брак все-таки пошел ей на пользу, хотя Хьюик ее отговаривал — советовал оставить Томаса в любовниках; больно сознавать, что Екатерина связала себя с пустым человеком. Впрочем, после стольких ночей, проведенных в спальне старого, толстого, заживо гниющего короля, она заслужила право на красивого мужа.

Екатерина бросает плоский камешек, и вместе они смотрят, как тот подпрыгивает по воде шесть… семь раз.

— Где вы этому научились? — изумленно спрашивает Хьюик.

— Мы с братом устраивали соревнования. Ему ни разу не удалось меня победить.

Екатерина наклоняется и подбирает что-то в траве.

— Что это?

Она приоткрывает сложенные лодочкой ладони. Внутри сидит дрожащая лягушка.

— Поцелуйте ее — может, превратится в прекрасного принца! — шутит Хьюик. Сразу вспоминается пирог с лягушками в Хэмптон-Корт — первое испытание короля.

— Прекрасный принц у меня уже есть! — И Екатерина со смехом выпускает лягушку на волю. Та быстро скачет к воде.

Екатерина все еще безумно влюблена в мужа, и Хьюик чувствует, как понемногу теряет ее, тем более что Сеймур не разрешает жене оставаться наедине с другими мужчинами, даже с Хьюиком, поэтому они видятся тайком, пока муж при дворе.

— Вам не досадно, что он не разрешает вам проводить время наедине с мужчинами?

— Нет, его ревность меня совсем не стесняет.

— Я бы не вынес!

— Разве не очевидно, что это доказательство его любви? — совершенно серьезно говорит Екатерина.

— Только уж я-то вашей любви никак не угрожаю!

И они смеются.

— Томас не догадывается — он такого не замечает. Ему трудно понять, как мужчина может не взять свое.

Они снова весело хохочут. Ох уж безжалостный юмор Екатерины! Хорошо, что она остается собой, несмотря на новое замужество.

Хьюик недолюбливает Сеймура и даже немного ненавидит — должно быть, тоже из ревности. Такие мужчины ему хорошо знакомы, их цель — не любить, а быть любимыми, причем больше всех на свете.

— Вам, видно, здесь нравится?

— О да! Я счастлива вдали от двора и всего, что там происходит.

— Между прочим там активно читают вашу книгу, гордитесь! Все хотят добыть экземпляр, а тираж уже разошелся.

Екатерина подбирает с земли палку и бросает Ригу.

— Значит, поручу Бертелету напечатать еще.

Хьюик отмечает, как она равнодушна — жадный интерес к знаниям в ней совсем угас. Некоторое время они идут молча. Он срывает веточку розмарина, растирает между пальцами и с наслаждением вдыхает резкий аромат. Интересно, вспоминает ли Екатерина о смерти старого короля, о своей страшной просьбе? Терзают ли ее угрызения совести?.. Спрашивать Хьюик не хочет. Зловещая тайна, объединяющая их двоих, — дело прошлого, о котором не стоит говорить вслух, и уж эту связь между ними не сможет разорвать даже Сеймур.

Дождь усиливается. Капли громко шелестят в листве, пахнет влажной травой и землей.

— Я рада, что вы здесь, Хьюик! — внезапно объявляет Екатерина, увлекая его на каменную скамью под деревом. — Расскажите, как поживает Юдалл? Устраивает ли он изумительные маскарадные представления для молодого короля?

Они немного обсуждают Юдалла и его счастливую звезду, однако Хьюик чувствует, что Екатерина недоговаривает. Холод от сырого камня пробирает до костей, а она болтает, не замечая или не обращая внимания, — со смехом вспоминает пьесу про Ральфа Ройстера Дойстера, хотя Хьюик прекрасно помнит, как тяжело далось ей то представление.

— На самом деле я хотела бы попросить у вас медицинского совета, если вы не возражаете, — наконец признается Екатерина, внезапно посерьезнев и смутившись.

Хьюик ободряюще пожимает ее руку.

— Что случилось, Кит?

— Дело женское, но я хотела спросить, известно ли вам что-нибудь о… Боже мой, Хьюик, вы ведь почти женщина, чего я стесняюсь! Одним словом, у меня уже три месяца нет менструации и, вероятно, больше не будет. Я еще не так стара, но… Как понять, что начались необратимые изменения?

Все сразу встает на свои места. Теперь понятно, откуда этот цветущий вид.

— Да вы беременны, готов биться об заклад!

— Но… Я думала, уже все кончено… Значит, у меня будет ребенок? Я и не мечтала… О, Хьюик, просто нет слов! — Она со смехом утирает слезы тыльной стороной ладони. — Меня ведь действительно немного тошнило! А я списала это на несвежих устриц!

Ее счастье трогает Хьюика и в то же время заставляет острее чувствовать утрату. Он укоряет себя за себялюбивое желание владеть Екатериной безраздельно.

— У меня будет ребенок! Даже не верится, Хьюик! Томас будет вне себя от радости!

Старое поместье, Челси, май 1548 года

Екатерина лежит, раскинувшись на кровати. Снилось, что она все еще замужем за Генрихом, и она резко проснулась, охваченная привычным страхом, прежде чем со вздохом облегчения осознала, где находится. В животе едва ощутимо ворочается малыш, словно мотылек, запертый в теле, и Екатерину охватывает всепоглощающее счастье. Жизнь наконец обрела смысл.

Соседняя подушка примята — рядом лежал Томас. Вернувшись из поездки ко двору, Екатерина засыпа́ла на ходу, и они сразу же легли. Сквозь сон она еще долго слышала, как Томас, сердитый на брата, продолжает возмущаться, однако ей теперь все безразлично — драгоценности, статус, место мужа в совете… Значение имеет только малыш, растущий в ее чреве.

Когда Томас узнал о беременности, его лицо расплылось в гордой улыбке, как будто он первый мужчина на земле, зачавший ребенка; Екатерина даже в шутку назвала его Адамом. Он вновь обрел к жене интерес и тут же начал строить династические планы.

— Рожать ты будешь в Садли: наш сын должен начать жизнь в собственном замке. Я велю все обустроить по-королевски, ведь мой ребенок — сын королевы! — заявил он.

Екатерина чувствует себя как никогда живой и плодоносящей. С каждым днем она хочет Томаса все сильнее, а тот, хоть и любит жену крепче прежнего, даже не притрагивается к ней, чтобы не навредить ребенку. Екатерина сходит с ума от страсти, а он просто обнимает ее, гладит по голове и шепчет нежности. Еще никогда она не была так любима — и так раздосадована.

В дверь негромко стучат.

— Войдите, — откликается Екатерина.

На пороге стоит Дот в вывернутом наизнанку чепце. Она явно смущена и избегает смотреть Екатерине в глаза. Должно быть, что-то случилось!

— В чем дело, Дот? Что стряслось?

Екатерина похлопывает по кровати, приглашая Дот сесть, однако та не двигается с места — темная фигура на фоне яркого света, льющегося из западного окна за ее спиной. Она шевелит губами, но не может выговорить ни слова.

— Да в чем же дело? Что-то с Уильямом?

Наконец Дот обретает дар речи.

— Я не знаю, как о таком говорить, мадам. Лучше, если вы увидите сами.

Сердце бьется быстрее, по спине пробегает холодок. Екатерина садится в кровати, встревоженная серьезностью Дот.

— Крепитесь, мадам.

* * *

Она идет за Дот по длинному коридору, через галерею и вверх по лестнице в восточное крыло дома. Везде пустынно — все ушли на службу в часовню. Издалека доносятся едва слышные слова псалма: «…Господь — пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться. Он покоит меня…»

Навстречу выбегает госпожа Эстли. Почему она не в часовне? Что-то случилось, кто-то, должно быть, болен!..

Госпожа Эстли преграждает им путь к двери.

— Не думаю, что… — сердитым шепотом начинает она, но Дот перебивает:

— Дайте пройти, будьте добры, госпожа Эстли!

Та крепко вцепилась в задвижку и шевелит губами, будто хочет что-то сказать и не может подобрать слов.

«…направляет меня на стези правды ради имени Своего…»

— Отойдите! — наконец нетерпеливо приказывает Екатерина — тоже шепотом, сама не понимая почему, однако госпожа Эстли не выпускает задвижку, а другой рукой хватает Екатерину за рукав и пытается оттащить от двери.

«…Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла…»

Екатерина высвобождается, и госпожа Эстли, осознав, что творит, падает на колени.

— Простите, мадам, простите меня, пожалуйста!

— Да встаньте же, бог мой! — раздраженно приказывает Екатерина.

Дверь медленно открывается. Полог большой кровати полузадернут, и за ним виднеются на сбитых простынях бледная обнаженная нога и рука с синеватой веной на внутреннем сгибе локтя. Кожа блестит от пота, а в воздухе стоит душный, пугающе знакомый запах.

«…потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня…»

— Боже мой, Елизавета! — ахает Екатерина, сразу подумав о потливой горячке, убивающей за считаные часы.

Потом она понимает, что Елизавета не одна. Рядом с ее девической ногой виднеется мужская, полуприкрытая покрывалом. Розы на этом покрывале Екатерина вышивала собственными руками когда-то давно в Хэмптон-Корт. Она внимательно рассматривает стежки, чтобы не думать об увиденном, потому что мужская нога ей слишком хорошо знакома — она знает каждое родимое пятно, каждый волосок, шрам от турецкой сабли, след от падения на каменных ступенях…

Кто-то отдергивает полог — должно быть, Дот, — и Екатерина без сил цепляется за столбик кровати.

