Олег Мозохин

Дело «Трудовой Крестьянской партии»

Книга рекомендована к печати Центром экономической истории Института российской истории РАН

(Протокол № 7 от 24 сентября 2020 г.)

* * *

© Мозохин О.Б., 2021

© ООО «Издательство «Вече», 2021

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2021

Сайт издательства www.veche.ru

* * *

Предисловие

Монография «Дело Трудовой Крестьянской партии» написана на основе архивных документов. В целях более убедительной аргументации и наглядного представления о деятельности Политбюро ЦК ВКП(б) и органов ОГПУ по фабрикации дела Центрального комитета «Трудовой Крестьянской партии» в работе использованы значительные извлечения из текстов архивных документов. Она вводит в научный оборот новые, неизвестные еще научной общественности материалы, которые могут внести существенные поправки в сложившиеся в исторической науке представления о мотивах принятия тех или иных политических решений по делу «ТКП».

Актуальность исследования обусловлена тем, что анализ исторического опыта деятельности государственных структур СССР и органов государственной безопасности позволяет более четко представить реальные процессы их функционирования в конце 1920-х – начале 1930-х гг.

Исследование базируется в основном на источниковой базе фондов Архива Президента Российской Федерации, Российского государственного архива экономики, Российского государственного архива новейшей истории и Центрального архива ФСБ РФ.

Архивное уголовное дело Центрального комитета «Трудовой Крестьянской партии» хранится в Центральном архиве ФСБ России[1], материалы филиалов «ТКП», в архивах территориальных органов государственной безопасности. В Архиве Президента Российской Федерации хранятся документы ОГПУ и копии решения Политбюро по этому делу, докладываемые И.В. Сталину, которые впоследствии были сформированы в тематические папки по делу «Трудовой Крестьянской партии». В Российском государственном архиве экономики находятся на хранении документы в отношении членов этой т. н. «ТКП»: Н.Д. Кондратьева, Н.П. Макарова, А.В. Чаянова, А.Г. Дояренко и др.[2]

Ранее показания обвиняемых по этому делу были изданы в сентябре 1930 г. в брошюре под названием: «Материалы по делу контрреволюционной «Трудовой Крестьянской партии» и группировки Суханова-Громана (из материалов следственного производства ОГПУ)». Они были отпечатаны в типографии под грифом «совершенно секретно» и разосланы членам и кандидатам ЦК ВКП(б) и членам ЦКК ВКП(б) [3]. Позже были опубликованы протоколы допросов А.В. Чаянова[4] и частично Н.Д. Кондратьева[5]. Однако первые экземпляры документов, направляемых Сталину, который придавал большое значение расследованию этого дела, с его пометами, ранее были недоступны исследователям. Именно на основе этих материалов и написана данная работа.

Особое значение, в качестве источниковой базы имеет публикация писем Н.Д. Кондратьева в сборнике документов «Суздальские письма»[6], написанные в Суздальском политизоляторе, которые имеют не только историческое, но и научное значение. Там впервые опубликовано его письмо в Коллегию ОГПУ, И.В. Сталину и В.М. Молотову, в котором раскрывается механизм ведения следствия по делу «ТКП».

Источниковая база по периферии ограничена одной крупной работой. В 2010 г. был издан сборник документов, освещающий деятельность органов ГПУ УССР по расследованию дела украинского филиала «Трудовой Крестьянской партии»[7]. Из нее можно почерпнуть много интересного по теме исследования.

Кроме того, С.А. Папков в книге памяти жертв политических репрессий в Новосибирской области написал статью с приложением фрагментов обвинительного заключения по делу «ТКП» в Сибири[8]. Документ подтверждает версию о фальсификации следствия по этим делам в соответствии с полученными указаниями Центра.

Есть статья Безнина М.А. и Димони Т.М. по делу «ТКП» в Вологде[9], где они публикуют документ НКВД за 1937 г., что несколько выходит за период нашего исследования, но вместе с тем в нем есть отдельные фрагменты текста раскрывающую деятельность Масловской организации «КР-ТКП» в Вологде в конце 1920-х гг.

Необходимо отметить, что российскими и зарубежными исследователями достаточно много внимания уделялось этому делу, однако отдельных работ, посвященных «Трудовой Крестьянской партии», нет.

Особый интерес вызывает статья М.Л. Галас о деятельности Центрального комитета «ТКП», которая написана на материалах следствия[10]. Ею была обнародованная научная позиция экономистов Н.Д. Кондратьева, А.В. Чаянова и др., не совпадавшая с курсом на ускоренную индустриализацию, провозглашенную ВКП(б).

В 1989 г. увидела свет статья Е. Ефимова и Ю. Щетинова, посвященная трем процессам над «старой» интеллигенцией: «Шахтинскому», «Промпартии» и «Союзному бюро меньшевиков»[11], где присутствовали и фигуранты, проходящие по делу «ТКП». В 1998 г. В. Гончаров и В. Нехотин опубликовали статью, где отразили количество лиц, осужденных по делу «Трудовой Крестьянской партии»[12].

Работы известного историка – Э.М. Щагина посвящены деятельности антисталинской оппозиции в среде русской интеллигенции в 1920–1930 гг. В своих очерках по истории России[13] он раскрывает специфику развития крестьянского хозяйства страны. С одной стороны, рассматривая работы представителей организационно-производственной школы (А.В. Чаянова, А.Н. Челинцева и др.), с другой стороны, сторонников теории рыночно-капиталистической эволюции крестьянских хозяйств (Н.Д. Кондратьева, Л.Н. Литошенко, С.Н. Прокоповича и др.).

Кругов А.И. в своей статье описал ход следствия по делу «Трудовой Крестьянской партии» используя опубликованные источники[14]. В своей работе он попытался создать наиболее полную картину следствия по этому делу.

Заслуживают также внимания и публикации других российских и зарубежных авторов[15].

Интерес вызывают работы региональных историков, к примеру работа В.И. Бакулина посвященная Нижегородской краевой организации «ТКП»[16]. Эта статья содержит интересные сведения о истории зарождения оппозиционного движения в кругах сельскохозяйственной интеллигенции.

Статьи В.Н. Плаксина и С.Н. Подлесных посвящены делу «Трудовой Крестьянской партии» в Центрально-Черноземной области[17].

Хотелось бы выделить работу А.А. Куренышева: «Сельскохозяйственная интеллигенция и власть в эпоху сталинизма»[18], в которой анализируются взаимоотношения советской власти и сельскохозяйственной интеллигенции. Там, в частности рассматривается деятельность видного эсера С.С. Маслова – создателя и руководителя «Крестьянской России – Трудовой Крестьянской партии».

Очень важны для раскрытия темы исследования оказались работы М.В. Соколова и П.Н. Базанова, связанные с деятельностью Масловской «Крестьянской Россией – Трудовой Крестьянской партией»[19]. Авторы делают серьезные уточнения о формах, методах деятельности этой организации, времени ее существования и контактах с ЦК «ТКП» в России. Видимо, итогом этого сотрудничества стала диссертация, а затем и довольно интересная монография кандидата исторических наук М.В. Соколова[20]. Его работы достаточно подробно отражают создание, этапы развития и механизм функционирования «КР-ТКП» в (1920–1953 гг.).

Статью о политической деятельности С.С. Маслова также написали Т.М. Димони и И.А. Виноградов[21]. Они довольно подробно, с использованием исторических источников архива УФСБ РФ по Вологодской области отобразили жизненный путь этого неординарного человека, от его рождения до смерти.

Необходимо отметить, что много работ посвящено исследованиям жизни и деятельности лиц, осужденных по делу Центрального комитета «Трудовой Крестьянской партии». Вне всякого сомнения, это были действительно одаренные люди, о которых будет еще много написано.

Так, Н.Д. Кондратьеву посвящен ряд работ. Фундаментальной работой о нем по праву считается труд В.В. Симонова и Н.К. Фигуровской – «Послесловие. Особое мнение»[22], которая завершает издание двухтомного собрания сочинений ученого. В работе авторы характеризуют аграрную концепцию Кондратьева в динамике, увязывая его идеи с теми историческими обстоятельствами, в которых он их высказывал и отстаивал.

Другой работой, посвященной Н.Д. Кондратьеву, а также и Л.Н. Юровскому, является монография А.П. Ефимкина[23], где рассматривается жизнь и деятельность двух видных экономистов, чьи судьбы довольно тесно соприкасались на протяжении почти двух десятилетий, в том числе и по делу ЦК «ТКП». Работа содержит много нового, различных уточнений и исправлений из ранее опубликованных материалов.

Нельзя не отметить кандидатскую диссертацию Е.А. Тюриной[24], где она отобразила опыт текущего и перспективного планирования 1920-х гг. Особый интерес представляют планы развития сельского хозяйства, которые разрабатывались лучшими силами русских ученых, в том числе и Н.Д. Кондратьевым. В них закладывались прогрессивные экономические теории, они строились на основе сочетания генетических и телеологических методов, где преобладающее значение имели генетические методы, базирующиеся на глубоком изучении процессов аграрного развития.

Непосредственному участию Н.Д. Кондратьева в хозяйственной и общественно-политической жизни России 1917–1930 гг. посвящена кандидатская диссертация А.В. Луцишина[25]. В работе исследовано участие видного отечественного экономиста в хозяйственной и общественно-политической жизни России в пору революционных потрясений и создания основ новой советской государственности.

Необходимо отметить, что периодически проводятся конференции, посвященные Н.Д. Кондратьеву. Первая прошла в 1989 г. в ИМЭМО АН СССР «Творческое наследие Н.Д. Кондратьева и современность». В материалах этих конференций публикуется множество статей о его наследии и работы биографического характера[26].

Кроме вышеупомянутой монографии А.П. Ефимкина, посвященной Л.Н. Юровскому, этому персонажу посвятил свою работу Ю.М. Голанд[27]. Он опубликовал все статьи видного экономиста по денежной политике советской власти за десятилетие его деятельности и, кроме того, написал его подробную биографию.

И.Н. Виноградова в своей работе «Учение А.В. Чаянова об организации крестьянского хозяйства»[28], сделала попытку теоретического осмысления чаяновской теории крестьянского хозяйства. Были изучены законы развития крестьянского хозяйства и пути эволюции крестьянства. Исследование затронуло такие вопросы, как структура крестьянских хозяйств, их экономический потенциал, их исторические судьбы. Выбор темы был связан с тем, что теория организации крестьянского хозяйства в России практически не разрабатывалась.

Этой выдающейся личности были посвящены работы других ученых аграрников[29] и его сына – В.А. Чаянова[30].

Были также изданы воспоминания жены репрессированного по делу ЦК «ТКП» Н.П. Макарова – Аллы Юльевны Макаровой[31].

В 2000 г. М.Л. Галас защитила кандидатскую диссертацию[32], в которой провела анализ творческого наследия выдающихся русских экономистов-аграрников А.Н. Челинцева и Н.П. Макарова. Рассмотрела сущность и формы их участия в общественно-политической и хозяйственной жизни России, в том числе и в годы формирования основ советской государственности. Исследовала организационно-производственную теорию крестьянского хозяйства и ее концептуальное оформление в трудах этих ученых, провела анализ протоколов допросов обвиняемых по делу «ТКП». Позже ей была опубликована монография по теме своего исследования[33].

А.А. Крамар защитил диссертацию кандидата экономических наук по теме: «А.Н. Челинцев как ведущий представитель организационно-производственной школы»[34]. В работе показано научное наследие крупного российского ученого и его роль в становлении и развитии организационно-производственной школы русской экономической науки.

Упоминавшийся ранее А.А. Куренышев опубликовал биографический очерк о А.Г. Дояренко, одном из создателей Лиги аграрных реформ и деятеле украинского национального движения, выдающемся композиторе, который проходил по делу ЦК «Трудовой Крестьянской партии»[35].

А.Б. Оришев посвятил свою публикацию становлению опытного дела в России, раскрыл роль А.Г. Дояренко в организации женского сельскохозяйственного образования и его вклад в российскую аграрную науку и сельскохозяйственное образование[36].

В.М. Баутин отобразил отдельные биографические моменты жизни Алексея Григорьевича Дояренко[37].

Интерес вызывает эмигрантская литература. В первую очередь это касается публикаций революционера-меньшевика, историка и философа, эмигрировавшего в 1928 г. во Францию – Н.В. Валентинова (Вольского). В его книгу «Наследники Ленина»[38] вошли несколько статей, объединенных общей темой кризиса в партии после смерти В.И. Ленина. В другой книге – «Новая экономическая политика и кризис партии после смерти Ленина»[39] он описывает свою работу в ВСНХ, где помещалась редактируемая им газета. Там он дает характеристику отдельным партийным деятелям, рассказывает о внутрипартийной борьбе. Валентинов является единственным свидетелем «деятельности» небольшого кружка бывших меньшевиков, собиравшемся время от времени для обсуждения текущих политических и экономических событий в стране в 1923–1927 гг. под названием «Лига наблюдателей». Остальные участники этого интеллигентского кружка были репрессированы в начале 1930-х гг.

В 1997 г. Н.Л. Рогалиной были опубликованы письма Б.Д. Бруцкуса, адресованные к известным общественным и научным деятелям эмиграции Е.Н. Кусковой и С.Н. Прокоповичу[40]. Примерно половина его писем приходится на период с февраля 1928 по май 1931 гг. В них он отразил свои главные идеи, которые составили суть его основных трудов 1920—1930-х гг. Они позволяют оценить способности Бруцкуса предвидеть ход дальнейших событий в России.

В настоящее время в исторической литературе преобладает мнение, что вся информация, содержащаяся в материалах следственного дела Центрального комитета «Трудовой Крестьянской партии», фальсифицирована. В публикациях, посвященных этому делу, многие исследователи пишут, что темных пятен в этой истории намного больше, чем ясности. Пишут о том, что необходим детальный анализ материалов этого дела и сопоставления изложенных там данных с внешними источниками, так как никаких других свидетельств о существовании ЦК «ТКП», кроме показаний подследственных, не существует.

Характеризуя современную источниковую базу исследований темы репрессий рубежа 1920—1930-х гг. в ее части, касающейся ЦК «ТКП», Э.М. Щагин писал: «Проведенное ранее сопоставление ставших доступными для исследователей извлечений из следственных дел Н.Д. Кондратьева, А.В. и С.К. Чаяновых, Л.Н. Литошенко и др. обвиняемых с документами, объективность информации которых несомненна, позволило заключить, что показания допрашиваемых не являлись от начала до конца вынужденными самооговорами, а представляют собой хотя и весьма противоречивый, но в то же время необходимый исторический источник, чью степень достоверности определить вполне возможно»[41].

В свою очередь, А.В. Луцишин, анализируя возможности использования материалов следственных дел, в том числе и дела ЦК «ТКП», в качестве исторического источника, считает, что материалы архивных следственных дел ОГПУ на рубеже 1920–1930 гг. «являются важными историческими источниками и при беспристрастном их анализе позволяют существенно изменить исторические оценки и подходы по целому ряду сюжетов социально-экономической и общественно-политической истории сталинской эпохи»[42].

А.И. Агеев в статье «Николай Кондратьев: в жерновах истории» пишет, что по делу ЦК «ТКП» напечатаны лишь несколько протоколов допросов в «Особом мнении» и «Суздальских письмах». Однако в деле их более пятидесяти, при этом не все допросы имеют машинописную копию, есть и отсутствующие оригиналы. «Рассылка протоколов включала Менжинского, Ягоду, Мессинга, Евдокимова, Прокофьева, Агранова. Оригиналы некоторых протоколов направлялись лично Сталину. Он держал это дело на личном контроле. И связано это было как с социально-политической и международной ситуацией 1930 года, так и с калибром личности Кондратьева. Полагать, что этим «читателям» можно было легко «скормить» легковесные документы, наспех состряпанные следствием выдумки, было бы наивностью»[43].

В поддержку доводов о реальности текстов протоколов допросов членов «ТКП» высказываются Т.Н. Осташко и В.И. Бакулин. Так, В.И. Бакулин считает, что показания подследственных по делу «Нижегородской краевой организации ТКП» логичны и не содержат явных противоречий. Обоснованных оснований утверждать, что они «выбиты» насильственным путем, нет. Поведение и рассуждения как привлеченных к следствию лиц, так и допрашивающих их сотрудников вписываются в контекст исторической эпохи, что позволяет отказаться от квалификации «ТКП» как «нелепой чекистской выдумки»[44].

В противовес этой позиции М.Л. Галас пишет об отсутствии «Трудовой Крестьянской партии» на периферии. По ее мнению, следствие проводилось только по делу ЦК «ТКП»[45].

По мнению И.А. Кузнецова, «никаких объективных доказательств существования в Советском Союзе «ТКП», как и вообще какой-либо политически организованной оппозиции, чекисты не нашли. Все «признания», вырванные у него на допросах, Кондратьев опроверг в подробном письме, посланном из тюрьмы на имя В.Р. Менжинского и руководителей СССР. Все оппозиции и альтернативы сталинизму, по-видимому, существовали только в области идей»[46].

Попробуем разобраться в этих противоречивых выводах, опираясь на свидетельства достоверных источников, ранее не введенных в широкий научный оборот.

Глава I. Противодействие крестьянского населения страны «революции сверху»

Начиная с конца зимы 1927 г. внешнеполитическое положение СССР резко ухудшилось. 27 мая 1927 г. английское правительство разорвало дипломатические отношения с СССР и аннулировало торговое соглашение 1921 г. 6 апреля китайская полиция совершила налет на советское полномочное представительство в Пекине и консульство в Тяньцзине. Спустя месяц английская полиция совершила аналогичный налет на советское торговое представительство в Лондоне и на Общество англо-русской кооперативной торговли (АРКОС). Правительства Англии и США всячески побуждали Польшу к военным действиям против СССР. Американские бизнесмены предоставляли Польше крупные средства для закупки вооружения.

Все эти события провоцировали постановку вопроса о возможной иностранной интервенции. Н.И. Бухарин, А.И. Рыков и К.Е. Ворошилов стали произносить речи о подготовке войны против СССР английскими капиталистами, о капиталистическом окружении и о блокаде. «Социалистический вестник» писал: «Никогда еще положение революционной страны не было столь опасным. Застрельщик мирового империализма – консервативное правительство Англии нанесло СССР первый удар. Вновь реальной становится угроза финансово-экономической блокады, в тисках которой задохнется русское хозяйство. Вновь встает кровавый призрак войны»[47].