«…благость и милость да сопровождают меня во все дни жизни моей…»

К глазам подступает чернота, голова кружится, Екатерина падает и лишается чувств.

* * *

Екатерина падает, с тошнотворным звуком ударяясь головой об пол, и время словно замирает. Дот опускается рядом с ней на колени. Екатерина в обмороке, но дышит.

Сеймур выскакивает из кровати, как был, с неприкрытым болтающимся членом, отталкивает Дот и подсовывает жене под голову подушку.

— Любимая, очнись, любимая!.. — шепчет он, ласково гладя Екатерину по щеке. Сейчас, голый и покрытый волосами, он больше похож на зверя, чем на человека.

Екатерина стонет. Дот, намочив тряпку в кувшине, кладет ей на лоб.

— Закройте дверь! — прикрикивает Сеймур на госпожу Эстли, которая беспомощно стоит, вытаращив глаза и закрыв рот рукой.

Дот собирает разбросанную по полу одежду и швыряет Елизавете. Та в ужасе замерла, натянув одеяло до самого подбородка, и Дот, не говоря ни слова, задергивает полог.

— Прикройтесь! — не церемонясь, говорит она Сеймуру. — И уходите, пока никто не пришел. Я позабочусь о королеве.

Сеймур, онемев от стыда, поспешно одевается, не глядя на Дот и госпожу Эстли, которые хлопочут вокруг Екатерины, и выскальзывает из комнаты, как побитая собака.

Екатерина лежит неподвижно. Кажется, будто она просто уснула, однако на лбу уже наливается большой опухший синяк, и Дот с ужасом понимает, что сотворила это своими руками.

Все домашние не один месяц болтали о тайных свиданиях между Сеймуром и Елизаветой. Дот не раз пыталась рассказать об этом Екатерине, однако та отказывалась верить: «Он просто заботится о нашей приемной дочери! Это всего лишь невинные игры».

Дот понимает, что, кроме нее, донести до Екатерины правду было некому, однако теперь жалеет, что сделала это так внезапно, и проклинает свою нетерпеливость. Впрочем, ведя сюда Екатерину, она и сама не ожидала обнаружить такое — не думала, что дело зашло дальше объятий и поцелуев.

Елизавета, одетая, но растрепанная, отдергивает полог и принимается заправлять постель, чего, должно быть, не делала никогда в жизни.

— Помогите положить королеву на кровать, — распоряжается Дот и берет Екатерину за плечи, а госпожа Эстли за ноги. Екатерина, несмотря на беременность, совсем легкая, и они поднимают ее без труда.

Дот распахивает окна, чтобы выветрить запах совокупления, к которому присоединяется резкая вонь мочи. В камине расплывается мокрое пятно — мужчины, как собаки, мочатся, где придется.

Снизу доносится шум шагов — все расходятся после службы.

— Позовите Хьюика, — приказывает Дот Елизавете.

Та оскорбленно вскидывает голову, однако, бросив взгляд на неподвижное тело королевы, покорно выходит за дверь.

— Погодите, миледи, ваш чепец! — Госпожа Эстли бросается за воспитанницей, надевает на нее чепец, завязывает под подбородком и торопливо подтыкает волосы. — Так-то лучше, Бесс!

Дот сидит рядом с Екатериной, гладит ее по руке и шепчет:

— Очнитесь, мадам, пожалуйста, очнитесь!

Веки Екатерины подрагивают. Глубоко вздохнув, она приходит в себя.

— Что произошло? — бормочет Екатерина и охает, дотронувшись до ушиба. — Как больно…

Некоторое время она молчит, нахмурившись, а потом хрипло просит:

— Дот, скажи, что это неправда! Скажи, что мне все приснилось…

— Это не сон, мадам. Мне очень, очень жаль, но это не сон.

— О, Дот!.. — Екатерина со стоном закрывает глаза, обмякнув всем телом, словно увядший цветок.

Заходит Хьюик, а следом Сеймур.

— Что случилось? — спрашивает Хьюик.

— Я же сказал — она упала и ударилась головой об пол.

Увидев ушиб, Хьюик озабоченно цокает и переводит взгляд на Дот. Та кивает.

— Что ж, посторонитесь, будьте добры. Сколько она пробыла без сознания?

— Не больше десяти минут. Только что пришла в себя, — отвечает Дот.

— Кит, как вы себя чувствуете?

— Ничего страшного, просто небольшой ушиб. Но что с ребенком? Не пострадал ли он?

Хьюик просит Сеймура ради приличия выйти на время осмотра, однако тот отказывается.

— Это моя жена! Ей нечего стесняться!

Тогда Хьюик задергивает полог. Из-за занавесок доносится его приглушенный голос:

— Судорог нет?.. Зрение не затуманено?..

Наконец он объявляет:

— Все в порядке! От простого падения этот малыш не пострадает. — Вынырнув из-за полога, Хьюик добавляет: — Кто-нибудь должен дежурить около нее всю ночь на случай, если опасность не миновала.

— Я готов! — заявляет Сеймур, однако Екатерина перебивает:

— Я хочу, чтобы со мной была Дот. Ты не возражаешь, Дот?

— Конечно-конечно, это женское дело… — бормочет Сеймур.

Наконец, театрально пощупав лоб жены, погладив ее по волосам и взбив подушки, он уходит, а следом госпожа Эстли и Елизавета, которая все это время бестолково торчала в дверях, как мешок с потрохами. Остаются только Хьюик и Дот.

Дот убирает как попало брошенные украшения Елизаветы — горсть колец, пару браслетов, ожерелье с запутавшимися в застежке волосами. Рядом, страницами вниз, лежит раскрытая книга — новый труд Екатерины, — и Дот охватывает ненависть.

Екатерина, взяв Хьюика за рукав, говорит:

— Я такая дура! Надо было вас послушать. Вы были правы — мой муж совсем не тот, кем кажется.

— Все мы ошибаемся, — откликается Хьюик, целует ее руку и шепчет что-то на ухо. Они похожи на влюбленных, и Дот досадует, что Хьюик из таких (а она знает, потому что однажды видела в Уайтхолле, как он целовался с Юдаллом).

— Что же мне теперь делать? — вздыхает Екатерина.

— Вы ведь понимаете, Кит, девушку надо отослать, хотя бы ради спасения ее репутации. Что до вашего мужа… — Хьюик недоговаривает, однако ясно и без слов: с мужем Екатерина поделать ничего не может.

* * *

Елизавета, утратившая привычную самоуверенность, похожа на маленького ребенка.

— Садись, — приглашает Екатерина, похлопывая по скамье рядом с собой. Ненавидеть Елизавету не получается: во всем виноват Сеймур. Тем не менее простить ее тоже трудно.

Елизавета нервно теребит жемчужную отделку на платье и, не решаясь поднять глаза, лепечет:

— Матушка, я не знаю, как…

Екатерина перебивает, не желая обсуждать произошедшее.

— Я договорилась отправить тебя к лорду Денни в Чешанте. Леди Денни — сестра госпожи Эстли, как тебе наверняка известно.

— Я сделаю все, что вы мне прикажете! — Елизавета падает на колени и зарывается лицом в юбки Екатерины. — Не передать словами, как я ненавижу себя за то, что сотворила с вами, матушка!

— Встань, не прячь лицо. Сделанного не воротишь, теперь нужно принимать последствия, — строго говорит Екатерина, удивляясь злости, сквозящей в голосе; она-то надеялась, что сможет ее скрыть.

Елизавета встает.

— Я что угодно сделаю, чтобы искупить вину!

— Тогда послушай моего совета. Я давно живу на этом свете и многому научилась. Мне будет приятно, если ты тоже это усвоишь, прежде чем окончательно разрушишь свою репутацию.

— Я усвою, клянусь!

— Уясни, Елизавета, что страсть мимолетна и не имеет большого значения в жизни. Ты должна управлять страстью, а не наоборот, как сейчас.

Елизавета кивает — Екатерина с трудом узнает эту покорную девочку.

— У тебя переменчивая натура. Найди способ ее обуздать. Постоянство пойдет тебе на пользу.

Екатерину охватывает грусть: больно видеть, как семья разваливается на куски. Однако злость еще кипит в груди, и стоит больших усилий сдержаться.

— То, что случилось, твое… — Екатерина запинается, не находя в себе сил сказать «предательство». — Словом, произошедшее может изменить всю твою судьбу, Елизавета, сделать тебя другой. Из некоторых событий мы извлекаем важные уроки на всю жизнь, причем зачастую именно из тех событий, которых мы больше всего стыдимся.

Елизавета явно пристыжена и раскаивается — хорошо хоть не льет запоздалые слезы, не молит о прощении, не ищет оправданий.

— Нельзя допустить, чтобы тебя сравнивали с твоей матерью. Это тебя погубит.

— Моя мать была… — хочет возразить Елизавета, но, передумав, заканчивает: — Я ее совсем не знала.

— Я тоже, однако я знаю, что о ней говорили. Какой бы она ни была на самом деле, помнят ее именно такой. Нельзя, чтобы тебя запомнили так же. От подобной репутации не отмоешься.

— Как бы я хотела, чтобы ничего этого не было! Я своими руками убила вашу любовь! — с глубоким раскаянием восклицает Елизавета. Ее глаза утратили привычный блеск и темны от печали.

— Я отсылаю тебя ради твоего же блага, не моего. Подойди поближе. — Екатерина протягивает руку. — Поцелуй меня, потому что до твоего отъезда мы больше не увидимся.

Елизавета целует ее в щеку, и Екатерине невольно вспоминается Иуда. Напоследок она добавляет:

— Будь осторожна в выборе супруга. С кольцом на пальце теряешь все, а ты ведь девушка властная.

* * *

Когда за Елизаветой закрывается дверь, Екатерина с горечью думает, как ошибалась все это время, считая, будто девочку не так понимают. Ведь и сестре она не нравилась, и Дот… Наверное, Екатерина, как в свое время Маргарита, просто стала жертвой ее обаяния. В конце концов, если она поддалась очарованию Сеймура, о котором теперь так больно думать, то как было устоять против Елизаветы?..

13

Старое поместье, Челси, июнь 1548 года

Елизавета завтра уезжает в Чешант, к строгой леди Денни, — и скатертью дорога! Дот не терпится ее выпроводить. Екатерина ведет себя так, будто ничего не произошло, однако Дот видит, как она переменилась, вновь сделалась хрупкой; утешают ее только разговоры о малыше. Дот мечтала стать его няней, однако не выйдет — сама понесла. Пока это не сделалось заметно, она не говорила никому, кроме Уильяма, который был вне себя от счастья. Впрочем, теперь, на шестом месяце, тайна неизбежно вышла наружу.

«Тебе нужно жить своим домом, заботиться о ребенке и о муже», — сказала Екатерина. Сама она готовится к переезду в замок Садли, где родится ее дитя. При мысли о том, что она остается с Сеймуром, делается тошно. Дот не хотела уезжать, протестовала, однако Екатерина была непреклонна, а Дот знает: если она что-то решила, ее не переубедить.

Когда-то давно, перед свадьбой с королем, Екатерина заметила, что жизнь порой складывается самым непредсказуемым образом, и теперь Дот понимает, как это верно. Обе они сделали глупость: вышли замуж по любви; раскаиваться полагалось бы обеим, однако Дот безмерно счастлива с Уильямом. Сколько раз она воображала, как будет носить его имя, зная, что это всего лишь несбыточная мечта, — а теперь вот действительно зовется Дороти Сэвидж! Ее сказка закончилась счастливо. Даже сейчас, спустя полтора года после свадьбы, Дот испытывает к мужу неутолимое желание. Сколько она страдала, считая Уильяма негодяем, и каким добрым, чудесным человеком он в действительности оказался! А вот с Сеймуром вышло ровно наоборот…

Итак, они разъезжаются в разные стороны. Екатерина с домочадцами отправляется в Садли, а Дот — в свое поместье Кумб-Боттом в Девоне. Подумать только, она стала дворянкой с собственным поместьем!

Дот помогает Екатерине укладывать вещи — в последний раз. Как же больно расставаться!

— Мужчины совершенно непредсказуемы. А может, дело в том, что желание туманит рассудок… Так или иначе, я счастлива, Дот, что у тебя есть Уильям Сэвидж.

— А как же вы?

— Жизнь научила меня одному: никогда не знаешь, что тебе уготовано судьбой.

А ведь раньше Екатерина наверняка ответила бы: «Неисповедимы пути Господни». Она переменилась — впрочем, как и все. Дот вспоминает, какой чужой чувствовала себя в гостях у матери, — оторвалась от своей семьи, даже о том не подозревая. Интересно, что изменило ее больше всего? Умение читать? Недели, проведенные в Ньюгейте? Жизнь во дворце?

В детстве Дот воображала, что королевский двор — вроде Камелота, однако теперь знает, что Камелот — выдумка, а настоящий двор, при всем его внешнем блеске, черен, как душа грешника. Истории о рыцарях и прекрасных дамах — всего лишь детские сказки, из которых Дот выросла. Может, сотни лет спустя будут сочинять романтические повести и о короле Генрихе Восьмом с его шестью женами. Интересно, будут это страшные истории или сладкие воспоминания о золотом веке?..

* * *

Дот и Екатерина сортируют перчатки, расшитые драгоценными камнями. Одна оказывается без пары.

— И куда только вечно деваются эти одинокие перчатки? — смеется Екатерина, убирая рассортированное в сундук, а потом прикладывает руку Дот к своему животу. — Чувствуешь?

И Дот чувствует трепетание под пальцами, словно рябь от рыбки в пруду. Сразу думается о другой рыбке, в собственном животе. Подумать только — в ней вызревает совершенно новая жизнь!

— Бодрый паренек у вас! — замечает Дот. Они всегда говорят так, будто у Екатерины обязательно родится мальчик; иное просто немыслимо.

— Мне нужно заботиться о ребенке. О таком счастье я и не мечтала! Больно расставаться с тобой, однако рядом останется много преданных друзей. А еще мне написала Мария! — Екатерина достает из кошелька письмо. — Мы помирились, и все благодаря малышу. Еще не родился, а уже творит добро. Поистине, благословение Божье!

— И как только я буду справляться без вашей мудрости… — вздыхает Дот. Расставание причиняет почти телесную боль.

— Мудрость, как же! — отмахивается Екатерина, смеясь не то над мудростью вообще, не то над тем, что Дот считает мудрой ее. — Вот, возьми на удачу. Пусть роды пройдут благополучно. — И она надевает Дот на руку золотой браслет с гранатами.

Дот с восхищением разглядывает подарок.

— Спасибо! Не только за это — за все.

— Не стоит благодарности! — торопливо перебивает Екатерина, видно, тоже почувствовав боль расставания. — Как же мне недостает матушкиного распятия, Дот! Вернут ли его когда-нибудь?..

Теребя браслет, Дот задумывается будущем. Малютка Мин с семьей уже переехала в Кумб-Боттом. Сестры почти не знают друг друга — когда Дот уехала из Станстед-Эбботс, Малютке Мин едва исполнилось восемь. Как-то сложится совместная жизнь?..

Будущее с Уильямом видится Дот весенним садом на пороге цветения. Тут и лаванда, и розы, и настурции, и мальвы… А в настоящем саду обязательно нужно будет посадить лечебные травы, чтобы готовить из них микстуры для всей семьи, как научила Екатерина.

Где-то в отдалении представляется море — смутно, потому что Дот до сих пор его не знает. Но Уильям обещал, что из садов Кумб-Боттом видно море…

* * *

— Наверное, со временем я сумею простить Елизавету… — задумчиво произносит Екатерина, пробуждая Дот от размышлений.

— Простить?!

От изумления Дот замирает. Разве можно такое простить?..

Екатерина смотрит ей в глаза.

— Не Елизавета сделала Сеймура таким — он всегда такой и был. Просто я этого не замечала.

— Но ведь… — начинает Дот.

Екатерина предостерегающе поднимает руку.

— Елизавета… Ей всего четырнадцать, — со вздохом говорит она.

Некоторое время они молчат. Екатерина снимает с шеи ожерелье — красивую цепочку эмалированных маргариток на золоте, — берет у Дот сундучок и укладывает украшение в один из шелковых мешочков.

— Елизавета пострадала больше меня. Предавать всегда тяжелее, чем быть преданной, Дот.

Но Дот простить Елизавету не может. Чудовищная сцена потрясла ее до глубины души, и Дот чувствует себя преданной тоже. Одновременно с этим она горько сожалеет, что привела туда Екатерину: Уильям был прав, когда говорил, что в чужие дела вмешиваться не стоит. Однако Дот не могла поступить иначе и сделала это из верности — ну и, если уж совсем честно, немного из ненависти к Елизавете. Только вот пострадала в результате Екатерина. Возможно, ей было лучше ни о чем не знать…

Дот хотела бы быть такой, как Екатерина, — не помнить зла, уметь прощать, — и все же до сих пор винит Елизавету в страданиях Маргариты. Едва ли не больше, чем Мергатройда.

И откуда столько злопамятства… Маргарита сказала бы, что Господь испытывает Дот, как Иова, да только она никогда не понимала эту историю.

А Елизавета — настоящая загадка. Накануне ее отъезда Дот гуляла с Недом Гербертом вокруг пруда, когда та прошла мимо под руку с Джейн и даже не взглянула в ее сторону, а вот Джейн широко улыбнулась и помахала рукой. (Дот рада, что Джейн Грей едет в Садли с Екатериной. Она милая, хотя и чересчур серьезная — без конца читает Библию, почти как Маргарита. Впрочем, Джейн гораздо веселее, чем бедняжка Мег!)

Девочки прошли в оранжерею и легли на траву — совсем как когда-то Дот и Маргарита в Уайтхолле. Дот нечаянно услышала, как Джейн спрашивает о ее семье, и, не удержавшись, подкралась поближе, объяснив Неду, что это такая игра.

— Она дочь кровельщика, представь себе! — с презрительным смешком выговорила Елизавета, стряхнув с головы чепец.

Джейн пожала плечами.

— Ее муж играет, как ангел. Да и сама она мне нравится.

— Вот как? — с сарказмом спросила Елизавета.

Джейн промолчала — а что на такое ответишь?

Елизавета сорвала травинку и свистнула в нее, а потом спросила:

— Что бы ты сделала, если бы на один день стала мужчиной?

— Даже не представляю…

— Только вообрази, какая власть! Тебе будут покоряться все женщины мира!.. Из меня, думаю, вышел бы хороший мужчина.

Некоторое время они молчали, а Дот подумала, что Елизавете и так все покоряются.

— Королева отказывается меня видеть! — неожиданно выпалила Елизавета и добавила: — Ты знаешь, что я натворила, Джейн?

Та покачала головой.

— Я предала ее, и она не намерена видеться со мной перед отъездом.

— Если хочешь, я передам ей твои слова, — предложила Джейн.

— Да. Скажи, что я приняла к сердцу все ее слова и надеюсь, что когда-нибудь она сможет меня простить.

— Наверняка сможет. Более милосердной души я еще не встречала.