В обстановке надвигающейся опасности для лидеров ВКП(б) выходила на первый план необходимость модернизации экономики страны. XV съезд ВКП(б), проходивший в Москве с 2 по 19 декабря 1927 года, провозгласил курс на индустриализацию и коллективизацию сельского хозяйства.

Ряд советских руководителей – Н.И. Бухарин, А.И. Рыков, М.П. Томский предлагали снизить темпы индустриализации, отказаться от развертывания колхозного строительства и наступления на кулачество. Они предлагали более безболезненный вариант решения модернизации деревни, предлагая зажиточным крестьянским хозяйствам «врастать в социализм». В статье «Заметки экономиста» Бухарин подчеркивал, что единственным приемлемым путем является бескризисное развитие аграрного и индустриального сектора, а все другие подходы «являются авантюристичными».

Однако это предложение было отвергнуто Политбюро ЦК ВКП(б). В области сельского хозяйства принято решение о строительстве совхозов, проведении коллективизации бедняцко-середняцких хозяйств при одновременной борьбе с кулачеством. Сталинская группа делала ставку на развитие крестьянского хозяйства путем «революции сверху».

В ноябре 1928 г. Политбюро ЦК ВКП(б) осудило позицию Бухарина, Томского и Рыкова, взгляды этой группы были интерпретированы как «правый уклон». В дальнейшем всех противников форсированной индустриализации и коллективизации стали называть «правыми оппортунистами».

Победа сторонников Сталина была закреплена постепенным вытеснением оппозиционеров из руководства ВКП(б). Так, в июле 1930 г. М.П. Томский утратил пост члена Политбюро ЦК ВКП(б), а затем в декабре того же года – А.И. Рыков. Новыми членами высшего партийного органа стали С.М. Киров, Л.М. Каганович, С.В. Косиор, Г.К. Орджоникидзе.

Сельское хозяйство в этот период истории страны было основным источником средств для проводимой индустриализации. В процессе неэквивалентного обмена из крестьянских хозяйств выкачивались средства на развитие промышленности. Экономическое неравноправие порождало нежелание крестьян продавать хлеб государству по заниженным ценам.

Срыв хлебопоставок в 1927–1928 гг. поставил под угрозу план преобразования страны. В ход пошли методы принудительного изъятия хлеба, появились заградительные отряды, были введены продовольственные карточки для жителей городов. Благодаря репрессивным мерам удалось добиться перелома в ходе хлебозаготовок, что порождало иллюзии преимущества административных методов в решении экономических проблем.

По мере последовательного проведения курса «на ограничение и вытеснение частнокапиталистических элементов» в сельском хозяйстве и более решительное проведение классовой линии в налоговой, земельной, заготовительной и кредитной политике стала обостряться политическая обстановка в стране. В основном это выражалось в антисоветской агитации, т. н. терроре, организации антисоветских нелегальных группировок и распространении антисоветских листовок и прокламаций.

Особый интерес представляют аналитические справки и директивные документы органов государственной безопасности, где отражены эти процессы. Хотелось бы обратить внимание на то, что в тексте книги остаались без изменения выражения и обороты речи, которые соответствовали нормам того времени. Особенно это проявляется при освещении истории коллективизации.

По мнению ОГПУ, основным лозунгом антисоветской агитации было противопоставление крестьян рабочему классу, против диктатуры пролетариата. Шла активная агитация за создание «крестьянских союзов» и на их основе крестьянской партии. Если в 1924 г. было зафиксировано 139 фактов агитации за крестьянские союзы, то в 1925 г. – 543, в 1926 г. – 1676, а в 1927 г. эта цифра возросла до 2312. В связи с тем, что население страны в большинстве своем было крестьянским, стал муссировался вопрос о создании всесоюзной крестьянской организации (партии), и, соответственно, встал вопрос о власти и смене диктатуры пролетариата на диктатуру крестьянства.

Одним из чрезвычайно действенных видов антисоветской агитации являлась деятельность, направленная на срыв налоговой политики. Это выражалось в призывах к широким слоям середнячества отказаться от приема окладных листов, внесения налога, сокрытия объектов обложения. По линии хлебозаготовок шла агитация за отказ вывоза хлеба до тех пор, пока не будут повышены цены, и др.

Другой формой агитации являлось распространение листовок, прокламаций и воззваний антисоветского содержания, принявшее значительный размах в 1927–1928 гг.

Помимо количественного роста изменилось и содержание листовок по сравнению с первыми годами НЭПа. Если раньше в них доминировала идеология бывших членов антисоветских партий и участников Белого движения, то в последующие годы большинство листовок стало отражать взгляды зажиточной части крестьянства. Наибольшее количество их распространялось в основных хлебопроизводящих районах, где сопротивление крестьянства хлебозаготовкам было особенно сильным на Украине, Северном Кавказе, в Поволжье и Сибири.

Если за 1926–1927 гг. было зафиксировано 246 случаев распространения антисоветских листовок, то за 1928 г. – 825. Их рост был связан с применением чрезвычайных мер к кулачеству, бойкотировавшему хлебозаготовки, и в связи с продовольственными затруднениями. Наблюдалась тенденция распространения листовок и лояльными советской власти элементами, которые становились на путь антисоветской деятельности из-за перегибов и извращений при проведении тех или иных кампаний в деревне. Это выражалось в разложении низовых партийных и советских аппаратов[48].

Крестьянство проявляло недовольство нарушением провозглашенных принципов НЭПа пережитками «военного коммунизма» и, естественно, сопротивлялось этому. Массовые выступления являлись наиболее острой формой антисоветской деятельности, и если до 1928 г. эти выступления носили скорее стихийный характер и отмечались как единичные случаи, то с переходом к развернутому наступлению на капиталистические элементы деревни количество массовых выступлений резко возрастает[49].

Из докладной записки информационного отдела ОГПУ об антисоветских проявлениях в деревне на 1 января 1928 г. следует, что если в 1924 г. фактов террора (убийства, избиения, ранения и т. д.) было зарегистрировано 339, в 1925 г. – 902, в 1926 г. – 711, в 1927 г. – 901. Террор особенно сильно был развит в Сибири, Украине и ДВК.

Сведения об объектах кулацкого террора за те же годы показывают, что террор направлялся главным образом против работников низового советского аппарата, членов ВКП(б) и ВЛКСМ. В 1927 г. в числе объектов террора работники низового советского аппарата составляли – 34,6 %, партийцы и комсомольцы – 29,2, селькоры – 3,1 %, прочий советский актив деревни – 33,1 %.

В связи с угрозой войны и ростом активности кулацко-зажиточных и антисоветских элементов деревни наблюдались случаи поджогов изб-читален, сельсоветов, ВИКов, клубов и т. п.

Террористические акты выражались в убийствах, попытках убийства, в угрозах (открытых и анонимных), в поджогах и прочее. Иногда угрозы террора носили массовый характер в виде угроз бедноте расправой на случай переворота. В значительной части террор применялся к лицам, в прошлом занимавшихся раскулачиванием, а впоследствии проводящим работу по ущемлению кулачества (налог, землеустройство, хлебозаготовки и пр.).

Циркуляр ОГПУ о борьбе с кулацким террором за август 1928 г. констатировал обострившуюся в деревне классовую борьбу, особенно во время сбора сельскохозяйственного налога, самообложения, хлебозаготовок и подготовки к перевыборной кампании.

Наряду с увеличением террористических актов росло также и т. н. «политическое хулиганство». Кулацкая молодежь деревни, антисоветский и уголовный элемент, поощряемый и руководимый кулачеством, выступал против культурно-просветительных организаций, срывая доклады, лекции, спектакли и т. д., выступая против активных комсомольцев, разгоняя ячейковые собрания, уничтожая избы-читальни и тем самым дополняя общую борьбу кулачества против советского актива.

ОГПУ констатировало, что борьба с этими выступлениями велась недостаточно активно. Не по всем делам о террористических выступлениях следствие велось органами ОГПУ. Слишком незначителен был процент предупрежденных террористических актов. По очень большому количеству терактов, особенно по поджогам, виновники оставались нераскрытыми. Продолжая свою террористическую деятельность, они создавали впечатление о слабости репрессий по контрреволюционным выступлениям.

Не проводя предупредительную работу по терактам, местные органы ОГПУ не обращали должного внимания на угрозы и не делали из этого соответствующих оперативных выводов. Отмечались случаи, когда информаторами фиксировались угрозы кулачества расправой советским работникам, а по этим случаям, несмотря на имеющихся свидетелей публичных угроз, не принималось мер немедленного ареста и следствия, а в некоторых случаях такие сообщения передавались прокуратуре для принятия мер. Это обстоятельство свидетельствовало об уклонении органов ОГПУ от своих непосредственных обязанностей.

Следующими недостатками отмечалось медленное прохождение дел по кулацкому террору, затягивание следствия и недостаточные репрессии. Зафиксировано было несколько случаев, когда участники террористических актов, приговоренные к высшей мере наказания, замененной 10 годами заключения, через год уже находились на свободе и являлись организаторами и вдохновителями новых террористических выступлений против советского актива деревни.

Отмечалось чрезмерное увлечение показательными процессами, когда гласное разбирательство этих дел большого общественного значения не имело.

ОГПУ предложило усилить борьбу с этими преступлениями. Для предупреждения террористических актов предлагалось добиться лучшего выявления лиц с такими наклонностями и их вдохновителей. Если проверкой или свидетельскими показаниями устанавливалось серьезное значение угрозы, должен был производиться немедленный арест этих лиц. По всем случаям террора необходимо было принимать немедленные оперативные меры в зависимости от социального положения и степени преступления, совершенного виновниками.

Следствие по всем террористическим выступлениям и политическому хулиганству предлагалось сосредоточить исключительно в органах ОГПУ, добиваясь наиболее быстрого рассмотрения дел. Во всех случаях наложения мягких приговоров принять соответствующие меры к их опротестованию, сообщая об этом в ОГПУ. Все дела по террористическим актам предлагалось направлять по соглашению с директивными организациями для внесудебного разбора в Коллегию ОГПУ, за исключением тех дел, общественное значение которых было неоспоримо, и которые при проведении гласного или показательного процесса могли сплотить советскую общественность деревни и завоевать симпатии широких слоев крестьянства.

По всем делам, по которым виновники не были обнаружены, предлагалось продолжать агентурную разработку до окончательного результата. О фактах террора предлагалось немедленно сообщать внеочередными сообщениями[50].

В докладной записке ИНФО ОГПУ от 4 октября 1928 г. приводится таблица о масштабах террора по отдельным районам Союза с 1 января 1924 г. по 1 сентября 1928 г.

**) В цифры по Центру и Поволжью с момента районирования не включены данные по ЦЧО, СВО и НВК.

**) В таблицу входят систематические угрозы и анонимки.

В 1926 г. органами ОГПУ было зарегистрировано 110 убийств, в 1927 г. – 80, а за 8 месяцев 1928 г. – 81. Выросло количество поджогов, за 8 месяцев было их зарегистрировано 122 (в 1927 г. их было – 78). Наиболее массово это проявилось в Сибири, Украине и Поволжье. Широкое распространение имели угрозы, их число из года в год увеличивалось. Если в 1926 г. было зафиксировано 240 угроз, в 1927 г. – 430, то в 1928 г. – 511.

Резкий рост террора в 1928 г. находил себе объяснение в общем росте антисоветской активности кулачества в связи с проводимыми мероприятиями по усилению хлебозаготовок в 1927–1928 гг. и в связи с обострением продовольственных затруднений[51].

3 января 1929 г. Политбюро ЦК, рассматривая вопросы комиссии по политотделам, предложило НКЮ обеспечить максимальную быстроту осуществления репрессий в отношении кулацких террористов[52]. На следующий день зампред ОГПУ Г.Г. Ягода предписал местным органам безопасности все дела кулацкого террора в деревне, как законченные, так и находящиеся в следственном производстве, передать немедленно в соответствующие суды. При этом он просил оказывать прокуратуре и судебным инстанциям всяческое содействие, как в быстрейшей постановке этих дел, так и в своевременном сообщении о совершенных терактах в деревне. Кулацко-террористические дела ни в коем случае нельзя было истолковывать как бандитские[53].

В письме ЦК ВКП(б) от 8 января 1929 г. № 906/сс отмечалось, что рост социалистического строительства и связанное с ним обострение классовой борьбы в деревне вызывали подъем антисоветской активности кулацких элементов. Учитывая то, что ряд местных партийных организаций обратился в ЦК ВКП(б) с просьбой принять меры для защиты партийно-советских работников от кулацких контрреволюционных вылазок, было принято решение дать решительный отпор проявлениям кулацкого террора и обеспечить низовым работникам нормальные условия работы.

С этой целью ЦК предложил всем организациям:

«1. Обеспечить максимальную быстроту расследования дел по кулацким террористическим актам с быстрым осуществлением репрессий в отношении преступников, с применением к ним самых суровых мер наказания в судебном порядке. При этом необходимо тщательно отделять убийства на личной почве от случаев политических убийств, организуемых кулачеством.

2. Избегая раздувания в печати и слишком частого помещения сообщений о террористических актах кулачества, следует опубликовывать в печати эти факты с одновременным (или в ближайшее время) опубликованием сообщения о репрессиях советской власти за эти акты.

3. Использовать судебные процессы этого рода для мобилизации общественного мнения бедноты, батрачества и середняков против кулачества для организации систематического отпора всяческим проявлениям кулацкого наступления.

4. Центральный Комитет возложил на Наркомюсты выполнение этих директив, а на комиссию по политическим делам – контроль и наблюдение за тем, чтобы директивы ЦК строго проводились в жизнь судебными и прокурорскими органами»[54].

В дополнение к вышеуказанному письму ЦК председателем ОГПУ В.Р. Менжинским было дано указание полномочному представителю ОГПУ по Северо-Кавказскому краю Е.Г. Евдокимову об осторожном применении высшей меры наказания в деревне за террористические акты. Только при полной доказанности преступления дела должны были направляться в суд.

Менжинский писал, что никакого ограничения прав в смысле следствия по делам о кулацком терроре не имеется. Эти меры вводятся из-за того, что некоторые ПП начали производить массовые аресты и предполагали заодно произвести чистку деревни, арестовывая по тысяче и более человек сразу.

Далее он писал: «Если террор, несмотря на жестокую судебную репрессию, будет расти, может получиться необходимость пустить в ход и репрессии ОГПУ. Но для этого потребуется пересмотр вопроса. Сейчас оперативный подход при раскрытии и направлении этих дел должен быть приблизительно такой, какой имел место при применении мер ОГПУ при хлебозаготовках. Совершенно ясно, что всякие контрреволюционные, шпионские, белогвардейские, бандитские группировки преследуются во внесудебном порядке и проводятся через Вашу тройку. Здесь требуется только наше утверждение. Дела кулацкого террора, по которым Вы будете вести следствие, передавайте прокурору, считайтесь с необходимостью последующей передачи этих дел Политкомиссии в Москве и следите за быстротой продвижения и применением соответствующих репрессий. Необходимо иметь в виду, что судебные власти предупредить теракты своевременной ликвидацией террористических группировок не могут. Это Ваша задача и по таким делам Вы ведете расследование. Если таких дел окажется у Вас много, и они не будут подходить под другие статьи УК РСФСР белогвардейщина, шпионаж и т. д., то эти дела тоже передавайте прокурору для Политкомиссии в Москве и последующего рассмотрения в суде. Споры о размерах террора будут происходить именно по последним делам. А за 1928 г. установленных случаев совершенного террора оказалось, по нашим сведениям, всего 194, а у НКЮ вдвое меньше. При таком количестве дел, ОГПУ конечно пускать в ход не приходится»[55].

Таким образом, ранее доложенная цифра случаев терроризма за восемь месяцев 1928 г. значительно уменьшилась, по всей видимости, это связано расширительном толковании объективной стороны терроризма.

Необходимо отметить, что согласно циркуляру № 155003 от 24 января 1929 г. ОГПУ серьезное внимание уделялось оперативным разработкам крестьянских газет. Одновременно с проверкой старых агентурных и следственных дел тщательно разрабатывались все информационные и агентурные данные относительно тенденций к созданию крестьянских союзов, организаций и объединений[56].

Таким образом, органами государственной безопасности целенаправленно проводилась работа по вскрытию и ликвидации таких организаций. Создание крестьянских союзов явно не приветствовалось.

Обстановка в деревнях продолжала «накаляться», после неурожая 1928 г. крестьяне отказывались сдавать хлеб для экспорта, причем уже авансированного в счет будущих поставок. Это не могло не вызвать силового давления на сравнительно зажиточное крестьянство.

На объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) в апреле 1929 г. Сталин отметил, что метод хлебозаготовок не дает возможность мобилизовать трудящиеся слои деревни против кулачества для их выполнения.

Сталин обвинил кулаков в препятствовании хлебозаготовкам. Рассматривая кулака как основную классовую силу, заинтересованную в срыве этих планов, ноябрьский (1929 г.) Пленум ЦК ВКП(б) потребовал усилить борьбу против капиталистических элементов деревни, развивать решительное наступление на кулака, пресекать его попытки пролезть в колхозы. Иначе невозможно было сломить нежелание среднего крестьянства идти в колхоз, изменить «собственническую» психологию мужика и обобществить сельское хозяйство на деле. Идеология коллективизации, раскулачивания и кулацкой ссылки стала центральной политической кампанией большевиков. К ее практической разработке ЦК ВКП(б) приступил в декабре 1929 г., когда Сталин провозгласил переход от политики ограничения «эксплуататорских тенденций» кулачества к политике его ликвидации как класса. Районами сплошной коллективизации стали основные зернопроизводящие районы страны.

Принудительная коллективизация крестьянских хозяйств превратилась в одно из крупнейших политических преступлений в истории страны. Тем не менее V съезд Советов СССР 22 мая 1929 г. одобрил политику правительства в области социалистической реконструкции сельского хозяйства.

Часть крестьян, спасаясь от репрессий, уезжала работать на индустриальные стройки. Деревня, лишившаяся большого количества рабочих рук, стала приходить в упадок. Это было вызвано также и перекачкой средств из сельского хозяйства в промышленность через государственный бюджет.