— Ты не знаешь всей тяжести моего предательства, Джейн. — Елизавета помолчала, вертя в пальцах сорванную маргаритку. — Она сказала, что я девушка властная. Ты тоже так думаешь?

Джейн сорвала еще одну маргаритку и передала Елизавете.

— Пожалуй, да. Ты не любишь подчиняться.

— Значит ли это, что я больше чем женщина? — с горькой усмешкой спросила Елизавета, а потом неожиданно призналась: — Я возлегла с ее мужем.

Джейн ахнула и закрыла рот рукой, отчаянно покраснев.

— Не знаю, почему я так поступила. Пытаюсь понять — и не могу. Бывают желания, против которых я не могу устоять, даже если они ужасны. — Елизавета перекатилась на живот, уперлась в землю локтями и принялась рвать сплетенный венок из маргариток на части. — Я совершаю всякие поступки, чтобы ощутить себя живой, а в результате чувствую себя еще более мертвой! — со слезами проговорила она, и Дот поразилась, что гордячка Елизавета может плакать. — Ненавижу его больше, чем дьявола!

— Сеймура?

— Да! Места не нахожу себе от раскаяния. Она была моей единственной матерью!.. Я как мальчишка, который отрывает крылышки мухам, чтобы посмотреть на их мучения… — Елизавета сморгнула слезы, перевела дыхание и продолжила: — Знаешь, он ведь волочился за моей сестрой Марией, а когда та его отвергла, пришел ко мне. Воображал, должно быть, что я глупа и соглашусь выйти за него замуж без разрешения совета, рискуя лишиться головы! А потом женился на королеве.

— Сеймур пытался жениться на леди Марии, а потом на тебе?!. А разве у них с королевой брак не по любви? Они же полюбили друг друга…

— Ха! Любовь! — с презрением расхохоталась Елизавета. — Какая еще любовь? Скорее уж честолюбие! Он не сумел добыть себе принцессу королевской крови и потому согласился на королеву. Как тебе, Джейн?

— Я… даже не знаю, что сказать.

— Он бы и на тебе женился, если бы мог, — в тебе достаточно королевской крови.

На лице у Джейн отразился ужас.

— Шучу, шучу! Одиннадцать лет — слишком рано даже для Сеймура, — горько рассмеялась Елизавета.

— Но ведь…

— Никаких «но», Джейн! Готова спорить на все золото христианского мира, что, если бы королева умерла, Сеймур на следующий же день явился бы просить моей руки.

Джейн ахнула.

— Если хочешь совет, никогда не выходи замуж… — Елизавета умолкла, не закончив фразы; должно быть, задумалась о бессмысленности своего совета — ведь девушек их положения выдают замуж, хотят они того или нет. — Знаешь, что еще сказала мне королева? То, чего мы больше всего стыдимся, преподносит нам самый важный урок… Как думаешь, это правда так?

— Если говорить образно, то да, — откликнулась Джейн, следя взглядом за шмелем, летающим над цветами, лишь бы не смотреть на Елизавету.

— А ты у нас богобоязненная девочка, да? — с сарказмом заметила та.

Вечно она так. Дот вряд ли когда-нибудь ее поймет, да только понимает ли Елизавета сама себя?..

Замок Садли, Глостершир, август 1548 года

Екатерина лежит в тихой затемненной комнате — говорят, перед родами нужно держать окна закрытыми и зашторенными. Тем не менее, оставаясь наедине с Марией Оделл, Екатерина всякий раз просит открыть окна и наслаждается летним солнцем и теплым ветром. Снаружи раскинулся сад с ароматическими травами, узорный, словно восточный ковер. Красивый прудик в дальнем конце сада напоминает о Неде, маленьком племяннике, который так любил наблюдать за рыбками в Челси, и о Дот, которая гуляла вместе с ним у пруда. Екатерина по ней тоскует. Мария Оделл, конечно, милая и предупредительная, хоть и медленно соображает, да только ей не заменить Дот, которая, несмотря на свою рассеянность, умела удивительным образом предугадывать желания Екатерины. Дот ей ближе, чем родня.

Приятно было бы повидаться и с сестрой, однако муж Анны заседает в тайном совете и любит держать жену при себе. Впрочем, когда ребенок родится, она обязательно приедет.

Из окна видны позолоченные башенки часовни Девы Марии, а далеко за ними — старый парк, где бродят олени. Из дворцов и замков, в которых Екатерине привелось жить, Садли ей приятнее всего. Не терпится осмотреть замок и прогуляться по его садам, но вместо этого она вынуждена лежать, замурованная в темных покоях, и дожидаться родов.

* * *

Лиззи Тирвитт, вернувшись, с аханьем и оханьем закрывает окна и задергивает шторы. Мария Оделл ей помогает, тихонько хихикая, потому что знает: только Лиззи уйдет, как госпожа попросит снова все открыть. Екатерина любит Лиззи; они знают друг друга много лет, еще с тех пор, как Екатерина вышла замуж за ее брата Эдуарда и ненадолго поселилась в Гейнсборо-Холл. Однако в том, что касается родов, Лиззи невыносимо строга.

Каждый день приходит Джейн Грей, а вместе с ней Левина Теерлинк[60], которой заказан портрет Джейн для короля. Художница любит сидеть в уголке и делать наброски. Ее пес, Герой, устраивается рядом, положив голову ей на колени, и дремлет под шорох угля по пергаменту. Левина умеет ухватить самую суть вещей: как Мария Оделл отбрасывает волосы со лба тыльной стороной ладони; как деловито снует по покоям Лиззи; как серьезно хмурится Джейн, читая вслух «Парафразы».

Джейн любит учиться и часто сравнивает оригинал с английским переводом Эразма. Екатерина по-прежнему горда тем, что принимала в этом переводе участие, и всякий раз вспоминает мужей, которым читала книги Эразма. Впрочем, Томас в их число не вошел — у него едва достает терпения молиться за благополучное разрешение жены от бремени, что уж говорить о духовном чтении. Теперь, когда он вернулся из Лондона, чтобы дождаться родов, к Екатерине не пускают никаких мужчин, не считая Хьюика и священника, Паркхерста, — да и этих лишь потому, что нельзя же лишить ее врача и священника. Тем не менее во время их визитов Сеймур, нахмурившись, все время сидит рядом; его ревность достигла невообразимых высот. Садовник больше не приносит каждый день свежие цветы, и даже управляющему и клерку вход в покои Екатерины заказан.

А ведь еще недавно ревность мнилась ей признаком любви. Как она заблуждалась!.. Томас похож на юношу из греческого мифа, зачарованного своим отражением. Как же его звали?.. В последнее время Екатерина все забывает. Лиззи Тирвитт говорит, это из-за беременности. Хотелось бы надеяться, что так, а пока она, заканчивая предложение, едва помнит его начало.

Томас относится к ней внимательнее прежнего — все горничные восхищаются его заботливостью. Он носит жене свежие фрукты из сада, тонизирующее вино из погреба, сладости из кухни, а еще ежедневные подарки: то веер, инкрустированный драгоценными камнями, то сборник стихов, то букетик фиалок. Он часами просиживает с Екатериной, читает ей вслух и пересказывает лондонские сплетни.

Томас все еще намерен выдать Джейн замуж за короля, тем более что пятилетняя королева Шотландии ей больше не соперница — она помолвлена с дофином и скоро уедет во Францию, где будет воспитываться при дворе; однажды бедняжке предстоит стать королевой Франции и Шотландии. Томас по-прежнему зол на брата из-за драгоценностей Екатерины; отношения между ними все ухудшаются, и он строчит сердитые письма, на которые не получает ответа. Однако Екатерину все это не интересует, и она почти не слушает сетования мужа. В тот роковой день ее чувства необратимо изменились — любовь ушла, как вытекает вода из дырявого сосуда.

Екатерина простила Елизавету, и ее трогают письма, которые та пишет, — осторожные, полные печали и сожалений. Ошибка многому научила строптивицу и закалила ее волю. Екатерина вновь с нежностью думает о ней, как о дочери — навсегда потерянной. Свой брак она расценивает как обычное соглашение и старается считать жизненным этапом, а не горькой ошибкой. В конце концов, этот брак принес ей дитя.

Она постоянно думает о ребенке. Должно быть, Господь все-таки простил ее, раз после стольких лет бесплодных мечтаний послал это благословение. Екатерина перечитывает свои «Причитания грешницы» и удивляется, сколько в ней было пыла и горячности. Ушедшие времена сродни райской жизни до грехопадения Евы. С тех пор Екатерина безвозвратно переменилась и утратила веру, однако чудесный плод, растущий во чреве, возвращает ее на путь истинный. Поэтому в письме к Елизавете — дорогой заблудшей овечке — Екатерина советует почитать эту книгу, чтобы научиться обуздывать суетность и тщеславие.

* * *

— Екатерина, ты слушаешь? — спрашивает Томас.

— Я отвлеклась — задумалась.

Кроме них в покоях никого нет. Екатерина лежит на кровати в небрежно наброшенном халате, задыхаясь от жары. Живот так раздулся, что в легких осталось мало места, а под ребрами чувствуется постоянное давление маленькой ножки или, может быть, ручки. Ступни немеют, спина болит, поэтому Екатерина лежит на боку, опираясь на подушки, иначе то и дело теряет сознание.

— О чем ты думала? — интересуется Томас, и его барвинково-синие глаза блестят, как фальшивые драгоценные камни. А ведь когда-то Екатерина считала их неотразимыми!

Хочется сказать, что она думала о своем разочаровании, но вместо этого Екатерина говорит:

— О нашем ребенке.

— О нашем сыне! Назовем его Эдуардом в честь моего племянника. Этому ребенку уготована великая судьба — ведь он сын королевы и кузен короля! Все двери будут для него открыты.