23 сентября 1929 г. ОГПУ, констатируя недостаточное развертывание оперативных мероприятий полномочными представительствами по хлебозаготовкам, предложило усилить применение репрессивных мер по высылке зажиточных кулацких слоев, уклонявшихся от выполнения заданий по хлебозаготовкам, и злостных спекулянтов.

15 января 1930 г. ОГПУ были подведены предварительные итоги борьбы с контрреволюцией на селе в 1929 г. Сообщалось, что были ликвидированы 7305 контрреволюционных организаций, арестовано 95 208 человек. Следствие было закончено по 6221 контрреволюционному образованию, по 81 205 человек.

Если в 1926–1927 гг. массовых выступлений было зарегистрировано 63, в 1928 г. – 709, то в 1929 г. их уже насчитывалось 1190.

Все более четко вырисовывался антисоветский характер большинства массовых выступлений, которые активизировались в июне, октябре и ноябре 1929 г. Рост массовых выступлений в эти месяцы шел в основном за счет возрастания числа выступлений на почве хлебозаготовок. Серьезное значение на протяжении всего 1929 г. имели выступления на религиозной почве, в связи с закрытием церквей.

В период хлебозаготовок органами ОГПУ в деревне было ликвидировано 137 контрреволюционных организаций, арестовано 4462 человека; контрреволюционных группировок – 3464, арестовано 20 922 человека, кроме того, 23 684 одиночек.

Отмечалось, что в условиях пребывания в деревне различных контрреволюционных лиц из числа бывших главарей банд, офицерства, атаманов, руководителей белого повстанческого движения и др. происходило их сращивание с кулацко-белогвардейскими элементами деревни, что представляло собой серьезную опасность для власти[57].

Постановление ЦК ВКП(б) от 5 января 1930 г. «О темпе коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству» устанавливало сроки завершения коллективизации. Основной формой колхозного строительства постановление признало сельскохозяйственную артель.

Диктат сверху, постоянная угроза быть обвиненными в причастности к «правым уклонистам» из-за недостаточно решительных действий толкали местных работников на применение насилия к крестьянам, не желающим вступать в колхозы. Под давлением из Москвы местные руководители в начале тридцатых годов приступили к массовому насаждению колхозов. В местностях, объявленных «районами сплошной коллективизации», в колхозы согнали почти всех крестьян. В это время массовые репрессии обрушились не только на относительно зажиточную часть деревни, но и на тех крестьян, которые противились вступлению в колхозы.

Крестьяне стали сокращать посевы, резать скот. Это подтолкнуло сталинскую группу к еще более радикальным действиям. Постановление ЦК ВКП(б) «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации» от 30 января 1930 г. санкционировало ужесточение репрессий. Принятым постановлением в районах сплошной коллективизации отменялось действие закона об аренде и применении наемного труда и предписывалось конфисковывать у кулаков этих районов средства производства, скот, хозяйственные и жилые постройки, предприятия по переработке продукции, продовольственные, фуражные и семенные запасы. Полномочным представительствам ОГПУ было предложено усилить применение репрессивных мер по высылке зажиточных кулацких слоев, уклонявшихся от выполнения заданий по хлебозаготовкам, и злостных спекулянтских элементов. При этом дела, требующие немедленных репрессий, по согласованию с областными, краевыми комитетами могли рассматриваться во внесудебном порядке.

Во исполнение постановления был издан приказ ОГПУ № 44/21 от 2 февраля 1930 г., который провозгласил, что в ближайшее время кулаку, особенно его наиболее богатой и активной контрреволюционной части, должен быть нанесен сокрушительный удар. Поставленные задачи должны были осуществляться при безусловной поддержке батрацко-бедняцкой и середняцкой массы. Мероприятия органов ОГПУ должны были разворачиваться по двум направлениям. Это немедленная ликвидация контрреволюционного кулацкого актива и массовые выселения (в первую очередь из районов сплошной коллективизации и погранполосы) кулаков и их семейств в отдельные северные районы СССР с конфискацией их имущества.

При ПП ОГПУ создавались тройки, с представителями крайкомов ВКП(б) и прокуратуры. Состав троек предварительно должен был высылаться на утверждение в Коллегию ОГПУ. Планировалось быстрое проведение следствия по возбужденным делам и их рассмотрение во внесудебном порядке – в организуемых тройках.

Для организации бесперебойной отправки выселяемых создавались сборные пункты. При отправке их в другое место жительства им разрешалось брать с собой имущество и продовольствие в пределах установленной нормы. Причем в обязательном порядке предлагалось брать топоры, пилы, лопаты, плотницкие инструменты, по возможности хомуты и шлеи, а также продовольствие из расчета на месяц, общим весом не более 5—30 пудов на семью.

Установленные сроки операции по выселению по разным регионам были свои. Так, по СКК, СВК, НВК устанавливалось – 10 февраля; по УССР, ЦЧО – 15 февраля; по БССР – 1 марта 1930 г. В соответствии с этими сроками планировалась и отправка выселяемых с 15 февраля по 5 марта 1930 г.

Количество выселяемых и места выселения были заранее распределены. В первую очередь выселяли 14 тысяч человек на Урал, в Казахстан, в Северный край, Сибирь. Во вторую очередь планировалось выселение из Ленинградской области – 6 тысяч человек; Татреспублики – 4 тысячи; из Башреспублики – 5 тысяч; из Крыма – 3 тысячи в Северный край. Из Московской области – 15 тысяч человек в Сибирь. Из Западного края – 7 тысяч на Урал. Из Ивановской области и из Нижегородского края по 5 тысяч человек в Казахстан и т. д.[58]

К октябрю 1930 г. было выселено 115 231 семей, в 1931 г. – 265 795 семей. За два года, соответственно, 381 тысяча семей. Часть кулацких семей (200–250 тысяч) успела самораскулачиться. Общее число высланных в 1932 г. составляло не менее 100 тысяч. Кроме того, 400–450 тысяч семей, которые должны были расселяться отдельными поселками в пределах краев и областей прежнего проживания (третья категория), после конфискации имущества и разных мытарств в массе своей ушли из деревни на стройки и в города. В сумме получается около миллиона – миллиона ста тысяч хозяйств, ликвидированных в ходе раскулачивания[59].

21 марта 1930 г. Л.М. Заковский из Новосибирска сообщил Г.Г. Ягоде о том, что за пятидневку отправлено на север 2393 кулацких хозяйств, против 3852 в предыдущую. Всего выселено 12 695 хозяйств или 42,3 % от планировавшегося числа. Кроме того, было подготовлено к отправке еще 6182 хозяйств. Таким образом, выселение по второй категории по его подсчетам составит 18 877 хозяйств или 62,9 %.

Подготовительные мероприятия по внутриокружному расселению не проводились, хотя краевыми организациями было принято решение выселить только из районов сплошной коллективизации не меньше 60 % населения. Коллективизировано было 53 % населения, но, по мнению Заковского, эта цифра нереальна, так как не учитывались значительные выходы и даже распады некоторых колхозов.

Перегибы и извращения по коллективизации и ликвидации кулачества не прекращались. В погоне за процентом коллективизации в ряде мест давались установки: «не коллективизировав, не возвращайтесь», «мы тридцать человек расстреляли отказавшихся вступить в коммуну, не запишетесь – вам то же будет» и др. Для большего воздействия на сопротивляющихся работники мест подвергали крестьян различным угрозам, вызывая их ночами в Советы, самовольно забирая у крестьян продукты, скот и др.

При экспроприации кулачества продолжали иметь место случаи полного изъятия имущества, в том числе нескольких граммов лука, перца, детских сосок, варенья. Практиковалось изъятие хорошей одежды и замена ее рваньем. В ряде мест раскулачивание сопровождается издевательством, избиением, инсценировкой расстрела. Отмечались случаи мародерства, так, в Славогородском округе зафиксирован случай дележа экспроприированного имущества, при котором два коммуниста на этой почве переругались.

Сбор семфондов в ряде мест сопровождался поголовными обысками, вызвав у крестьянства мнение отбора всего хлеба. В результате отмечены массовые случаи зарывания зерна.

По ряду округов колхозы переживали кризисное положение с продовольствием и с кормами. В Омском округе зарегистрирован случай употребления в пищу колхозником собаки. Усилился падеж скота.

Отмечалось вредительство. Так, кулак Мозговой не использовал кредиты на постройку утепленного скотного двора, на закупку корма. В результате пало 333 головы скота.

За пятидневку увеличились случаи выхода из колхозов, до 7978 хозяйств, против 2359 предыдущих. Кроме этого, распалось 8 колхозов. По нескольким селениям в стопроцентно коллективизированных селах остались лишь десятки колхозников, преимущественно коммунистов. Выход в большинстве случаев сопровождался самовольным уводом скота, разбором другого имущества. За 20 дней марта вышло из колхоза 21 406 хозяйств.

В связи с продовольственным кризисом усиливались отрицательные настроения среди рабочих. Отмечались недовольства жестокостью по отношению к кулачеству в части их переселения зимой с семьями, полураздетыми и не обеспеченными продовольствием.

Со стороны некоторых командированных из Ленинграда рабочих в сибирскую деревню отмечены факты халатного отношения к работе, систематического пьянства, разврата, панических настроений, неверия в колхозы. В Барнаульском округе один рабочий пытался покончить жизнь самоубийствам, другой послал письмо ЦК с просьбой отзыва обратно.

Продолжался рост антисоветских проявлений. За пятидневку было отмечено 18 массовых выступлений, с числом участников около 3000 чел., которые были направлены против коллективизации, против выселения кулачества, с требованием выдачи хлеба; сопротивление вывозу из деревни семфондов. Отмечено 8 терактов, распространения 45 листовок с призывом к вооруженному восстанию. Убито повстанцев 150 чел., захвачено в плен 174.

С начала кампании в регионе было ликвидировано 23 организации, арестовано 794 чел., по 512 группировкам 3784 чел., одиночек 6046 чел., за попытку продажи имущества 407 чел., за бегство с местожительства 611 чел., всего 11 642 человек[60].

Естественно, все эти проявления насилия не могли не вызывать в крестьянской среде ответных мер отпора, в том числе и с оружием в руках.

В январе 1930 г. ОГПУ зарегистрировало по СССР 402 массовых выступления, в феврале – 1048, а в марте – 6528.

ОГПУ был проведен анализ уточненных данных антисоветских проявлений на селе за 1929 г. и январь – апрель 1930 г.

Всего за 1929 г. было зарегистрировано 9137 терактов. По видам террор распределялся следующим образом: убийств – 978, ранений – 552, покушений на убийство – 1581, избиений – 2745, поджогов – 3021, разгромов – 38, прочих видов имущественного вредительства – 222.

Из общего числа терактов за год – 3986 имели место на почве хлебозаготовок, 3049 – в связи с активной борьбой с кулачеством вообще. Наметился значительный рост числа терактов на почве коллективизации – 891 случай за год.

Некоторое сокращение террористической деятельности кулачества после наибольшего оживления хлебозаготовительной кампании (ноябрь – декабрь 1929 г.) сменилось новым ростом террора с января 1930 г. Рост террора обострился в основном из-за развернувшихся мероприятий по коллективизации.

В январе 1930 г. было зарегистрировано 750 терактов, в феврале – 1349, в марте – 1751. За апрель данные охватывали по основным районам лишь первую десятидневку и составляли 515 терактов.

Число поджогов, произошедших в 1929 г., еще более возросло в январе – апреле 1930 г. Если за весь 1929 г. из общего числа 9137 терактов был зарегистрирован 3021 поджог, то за январь – апрель 1930 г. из 4365 терактов – 1883 поджога. Поджигались в основном колхозные постройки и дома колхозников и активистов по коллективизации.

Таким образом, из 4365 терактов 2527 были направлены фактически против активистов по коллективизации и лишь 848 – против работников советского аппарата. Подожжено было имущества колхозов и общественных организаций 980 раз, из них колхозных построек – 770.

Вслед за спадом массовых волнений по ряду районов, особенно по ЦЧО и Украине, наметился дальнейший рост числа терактов[61].

В связи с упорным сопротивлением кулацкого элемента в период хлебозаготовок органами ОГПУ были проведены массовые операции, которые, по словам руководства, в целом дали положительный результат. В связи с этим принимались энергичные меры по окончанию следственных дел и разгрузке от арестованных мест заключения. Следствие должно было быть направлено исключительно против, антисоветских элементов деревни, стремясь к всестороннему выяснению политического характера деятельности, как отдельных антисоветских лиц, так и группировок. К более обстоятельному вскрытию состава преступления в делах по террору, поджогам и вредительству, требующих более суровых мер наказания к вдохновителям и идеологам этих дел.

Вместе с тем признавалось, что органами ОГПУ были допущены ошибки в отношении арестов середняков и даже бедноты. При следствии и рассмотрении этих дел репрессии рекомендовалось применять в крайних случаях, сведя их до минимума, вплоть до освобождения[62].

2 марта газеты опубликовали известное письмо Сталина «Головокружение от успехов», в котором он обвинил местных руководителей в «перегибах» при проведении коллективизации. ЦК ВКП(б) опубликовал в середине марта 1930 г. постановление «О борьбе с искривлениями партлинии в колхозном движении». Перегибы временно прекратились. Все, кто был записан в колхозы против воли, вышли из них. Колхозное движение временно стало расти на добровольной основе.

В некоторых районах СССР в июне и июле выходы из колхозов приняли массовый характер. По неполным данным, по ЦЧО, УССР, БССР, СВК, Нижкраю, Московской и Западной областям вышло из колхозов свыше 126 000 хозяйств, развалилось более 700 колхозов. Выходы из них сопровождались массовыми волнениями, разбором имущества, сельскохозяйственного инвентаря, рабочего скота и разделом посевов. Отмечавшиеся по отдельным колхозам случаи хищения урожая значительно возросли, а по некоторым районам приняли массовый, нередко организованный характер, угрожая срывом уборочной и хлебозаготовительной компаний. При разделе колхозного имущества толпы сельских жителей, вооруженных косами, тяпками и огнестрельным оружием оказывали активное противодействие мероприятиям представителей власти, при этом не допуская арестов, отбивая арестованных, зачинщиков, подвергая арестам и избиениям низовых советских партийных работников.

Некоторые группы колхозников планировали оставаться в колхозе до окончания уборки, а затем разделить собранный урожай и выйти из колхоза.

Однако, несмотря на некоторые уступки, руководство страны не отказалось от курса на сплошную коллективизацию. Все это привело к новому обострению ситуации. Крестьянское население страны продолжило бороться с навязываемой «революцией сверху».

Особенно резкий рост крестьянского террора отмечался в марте 1930 г. Массовые крестьянские волнения прокатились по всей стране. В центр докладывались сводки о боевых действиях против восставших крестьян.

Так, 12 марта 1930 г. зампред ОГПУ Г.Г. Ягода и нач. СОУ ОГПУ Е.Г. Евдокимов информировали Сталина о восстании в Кустанайском округе Казахстана, которое возглавил бай Айжарин. Основной лозунг восставших: «Долой коллективизацию и советскую власть». 9 марта группа численностью 500–600 всадников под командованием Айжарина после непродолжительного боя под гор. Иргизом отступила. Было захвачено 15 бандитов. В этот район были направлены части РККА и отряды партактива, общей численностью около 518 штыков и 180 сабель с пулеметами. За время операции банды понесли потери: убитыми – 9; ранеными – 3; пленными – 90. Всего 102 чел.

В Читинском округе ДВК выступления отмечались в Мухоршибирском районе Бурято-Монголии и Малетском районе Читинского округа. Руководила ими кулацкая организация с центром в с. Вичура. Из общего числа около 800 участников выступления было убито – 53; захвачено – 620. Скрывшиеся повстанцы, около 100 чел., разбились на небольшие группы с намерением уйти в Монголию.

В Барабинском округе Сибири было захвачено – 700 чел.; убито – 31; ранено – 4. Восстание проходило под лозунгами: «Свержение Сов. власти, отмена притеснения крестьян, уничтожение коллективизации, свобода базаров».

В Айротии образовалось несколько банд, общей численностью около 300 человек. Банда Макарова напала на отряд пограничников с целью его уничтожения и захвата пулемета, Понеся потери, она ушла в горы.

В Бийском округе бежавшими из-под ареста кулаками были разгромлены райком, РИК и милиция. По непроверенным сведениям, в милиции и учебном пункте кулаками захвачено 200 винтовок и 3000 патронов. Был арестован местный актив – 30 человек, убито и ранено несколько уездных, партийных активистов. Бандой, возросшей до 300–400 чел., захвачено село Троицкое и село Коробейниково. В район восстания переброшены коммунистический отряд и взвод конвойной роты, общей численностью 300 бойцов. Из Новосибирска послан отряд 90 бойцов.

В Шепетовском округе Украины на почве перегибов, допущенных местными организациями при проведении коллективизации, в ряде районов округа происходили массовые выступления. Толпы, вооруженные палками, вилами, топорами и огнестрельным оружием, насчитывали 400–500 чел.

3 марта банда в 35 всадников совершила налет на с. Сморщики Антонинского района. Убит председатель колхоза и один член партии. Их трупы брошены в помещении подожженного сельсовета.

В тот же день толпа в 300 человек из сел. Бурты и Забуды разгромила сельсовет, избила членов рабочей бригады с криками «бей жидов». Захватив две винтовки, несколько наганов и охотничьих ружей, пыталась разгромить государственный кирпичный завод. Принятыми мерами достигнуто некоторое успокоение.

В Мозырском округе Белоруссии 7 марта в д. Лесковичи, Петриковского района толпа оказала противодействие выселению кулацких семейств, избив бригаду по выселению, разогнав членов сельсовета и присланный из Мозыря для восстановления порядка отряд в 15 милиционеров.

В местечке Копаткевичи 9 марта подожжены хлебный склад, кооператив и райисполком. Приняты меры по выявлению виновных.

В Армении в Ведибассарском районе Эриванского округа ушло в горы около 250 кулаков, из которых 150 были вооружены. Переговоры правительственной комиссии о возвращении ушедших результатов не дали. 6 марта группа численностью 35 человек прорвалась в Турцию[63].

12 марта 1930 г. Г.Г. Ягоде сообщалось, что в Бийском округе в селе Новикове 10 марта из-за невыдачи сахара и прекращения помола зерна 60 женщин предъявили местной власти требование о немедленной выдаче сахара и разрешения на помол. В результате выступления было подано 100 заявлений о выходе из местной коммуны.

В селе Новокомара Алтайского района 120 женщин собрались у сельсовета, требуя выписать их из колхоза, выдать обобществленный хлеб и скот. Такое же положение наблюдалось по всему Алтайскому району. В селе Алтайском 9 марта проводилось собрание по вопросу создания семфонда. Собрание сорвалось выступлением двух женщин, в результате подано 50 заявлений о выходе из колхоза.

В селе Верхубинка Бийского района 10 марта 200 женщин потребовали уполномоченного райкома прекратить ссыпку семян, убрать весы, распустить комиссию по сбору семфонда. Раздавались крики: «Мы не против соввласти, но долой коммунистов и коммунаров».

В Иркутском округе в Жигаловском районе появились листовки с призывом восстания против власти с лозунгами: «Да здравствует крестьянский союз, да здравствует Учредительное собрание»[64].

Согласно оперсводке от 13 марта 1930 г. на Северном Кавказе в Армавирском округе 10 марта восставшими численностью 40 всадников, вооруженных винтовками, револьверами и дробовиками, был занят бывший монастырь, недалеко от ст. Зеленчукская. Того же числа ими занято селение Маруховское и аул Даувус.

По данным ПП ОГПУ СК, в районе Баксанского и Чегемского ущелий продолжали скрываться остатки восставших, около 100 чел. За время операции в районе Чегема и Баксана: убито в боях – 82 чел.; ранено – 11; захвачено – 90; добровольно явилось – 252. Всего арестовано вместе с захваченными 378 чел.

В Чечне возле селения Бомут бандой в 15 человек были ограблены крестьяне, работающие по доставке леса на завод Учпромлесхоза, захвачено 9 пар быков и прочее имущество. В ночь на 11 марта бандой численностью 60 человек ограблен кооператив в селении Ачхой-Мартан.

В Казахстане участились случаи попыток ухода местного населения за границу. На участке погранзаставы Тахта, Отдельной Бахтинской комендатуры, ушло за кордон 35 семей. 2 марта предотвращена попытка ухода за кордон 100 семейств урочища Кара-Куга.

В Нижневолжском крае в районе селения Цаца, Калмыцкой области банда в 30 человек во главе с бывшим атаманом Соколенко Петром рассылала в окрестные хутора письма с предложением населению присоединиться к нему.

По данным на 11 марта банда численностью свыше 100 человек, вооруженная 50 винтовками, под командой Сайджаринова Тоха и милиционера Барых на рассвете 12 марта наступала на районный центр Малодербатского улуса, но отрядом коммунаров атака была отбита. В ряде селений бандой были проведены расстрелы. 11 марта она напала на хутор Белкин, где убито 10 человек. Вечером того же дня ею было оцеплено селение Боголюбовское. Для ее ликвидации из Сталинграда был переброшен отряд в 60 сабель.

В Сибири отмечалось увеличение количества добровольно сдающихся. 11 марта сдались: Перфильев Лаврентий – командир банды, Сафонов Иван – организатор восстания в Арак-Ирате и Перфильев Дмитрий. Того же числа обнаружен труп повесившегося главного руководителя движения в Сухоручьевском районе – Мальцева Михаила. Главарь Измайлов Александр был доставлен в ОГПУ своим отцом. Из второстепенных главарей продолжали скрываться около 10 человек. В Чите арестован главный руководитель Бичуринской организации организатор восстания – Афанасьев[65].

Из Ташкента сообщили, что 3—11 марта массовые выступления в Андижанском округе продолжились. Отмечались выступления против коллективизации в Ташкентском округе.

10 марта в кишлаке Ават Балыкчинского района толпа в 600 чел. требовала ликвидации колхозов, восстановления в правах всех лишенцев.

11 марта в кишлаке Ниян Балыкчинского района толпа в 500 чел. требовала ликвидировать колхоз, разрешить частную торговлю, возвратить изъятое у неплательщиков сельхозналога имущество, восстановить в правах лишенцев.

В Андижане толпа в 2000 человек и толпа в селении Бугарака Андижанского района 1000 человек требовали распустить колхозы, восстановить в правах лишенцев.

Того же числа в кишлаке Кара Купра Царицанского района 200 человек бросили работу по очистке арыков, явились к уполномоченному по коллективизации, заявив, что работать в колхозах не будут.

12 марта в Хорезмском округе в селении Кокуге Гаванатского района толпа в 700 чел. пыталась избить выступавшего по поводу коллективизации секретаря партячейки.

11 марта в Ташкентском округе в кишлаке Карши Верхне-Чирчикского района около 450 человек подошли к зданию РИКа. Через некоторое время к ним присоединились еще 600 жителей сельсовета Джалял. Собравшиеся требовали распустить колхозы, сельсоветы, привлечь к ответственности активистов, обобществляющих имущество, проводивших коллективизации.

В Ходжентском округе наблюдалось резкое усиление антисоветской активности, где начался массовый распад колхозов[66].

С 10 по 20 марта 1930 г. по СССР было ликвидировано 12 контрреволюционных организаций и 620 контрреволюционных группировок.

На Северном Кавказе ликвидирована повстанческая организация в сел. Куба, Нагорного округа КБАО. Организация подготовляла вооруженное выступление. Восстание было назначено на 20 февраля. Было арестовано 44 человека.

В Нижневолжском крае повстанческая организация охватила своей деятельностью ряд населенных пунктов АССР НП, Пугачевского округа, Урала и Киргизии. Восстание подготавливалось к весне 1930 г., при этом возлагались надежды на уральских казаков и на помощь иностранцев. Арестовано – 60 чел.

По Сталинградскому, Пугачевскому, Хоперскому и другим округам отмечался рост повстанческих тенденций. Там были выявлены и ликвидировались несколько повстанческих организаций.

В Центрально-Черноземной области ликвидированы кулацкие организации и группировки, возглавлявшие массовые выступления. В селах Верхняя и Старая Ташанка Борисоглебского округа им удалось спровоцировать массовое выступление до 2000 чел., направленное к срыву колхозного строительства. Арестовано – 23 человека;

Кулацкая организация в селах Александровка, Ершовка, Б. Добринка и Платовка, Токаревского района Борисоглебского округа готовила массовое выступление на религиозной почве. Арестовано – 12 человек.

По области было ликвидировано еще 49 группировок, их деятельность сводилась к срыву коллективизации, организации терактов, массовых выступлений, агитации за установление «крестьянской власти» и др.

На Урале ликвидирована организация, подготовлявшая вооруженное восстание. Она строилась путем насаждения небольших «боевых групп» в населенных пунктах, с расчетом, что «остальное население будет втянуто в процесс восстания». Ее центр находился в гор. Петропавловске. ОГПУ ликвидировало 9 боевых групп в разных населенных пунктах, с общим количеством арестованных 49 человек.

Такая же обстановка наблюдалась в Сибири, Дальневосточном крае, Татарии, Казахстане, Средней Азии, в Западной области, Белоруссии и Львовском военном округе[67].

В сообщении от 21 марта 1930 г. отмечалось, что в результате aгeнтурной разложенческой работы в отношении Шиты Истамулова добровольно явился и сдал оружие мулла Кагерманов Бакар – идеолог, организатор и непосредственный руководитель политического бандитизма в Чечне. Был арестован и доставлен в гор. Грозный один из руководителей банддвижения в Чечне Али Сайханов.

В Дальневосточном крае отмечался усиленный рост бандитизма, подготовка кулацких элементов к массовым выступлениям.

Так, в Сунчанском районе, в тайге, формировалась банда в 80 человек.

В районе села Бородинское появилась банда численностью 12 человек. 8 марта опергруппой задержаны 2 бандита, у которых отобрана японская винтовка со 105 патронами. Вечером 19 марта той же опергруппой банда была обнаружена. Не приняв боя, она скрылась в тайге. При преследовании убито 3 и задержано 3 бандита.

В Читинском округе в районе сел. Алтай Акшинекого района из бежавших кулаков организовалась банда численностью в 25 чел. Она была намерена произвести налет на погранзаставу Кыра, с целью захвата оружия и ухода в сопки.

В Якутии, по данным Якутского облотдела ОГПУ, банда численностью в 100 чел. после боя отступила.

В землянке в лесу в районе Мегинского улуса была обнаружена банда Рахматулина. Отряд войск ОГПУ и красных партизан повел наступление на землянку бандитов, но она оказалась настолько хорошо укрепленной, что огонь гранат не оказал должного действия. Попытка взять бандитов штурмом не увенчалась успехом. Отряд потерял 2-х убитыми и 4-х ранеными. Было решено выкурить бандитов огнем. Под прикрытием щитов к землянке был подвезен хворост и сено, которые были подожжены. Однако бандиты продолжали вести упорную оборону. Только на следующий день их убежище было уничтожено. Из-под развалин извлекли 7 трупов: Рахматулина, его сына и пяти сообщников[68].

Из Харькова В.А. Балицкий 21 марта 1930 г. сообщил зампреду ОГПУ Ягоде, что на 20 марта в Тульчинском округе ожидавшегося вооруженного выступления не было. Везде восстановлен порядок. В пяти районах приступили к севу. Низовой аппарат себя дискредитировал, многие работники беспробудно пьянствовали. Балицкий считал необходимым поставить перед ЦК вопрос о необходимости чистки низового аппарата округа и постановки в нескольких районах процессов за явные преступления представителей власти.

Только в селах Бабчинцы, Ветровки, Енжебировка и Филипиаловка отмечались волнения на почве коллективизации. Колхозники разбирали обобществленный инвентарь. Во все эти места брошены оперативные группы, проводящие решительную ликвидацию волнений. По всей пограничной зоне, за исключением нескольких сел Могилевского, Винницкого округов, порядок восстановлен[69]. С.В. Косиор в тот же день телеграммой поспешил продублировать Сталину это сообщение[70].

25 марта 1930 г. из Ростова-на-Дону зам. нач. ПП ОГПУ СКК П.Г. Рудь направил Ягоде следующее сообщение: «По данным на 24 марта 1930 г. по Донскому округу положение напряженное. 24 марта Мосниковским Риком под давлением населения производится в организованном порядке раздача обобществленного имущества колхозникам для индивидуального сева, в районе, коллективизированном на 100 процентов, остаются лишь карликовые колхозы. 24 марта в селе Крым толпа, созванная набатом, требовала возвращения кулаков. В Матвеево, Курганском районе с. Марфинка 23 марта толпа в 600 человек под лозунгами «не пускать колхозников в поле» организовали отряд в 9 человек, с этой целью пытались избить предколхоза. 24 марта толпа в 250 чел. осаждает Совет, пытаясь избить работников, комсомольцы колхозники разобрали лошадей. 24 марта в с. Каменно-Андрияновском и Полтавском толпа женщин в 200 чел. осаждают Совет, не дают работать колхозникам. 23 марта в с. Петровском толпа, ворвавшись в Совет, избила работников, эксцесс начался с хутора Парнова, куда с соседних хуторов стеклась толпа в 500 человек. 24 марта толпа в 150 чел. вновь осаждает Совет, отряд милиции забросали камнями. По всему району стихийно создающиеся группы выходят из колхозов с разбором имущества. В Таганрогском районе толпа единоличников на митинге колхозников с выездом в поле избила несколько колхозников, Пред. Совета и Колхоза. Единоличники решили не допускать колхозников к севу. Выслан отряд. В Чалтыро Мясниковского района настроения улучшились. В селении Головатово Азовского района колхозники и единоличники выехали в поле, под напором толпы были возвращены семена и старые наделы. Арестовано 3 инициатора, по всему району массовые выходы. В Армавирском округе сев в некоторых районах идет медленно по причинам плохого ремонта и недостатка инвентаря, истощения скота и саботажа колхозников и единоличников. Выходы в отдельных местах продолжаются. В Кубани массовые эксцессы за последние два дня резко уменьшились. Зарегистрирован один. 23 марта в ст. Путинской Горячеключевского района толпа в 1000 чел., поголовно пьяные, требовали земучастков. 24 марта эксцесс возобновился, избито несколько активистов и комсомольцев. Эксцесс локализован, проводится изъятие. Количество вышедших колхозов учесть трудно, ввиду отказа подачи официальных заявлений. Вышедшие и единоличники саботируют сев. Выезд в поле недостаточен, общеокружной выезд по нарядам 69,6 % тягловой силы 64,5 %. Угрожающее севу положение в Павловском, Каневском и Новопокровском районах, отстающим среднего процента сева по округу. В Терском округе в Воронцово, Александровском и Есентукском районах тенденции отдельных групп к выходу из колхозов увеличиваются. Всего по округу выбыло 7221, выходы незначительных размеров по отдельным селам продолжаются. 21–23 марта зафиксировано 3 массовых выступления незначительных размеров и быстро локализированных: толпы женщин в 50—100 человек требовали выходов. О ходе сева выявляются нераспорядительность правлений и неисправность тракторов: в колхозе Красный Узел из 8 тракторов работают 4, в Левокумском колхозе имени Сталина из 10 – 6 неисправных. В одиночных случаях перегибы – Бойгоры Арзгирского района. Пред. сельсовета арестовал 25 середняков и 3 бедняков с изъятием имущества за невнесение тракторных задатков. В Ставрополе Благодаренского района на почве отсутствия корма случаи прекращения сева. В александровском районе на той же почве колхозниками разбирается скот. В некоторых местах трактора и машины выходят из строя из-за плохого ремонта и изношенности. В Шахтинском округе 23 марта в Агрономовском толпа в 150 чел. с требованием ликвидации колхоза избила Предсовета. В Донецком округе сев не начинался. В ряде колхозов нет нарядов работ, бригады не организованы. Не хватает семян 90 тыс. цент., выходы из колхозов увеличиваются по причинам допущенных перегибов. По Майкопскому округу за редкими исключениями колхозники выехали в поле, в некоторых селах запахивают старые участки. 24 марта в станице Заховской, Лабинской, Тульской и Апшеронской толпы женщин от 30 до 300 чел. требовали исключения из колхоза, после разъяснений разошлись. В станице Белореченской толпа в 200–300 чел. 24 марта требовала выхода из колхоза. В Чечне антиколхозное движение ширится. Намечаемая сплошная коллективизация в Шалинском и Гудермесском округах провалилась. Большинство населения настаивает на обработке земли в старых границах. По самым крупным селениям Бачи юрт, Майортуп, Аллерой, Центорой население приступает к пахоте по старым границам, землеустройство срывается. События последних дней создают опасение распадом оставшихся колхозов. 22–24 марта в Шалинском округе женщины толпами до 150 чел. демонстрируют нежелание колхозов криками «долой колхозы». 24 марта в Пали толпа в 300 чел. избила в поле колхозников, в Автуры толпа в 500 чел. требовала ликвидации колхозов и справки для ходатайства за арестованных. В с. Агичиты и Гельдыген избито 2 активиста. В Кабарде в связи с распадом многих колхозов вопрос использования тракторов еще не разрешен, в ряде селений попытки НТО заключить договор вспашки не имели успеха. По всем округам недостаток простых и концентрированных кормов, истощенность тягла»[71].

Полномочный представитель ОГПУ ЦЧО Н.Н. Алексеев сообщил о положении в области на 28 марта. В Острогожском округе, Бобровском районе отмечались крестьянские волнения. В селе Сухая Березовка крестьянами были выставлены патрули, на мостах, связывающих части села, набросаны пни. Выходной мост частично разобрали.

В селе Коршево обнаружено убитыми 15 коммунаров. Большинство непосредственных виновников убийства арестовано.

В селе Семено-Александровское отряд коммунаров в 21 чел. и 4 конных милиционера подверглись окружению толпой в 400 человек вооруженных вилами, топорами и дубинками. По отряду из толпы были даны 6–7 выстрелов. В помещении сельсовета, в котором помещался отряд, толпой были побиты окна и двери. После предупредительных выстрелов было убито два кулака, два тяжело ранено. Толпой тяжело избит секретарь райкома комсомола и ранен в руку председатель сельсовета.

В Камерском районе с. Пилины толпа в 400 человек женщин требовала возврата кулакам отобранного имущества и вселения их в свои дома. Были попытки избиения коммуниста Ткачева.

В селе В. Икорец крестьяне требовали раздачи семфонда, избит председатель Совета.

Усманский округ: Ново-Усманский район, с. Рогачевка, толпа в 500 человек подошла к сельсовету избила присутствующих там двух делегаток и одного члена сельсовета, требуя выдачи им председателя колхоза, лозунги в толпе «сеять не пойдем, мы не колхозники» и т. д.

Россошанский округ, Воронцовский район, слобода Воронцовка. У РИКа собралась толпа в 1000 человек, требуя открытия собрания по вопросу возврата лошадей и семян. На председателя РИКа было произведено покушение и т. д.

Козловский округ: Избердеевский район, село Песковатка. Толпа в 500 человек требовала выдать семенной фонд и обобществленный инвентарь.

Троекуровский район, село Ивановское. Толпа в 2000 человек из сел Лихаревшино и Бутырки требовала открытия церкви.

Орловский округ, Новосильский район, Крестовский сельсовет, деревня Александрова. Толпа в 200 чел. потребовала гнать агитаторов, открыть церковь, выдать семена, комсомольцам и активистам угрожали расправой[72].

Согласно оперсводке о ходе операции по контрреволюционным кулацко-белогвардейским и бандитским элементам с 20 по 30 марта по всем районам СССР было ликвидировано: контрреволюционных организаций – 18; контрреволюционных группировок – 430.

На Северном Кавказе была ликвидированная повстанческая организация в Кубанском округе, возглавляемая бывшим полковником Кононенко. Она возникла в конце 1929 г. и охватила сетью своих ячеек 21 населенный пункт на территории Кубанского, Донского, Майкопского округов, Адыгеи и Черкесской области, с общим количеством участников в 90 человек. Организация строилась по принципу отдельных ячеек – пятерок. По своей политической окраске организация была монархической.

Наиболее серьезные повстанческие проявления имели место в Карачае, Черкесии и Чечне. Отдельные проявления бандитизма зафиксированы в Ингушетии, Дагестане и Кабарде.