— Да, все двери… — рассеянно повторяет Екатерина. Втайне она мечтает о дочери, хотя не признается в этом даже себе — ведь всем полагается хотеть сына.

* * *

Хьюик проскальзывает в комнату и, дождавшись разрешающего кивка Сеймура, сообщает:

— Я принес королеве тонизирующий напиток.

— Из чего он? — требовательно спрашивает Сеймур.

— Из лекарственных трав.

Хьюик протягивает Екатерине кружку, однако Сеймур перехватывает руку и с подозрением нюхает жидкость.

— Что за травы? Я хочу знать, чем вы поите мою жену!

Как всегда, он стремится всеми командовать, чтобы почувствовать свою власть.

— Это настойка из листьев малины, таволги и крапивы.

— Для чего? — И Сеймур крепче сжимает руку Хьюика.

— Листья малины облегчают родовые муки, а таволга снимает изжогу.

— А третье? — нетерпеливо спрашивает Сеймур.

— Крапива, милорд, придает сил.

Раздраженно цокнув, Сеймур отпускает Хьюика и передает кружку Екатерине.

— Отныне я буду сам поить королеву, ясно вам?

До чего приятно было бы сейчас дать Сеймуру пощечину или проткнуть его шпагой и смотреть, как вытекает кровь!..

— У меня совсем онемели ступни, Хьюик! — жалуется Екатерина, возвращая кружку.

— Я сделаю вам массаж.

Хьюик садится на краешек кровати и принимается растирать ее маленькие ступни.

— Я сам этим займусь! — заявляет Сеймур. — Отойдите!

— Как пожелаете, лорд-адмирал.

Хьюик уступает ему место. Сеймур с осторожностью перебирает в руках ступни жены, словно тушку фазана, которого надо ощипать.

— Чуть сильнее, дорогой! — просит Екатерина и переглядывается с Хьюиком, слегка усмехаясь. Чувство юмора ей по-прежнему не изменило.

— Вы свободны! — машет рукой Сеймур.

В этот момент Екатерина издает громкий протяжный крик, и у нее с шумом отходят воды. Сеймур вскакивает, всплеснув руками; на его лице написаны испуг и отвращение.

— Я позову повитуху, — говорит Хьюик, внутренне посмеиваясь над испугом храброго Сеймура.

По полу стучат капли.

— Нет-нет, я сам позову! — почти кричит Сеймур. — Оставайтесь с ней!

Когда он выбегает за дверь, Екатерина и Хьюик смеются.

— Ох уж эти мужчины! — вздыхает Хьюик, поправляя подушки.

— Хьюик, я боюсь родов, — шепчет Екатерина. — Ведь я уже немолода…

Хьюик прижимает палец к ее губам.

— Тсс! В вашем возрасте многие женщины успешно разрешаются от бремени. Тридцать шесть — не старость, Кит! К тому же вы сильная. Отдайтесь природе, пусть все идет своим чередом.

Вбегает Лиззи Тирвитт во главе небольшого отряда дам в передниках, с полотенцами, пеленками и тазиками.

— Доктор, будьте добры уйти! Мужчинам здесь не место.

Хьюик целует Екатерину в лоб, вдыхая ее фиалковый аромат, и уходит. За дверью стоит встревоженная Джейн Грей — она слишком юна, чтобы присутствовать при родах. Хьюик отводит ее на скамью у окна, и какое-то время они разговаривают, пока Сеймур бродит туда-сюда по коридору, стуча каблуками. Стоны, доносящиеся из комнаты, становятся все чаще и громче. Каждый раз Джейн тихонько вздрагивает.

— Вы, должно быть, очень привязаны к королеве? — спрашивает Хьюик.

— Да, я полюбила ее всей душой!

— Я тоже, Джейн, я тоже… Она из тех редких людей, которых невозможно не полюбить.

— Доктор Хьюик, вы верите в новую карту Вселенной? — серьезно спрашивает Джейн, подняв на него круглые светлые глаза.

— Верю, — откликается он, дивясь тому, насколько старше своих одиннадцати лет кажется эта девочка.

— Я думаю, королева — это Солнце, вокруг которого мы все вращаемся.

— Прекрасно сказано, Джейн!

Вскоре Хьюик ее отсылает: крики Екатерины становятся все страшнее, и он не хочет пугать девочку. Вечер становится ночью, ночь утром, а Хьюик все ждет. Когда одна из дам выходит за чистыми простынями, новой порцией воды или закусками, Хьюик встает, однако всякий раз дама лишь качает головой. Бедная Кит, какие долгие роды!.. Он ждет, понимая, что его врачебные знания здесь не помогут.

* * *

Мучительно медленно проходит еще один день. Стоит невыносимая духота, как перед грозой. Наступает ночь, и Хьюик с удивлением понимает, что еще ни разу не поел — не может даже думать о еде. Время едва ползет. Стоны Екатерины болью откликаются в груди, и Хьюик начинает бояться, что она не выживет.

Наконец, когда первые птицы приветствуют восходящее солнце, дверь комнаты распахивается, и утомленная, но счастливая Лиззи Тирвитт объявляет:

— Доктор, королева родила дочь! Я позову лорда-адмирала.

К глазам подступают слезы, и Хьюик понимает, как сильно волновался.

Итак, у Екатерины родилась дочь. Она стала матерью.

Замок Садли, Глостершир, сентябрь 1548 года

Люди скользят по комнате, как тени. Слышатся приглушенные разговоры и звон посуды. К губам подносят сосуд, и в горло льется прохладная жидкость. Екатерина блуждает на грани небытия; невозможно ни на чем сосредоточиться, обрывки мыслей облетают, словно лепестки увядшей розы. Все тело горит, и сначала ей чудится адское пламя, однако затем вспоминается летняя жара. Екатерина отбрасывает одеяло — в комнате жарко, как в печке.

— Где Хьюик?.. Мне нужен врач… Откройте окно! — хрипит она, но не знает, удалось ли произнести хоть слово.

Какая-то девочка обмахивает ее веером, и внезапно холод пронизывает до костей.

— Маргарита?..

— Это Джейн, — откликается девочка, и Екатерина узнает ее круглые светлые глаза, длинную лебединую шею. Совсем не Маргарита.

Кто-то переговаривается. Но где же Мария Сеймур?.. Екатерина помнит, что назвала ее Марией в честь своей приемной дочери, которая наконец вернулась в лоно семьи. А это будет ее родная дочь. Даже не верится!..

— Джейн, что с маленькой Марией?.. Она здорова?..

— Да, с ней все хорошо. Она у кормилицы.

— Я хочу ее подержать…

Хочется прижаться щекой к мягкому пушку на голове малышки, вдохнуть ее младенческий запах.

— Недельного младенца нельзя тревожить во время кормления! — строго возражает Лиззи Тирвитт.

И все же Екатерине отчаянно хочется прикоснуться к дочери, почувствовать, как ее крошечный кулачок сжимает палец, увидеть маленький ротик, опухший от сосания. Разлука невыносима! Она пытается сесть, но тело не слушается.

— Тише, тише! — Лиззи укладывает Екатерину обратно на подушки. — После кормления ее принесут.

— А где Дот?.. И Елизавета?.. Где мои девочки?..

— Дот здесь нет, она в Кумб-Боттом в Девоне, — откликается Джейн. — Вы разве не помните?

Екатерина ничего не помнит. Воспоминания, как рыбки, выскальзывают из пальцев, когда она пытается их ухватить.

— Но Елизавета здесь?..

— Елизавета в Чешанте, с лордом и леди Денни.

Лицо Джейн расплывается, как под толщей воды. Екатерина в полусне закрывает глаза.

— Родильная горячка… — приглушенным шепотом говорит Лиззи, обращаясь к какому-то мужчине. Это Сеймур или Генрих?.. Конечно, Сеймур, Генриха ведь больше нет.

Значит, смерть… К кому же из супругов предстоит присоединиться на небесах — если, конечно, Екатерина туда попадет. (О том, другом месте думать страшно.) К Генриху?.. Нет, рядом с ним будет Джейн Сеймур. К последнему мужу, отцу новорожденной дочери?.. Екатерина молит Господа не отправлять ее к Сеймуру на всю оставшуюся вечность. Лучше к Латимеру — с ним она прожила дольше всего. Дорогой Латимер, которого она убила… При мысли об этом ее охватывает ужас.

Приближается чье-то лицо. Латимер пришел за ней?.. Но нет, это Хьюик. В его глазах плещется горе, и Екатерина не сразу догадывается, что он горюет по ней.

— Он отравил меня… — шепчет Екатерина, притянув Хьюика к себе. Откуда эта мысль, она сама не понимает, однако чувствует: что-то не так, нечто чужеродное проникло в тело. Вспоминаются слова мужа: «Я хочу знать, чем вы поите мою жену».

— Он хочет избавиться от меня, чтобы жениться на Елиз…

Нет, ведь это она сама отравила Генриха и Латимера. Только что тогда отравляет ее изнутри?.. Чернота того, другого загробного места медленно надвигается холодной тенью.

— Хьюик, я отравила короля?..

— Нет, Кит, не отравили.

Он гладит ее по голове. Екатерина чувствует, как уплывает, ускользает, падает…

— Я ухожу, Хьюик… Позовите Паркхерста… Пора…

Потом рядом оказывается Сеймур. Он стискивает ее руку; Екатерина, задыхаясь, пытается вырваться. Лиззи утирает ей лоб влажной тканью. Прохлада успокаивает.

— Со мной плохо обращаются… — жалуется Екатерина, слушая, как Лиззи полощет тряпку в тазу. — Мои близкие не заботятся обо мне… — И она пытается кивнуть на мужа. — Они смеются над моим горем…

— Милая, я не причиню тебе вреда, — бархатистым голосом говорит Сеймур, обнимая ее рукой, тяжелой, как стальной доспех.

Екатерина отталкивает его и, собрав остаток сил, откатывается к другому краю кровати.

— Нет, Томас, я так не думаю…

Раздается приглушенное всхлипывание. Кто это плачет?.. На щеке, к которой Сеймур прикоснулся губами, остаются слезы.

— Я заплатила бы тысячу марок, чтобы со мной был Хьюик, однако не решалась звать его, чтобы тебя не рассердить, — говорит Екатерина, удивляясь четкости своего голоса, и едва слышно добавляет: — Ты плачешь от вины, не от горя…

— Любимая… — неуверенно начинает Сеймур и умолкает.

Ее обволакивает запах кедра и мускуса — его удушливый запах. Она не хочет, чтобы это стало ее последним воспоминанием о жизни на земле.

— Уходи! — просит Екатерина, и когда он отходит, ей сразу легчает — она сама становится все легче и легче, словно пух одуванчика.

Приближается Паркхерст. Екатерина ловит взглядом распятие, свисающее с его шеи, — единственную неподвижную точку во вращающемся мире. Паркхерст держит ее за руку, чтобы она не ускользнула.

— Простит ли меня Господь?.. Я так много грешила…

Облачение Паркхерста пахнет свечным дымом. Он проводит обряд, и Екатерина чувствует легкое прикосновение его руки ко лбу.

— Господь, несомненно, вас простит, — шепчет Паркхерст.

Екатерина вздыхает и, выдохнув, уносится прочь.

Эпилог

Кумб-Боттом, Девон, март 1549 года

Дочке Дот четыре месяца. Малютка Мин гуляет по берегу моря с ней на руках, а следом вдоль кромки воды шлепают два ее собственных ребенка. Дот в саду — пропалывает грядку с лекарственными травами. При каждом движении на запястье поблескивает золотой браслет — тот самый, который Екатерина подарила ей на прощание. Дот никогда его не снимает.

Новость о смерти Екатерины едва не свела Дот с ума. Невыносимо было думать, что ее больше нет на этой земле. Скольких Дот уже потеряла! Сначала отец упал с крыши, потом Летти, любимая подруга детства, умерла от потливой горячки, потом Маргарита, а теперь вот Екатерина. И все раньше своего срока! Дот утешают: «Однажды вы снова встретитесь на небесах!» — но что если рай и ад — всего лишь сказки, как и истории о Камелоте?.. Впрочем, такие мысли слишком велики для ее головы.

Только рождение дочери — драгоценной Маргариты, маленькой Мег — помогло Дот не сойти с ума. Ну и еще, конечно, Уильям. Он словно скала, а малышка Мег — канат, привязывающий Дот к нему. «Нельзя так много думать, — часто говорил ей Уильям. — Если подобные мысли будут множиться, рано или поздно утянут тебя на дно». Он, конечно, прав. Есть вещи, о которых размышлять не стоит.

Подступает прилив, и через час берег уйдет под воду. Дот полюбила море — постоянное движение волн, звук прибоя, похожий на шелест листьев в лесу… Малютка Мин бегает по берегу кругами, дети ее догоняют, и в промежутках между завываниями пронизывающего мартовского ветра доносятся обрывки их смеха.

Малютка Мин, конечно, уже совсем не мала — на два дюйма выше Дот, которая и сама не коротышка, — однако прозвище крепко к ней пристало. Интересно было узнать сестру поближе — кто бы мог подумать, что они так похожи! Мин тоже все время витает в облаках, ничего не боится и порой действует раньше, чем подумает. «Две порывистые девицы» — называет их Уильям. Обе любят, сняв чулки и подоткнув юбки, как деревенские девушки, бродить по пляжу в поисках ракушек, совершенно не боясь промокнуть, а зимой, когда все засыпало снегом, они утащили с кухни большие блюда и катались на них с холма. Настоящие леди такого себе не позволяют!

При этом во многом Мин совсем не похожа на Дот. Она не хочет научиться читать и совершенно не интересуется историями, зато любит петь и часто составляет компанию Уильяму, когда вечером он играет на верджинеле. Детей учит читать Дот. Она сидит с ними над книжками, поправляет ошибки, учит складывать слоги в слова — и вспоминает, как Екатерина занималась с Маргаритой и Елизаветой.

* * *

До Девона доходят слухи о придворной жизни, потому что Уильяма часто вызывают играть для короля и выполнять другие обязанности. Домой он всегда возвращается с целым ворохом сплетен — недавно вот рассказал, что Сеймура посадили в Тауэр за попытку жениться на леди Елизавете без разрешения совета. Это сочли изменой, и теперь его казнят. «Честолюбие свело его в могилу», — заметил Уильям.

Дот сразу вспомнились слова Елизаветы в оранжерее в Челси: «Готова спорить на все золото христианского мира, что, если бы королева умерла, Сеймур на следующий же день явился бы просить моей руки».

Елизавету допрашивали и тоже едва не казнили. Несмотря на все, что она натворила, Дот ее почти жаль: гоняли бедняжку из замка в замок, то возвышали, то ссылали, то лебезили перед ней, то презирали, и вот наконец она стала такой, какая есть, не познав в жизни ни капли искренности. Пожалуй, Дот даже простила ее, хотя предпочитает об этом не задумываться.

Она гадает, что станется с дочерью Екатерины, маленькой Марией Сеймур, чья мать умерла, а отец дожидается казни в Тауэре. Уильям говорит, что ее передадут под опеку Кэт Брэндон, поскольку девочке требуется семья высокого ранга. А Дот хотела бы, чтобы Марию Сеймур послали в Кумб-Боттом. Пусть бы росла здесь, училась доить коров, ездить на пони без седла и собирать водоросли на берегу. Как хорошо было бы ей играть с остальными детишками, чей смех сейчас доносится порывами ветра!.. Однако Мария Сеймур — дочь королевы и должна воспитываться соответственно.

Дот глядит на море и утешается мыслью о том, что часть Екатерины заложена в ее дочери, а когда все они обратятся в прах, жизнь продолжится — бесконечная, словно море.

Благодарности

Я хочу поблагодарить множество людей, без которых «Гамбит королевы» не увидел бы свет. Кейти Грин за ее непревзойденную ясность мысли и аналитический ум. Моих издателей, в особенности Сэм Хамфриз, за тонкую редакторскую правку и веру в мой роман, а также Триш Тодд за ее бесценный вклад и удивительную способность обнаруживать анахронизмы в самых неожиданных местах. Моего агента Джейн Грегори, которая поощряла эту затею, когда «Гамбит королевы» был не более чем энтузиастической задумкой. Сару Халберт за ее безграничное терпение и точность. Кэтрин Экклз за ее неизменную поддержку, дружбу и конструктивные советы. Стефани Гленкросс за ее терпеливую работу над сырым первым черновиком и Диану Бомонт за такой же труд над вторым. Группу писателей BAFTA Writers’ Group, которая помогла мне раздобыть источники. И наконец, несравненного Джорджа Гудмана, который вдохновил меня на этот роман.

Важные даты

1509 — Генрих VIII становится королем (21 апреля). Генрих VIII женится на вдове брата, Екатерине Арагонской (11 июня). Рождается Томас Сеймур.

1512 — рождается Екатерина Парр (предположительно в августе).

1513 — рождается Уильям Парр.

1515 — рождается Анна Парр (год известен приблизительно).

1516 — рождается Мария Тюдор (18 февраля).

1527 — Генрих VIII ищет основания для аннулирования брака с Екатериной Арагонской, утверждая, что ее предыдущий брак с его старшим братом делает их союз незаконным в глазах Господа. Начинается так называемое «Великое дело короля».

1529 — Екатерина Парр выходит замуж за Эдуарда Боро (вероятно, поздней весной).

1533 — Генрих VIII женится на Анне Болейн (25 января). Умирает Эдуард Боро (весной). Рождается Елизавета Тюдор (7 сентября).

1534 — в Акте о престолонаследии Генриха VIII объявляют Верховным главой англиканской церкви (23 марта). Екатерине Арагонской присваивают титул вдовствующей принцессы Уэльской. Марию Тюдор объявляют незаконнорожденной. Екатерина Парр выходит замуж за лорда Латимера (летом).

1535 — Томас Кромвель становится главным секретарем и главным министром короля. Начинается роспуск монастырей. Томаса Мора казнят за отказ принять Акт о престолонаследии и признать Генриха VIII главой церкви (6 января).

1536 — умирает Екатерина Арагонская (7 января). Казнят Анну Болейн (19 мая). Елизавету Тюдор исключают из числа наследников. Генрих VIII женится на Джейн Сеймур (30 мая). Начинается Благодатное паломничество: северяне восстают против религиозной реформы (сентябрь — декабрь). Екатерину Парр (тогда леди Латимер) берут в заложницы в замке Снейп.

1537 — двести шестнадцать мятежных северян отправляются на казнь. Лорд Латимер получает помилование. Рождается Эдуард Тюдор, наследник престола (12 октября). Джейн Сеймур умирает от родильной горячки (24 октября).

1539 — Кромвель выпускает Акт о роспуске крупных монастырей. Папа римский отлучает Генриха VIII от церкви (декабрь).

1539 — выходит первое издание Большой Библии на английском языке (апрель).

1540 — Генрих VIII женится на Анне Клевской (6 января). Брак с Анной Клевской аннулируют, поскольку он не был консумирован (9 июля). Генрих VIII женится на Екатерине Говард (28 июля). Томаса Кромвеля казнят (28 июля).