На территории Карачай и Черкесии произошли два крупных выступления в районах Баталпашинском и Учкуланском с общим числом повстанцев около 2000 человек. Повстанцы действовали тремя основными группами, в Тибердинском и Кубанском ущельях и в районе Кисловодска. Ставилась задача захват Микоян-Шахар и Кисловодска.

В результате действий частей РККА, войск ОГПУ и опергрупп повстанцам нанесен ряд значительных ударов, однако, их группы, уйдя из аулов в горы, продолжали оказывать сопротивление.

За 10 дней они потеряли убитыми около 200 человек, ранеными около 100 и захваченными около 110 человек. В результате проведенной агитационной работы добровольно явилось 168 чел. Захвачено в боях и изъято у населения 173 винтовки, 16 револьверов и 470 единиц холодного оружия.

В Чечне с 20 по 26 марта бандиты понесли потери: убитыми 35, захваченными 58. В настроениях повстанцев имел место перелом в сторону прекращения борьбы и добровольной явки. Сдалось 223 чел. Среди них организаторы-идеологи повстанческого движения в Чечне – Донча Гаербеков, Хамид Магомедов, Баккара Кагерманов, Гануко-Мула Бакоев и др.

Активно действующих банд на территории Украины и Белоруссии не наблюдалось.

В Центрально-Черноземной области кулацкая организация в Таловском районе, Борисоглебского округа спровоцировала население села Н.-Чиглы на массовое выступление под лозунгом: «Долой колхозы, долой советскую власть». После выступления 35 членов организации были арестованы.

Однако 24 марта вновь возникли массовые выступления в селах: Тишанке, Н.-Чигле, Александровке, Красном и Шанинских 1-м и 2-м; появились листовки с призывом к восстанию. Арестовано 252 человека и т. д.

В Средней Азии отмечалась резкая активизация басмаческих элементов, организующих банды, совершающих налеты на населенные пункты с целью уничтожения совпартработников и поднятия восстания.

В Закавказье возникло широкое повстанческое движение, охватившее целые районы Армении, Нахичевани, Азербайджана, с общим числом вооруженных участников до 3000–3500 чел. Установлено, что движение возглавляется дашнаками, мусаватистами, тюркским и армянским духовенством[73].

На Украине с 25 по 28 марта по ряду округов имели место массовые выступления, в большинстве случаев на почве коллективизации. С 1 по 20 марта зарегистрировано 159 терактов, из них 115 было направлено против активистов по коллективизации. Из общего числа терактов 115 случаев относятся к поджогам, а из них 51 – к поджогам имущества сельхозколлективов.

В Центрально-Черноземной области возникли массовые выступления в Росошанском и Острогожском округах. В некоторых районах происходил массовый разбор семфонда и обобществленного имущества.

В Западной области массовый выход из колхозов продолжался почти по всем округам. По Брянскому округу выбыло из колхозов 18 400 хозяйств – 28 %, по Рославльскому 18 360 – 38 %, по Вяземскому – 36 % коллективизированных хозяйств, по Ржевскому – 51 %, по Великолуцкому – 65 %. Зарегистрировано 21 массовое выступление (из них 10 на религиозной почве)[74].

2 августа 1930 г. В.Р. Менжинский предложил местным органам ОГПУ дать исчерпывающую информацию по хлебозаготовительной кампании. Особо предлагал обратить внимание на настроение колхозников и середняцкой массы. Узнав, что хлебозаготовительная кампания находится под угрозой, 12 августа 1930 г. Менжинский направил телеграмму в местные органы с просьбой произвести широкое изъятие кулацкого элемента, пособников и укрывателей. «Примите всю совокупность мер, чтобы населению стало выгоднее бороться с бандитами, чем их поддерживать. Получение обратного результата будет свидетельствовать о плохом проведении операции. Дела арестованных надлежало быстро рассмотреть на тройке для вынесения приговоров»…

«Не бойтесь размеров операций, важен результат. Учтите, что из ваших последних донесений явствует большой рост кулацко-повстанческой и бандитской активности. Историю необходимо в кратчайший срок сломить»[75].

Из справки ИНФО ОГПУ от 22 сентября 1930 г. о террористической деятельности кулачества в период уборочной кампании за июнь – август 1930 г. следовало, что кулацкое вредительство с конца 1929 г. характеризовалось почти непрерывным ростом. Во все предыдущие годы и в первую четверть 1930 г. физический террор преобладал в общей массе террористических актов в деревне.

С апреля впервые в общей массе террористических актов преобладающее место стал занимать имущественный террор. Поджоги, как и раньше, в условиях деревни являлись наиболее эффективным способом массового терроризирования советского актива. Особенно участились поджоги имущества и хлеба работников низового советского аппарата, активной бедноты и колхозников в период уборочной кампании в ряде основных зерновых районов и по Союзу в целом.

За июнь – август по Союзу было зарегистрировано (по неполным данным за август) 908 поджогов, из них поджогов зерна и посевов – 237; поджогов имущества колхозов – 429; имущества работников низового советского партийного аппарата и активистов деревни – 197; поджогов ВИКов и сельсоветов и др. организаций – 40.

За август поджоги хлеба составляли 50 % всех зарегистрированных. Больше всего их было на Украине, где за указанный период отмечалось 314 поджогов, в том числе хлеба – 115. За период трех месяцев на Украине было сожжено до 100 000 пудов хлеба (в указанную цифру не входило количество сгоревшего хлеба от пожаров неумышленного порядка).

Поджигатели, наряду с нанесением имущественного ущерба отдельным хозяйствам, пытались уничтожить общественные запасы, поджигая склады с общественным хлебом и кормом для скота. Поджигая постройки колхозников и активистов села, кулаки иногда намеренно поджигали строения, расположенные вблизи различного рода общественных построек и складов, в расчете, что огонь перекинется и на эти последние.

В ряде случаев накануне поджогов или после них распространялись листовки, призывающие к уничтожению имущества, принадлежащего колхозам и совхозам: «Жгите колхозы, совхозы и все общественное!» (Льговский округ – ЦЧО); «Уничтожайте колхозные посевы!» (Украина – Шевченковский округ). Обычно эти листовки содержали угрозы поджога отдельным лицам, но, иногда, в целях массового терроризирования советского актива, в листовках перечислялись 10–15 фамилий местных активистов, которым под угрозой поджога их имущества и хлеба предлагалось бросить активную советскую работу.

В шифртелеграмме ОГПУ отмечалось, что в колхозе «Пламя Мировой Революции» (село Гришино Тамалинского района, НКВ) группой в течение длительного времени безнаказанно производились систематические порки колхозников за провинности, такие, как опоздания на работу и др. Был создан специальный «полевой суд», который на месте – в поле – производил расправу над колхозниками. Порке были подвергнуты также отдельные комсомольцы и в их числе – секретарь комсомольской ячейки.

Ячейки ВКП(б) и ВЛКСМ и правление колхоза подобную кулацкую расправу считали закономерной, расценивая ее как «товарищеское внушение». В результате – несколько бедняцких семей вышли из колхоза.

Во многих случаях организаторами поджогов были раскулаченные и семьи раскулаченных. Так, на хуторе Свердлово, Бобринского района (Украина), двумя кулаками, бежавшими с места высылки, был подожжен склад, в котором хранилось до 30 000 пудов хлеба. Прибежавший на пожар член колхоза Ивеленко поджигателями был убит.

Тюменский округ (Урал). В селе Зимовье мать выселенного кулака подожгла Дом колхоза. Поджогом уничтожено 17 хозяйств[76].

Кроме поджогов получили значительное распространение и другие виды имущественного вредительства: уничтожение посевов и порча инвентаря, в особенности сложных сельскохозяйственных машин, в которые вкладывались посторонние предметы. Машины выводились из строя также путем хищений отдельных частей. Общественные посевы засорялись железными и деревянными предметами, в землю набивались колышки с целью поломки жаток и косилок.

Серьезные размеры убытков от пожаров, понесенные колхозами, в значительной мере были обусловлены совершенно неудовлетворительной постановкой во многих колхозах охраны имущества вообще и противопожарной охраны в частности.

Всего в 1930 г. ОГПУ зафиксировало 13 754 массовых выступления. Данные о количестве участников – почти 2,5 млн человек – имелись по 10 тыс. восстаниям[77].

Удержать ситуацию под контролем правительству удалось только при помощи государственного террора. Сотни тысяч крестьян были отправлены в лагеря и трудовые поселения в Сибирь и на Север. В 1930 г. было приговорено ОГПУ к расстрелу 20 201 человек. В 1930–1931 гг. было выселено с отправкой на спецпоселение более 1 800 000 человек.

Провалы в социально-экономической политике вынудили партийное руководство искать виновных за срывы темпов коллективизации.

В это время многие представители сельскохозяйственной интеллигенции, инженерно-технические специалисты, ученые критически оценивали проведение этих реформ. Сталину необходимо было в короткий срок «притушить» распространение этого «негатива» в отношении руководителей партии и правительства. Для этого подходил проверенный способ – репрессии в отношении критиков. Это должно было играть и роль предупредительного сигнала для других.

Первоначально партийное руководство переложило вину за срывы темпов коллективизации на «вредителей» из числа «классовых врагов». Документы свидетельствуют, что именно в начале 1930-х гг. начинается кампания по борьбе с вредительством в сельском хозяйстве страны. Выявление вредительства в сельском хозяйстве началось с Центральных учреждений Народных комиссариатов земледелия СССР и УССР.

В начале года, 11 января 1930 г., ГПУ Украины сообщило И.В. Сталину о фактах, указывавших на явное неблагополучие в работе Народного комиссариата земледелия УССР, его периферийных органов и научных учреждений. В результате следственных действий были выявлены факты, подтверждающие наличие в аппарате Наркомзема вредительской группы. Их преступная деятельность приводила к извращению директив партии и тормозила развитие сельского хозяйства. Наряду с этой группой была раскрыта «украинско-шовинистическая вредительская группа» деятелей агрономии, которая влияла на большинство научных учреждений Наркомзема и, в значительной мере на периферийный аппарат, в особенности на Правобережье. Захватив руководящие посты в аппарате, вредительская группа якобы занималась дискредитацией мероприятий партии и правительства путем систематического их извращения[78].

Вслед за этим, через два дня, 13 января заместитель председателя ОГПУ Г.Г. Ягода сообщает И.В. Сталину о вредителях в сельском хозяйстве, распространивших свое влияние на центральные и периферийные учреждения и предприятия. Согласно его докладу, организация являлась массовой, ее представители имелись в районах. Личный состав состоял, главным образом из бывших кадетов, монархистов, бывших белых офицеров, чиновников и др.[79]

В феврале 1930 г. вновь из Украины пришли сообщения о вредительстве в Наркомземе УССР и его периферии, в опытных сельскохозяйственных учреждениях, в Госплане, Укрсельбанке и низовых звеньях кредитной кооперации. В число главарей организации входил кандидат в члены партии Резников – бывший член коллегии Наркомзема, позже директор Института земледелия при Всесоюзной академии наук[80].

Согласно докладным запискам, политическая установка вредителей была направлена против колхозов, совхозов, за возрождение мелких и крепких индивидуальных хозяйств. Было установлено, что политическая платформа, на которой сошлись члены контрреволюционной организации, в основном сводилась к борьбе с диктатурой пролетариата и мобилизации для этой цели «класса кулаков». Преступная деятельность идеологов кулачества облегчалась тем, что командные высоты в центральном аппарате Наркомзема, его научных и опытных учреждениях, периферийных органах были под их контролем. На командные посты по наркомземовской линии организация легко ставила своих людей, используя с этой целью Всеукраинское агрономическое общество (ВАО).

В январе – феврале 1930 г. дело «Контрреволюционной вредительской организации в сельском хозяйстве Украины» была завершено. 46 специалистов сельского хозяйства в июне 1930 г. были осуждены чрезвычайной сессией Верховного суда УССР к различным срокам лишения свободы.

Согласно документам, кампания по борьбе с вредительством в сельском хозяйстве была более продолжительной, по сравнению с проводившимися кампаниями в промышленности. Она была организована не на пустом месте, акты вредительства действительно были. Однако раскрытие крупных контрреволюционных организаций органами ОГПУ, иногда даже со связями в других регионах страны, вызывает большие сомнения.

Дела по борьбе с вредителями в сельском хозяйстве для масштаба страны были явно мелковаты. Требовалось придумать нечто большее, уже во всероссийском масштабе. В связи с этим начинается фабрикация процессов «Промпартии», «Союзного бюро ЦК меньшевиков» и дела ЦК «Трудовой Крестьянской партии», ход расследования которых стал широко освещаться в прессе.

В ноябре 1930 г. газета «Известия» опубликовала обвинительное заключение по делу «Промпартии». Было указано, что за истекшие два года ОГПУ раскрыт ряд вредительских организаций, действовавших под руководством единого руководящего центра. Материалы по делу «Промышленной партии» или «Совета Союза инженерных организаций» подтверждали, что она объединяла отдельные вредительские организации по различным отраслям промышленности. Кроме того, сообщалось, что «Промпартия» действовала «не только по указаниям международных организаций бывших русских и иностранных капиталистов, но и в связи, и по прямым указаниям правящих сфер и генерального штаба Франции по подготовке вооруженного вмешательства и вооруженного свержения советской власти…»[81].

Руководству ВКП(б) требовалась аналогичная крестьянская организация со своими филиалами по всей территории Советского Союза, а также со связями с заграницей. Последовали аресты будущих членов т. н. «Трудовой Крестьянской партии». Первоначально преследовалась цель обвинить их в связи с «правыми», однако получить признание о сговоре с лидерами правого крыла ВКП(б) не удалось. Обвинения во вредительской деятельности членов этой контрреволюционной вредительской партии тоже были неубедительны. Как могли быть идеологические разногласия с большевиками стать вредительством? Могла ли пропаганда своих взглядов в выступлениях или обнародование своих идей в статьях и книгах быть вредительством? Затем последовало обвинение в политическом сотрудничестве с иностранными подданными и в поддержке планировавшейся иностранной интервенции и др. В конце концов ОГПУ вынудила арестованных ученых-аграрников признать существование массовой централизованной политической организации. Таким образом, поставленную ВКП(б) задачу органы государственной безопасности выполнили, виновные в развале сельского хозяйства были установлены.

Июньский 1931 г. Пленум ЦК ВКП(б) констатировал завершение коллективизации, но только в основных зерновых районах.

Нараставший кризис вновь заставил правительство пойти на некоторые уступки. В мае 1932 г. был объявлен новый план хлебозаготовок на 1932–1933 гг., который был чуть ниже реального объема заготовок 1931–1932 гг. План также предусматривал сокращение поставок колхозов за счет совхозов. Постановление от 20 мая разрешало крестьянам и колхозам после выполнения государственных поставок продавать их продукцию по ценам, которые складывались на рынке (ранее государство пыталось фиксировать цены). Цель подобных решений, была ясна. Продразверстка и централизованное снабжение довели страну до голода, и, вспомнив о годах нэпа, сталинское руководство пыталось обратиться к личной заинтересованности крестьян.

Эти сами по себе полезные меры были, однако, непоследовательными и запоздалыми. Новый урожай не принес облегчения. Поразившая страну сильнейшая засуха 1931 г. и бесхозяйственность при сборе урожая привели к значительному снижению валового сбора зерновых. Голод поразил Нижневолжский край, Украину и Казахстан. В 1932–1933 гг. от него, по приблизительным подсчетам, умерло 3,5–4,5 млн человек.

13 апреля 1932 г. Политбюро ЦК ВКП(б) рассмотрело вопрос о хищении продовольственных и промышленных товаров и поручило комиссии в составе Вышинского, Крыленко, Ягоды, Акулова и Агранова представить в ПБ проект организации от 5 до 10 процессов в разных местах СССР, руководствуясь тем, чтобы, считая организаторов хищения хлеба и товаров врагами народа, приговорить их к высшей мере наказания, особенно виновных в хищениях коммунистов. Остальных участников хищений предлагалось приговаривать к концлагерям на большие сроки, причем попавшим за хищения коммунистам наказание усиливалось[82].

Знаменитое постановление правительства от 7 августа 1932 г. «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укрепления общественной (социалистической) общественности» на органы ОГПУ возложило расследование случаев хищения, порчи или уничтожения колхозного и кооперативного имущества.

В отношении кулаков, как принятых в колхоз, так и находящихся вне колхоза, организовавших или принимающих участие в хищениях колхозного имущества и хлеба, применялась высшая мера наказания без послабления. В отношении трудящихся единоличников и колхозников, изобличенных в хищении колхозного имущества и хлеба, должно было применяться десятилетнее лишение свободы. При отягчающих вину обстоятельствах должна была применяться высшая мера наказания. В отношении председателей колхозов и членов правлений, участвующих в хищениях государственного и общественного имущества, также применялась высшая мера наказания, и лишь при смягчающих вину обстоятельствах – десятилетнее лишение свободы.

Дела о хищениях колхозного имущества были изъяты из подсудности сельских общественных и колхозных товарищеских судов. В ведении сельских общественных и колхозных товарищеских судов оставались лишь дела о преступлениях против личной собственности колхозников и единоличников. Дела о преступлениях, подпадающих под действие постановления от 7 августа, подлежали рассмотрению на тройках ПП, с утверждением приговоров троек Коллегией ОГПУ. В тех случаях, когда по политическим соображениям было целесообразно рассмотрению того или иного дела в открытом суде, ПП ОГПУ передавали эти дела в местные судебные органы. Предлагалось дела о преступлениях, предусмотренных постановлением правительства от 7 августа, расследовать в течение месяца[83].

Разрушение основных производительных сил деревни, полная дезорганизация и спад производства, бегство в город и массовая гибель основного производителя сельскохозяйственной продукции – крестьянина, связанная с репрессиями, депортациями, голодом, болезнями и непосильным трудом, вынудила руководство ВКП(б) искать выход из создавшегося положения. В январе 1933 г. на Объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) была констатирована ликвидация кулачества и победа социалистических отношений в деревне. Решением Пленума были созданы Политотделы МТС как чрезвычайные органы Коммунистической партии, наделенные полномочиями политических, хозяйственных и карательных органов. Последовала вторая волна репрессий против крестьянского населения страны, которая смогла навести относительный порядок на селе, вынудив крестьян подчиниться решениям ВКП(б). Путем репрессий, бесчеловечного отношения к людям партийным органам и органам государственной безопасности удалось провести коллективизацию сельского хозяйства страны.