1541 — Екатерину Говард казнят (13 февраля).

1542 — шотландцы терпят поражение при Солуэй-Моссе (24 ноября). Рождается Мария Стюарт (8 декабря). Умирает король Шотландии Яков V. Мария Стюарт, которой исполнилась всего одна неделя, становится королевой Шотландии (14 декабря).

1543 — умирает лорд Латимер (март). Генрих VIII женится на Екатерине Парр (12 июля). Англия и Испанская империя заключают договор о совместном нападении на Францию. Растет влияние религиозных консерваторов, включая Гардинера, епископа Винчестера. Выходит статут, согласно которому читать Библию на английском языке может только знать. Три лютеранских проповедника отправляются на костер (4 августа).

1544 — Елизавету и Марию Тюдор восстанавливают в статусе наследниц, хотя не признают законнорожденными. Томас Ризли становится лордом-канцлером (3 мая). Победа в Шотландии; Эдуард Сеймур, граф Хартфорд, сжигает Эдинбург (3–15 мая). Начинается война Англии и Испанской империи с Францией; осада Булони. Екатерина Парр правит в качестве регентши (19 июля — 18 сентября). Император заключает тайный договор с Франциском I, оставляя Англию воевать с Францией в одиночестве.

1545 — французский и английский флот вступают в битву при Портсмуте. Корабль «Мария-Роза» идет ко дну (19 июля).

1546 — Анна Аскью отправляется на костер по обвинению в ереси (6 июля). Гардинер и Ризли пытаются добиться опалы Екатерины Парр (июль — август).

1547 — казнят графа Суррея (19 января). Умирает Генрих VIII (28 января). О смерти короля объявляют три дня спустя. Новым королем становится Эдуард VI, а Эдуард Сеймур (будущий герцог Сомерсет) делается лордом-протектором (31 января). Томас Ризли (теперь граф Саутгемптон) лишается поста лорда-канцлера (6 марта). Екатерина Парр тайно выходит замуж за Томаса Сеймура (теперь лорда Сеймура Садли и лорда-адмирала Англии) (весной). Епископ Гардинер отправляется в тюрьму (5 сентября).

1548 — Елизавету Тюдор отсылают в Чешант, чтобы избежать скандала из-за ее сексуальной связи с Томасом Сеймуром (май). Рождается Мария Сеймур, дочь Екатерины Парр и Томаса Сеймура (30 августа). Екатерина Парр умирает от родильной горячки (5 сентября).

1549 — казнят Томаса Сеймура (20 марта).

Список литературы

Хочу поблагодарить трех биографов Екатерины Парр — Сьюзан Джеймс, Линду Портер и Элизабет Нортон. Их исторические изыскания стали фундаментом, на котором я построила «Гамбит королевы». Кроме того, я благодарна перечисленным ниже авторам, чьи работы помогли мне в общих чертах воссоздать атмосферу при дворе Тюдоров.

* * *

Baldwin Smith, Lacey. 2006. Treason in Tudor England: Politics and Paranoia. London: Pimlico.

Boorman, Tracy. 2010. Elizabeth’s Women. London: Vintage. Dickson Wright, Clarissa. 2011. A History of English Food. London: Random House.

Doran, Susan. 2008. The Tudor Chronicles 1485–1603. London: Quercus.

Duffy, Eamon. 2001 The Voices of Morebath: Reformation and Rebellion in an English Village. New Haven, CT: Yale University Press.

Emerson, Kathy Lynn. 2008–2012. A Who’s Who of Tudor Women, http://www.kateemersonhistoricals.com/Tudor-WomenIndex.htm.

Fraser, Antonia. 1984. The Weaker Vessel: Woman’s lot in seventeenth-century England. London: Heinemann.

Frye, Susan and Robertson, Karen (eds). 1999. Maids and Mistresses, Cousins and Queens: Woman’s alliances in Early Modern England. New York & Oxford: Oxford University Press.

Haynes, Alan. 1997. Sex in Elizabethan England. Stroud: Sutton Publishing Ltd.

Hutchinson, Robert. 2006. The Last Days of Henry VIII. London: Phoenix.

Hutson, Lorna. 1999. Feminism and Renaissance Studies. New York & Oxford: Oxford University Press.

Ives, Eric. 2009. Lady Jane Grey: A Tudor Mystery. Oxford: Wiley-Blackwell.

James, Susan. 2008. Catherine Parr: Henry VIII’s Last Love. Stroud: The History Press Ltd.

McGrath, Alister E. 1998. Reformation Thought: An Introduction. Oxford: Wiley-Blackwell. (Макграт, Алистер. Богословская мысль реформации. Одесса: Богомыслие, 1994.)

Mikhaila, Ninya and Malcolm-Davies, Jane. 2006. The Tudor Tailor. London: Batsford.

North, Jonathan. 2005. England’s Boy King: The Diary of Edward VI, 1547–1553. Welwyn Garden City: Ravenhall.

Norton, Elizabeth. 2010. Catherine Parr. Stroud: Amberley Publishing.

Plowden, Alison. 1998. Tudor Women: Queens and Commoners. Stroud: Sutton Publishing Ltd.

Porter, Linda. 2010. Katherine the Queen: The Remarkable Life of Katherine Parr. London: Macmillan.

Ridley, Jasper. 2002. A Brief History of The Tudor Age. London: Constable & Robinson Ltd.

Sim, Alison. 2006. Masters and Servants in Tudor England. Stroud: Sutton Publishing Ltd.

Sim, Alison. 2002. Pleasures and Pastimes in Tudor England. Stroud: Sutton Publishing Ltd.

Sim, Alison. 1996. The Tudor Housewife. Stroud: Sutton Publishing Ltd.

Somerset, Anne. 2004. Ladies in Waiting: From the Tudors to the Present Day. Edison, NJ: Castle Books.

Stone, Lawrence. 1990. The Family, Sex and Marriage in England 1500–1800. London: Penguin.

Thomas, Keith. 1971. Religion and the Decline of Magic. London: Weidenfeld & Nicolson.

Travitsky, Betty S. and Cullen, Patrick (eds). 1997. The Early Modern Englishwoman. Volume 3: Katherine Parr. Menston: Scolar Press.

Weir, Alison. 2008. Children of England: The Heirs of King Henry VIII 1547–1558. London: Vintage.

Weir, Alison. 1992. The Six Wives of Henry VIII. London: Pimlico. Whitelock, Anna. 2009. Mary Tudor: England’s First Queen. London: Bloomsbury.

Withrow, Brandon G. 2009. Katherine Parr: A guided Tour of the Life and Thought of a Reformation Queen. Philipsburg, NJ: P&R Publishing.

Примечания

1

Арселе — женский головной убор XVI века в форме подковы или сердца с вуалью, закрывающей волосы. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Имеется в виду Эразм Роттердамский (1466/67–1536 гг.) — голландский ученый, мыслитель, редактор издания Нового Завета на греческом с комментариями, основоположник критического исследования Священного Писания.

3

Мария Тюдор (1516–1558 гг.) — старшая дочь Генриха VIII, впоследствии королева Англии Мария I Кровавая. После расторжения брака Генриха с ее матерью была признана незаконнорожденной.

4

Екатерина Арагонская (1485–1536 гг.) — первая жена Генриха VIII. Брак с ней был расторгнут на том основании, что ранее она была женой Артура, покойного старшего брата Генриха, а жениться на жене брата запрещает Библия.

5

«Лиса и гуси» — похожая на шашки настольная игра, которая была популярна в средневековой Европе.

6

Сумптуарные законы — законы, направленные на ограничение роскоши. Во время правления Генриха VIII было принято четыре таких закона, в соответствии с которыми одежда из определенных материалов, включая меха и шелк, была разрешена только мужчинам определенного статуса. На женщин законы не распространялись.

7

Принц Эдуард (1537–1553 гг.) — единственный законный сын Генриха VIII, будущий король Эдуард VI.

8

Граф Хартфорд, Эдуард Сеймур (ок. 1506–1552 гг.) — старший брат Джейн и Томаса Сеймуров, дядя принца Эдуарда, одна из влиятельнейших фигур при дворе Генриха VIII.

9

Джейн Сеймур (1508–1537 гг.) — третья жена Генриха VIII, мать его единственного законного сына. Умерла от родильной горячки. Томас Сеймур и Эдуард Сеймур, граф Хартфорд, — ее родные братья.

10

Елизавета Тюдор (1533–1603 гг.) — дочь Генриха VIII от второй жены, Анны Болейн. После того как мать казнили за измену, была признана незаконнорожденной. Впоследствии стала королевой Елизаветой I.

11

Томас Ризли (1505–1550 гг.) — приближенный Генриха VIII, в описываемое время занимал пост лорда-канцлера и лорда-хранителя Малой печати.

12

Благодатное паломничество (1536–1537 гг.) — восстание на севере Англии против религиозных реформ, начавшихся после отделения от Римской католической церкви. Главной причиной недовольства восставших был повсеместный роспуск монастырей.

13

Екатерина Говард (1525–1542 гг.) — пятая жена Генриха VIII. После неполных двух лет брака была казнена за супружескую измену.

14

Томас Калпепер (1514–1541 гг.) — паж Генриха VIII, состоявший в любовной связи с его пятой женой, Екатериной Говард. Был казнен за измену, как и сама королева.

15

Анна Болейн (ок. 1504–1536 гг.) — вторая жена Генриха VIII. После трех лет брака была казнена по обвинению в супружеской измене.