* * *

Сельское хозяйство страны, подорванное Первой мировой и Гражданской войнами, к 1927 г. удалось восстановить, однако быстрый рост индустриальных центров, увеличение численности городского населения вызвали огромный рост потребности в хлебе. Для обеспечения хлебозаготовок власти во многих районах СССР вынуждены были вернуться к заготовкам на принципах продразверстки.

По замыслу Сталина, крупные промышленные зерновые хозяйства могли бы «разрешить хлебные затруднения» и избежать трудностей с обеспечением страны необходимым количеством товарного зерна. В связи с этим, 1 августа 1928 г. было принято Постановление ЦИК и СНК СССР «Об организации крупных зерновых хозяйств». 7 ноября 1929 г. в газете «Правда» была опубликована статья Сталина «Год Великого перелома», эта статья стала отправной точкой проведения «сплошной коллективизации». Немного позже, 30 января 1930 г., Политбюро ЦК ВКП(б) приняло директиву «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в сплошной коллективизации», ее принятие повлекло за собой массовые и еще более жестокие репрессии. В начале 1930-х годов административно-командная система стала охватывать все стороны деятельности создаваемых совхозов и колхозов, основными хозяевами в которых стали партийные и советские органы.

Организованное ОГПУ следствие по делу «Трудовой Крестьянской партии» преследовало цель предупредить возможное политическое блокирование различных оппозиционных течений в аграрно-экономическом блоке, оно явилось важным этапом сталинского наступления на аграрно-экономическую оппозицию.

Глава II. Центральный комитет «Трудовой Крестьянской партии»

С помощью мощного агентурно-осведомительного аппарата органы ОГПУ несомненно знали о существовании различных групп интеллигенции из числа бывших членов меньшевистской партии, эсеров и др., периодически собиравшихся и обсуждавших перспективы развития политической системы и планы экономических преобразований в Советской России.

В середине года органы ОГПУ арестовали большинство членов различных кружков, типа «Лиги наблюдателей», упоминавшейся выше, и начали формировать из них группы обвиняемых, которые позже пройдут по трем делам: «Промпартии», «Союзного бюро ЦК РСДРП(м)» и «Трудовой Крестьянской партии».

Первое сообщение о «ТКП» появилось 17 июня 1930 г. Заместитель председателя ОГПУ Г.Г. Ягода и помощник начальника Экономического управления ОГПУ М.И. Гай доложили И.В. Сталину о деятельности контрреволюционных и вредительских организаций в сельском хозяйстве В дополнение к ранее направленным докладным запискам ОГПУ установило, что политическим центром контрреволюционных вредительских организаций на аграрном фронте являлось Московское общество сельского хозяйства (МОСХ) во главе с профессорами: Н.Д. Кондратьевым, А.Н. Макаровым, А.В. Чаяновым, А.Н. Челинцевым, А.Г. Дояренко, А.П. Садыриным и др.

Это подтвердил арестованный ОГПУ бывший секретарь МОСХ К.Д. Корсаков и член руководящей группы организации в сельском хозяйстве Украины – агроном И.И. Доленко.

Политическая платформа организации была аналогична платформам контрреволюционных организаций в других отраслях народного хозяйства, с той лишь разницей, что эта организация ставила свою основную ставку на кулака, как основную политическую силу.

В самой организации группа ее членов, видных профессоров-экономистов и агрономов занимала доминирующее положение. Их трудами по организации крестьянского хозяйства давалась достаточно полная идеология того государственного строя, который они стремились создать. Они определяли основные направления деятельности вредительской организации по экономическому и политическому укреплению кулака. Создавали кадры для руководящих, командных ролей.

Констатировалось, что, используя легальные возможности Московского общества сельского хозяйства, оперировала контрреволюционная вредительская организация, являвшаяся идейным и организующим штабом вредительства в сельском хозяйстве во всесоюзном масштабе. Крупнейшими идеологами и практическими ее руководителями были профессора: А.В. Чаянов, Н.Д. Кондратьев, В.П. Макаров, А.Н. Челинцев и П.А. Садырин, у которых сосредотачиваются все нити и связи организации как в СССР, так и за границей[84].

Из этого сообщения было не совсем понятно, что это за организация, кого она объединяет и кто ею руководит.

Затем информация о контрреволюционной деятельности Кондратьева появилась в показаниях члена коллегии ЦСУ СССР, члена президиума Госплана СССР В.Г. Громана. 19 июля 1930 г. на допросе по делу о «Союзном бюро ЦК РСДРП(м)» он рассказал, что голод 1921 г. и его последствия побудили в нем мысль о близком крахе советской власти. В связи с этим он стал принимать участие в собраниях Московского общества сельского хозяйства. Там он выступил с речью, говоря в ней о том, что Россия – «умирающая страна», ей необходим большой иностранный кредит, чтобы начать восстанавливать экономику. Очевидно, что без капитуляции перед мировым капитализмом страна такого кредита получить не могла.

Результаты Генуи и Гааги, где советская власть продемонстрировала миру свою волю сохранить и развить социалистическую систему, хороший урожай 1923 г. и быстрое восстановление промышленности, побудили его несколько изменить свои взгляды. Он вышел из социал-демократической партии, стал сближаться с советскими работниками, но не порвал прошлые связи.

По словам Громана, его политическая позиция того времени – внешне лояльная – была контрреволюционной по существу, так как была направлена против диктатуры пролетариата.

С конца 1923 г. он на деловой работе стал сближаться с коммунистами, но вместе с тем организовал группу своих единомышленников, которая состояла из сотрудников, работавших с ним. Они собирались у него на квартире, где наряду с другими проблемами обсуждались и общеполитические вопросы с точки зрения возможной ликвидации режима пролетарской диктатуры.

Бывали у него редкие встречи в «Московской» гостинице с лидером ЦК «ТКП» Кондратьевым, в которых поднимались вопросы о трудностях, способствующих ниспровергнуть советскую систему или поколебать ее. Кроме того, раза два в год у Громана были такого же плана встречи с Малянтовичами, Валентиновым и Кафенгаузом. Необходимо отметить, что на допросе он не упоминает «Лигу наблюдателей», хотя и говорит о ее членах.

С середины 1925 г. Громан был увлечен работой по построению первых контрольных цифр. Его внутренняя позиция и политика партии внешне как бы сблизились, и он не за страх, а за совесть стал выполнять эту работу. Но это продолжалось не долго[85]. После того как работа Громана подверглась критике со стороны Орджоникидзе и Молотова, он понял, что его карьера ответственного советского работника кончена.

В.Г. Громан с 1928 г., перейдя на резко-враждебные к советской власти позиции в своей контрреволюционной деятельности, стал сближаться с Н.Д. Кондратьевым и Н.Н. Сухановым, ведущими якобы активную организованную борьбу с советской властью. По его словам, в этот период они стали часто бывать друг у друга на квартирах. Каждый из них сообщал на этих совместных собраниях о полученной им политической и хозяйственной информации. «Лучше всех нас о внутрипартийном положении в стране и за границей был информирован Н.Д. Кондратьев, который был в хороших отношениях с бывшим народным комиссаром земледелия А.П. Смирновым и членом коллегии НКЗ И.А. Теодоровичем и от них получал информацию, а также читал подлинные документы ЦК ВКП – отчеты о пленумах и заседаниях ЦК»[86]. Он рассказал также о попытке создания блока Бухарина с Каменевым, о чем узнал от Суханова или Кондратьева.

Последнее было очень важно, т. к. в партии велась борьба против фракционности. Эти показания могли быть использованы Сталиным для дискредитации Бухарина и Каменева. Скорее всего в этих целях, буквально на следующий день, протокол допроса Громана по поручению Сталина был направлен членам и кандидатам в члены Политбюро и членам президиума ЦК ВКП(б).

На очередном допросе Громан показал, что, будучи врагом советской власти с первых дней Октябрьской революции, он в последующие годы возглавил контрреволюционную группу из числа работников Госплана СССР, и частично ЦСУ СССР, поставившую себе цель в области хозяйственного строительства ликвидации режима пролетарской диктатуры.

Войдя в контакт с рядом политически активных видных деятелей право-социалистических партий меньшевиков и эсеров – Сухановым, Кондратьевым, Базаровым и др., он стал одним из активных участников организации, существовавшей на базе коалиции членов указанных партий. Назвал своих единомышленников. Заявил, что организация вела подготовку политического переворота в стране в связи с наступившим партийным кризисом, ожидавшейся экономической катастрофой в СССР и захвата власти после переворота.

Организация Громана в своей борьбе за политический переворот и свержение большевиков делала основную ставку на кулацкую верхушку села, как на единственный политически и хозяйственно активный слой сельскохозяйственного населения. В городе опорой организации являлись частные собственники, слои мелкой буржуазии и буржуазной интеллигенции, враждебные советской власти.

Переход ВКП(б) от политики ограничения кулака к политике развернутого наступления на капиталистические элементы города и деревни, а затем и к политике ликвидации кулачества, привел к переходу от поиска блока с «правыми» к усилению нелегальной работы и ориентации исключительно на собственные силы. Организация считала, что экономическая и продовольственная катастрофа, наступающий голод поставят на сторону организации в момент переворота и захвата власти значительные слои рабочего класса, которые пойдут в бой с обанкротившимися большевиками[87].

27 июля 1930 г. Н.Д. Кондратьев на допросе рассказал, что о целесообразности создания крестьянской политической партии он говорил с В.Г. Громаном, Н.Н. Сухановым и В.А. Базаровым. Они считали образование такой партии неизбежным, однако Суханов считал, что в ближайшее время события не могут миновать возрождения партий социалистов-революционеров и меньшевиков (правых), которые фактически станут на позицию крестьянской партии. Связь с этой группой поддерживал главным образом Кондратьев, и в значительно меньшей степени И.Н. Леонтьев, И.Н. Жиркович и А.Л. Вайнштейн. В основе этого блока лежало одинаковое понимание ближайшей политической эволюции страны в направлении углубления нэпа, с одной стороны, и демократизации политического строя – с другой.

Интервенция считалась нежелательной, ввиду того, что она поведет к расчленению страны. Опасения были связаны с враждебными взаимоотношениями Франции и Германии, с одной стороны, и наличием союза между Францией, Польшей и другими лимитрофными государствами – с другой.

Считалось, что крестьянские восстания не в состоянии были привести к положительным политическим результатам, в особенности при той силе советского государственного аппарата. Ввиду этого они рассматривались как ненужная и вредная растрата материальных и человеческих сил.

Крестьянская партия на периферии опиралась на агрономические, кооперативные и учительские кадры, а также на отдельных более развитых представителей крестьянства. Однако Кондратьев, даже будучи руководителем партии, не имел никакого отношения к этим вопросам и не мог дать достаточно полных и конкретных показаний.

На допросе Кондратьев рассказал, что он, ввиду безвыходного положения, создавшегося для него в СССР, и безнадежности, по имевшимся у него сведениям, получить право на легальный выезд, даже имел намерение эмигрировать из СССР. С этой целью он просил поехавшего в Ленинград осенью 1929 г. Лунина Степана Михайловича спросить у его знакомого Кузьмина Николая Максимовича, не знает ли он возможности нелегального выезда из СССР Кузьмин ответил, что это начинание имеет авантюрный характер, и не советовал Кондратьеву вступать на этот путь[88].

29 июля Кондратьев рассказал об отношении крестьянской партии к правому крылу ВКП(б). Он считал, что так как платформа правых была близка, то члены организации считали их победу фактом политически положительным. Были уверены, что в случае их победы жизнь не остановится на этой линии. Поставленные в сложные условия, с одной стороны, хозяйственными затруднениями, а с другой – борьбой внутри партии, они должны были бы повернуть направо значительно больше, чем предусматривала их платформа. Это заставило бы их искать опоры в кругах за пределами ВКП(б). К числу этих кругов относилась и крестьянская партия.

Политического сговора с правыми у них не было, некоторые из членов организации находились в близких служебных, в персональных отношениях с членами ВКП(б), придерживающимися правой ориентации.

После капитуляции правых, в ноябре 1929 г., представлялось, что они не сложат оружия. В пользу этого говорила и та пертурбация в деревне, в связи с перегибами в деле коллективизации, которая должна была усилить их позицию. Но эти надежды рухнули с появлением статей Сталина, которые выправили обстановку, создавшуюся в деревне.

Интересно то, что по словам Кондратьева, процесс выработки программы партии был далеко не закончен. «Мы, конечно, понимали, что, чем скорее была бы выработана программа, тем для нас было бы лучше; однако, в последний период между нами наблюдалась некоторая деморализация, в связи с болезнью Юровского, крайне трудным моим положением и т. д.; вследствие этого выработка партийной программы шла медленно»[89].

При обсуждении политических вопросов в ЦК «ТКП» возникал вопрос о будущем правительстве. В начале 1929 г. пять членов организации обсуждали этот вопрос: Н.Д. Кондратьев, Л.Н. Юровский, Н.П. Макаров, Л.Н. Литошенко, Л.Б. Кафенгауз.

В случае победы правого крыла ВКП(б), и если оно при этом будет вынуждено по ходу событий опереться на непосредственно примыкающие к этому крылу справа некоммунистические круги, то никакого персонального распределения ролей среди представителей «ТКП», которая должна была принять участие в правительстве, не было.

Второй вариант состоял в том, что если власть полностью уходила из рук ВКП(б), то в качестве премьер-министра назывались фамилии Кондратьева и Юровского. В случае если бы Кондратьев был премьером, то Юровский был бы министром финансов, и наоборот. На пост министра земледелия были намечены Макаров или А. Чаянов; на пост министра внутренних дел – Садырин; на пост министра промышленности – Кафенгауз; на пост министра просвещения – Дояренко или Базаров; на пост министра торговли – Громан; на пост министра иностранных дел – Суханов. В качестве военного министра была названа фамилия Верховского, но была отвергнута. Другой кандидатуры названо не было. Не были названы также кандидатуры на посты министра юстиции, здравоохранения, собеса, путей сообщения, труда и др. Таким образом, эти пять человек распределили основные министерские портфели в стране.

По словам Кондратьева, отношение к белой эмиграции было отрицательным, так как члены организации считали, что она, чрезвычайно оторвана от условий и потонула во внутренних распрях.

Вместе с тем он рассказал, что имелась связь с республиканско-демократическим объединением в лице его представителей, Прокоповича, Керенского и Маслова Сергея, которая носила характер эпизодической взаимной информации, осуществлявшейся при поездках за границу отдельных членов организации – Юровского, Садырина, А. Чаянова, Макарова, Рыбникова, Литошенко, Букшпана и других.

Кондратьеву была известна экстремистская тактика Сергея Маслова, его положительное отношение к террору и восстанию против советской власти, поэтому он считал отношения с Масловым бесполезными и опасными[90].

Н.Д. Кондратьев рассказал об отношениях крестьянской партии к правому крылу ВКП(б): «Так как платформа правых, как я уже говорил, во многом была близка к нашей, то мы считали их победу фактом политически положительным. Но, вместе с тем, мы были уверены, что, в случае победы правых, т. е. перехода руководящей роли в партии и правительстве к представителям правого крыла в лице тт. Рыкова, Бухарина и др., жизнь не остановится на этой линии, которую они намечали в своей платформе. Поставленные в чрезвычайно трудные условия с одной стороны, хозяйственными затруднениями, а с другой стороны, борьбы внутри партии, они должны были бы повернуть направо значительно больше, чем предусматривала их платформа. Это заставило бы их в дальнейшем искать опоры в кругах за пределами ВКП(б), непосредственно примыкающих к ним. К числу этих кругов мы относили и свою партию, однако, у нас были и опасения, что указанное движение направо при известных условиях может не остановиться и на этом пределе и продвинуться до более крайнего правого фланга, т. е. привести к реакции, которая выступила бы на борьбу и с нашей партией. В этом отношении все зависело от того объективного положения страны, при котором произошел бы указанный сдвиг. Таким образом, правое крыло ВКП(б) мы рассматривали, как силу, двигающую события с известной вероятностью в направлении осуществления наших задач. Политического сговора с правыми у нас не было. Некоторые из нас находились в близких служебных и, в связи с этим, в персональных отношениях с членами ВКП(б), придерживающимися правой ориентации»[91].

30 июля Кондратьев рассказал Агранову о том, что «наш центр является фактически центральным комитетом «Трудовой Крестьянской партии», на мой взгляд было известно, примерно, 100–120 человекам»[92]. Таким образом, из уст Кондратьева впервые прозвучало название организации.

На состоявшихся редких собраниях организации, по оценке Кондратьева, присутствовало от 5 до 10 человек. Лиц, закрепленных за партией на периферии, было очень мало. На глаз он определил это число в 1000 человек. Такая незначительная цифра объяснялась тем, что партия располагала небольшим числом сложившихся или складывающихся местных организаций. Организации были на Украине, в Воронеже, в Белоруссии и в Самаре. Более полных и конкретных сведений он не знал. Позже Кондратьев показал, что ему крайне трудно сколько-нибудь удовлетворительно ответить на вопрос о количестве членов «ТКП», бывших в системе сельскохозяйственной кооперации, ввиду отсутствия какого-либо учета их. «Но если общую цифру членов ТКП грубо и на глаз я определил приблизительно до 1000 человек, то учитывая в памяти все сохранившиеся замечания и сообщения, касающиеся кооперации (главным образом по данным Садырина) я бы грубо определил цифру членов ТКП в кооперации, примерно, в 250 человек, из которых человек 20–25 приходилось, может быть, на Москву. Имена этих лиц, кроме названных мною в одном из предыдущих показаний, мне неизвестны. Непосредственно с с.-х. кооперацией я никаких отношений не имел»[93].

Позже Кондратьев показал, что «при обсуждении первого варианта состава будущего правительства, т. е. в коалиции с правым крылом ВКП(б), мыслилось, что от ВКП(б) могут войти в правительство, насколько помню, такие лица, как Сокольников, Рыков, Смирнов»[94].

Из показаний Н.П. Макарова следовало, что партия возникла задолго до 1924 г. Он отобразил структурное построение «Крестьянской партии» 1928 г., которая сводилось к следующей схеме:

«Во главе партии стояла основная группа: Кондратьев, Макаров, Рыбников, к которой примыкали: Садырин, Тейтель и Фабрикант.

Эта группа являлась идеологическим центром партии, который в основе опирался на контрреволюционную группировку работников Земплана, названных выше.

Через посредство Земплана эта группировка была связана как со своим центральным аппаратом Наркомзема, так и с его местными земельными органами.

В Москве «Крестьянская партия» к 1928 г. слагалась из следующих групп:

1) Группировка в Земплане.

2) Группировка в системе с.-х. кооперации, из членов которой я знаю Садырина и Шорыгина.

3) Группировки в системе с.-х. кредита, возглавлявшиеся Саломатовым и Черкасовым.

4) Группировка в Наркомфине, при конъюнктурном ин-те, которого директором являлся Кондратьев, в составе: Юровского, Литошенко, Жирковича и др.

5) Группировка в МОСХе в составе: Дояренко, Шорыгина, Фабриканта и Тейтеля.

6) Группировка в научно-исследовательском институте, в которую входили: Кондратьев, Макаров, Рыбников, Литошенко, Юровский и аспиранты: Ревякин, Жданович.

7) Группировка в ТСХА – Кондратьев, Рыбников, Макаров, Жиркович, Дояренко. Студентов, как участников организации – я не знаю.

8) Группировка в газете «Беднота», возглавлявшаяся зам. редактором Борисовым, в которую входил: Сергеев (добавляю, что сведения об этой группе «К.П. «у меня самые смутные).

9) Группировка при доме специалистов по С.-Х., при Всеработземлес: из членов ее знаю только Фабриканта. Группировка эта не успела развернуть свою работу»[95].

Обрисовав схему организации, Макаров не смог указать конкретно, кто же входил в нее в том или ином ведомстве. Получается, член так называемого Центрального комитета ничего не знал об этом и при этом путал название партии.

30 июля 1930 г. Н.П. Макаров показал, что общественное движение среди агрономов и экономистов в связи с ограничением НЭПа и усилением наступления на капиталистические элементы в СССР явилось той основной социальной базой, на которой зародилась и стала создаваться «Трудовая Крестьянская партия»[96]. Таким образом и из его уст прозвучало правильное название партии.

Макаров не помнил, на каком заседании обсуждался вопрос о названии партии, но по общим впечатлениям это было ближе к 1928 г. По его словам, предлагались различные названия: «Крестьянская партия», «Трудовая Крестьянская партия» и «Демократическая», – остановились на «Трудовой Крестьянской партии».

Интересны показания Макарова о совместном составе правительства страны в коалиции с правыми коммунистами. Он несколько дополнил показания Кондратьева. Планировалось якобы привлечение Сокольникова в качестве главы правительства, участие в нем А.П. Смирнова, А.И. Калинина, А.И. Рыкова, от «ТКП» туда должны были войти: Кондратьев Н.Д., Юровский Л.Н. и Чаянов А.В. или Макаров Н.П.

Позже будущее правительство было решено формировать на платформе «ТКП» в составе: Н.Д. Кондратьев – премьер, Л.Н. Юровский – министр финансов, Н.П. Макаров или А.В. Чаянов – министр земледелия, Л.Б. Кафенгауз – министр промышленности, П.А. Садырин – министр внутренних дел, «военный министр, насколько помню, был назван Верховский, Громан был намечен мин. торговли, хотя я лично резко против этого возражал: кандидатур на остальные министерские посты я не помню»[97].

Профессор А.О. Фабрикант признал себя виновным в том, что на протяжении ряда лет принимал участие в контрреволюционной работе МОСХа. А также в том, что использовал кафедру в Тимирязевской академии и на курсах по переподготовке агрономов для пропаганды идей об укреплении и развитии индивидуального крестьянского хозяйства. Кроме того, признал себя виновным в том, что на протяжении ряда лет, вместе с Макаровым, Костровым, Лескуном, Дояренко и Челинцевым, занимался обработкой местных агрономов на курсах по переподготовке агрономов в духе буржуазно-демократической сельскохозяйственной политики.

В конце допроса Фабрикант заявил следователю Славатинскому:

«1. Советское правительство поступило совершенно правильно, разгромив генеральный штаб контрреволюции, членом какового был и я.

2. Признавая себя целиком и полностью ответственным за свои контрреволюционные преступления, обязуюсь на последующих допросах дать исчерпывающие показания в целях окончательной ликвидации созданного нами контрреволюционного движения в агрономической среде»[98].

Видимо, человек до конца не понимал, в чем еще ему надо признаваться, если свои признания он должен был рассказать позже, видимо, после согласования со следователем.

2 августа 1930 г. И.В. Сталин пишет В.М. Молотову о расследовании дела вредителей: «Ты, должно быть, уже получил новые показания Громана, Кондратьева, Макарова. Ягода привез их показать мне. Я думаю, что все эти показания плюс первое показание Громана следует разослать всем членам ЦК и ЦКК, а также наиболее активным нашим хозяйственникам. Это – документы первостепенной важности»[99]. Однако Политбюро ЦК ВКП(б) 5 августа 1930 г. принимает решение вопрос о «ТКП» отложить[100].

Через пять дней, 10 августа 1930 г., Политбюро вновь рассматривает этот вопрос и принимает решение разослать членам и кандидатам ЦК и ЦКК и руководящим кадрам хозяйственников показания Н.Д. Кондратьева и др., полученные из ОГПУ. К этому времени их набралось уже значительно больше.

Протоколы допросов рассылались вместе с докладной запиской Секретного отдела ОГПУ, подготовленной для И.В. Сталина 5 августа 1930 г. Там сообщалось, что ОГПУ раскрыта и частично ликвидирована контрреволюционная «Трудовая Крестьянская партия».

По данным следствия, во главе этой организации стоял Центральный комитет в составе: Кондратьева Н.Д. (председатель ЦК), Юровского Л.Н., Макарова Н.П., проф. Рыбникова А.А., проф. Дояренко А.Г., Садырина А.В., Чаянова А.В. и Литошенко Л.Н.

Организация имела в Москве ряд ячеек в советских учреждениях (Наркомзем, Наркомфин, Коньюнктурный институт, Тимирязевская сельскохозяйственная академия, МОСХ) и свои филиалы на периферии. Центральный комитет якобы регулярно собирался и обсуждал вопросы политической жизни страны, программные вопросы, вопрос о вооруженном восстании и др. Обсуждал вопрос о будущем правительстве, был намечен его состав во главе с Кондратьевым.

Сообщалось, что ЦК «ТКП» имел тесные связи с белоэмигрантским «Республиканско-демократическим объединением» в лице П.Н. Милюкова, С.С. Маслова, А.Ф. Керенского, Б.Д. Бруцкуса, С.Н. Прокоповича и Е.Д. Кусковой. Кроме того, члены ЦК поддерживали тесную связь с рядом иностранцев, проживающих в Москве, информируя их о политическом и экономическом положении СССР, о целях и задачах своей партии.

Констатировалось, что ЦК «ТКП» находился в блоке с контрреволюционной организацией Н.Н. Суханова-Громана-Базарова. Представителем от «ТКП» в этой организации был Кондратьев.

По данным следствия, ЦК «ТКП» состоял в информационно-контактной связи с инженерно-промышленным центром, возглавлявшимся П.И. Пальчинским и состоявшим из ряда представителей крупнейших отраслей промышленности (С.А. Хренниковым, Л.Г. Рабиновичем, В.А. Ларичевым, проф. Л.К. Рамзиным и др.). Представителем ЦК «ТКП» в инженерно-промышленном центре был назначен А.В. Чаянов, который регулярно информировал ЦК «ТКП» о платформе вредительского инженерно-промышленного центра, о ставке последнего на интервенцию и подготовке им ряда мер, направленных к приостановке всей хозяйственной жизни страны в момент интервенции[101].

К этому времени ОГПУ уже распределило все роли, была определена структура организации, ее связи в СССР и за границей. Именно на эти направления деятельности «Трудовой Крестьянской партии» делался упор следствия по этому делу.

В приложенных к докладной записке протоколах допросов детализировалась изложенная в докладной записке информация.

Так, А.Г. Дояренко признался, что состоял членом Центрального комитета «Крестьянской партии». Он еще путался в названии партии. По его словам, в состав центрального руководящего бюро контрреволюционной организации, которая оформилась в виде Крестьянской партии, входили: Кондратьев, Макаров, Шорыгин и он сам. Ими вырабатывались основные идеологические и политические установки Крестьянской партии. Со слов вышеуказанных лиц Дояренко было известно, что в состав Центрального комитета еще входили: Садырин, С.К. Чаянов и Тейтель. Таким образом, будучи членом ЦК партии, Дояренко даже не знал состава Центрального комитета.

Несмотря на то, что целевой установкой Крестьянской партии было создание буржуазно-демократической республики, некоторым из членов центрального комитета, в том числе и ему, мыслилось возможным оставление и при буржуазно-демократической республике советской системы, как внешнего государственного оформления. Дояренко представлял, что это будет длительный процесс эволюционного характера. Вначале создание широких кадров Крестьянской партии, затем усиление экономической мощи крестьян и мелких собственников, усиление их политического значения и затем захватом власти. «Однако, по вопросу о построении борьбы с советской властью в центральном комитете существовали и другие точки зрения. Сущность их сводилась к признанию целесообразности более решительных форм борьбы, – тем не менее Центральный Комитет был противником и таких форм борьбы, как восстания и вооруженные выступления, – однако, я не отрицаю возможности того, что на периферии под влиянием распространения идей Крестьянской партии, но вопреки ее плану – могла возникать тенденция к проведению в жизнь и таких форм борьбы, как восстания и вооруженные выступления»[102].

А.Г. Дояренко показал, что в центральном комитете «Крестьянской партии» была цель – создание агрономических кадров для образования экономически мощного класса крестьян – мелких собственников, а в последующем организации этого класса в крестьянскую партию. Методами этой работы были: пропаганда идей Крестьянской партии через редактируемый Дояренко «Вестник сельского хозяйства», привитие этих идей многочисленному агрономическому персоналу, посещавшему его в академии, организация «примененческой работы» опытных учреждений через опытный отдел НКЗ и распространение этих идей среди студентов академии[103].

Дояренко якобы доказывал Кондратьеву, что эту работу надо вести осторожно, так как неуравновешенная молодежь, втягиваемая в Крестьянскую партию, может встать на путь открытой борьбы с советской властью, что противоречило тактике партии. «Тогда же я старался доказать Кондратьеву, что вопрос о продвижении класса крестьян собственников в местные органы власти – может разрешаться лишь на основе уже созданной экономической базы, т. е. тогда, когда класс мелких собственников встанет на прочные экономические устои. Кондратьев по этому вопросу был другого мнения. Он считал, что вопрос о продвижении класса крестьян собственников к власти, – через их проникновение в местные советы, можно ставить уже сейчас»[104].

Допрошенный начальником секретного отдела ОГПУ Аграновым Л.Н. Юровский в свою очередь показал, что историю зарождения и оформления «Трудовой Крестьянской партии» не следует представлять себе в виде прохождения организацией ряда четко обособленных этапов. В той обстановке, в которой приходилось действовать, мог совершаться лишь процесс постепенного наслоения решений, принимавшихся от случая к случаю, постепенно выявлялся круг лиц, пользовавшихся наибольшим авторитетом и ставших руководящим органом партии. Новые отношения и связи не оформлялись в постановлениях, в этом не было необходимости. Главное сводилось к формированию того центра, который в будущем, при наличии известных данных, мог сыграть активную политическую роль.

Центральный комитет, по его словам, сформировался в составе: Н.Д. Кондратьва, П.А. Садырина, Н.П. Макарова, А.В. Чаянова, Л.Н. Литошенко, Дояренко, А.А. Рыбникова и Юровского. Он не избирался, так как устраивать такие выборы представлялось неосторожным. Выборы были не нужны, так как было совершенно очевидно, что именно эти лица пользуются наибольшим влиянием по своему прошлому в области общественной работы, по своему настоящему положению в той или другой сфере советской работы, или по своим экономическим познаниям. Этот центральный орган «выкристаллизовался» в процессе встреч, совещаний настолько, что не нуждался в каком-либо «оформлении».

Главным лицом в Центральном комитете был Н.Д. Кондратьев. Он был фактически председателем его. Обычно совещания начинались с его обстоятельных сообщений, которые содержали оценку хозяйственного и политического положения. После прений он же резюмировал состоявшийся обмен мнений, формулировал выводы и проч. Остальные члены центрального комитета информировали о положении в той области, которая им ближе всего была знакома. Больше всего уделялось внимания положению крестьянского хозяйства, что соответствовало существу партии[105].

Эти совещания не были замкнутыми, полными. Иногда присутствовали те или другие лица, которые являлись не на заседания, а в гости, и высказывались по предмету обсуждения.

Таким образом, даже из отредактированных протоколов допросов очевидно, что никакого ЦК «ТКП» не существовало, и туда никто никого не избирал.

«Платформа ТКП была республиканско-демократической, и основной своей базой партия считала крестьянство в его зажиточных и кулацких частях. Построение социализма в СССР ТКП считала невозможным без мировой социальной революции, а в этом пункте контактировалась с взглядами троцкистской оппозиции, считая далее, что мировая революция в близкое время совершенно невероятна»[106].

Считая главной опорой партии крестьянство в зажиточной и кулацкой его части, «ТКП вместе с тем полагала, что в высшей степени важно было бы найти опору в рабочих массах и в этих видах, например, блокировалась с группой Громан – Базаров – Суханов, т. к. полагала, что этим путем приобретает необходимые связи»[107].

Внешняя интервенция считалась нежелательной главным образом потому, что она была бы связана с разрушением производительных сил, а следовательно, и с хозяйственным обнищанием страны.

Отношение к крестьянским восстаниям было отрицательное, так как они сами по себе никогда не играли решающей политической роли. «Учитывали, однако, особенно позже, что в случае, если общая обстановка сложилась против существующего правительства, локальные крестьянские восстания усилили бы затруднения последнего и тем облегчили бы разрешение задач, стоявших перед ТКП»[108].

С клубом горных работников связь поддерживалась через А.В. Чаянова. Но речь не шла о блоке с ними, так как не было достаточного сходства политических планов.

В отношении заграничных эмигрантских организаций какого-либо оттенка, ТКП относилась отрицательно. «Но существовала несомненная общность взглядов по ряду вопросов с республиканско-демократическим объединением (Прокопович, Кускова и др.), при чем поездку за границу старались использовать для встреч и взаимной информации»[109].

В протоколе допроса Л.Н. Юровского от 4 августа есть один момент, на который необходимо обратить внимание. В протоколе допроса он пишет: «Наиболее вероятным представлялось, что правая оппозиция в ВКП(б), одержав победу, должна будет искать поддержки в еще более правых кругах и обратиться в таком случае к представителям ТКП с предложением составить коалиционное правительство. В ЦК ТКП признано желательным, чтобы в таком правительстве, возглавляемом Г.Я. Сокольниковым, из коммунистов приняли участие А.И. Рыков, М.И. Калинин, А.П. Смирнов, а из ТКП – Кондратьев, Макаров, Юровский, Чаянов и, кажется, Дояренко»[110]. В этом фрагменте протокола допроса И.В. Сталиным вымарана фамилия М.И. Калинина, видимо, тем самым он хотел вывести из-под удара преданного ему человека. Фамилию Калинина удалось установить из-за сохранившейся копии этого документа.

5 августа 1930 г. А.Н. Минин сообщил следствию свою версию создания партии. По его воспоминаниям, идея крестьянской партии родилась у А.Е. Кулыжного еще в 1918–1919 гг. В 1922–1924 гг. Н.Д. Кондратьев предложил ему для обсуждения первоначальную наметку программы такой партии, которую Минин одобрил. В дальнейшем это якобы легло в основу программы партии, опубликованной за границей С.С. Масловым. В дальнейшем консолидировалась группа лиц, рассматривающая себя сторонниками идеи индивидуального крестьянского хозяйства, которая признала для себя возможным возглавить это течение, к которому себя причислял и Минин, хотя формально ему было «неизвестно какого-либо комитета партии или чего-либо подобного»[111]. Можно было говорить о возглавляющей партию группе лиц, в числе которых он назвал Кондратьева, Макарова, Шорыгина и др.

Таким образом, датой образования «ТКП» стал уже 1918 г., а программу партии Кондратьев стал писать, по этой версии, в 1922–1924 гг., а сам Минин причислил себя к не существовавшему Комитету.

Немного позже Сталин вновь дает рекомендации Молотову по расследовании этого дела. По его мнению, следствие по делу Кондратьева – Громана – Садырина нужно вести не торопясь. Оно очень важное. Предложил документы по этому делу раздать членам ЦК и ЦКК. «Не сомневаюсь, что вскроется прямая связь (через Сокольникова и Теодоровича) между этими господами и правыми (Бухарин, Рыков, Томский). Кондратьева, Громана и пару-другую мерзавцев нужно обязательно расстрелять»[112].

Таким образом, был определен круг лиц, на которых необходимо было ориентироваться следователям ОГПУ, расследуя эти дела.

20 августа 1930 г., в дополнение к предыдущей докладной записке ОГПУ, Сталину по делу контрреволюционной «Трудовой Крестьянской партии» были направлены для ознакомления очередные протоколы допросов Н.Д. Кондратьева, А.В. Чаянова, Л.Н. Юровского, Н.Т. Макарова, П.А. Садырина, Л.Н. Литошенко и протокол допроса В.Г. Громана.

В это время Сталин пишет Молотову, что надо обязательно арестовать Суханова, Базарова, Рамзина. «Нужно пощупать жену Суханова (коммунистка!): она не могла не знать о безобразиях, творившихся у них дома. Следовало бы все без исключения показания (и основные и дополнительные) раздать членам ЦК. Что Калинин грешен, – в этом не может быть сомнения. Все, что сообщено о Калинине в показаниях – сущая правда. Обо всем этом надо обязательно осведомить ЦК, чтобы Калинину впредь не повадно было путаться с пройдохами»[113].

В течении августа следствие проделало большую работу. Материалы следственного производства по делу «Трудовой Крестьянской партии» в конце месяца были сформированы в один том и направлены И.В. Сталину на ознакомление.