16

Томас Кромвель (ок. 1485–1540 гг.) — идеолог Реформации, бывший лорд-хранитель Малой печати (1536–1540 гг.), государственный секретарь и главный министр (1534–1540 гг.). Попал в немилость Генриха VIII и был казнен.

17

Помандер — ювелирный аксессуар шарообразной формы, наполненный ароматическими веществами. Крепился на цепочке или четках к поясу.

18

Шахматный дебют. Один из самых острых и сложных дебютов. Относится к открытым началам.

19

«Смерть Артура» — сборник романов о короле Артуре и рыцарях круглого стола, составленный Томасом Мэллори.

20

Амато Лузитано (1511–1568 гг.) — португальский врач и исследователь, автор ряда медицинских сочинений.

21

Николас Юдалл (1504–1556 гг.) — драматург, автор пьесы «Ральф Ройстер Дойстер», которая считается первой английской комедией.

22

Смитфилд — район Лондона, где находился скотный рынок.

23

Анна Клевская (1515–1557 гг.) — четвертая жена Генриха VIII родом из Германии. До свадьбы король видел ее только на портретах и был крайне разочарован при личной встрече. Брак вскоре был расторгнут, поскольку Генрих и Анна так и не вступили в супружеские отношения (официально — по причине предшествовавшей браку помолвки Анны с герцогом Лотарингским).

24

Ламбет — район на юге Лондона, где были арены для медвежьих боев.

25

Саутварк — район в центре Лондона с рынками, гостиницами, тавернами, театрами и борделями.

26

Игра в шары — традиционная английская командная игра, суть которой заключается в том, чтобы подкатить асимметричные большие шары как можно ближе к маленькому белому шару.

27

Уэр — город в Хартфордшире. Прославился тем, что в одной из гостиниц была установлена огромная кровать длиной 3,38 м и шириной 3,26 м. Стоит отметить, что упоминание кровати здесь — анахронизм, поскольку она была сооружена около 1590 г.

28

Артур, принц Уэльский (1489–1502 гг.) — старший брат Генриха VIII. Должен был стать королем после их отца, Генриха VII, однако неожиданно скончался, оставив после себя вдовой Екатерину Арагонскую, на которой в дальнейшем женился Генрих VIII.

29

Прекратите! (франц.)

30

Один из «Кентерберийских рассказов» Джеффри Чосера, написанных в конце XIV века. Батская ткачиха рассказывает о своих пятерых мужьях и рассуждает о плотских утехах.

31

Кардинал Томас Уолси (1473–1530 гг.) — архиепископ Йорский, лорд-канцлер Англии в 1515–1529 гг. Пользовался большим влиянием, контролировал внешнюю и внутреннюю политику страны, однако затем попал в немилость, поскольку не сумел добиться расторжения брака между Генрихом VIII и Екатериной Арагонской. Был лишен поста лорда-канцлера и всех своих поместий, обвинен в измене и умер от болезни по дороге из Йоркшира в Лондон.

32

Во имя Отца и Сына и Святого Духа (лат.).

33

Аминь (лат.).

34

Сие же есть слово Господне (лат.).

35

Слава Господу (лат.).

36

Церковное песнопение, начинающееся словами «Господи, помилуй» (греч.).

37

Тело Христово (лат.).

38

Кровь Христова (лат.).

39

Я обещаю хранить верность (лат.).

40

Похищение сабинянок — сюжет из ранней римской истории. Столкнувшись с нехваткой женщин в недавно основанном Риме, Ромул устроил праздник, на который пригласил жителей близлежащих селений, в том числе сабинян, и подговорил мужчин похитить женщин.

41

По-английски «dot» значит «точка».

42

«Шесть статей» — принятый в 1539 г. Акт о пресечении различных мнений, касающихся статей о христианской религии. Акт восстанавливал концепцию пресуществления, целибат для священников, служение частных месс и таинство исповеди, что шло вразрез с идеями Реформации. За выступление против пресуществления полагалась казнь через сожжение на костре.

43

Ульрих Цвингли (1484–1531 гг.) — христианский философ, руководитель Реформации в Швейцарии.

44

Верджинел — клавишный музыкальный инструмент, разновидность спинета. Пользовался популярностью в XVI–XVII веках.

45

Мэттью Стюарт, граф Леннокс (1516–1571 гг.) — лидер шотландских католиков. Был отдаленным потомком короля Якова II по материнской линии и потому мог претендовать на престол после смерти короля Якова V, который оставил после себя лишь новорожденную дочь Марию.

46

Джеймс Гамильтон, граф Арран (1516–1575 гг.) — регент при малолетней королеве Шотландии Марии Стюарт. Как потомок короля Якова II по отцовской линии был объявлен наследником престола.

47

Ричард Рич (1496–1567 гг.) — один из приближенных Генриха VIII, Генеральный солиситор Англии и Уэльса, соратник Томаса Кромвеля, позже переметнувшийся на сторону его врагов.

48

Мария Венгерская (1505–1558 гг.) — жена короля Венгрии и Чехии Людовика II Ягеллонского. После его смерти правила страной, а также была штатгальтером (наместником) Нидерландов.

49

Брат Марии Венгерской — Фердинанд I (1503–1564 гг.), император Священной Римской империи.

50

Осада Булони английскими войсками под предводительством Генриха VIII продолжалась с июля по сентябрь 1544 г. Исчерпав все ресурсы, мэр сдал город англичанам.

51

«Парафразы» Эразма Роттердамского — развернутые пересказы книг Нового Завета с толкованиями.

52

В описываемый период королем Франции был Франциск I (1494–1547 гг.).

53

Битва при Азенкуре — одно из крупнейших сражений Столетней войны, состоявшееся 25 октября 1415 г. Английские войска одержали сокрушительную победу над французскими. Благодаря этой победе король Англии Генрих V был признан регентом и наследником французского престола.

54

«Зерцало грешной души» — перевод книги Маргариты Наваррской, выполненный Елизаветой.

55

Уильям Пэджет (1506–1563 гг.) — член тайного совета Генриха VIII, государственный секретарь. В религиозных вопросах придерживался консервативных взглядов.

56

Томас Уайетт (1503–1542 гг.) — поэт, родоначальник новой английской поэзии, первый автор сонетов.

57

Ньюгейт — тюрьма, расположенная на пересечении Ньюгейт-стрит и Олд-Бейли-стрит рядом со зданием уголовного суда Олд-Бейли. Снесена в 1902 году.

58

«Тебя, Бога, славим» (лат.) — старинный христианский гимн.

59

Джейн Грей (1536/7–1554 гг.) — внучка короля Генриха VII по материнской линии. При Эдуарде VI была четвертой в линии престолонаследия и после его смерти в течение девяти дней являлась королевой Англии, а затем ее свергли и казнили.

60

Левина Теерлинк (1515/20–1576 гг.) — фламандская художница, состояла при дворе Генриха VIII и его наследников.

Content

Элизабет Фримантл
Гамбит Королевы

Персонажи

Пролог Чартерхаус, Лондон, февраль 1543 года

1 Уайтхолльский дворец, Лондон, март 1543 года

2

Чартерхаус, Лондон, март 1543 года

Чартерхаус, Лондон, апрель 1543 года

Баржа Сеймура, Лондон, май 1543 года

3

Уайтхолльский дворец, Лондон, июнь 1543 года

Хэмптон-Корт, Мидлсекс, июнь 1543 года

4

Хэмптон-Корт, Мидлсекс, июль 1543 года

Замок Амптхилл, Бедфордшир, октябрь 1543 года

5

Дворец Сент-Джеймс, Лондон, июнь 1544 года

Хэмптон-Корт, август 1544 года

6

Дворец Элтем, Кент, сентябрь 1544 года

Дворец Отфорд, Кент, октябрь 1544 года

7

Дворец Гринвич, Кент, март 1545 года

Дворец Гринвич, Кент, июнь 1545 года

Уайтхолльский дворец, Лондон, июль 1545 года

8

Уайтхолльский дворец, Лондон, июнь 1546 года

Уайтхолльский дворец, Лондон, июль 1546 года

Уайтхолльский дворец, Лондон, август 1546 года

9

Уайтхолльский дворец, Лондон, август 1546 года

Ньюгейтская тюрьма, Лондон, август 1546 года

Уайтхолльский дворец, Лондон, август 1546 года

Ньюгейтская тюрьма, Лондон, август 1546 года

Уайтхолльский дворец, Лондон, август 1546 года

Ньюгейтская тюрьма, Лондон, сентябрь 1546 года

10

Дворец Оутлендс, Суррей, сентябрь 1546 года

Ньюгейтская тюрьма, Лондон, сентябрь 1546 года

Дворец Оутлендс, Суррей, сентябрь 1546 года

Саутварк, Лондон, сентябрь 1546 года

Винздорский замок, Беркшир, октябрь 1546 года

Уайтхолльский дворец, Лондон, ноябрь 1546 года

11

Несравненный дворец, Суррей, декабрь 1546 года

Дворец Гринвич, Кент, январь 1547 года

Винздорский замок, Беркшир, февраль 1547 года

12

Старое поместье, Челси, март 1547 года

Старое поместье, Челси, апрель 1547 года

Дворец Сеймура, Лондон, июль 1547 года

Поместье Ханворт, Мидлсекс, ноябрь 1547 года

Старое поместье, Челси, март 1548 года

Старое поместье, Челси, май 1548 года

13

Старое поместье, Челси, июнь 1548 года

Замок Садли, Глостершир, август 1548 года

Замок Садли, Глостершир, сентябрь 1548 года

Эпилог Кумб-Боттом, Девон, март 1549 года

Благодарности

Важные даты

Список литературы

Примечания