Анализ протоколов допросов арестованных свидетельствует, что следствие по делу шло по нескольким основным направлениям.

Во-первых, следствием предпринимается попытка связать арестованных в группу лиц, организовавших контрреволюционную организацию, т. н. «Трудовую Крестьянскую партию», имеющей свою программу, свои кадры и даже утвержденный Центральным комитетом партии состав министров, готовый возглавить страну в кризисной ситуации. При этом деятельность организации показана, как союзническая правой оппозиции в ВКП(б).

Во-вторых, прорабатываются связи между арестованными по делу «ТКП», «Промпартии» и «Союзного бюро ЦК РСДРП(м)», для создания видимости активной деятельности контрреволюционных сил в стране в сельском хозяйстве, промышленности и реанимации сошедших с политической арены меньшевиков.

В-третьих, идет разработка связей подследственных по делу «Трудовой Крестьянской партии» с заграницей и установление их контактов с иностранцами для того, чтобы связать деятельность «ТКП» с эмиграцией.

Рассмотрим первое направление деятельности следствия.

Так, на допросе 4 августа И.Н. Леонтьев рассказал, что впервые о «Трудовой Крестьянской партии» ему рассказал Н.Д. Кондратьев, который в процессе разговора подчеркнул, что в связи с обострением классовой борьбы в стране, ухудшением экономического положения и внутрипартийной борьбой в ВКП(б) с правым уклоном появилась новая политическая партия.

Со слов Леонтьева, эта партия выпустила от своего имени листовки, специально предназначенные и обращенные к крестьянству. «Данные листовки были подписаны Центральным Комитетом «Трудовой Крестьянской партии», ее возглавлявшим. Содержание этих листовок, в общем и целом, сводилось к призыву этого ЦК ТКП к крестьянству сплотиться вокруг этой партии, для активной борьбы с Советской Россией и партией большевиков, устраивая восстания. Подробностей относительно внутренней организационной структуры этой партии кроме существования указанного Центрального Комитета ТКП я не знаю. Припоминаю, что во время нашей беседы о листовках ТКП был Жиркович Иван Никитич»[114].

Никто больше ни о каких листовках не упоминал, в том числе и Жиркович, который якобы присутствовал при этом разговоре.

Допрошенный в этот же день Жиркович сообщил, что начало оформления партии относится к тому моменту, когда правые элементы внутри ВКП(б) начали проявлять свою наибольшую активность. Вместе с тем он сделал оговорку: «однако, вероятно, что зарождение «Крестьянской партии» началось задолго до этого»[115]. Таким образом, он не знал даты оформления партии и путал вместе со следователем ее название, называя ее «Крестьянской партией».

Жиркович также подтвердил, что в своих политических расчетах партия исходила из того, что правые элементы внутри ВКП(б) должны были захватить власть. Это давало бы возможность партии, блокируясь с правыми внутри ВКП(б), приобщиться к власти, а затем и приступить к активным действиям для достижения буржуазно-демократических форм государственного устройства. «В силу этого вопросы вооруженной борьбы с Соввластью «Крестьянской партией» и не выдвигались на первый план; однако в случае, если бы вспыхнуло общее крестьянское восстание, – полагаю, что «Крестьянская партия» стала бы политическим центром, который руководил бы таковым»[116].

М.Н. Жиркович также сообщил, что он, Леонтьев, Четвериков и Громан были близко связаны с Н.Д. Кондратьевым, часто собирались на квартирах, где обсуждались вопросы политического и экономического положения СССР. «Иногда (я помню только два случая) я встречал на квартире Кондратьева более широкое общество. Весной 1927 г. (или 1928 г.) у него были: Кафенгауз, Громан, Суханов, Леонтьев и еще кто-то. Говорили о положении промышленности и ее ближайших перспективах. (Я помню только речь Кафенгауза)»[117]. Хорошо, что хоть речь Кафенгауза запомнил.

А.В. Чаянов, в свою очередь, рассказал, что приблизительно около 1925–1926 гг. под влиянием политической борьбы левых и правых в ВКП(б), появилось течение, стремящееся в организованных формах поддержать правые элементы партии и провести свою линию в развитии страны. Эти вопросы дебатировались в различных частных разговорах и в конце 1926 г. из аморфного образования превратилось в партию, которая впоследствии стала именоваться Трудовой Крестьянской партией[118].

По его мнению, «ТКП» представляла собой в своей руководящей верхушке «политическое течение непролетарской части командного состава советского аппарата, соприкасающегося с сельским хозяйством, вызванное к жизни политической обстановкой 1925/28 г., когда борьба правых и левых уклонистов была ошибочно понята как кризис пролетарской диктатуры»[119].

Глубокие идеологические различия и не меньшая разница в социально-классовой ориентации, имевшие место среди членов «ТКП», не позволили в ее программных установках идти далее самих общих политических положений и создать какую-либо детальную точно расчлененную программу. При этой детализации несомненно вскрылись бы крупнейшие разногласия. Бесспорным было одно общее политическое положение, что государственный строй политически должен являть собой сотрудничество двух основных классов: пролетариата и крестьянства, радикальной интеллигенции и буржуазии.

Для большинства конкретным выражением этой политической системы должна была явиться буржуазно-демократическая республика. Чаянов считал, что эта же политическая система вполне спокойно может умещаться в рамках советской конституции, так как дело еще заключалось не в формальных построениях, а в реальном соотношении политических сил. Впрочем, на своей точке зрения он не настаивал, так как не придавал формально государственным вопросам большого значения[120].

Заседания ЦК «ТКП», по словам Чаянова, происходили в Земплане, Наркомфине, Институте сельскохозяйственной экономии, на квартирах Кондратьева и Рыбникова. Чаянов вспомнил одно заседание у него дома. Собрания якобы были малорегулярными и имели весьма переменный состав. Наиболее часто он встречал на заседаниях Кондратьева, Макарова, Юровского, реже Дояренко, Садырина и Рыбникова. Что же касается Литошенко, то хотя Чаянов и показал в предыдущих своих показаниях о вхождении его в состав ЦК «ТКП», но видел его на заседаниях крайне редко. Периодически на заседаниях или просто встречах данного состава бывал Жиркович и другие случайные люди[121].

На очередном допросе А.В. Чаянов показал, что между различными группами «ТКП» существовали идеологические различия. В основном это были две группы, первая – в марксистской критической литературе называлась буржуазной, в составе: Кондратьева, Литошенко, Студенского и Жирковича и вторая – мелко-буржуазная или неонародническая в составе: Чаянова, Челинцева, в прошлом Н. Макарова[122]. У этих групп были достаточно глубокие различия в теоретической концепции, идеологии и классовой ориентации.

Группа Кондратьева в теоретическом отношении стояла на базе европейской буржуазной теоретической экономии. Она не видела никакого различия между капиталистическим и крестьянским хозяйством, считая, что последнее строится по тем же принципам, как и первое. Отсюда выходило, что крестьянское хозяйство восточных стран ничем не отличается от фермерских хозяйств Запада и Америки. Кондратьев, исходя из этого постулата и не отрицая кооперации и ряда обслуживающих элементов государственного хозяйства, предполагал эволюцию крестьянских хозяйств в СССР аналогичной в капиталистических странах. Эти положения были выражены в работах Литошенко, Жирковича, Прокоповича и Студенского[123].

Неонародники считали, что теоретическая экономия буржуазных стран не может быть распространена на крестьянское хозяйство, являющееся по своей природе простым товарным хозяйством, являющимся пережитком докапиталистического периода народного хозяйства и амальгамирующего, но не сливающегося с капиталистическими формами хозяйства. Основными положениями неонародничества были следующие: теория малых оптимальных размеров для сельскохозяйственных предприятий, в которых расходы на внутрихозяйственный транспорт съедают выгоду укрупнения; признание, что в сельском хозяйстве техника крупного хозяйства не имеет того подавляющего перевеса над техникой мелкого, как это имеет место в промышленности; утверждение, что крестьянское хозяйство, ведущее расчет не на чистую прибыль, а на оплату годового труда семьи, может проявить, ценою снижения уровня потребления, большую выживаемость, чем капиталистическое хозяйство. На основе этих положений и строили будущее неонародники.

Эта система «крестьянского социализма» в корне была отлична от установок буржуазной группы. Различие было выявлено в ряде статей Крицмана, Веременичева и в докладе В.П. Милютина на конференции аграрников-марксистов. Они были глубоко принципиальными.

А.В. Чаянов объясняет, почему в таком случае он мог оказаться в одной политической группировке с Кондратьевым. По его мнению, помимо товарищеских связей с Макаровым и Рыбниковым здесь сыграли роль чисто политические моменты. Его нежелание оказаться изолированным от крестьянского движения и то, что в тот момент оказалось возможным, несмотря на коренные различия в принципиальных установках, находить общие мысли и текущие программные положения. «Однако, этих глубоких различий оказалось вполне достаточно с уничтожением жизнью и опытом Зернотреста трех вышеуказанных основных положений неонародничества, для того, чтобы я порвал с прошлым и перешел на позиции социалистич. земледелия»[124].

Арестованный А.П. Левицкий считал, что организаторы Крестьянской партии рассчитывали на вовлечение в ее состав широких кругов агрономических работников, кооператоров, работников сельскохозяйственного кредита и экономистов, которые в своей работе близко соприкасались с крестьянством и потому в наибольшей степени могли понимать и представлять их интересы. Именно из этой среды преимущественно происходила вербовка членов Крестьянской партии, которые составляли ее основное ядро, «а в будущем эта партия, естественно, должна была вовлечь в свой состав широкое представительство крестьянства, преимущественно из среды группы зажиточных крупнейших хозяйств, вовлечение коих в партию в настоящее время при существующем режиме в сколько-нибудь значительном размере является невозможным»[125].

Интересные мысли о положении в стране высказал П.А. Садырин: «Я неодобрительно и с критикой отнесся к политике, отменяющей постановления 3-го съезда Советов об условиях устойчивости хозяйствования в деревне. В деревне создавалась обстановка, задерживающая, мне казалось, развитие ее производительных сил. Крестьянин, даже не эксплуатирующий чужой труд и не имеющий нетрудовых доходов, но преуспевающий в производственном отношении и выращивающий вторую хорошую лошадь, а тем более третью и т. п. относился к разряду антисоветских элементов деревни. Горожанин – служащий квалифицированный рабочий, получающий 2000–1000 руб. в год жалованья считается хорошим, преданным Советскому союзу, гражданином, а не эксплуататор крестьянин, получивший с семьей за свой тяжелый труд в течение года 1000–1500 рублей чистого заработка считался враждебным Советскому Союзу элементом. У меня внутри стало нарождаться впечатление что партия на 100-миллионное трудовое крестьянство смотрит, не как на граждан – субъектов, для которых их государство обязано создавать условия существования, аналогичные с условиями для трудовых элементов города, а лишь как на силу, которая должна обеспечить существование государства, его оборону, промышленность, прокормить города и т. д.»[126].

При появлении правой оппозиции Садырин полагал, что она сможет смягчить политику партии, особенно в крестьянском вопросе. Он утверждал, что в своей практической деятельности постановлений правительства и партии ни действиями, ни директивными указаниями с преднамеренным умыслом не нарушал. Никакой литературы нелегального характера не выпускал и не составлял. С пропагандой к широкому кругу лиц лично не обращался.

Свою вину перед Советским государством он видел в том, что о своих взглядах неоднократно делился с группой товарищей, работающих в смежных отраслях народного хозяйства, действия правительства и партии критиковал и тем поддерживал антисоветские настроения. Подобные разговоры и привели к образованию политической группировки во главе с ним, Н.П. Макаровым, Л.Н. Юровским, Н.К. Кондратьевым, А.В. Чаяновым и другими.

Садырин рассказал, что за последние 5 лет он был у Н.Д. Кондратьева один раз, года 2–2½ тому назад, у Н.П. Макарова два-три раза, у А.В. Чаянова, у Л.Н. Юровского по 2–3 раза.

Группами встречались редко. Один раз в 1926 г. у него на квартире в присутствии Н.П. Макарова, А.В. Чаянова и нескольких человек из состава правлений центров сельскохозяйственной кооперации. Другой раз в квартире И.Н. Жирковича в 1928 г. в присутствии Л.Н. Литошенко, Н.П. Макарова и Н.Д. Кондратьева. «Не могу отрицать показания Н.Д. Кондратьева, – что я присутствовал на совещании в квартире А.А. Рыбникова. Осталось смутное впечатление, но память фамилий товарищей не оставила»[127]. Память часто подводит допрашиваемых, на этот раз она подвела и Садырина.

31 августа 1930 г. он рассказал, что в сельскохозяйственной кооперации существовала группировка ответственных работников, объединенных общностью взглядов на развитие сельского хозяйства. Ее взгляды содействовали организации «Трудовой Крестьянской партии». «Указанную группировку лиц, возглавлял я, Садырин П.А. В состав группировки входили выборные беспартийные члены правления центров с.-х. кооперации. С 1922 г. по 1928 г. в указанную группу входили, кроме меня, Смирнов Н.Е., Колесников Н.Ф., Синютин И.Д., Панков К.П., Буканов Г.Н., Стерн Г.А., тов. Митягин, Береснев В.А., Антонов К.М., Смолин В.В., Юрмалиат А.П., тов. Коржавин, Чхеидзе М.С., Волковский С.А., Сафонов И.К., Жекулин А.Н., Авсаркисов М.П., Крылов Н.В., Крылов К.И., Салтыков С.Н., Коробов Д.С., Лапшин И.П., Саламатов П.Т., тов. Белянин, Цвейтов М.Г., Шатилов А.М. и еще несколько лиц. Единовременно этот состав достигал, скажем, для 1925—26 гг. около 25–28 лиц»[128].

Садырин отмечал, что взгляды членов группы были в основном антисоветские. Оформления группы на каком-либо собрании не было, он ее возглавил по своему служебному положению и общему молчаливому согласию. Выработанной, обсужденной и принятой программы не было, она вырабатывалась в личных переговорах и групповых беседах.

Перечисляя членов организации, Садырин отметил, что в последние годы А.Я. Чаянов от работы в группе отошел[129].

К 1926–1927 гг. в составе правлений союзной сети сельскохозяйственной кооперации, по мнению Садырина, было примерно 200–250 лиц. Связь с ними поддерживалась периодически на заседаниях беспартийных во время годовых собраний уполномоченных центров сельскохозяйственной кооперации в Москве, а иногда и во время советов[130].

В общем, господствовало мнение, что ВКП(б), особенно с выявлением правого уклона в ее рядах, смягчит свою политику в деревне в смысле более сдержанного роста коллективизации, поощрения ряда экономических мер, преуспевающих мелких товаропроизводителей и создания для этого более устойчивой правовой и бытовой обстановки деревни[131].

28 августа А.В. Тейтель признался, что он принадлежал к ячейке «Трудовой Крестьянской партии», которая существовала и действовала в Земплане Наркомзема РСФСР. Кроме него в состав ячейки входили: Н.Д. Кондратьев, Н.П. Макаров, И.Н. Жиркович и близко к ним стоял Хауке. Сообщил, что в 1928 г. на квартире у Кондратьева в присутствии Букшпана они обсуждали вопрос о сельскохозяйственной конъюнктуре. В том же году на квартире у Макарова в присутствии вышеуказанных лиц обсуждался вопрос о проводившейся коллективизации в СССР.

2 сентября Д.М. Шорыгин рассказал, что организационные пути по созданию «ТКП» сводились к следующему: консолидация антисоветской интеллигенции в контрреволюционные группы для борьбы с советской властью, рост зажиточных и кулацких хозяйств, чаяния и надежды антисоветской интеллигенции, связанные с этим ростом, и усиление состава контрреволюционных групп специалистов по отдельным учреждениям, разделявших основную платформу партии. «Все эти пути и привели к созданию и оформлению в 1926 г. ТКП, которая в дальнейшем все более и более пополнялась и усиливалась»[132].

«ТКП», по его версии, возникла внутри контрреволюционной организации «Союз Возрождения России» и была связана с ней общностью интересов по борьбе с советской властью. «Союз Возрождения России» возник сначала в виде отдельных групп по различным учреждениям, инициатором группы при МОСХ был агроном Угримов, по другим учреждениям – Дояренко, Кондратьев, Садырин, Черкасов и др. Вначале подбиралось руководящее ядро организации по отдельному учреждению из авторитетных и наиболее преданных идее осуществления буржуазно-демократической республике специалистов. Затем каждый член этого ядра привлекал в состав организации новых членов и образовывал так называемую пятерку[133].

Шорыгин считал, что «ТКП» пыталась осуществить выполнение своих конечных задач следующими путями: консолидацией враждебных советской системе элементов интеллигенции, кулачества и зажиточных крестьян и охватом своим влиянием отдельных участков народного хозяйства с тем, чтобы направлять развитие их в интересах «ТКП».

Эта работа проводилась путем конспиративного использования нелегальных возможностей по линии Наркомзема, Наркомфина, Сельскохозяйственной кооперации и кредита и научно-исследовательских институтов. Социальной базой партии являлось кулачество[134].

С.К. Чаянов сообщил, что «одной из основных задач, поставленных «ТКП» в своей практической работе, было обволакивание видных членов ВКП(б) в разрезе правого уклона и проведение через советское оформление ставки на усиление зажиточных слоев деревни. Это производилось с помощью тех специалистов, которые или были членами ТКП или по существу идеологически были близки к политическим установкам ТКП. Трудно перечислить членов ВКП(б), которые в Наркомземе РСФСР играли видную роль и были втянуты в указанное обволакивание, но видимо Теодорович И.А., Савченко К.Д., Месяцев П.А., Юньев В.С., Кудрявцев А.И. принадлежали к той группе членов ВКП(б), которые этому обволакиванию подвергались, за что некоторые из них подверглись жесткому взысканию в заседании коллегии НКЗ РСФСР со стороны б. Наркома земледелия А.П. Смирнова»[135].

2 сентября 1930 г. и А.В. Тейтель тоже стал рассуждать об обволакивании. «По вопросу об идеологическом влиянии ТКП и обволакивании отдельных коммунистов в практической работе в советских учреждениях, я не имею представления и могу показать только то, что мне известно по Наркомзему РСФСР, где была сосредоточена моя служебная деятельность. В этом отношении я считаю, что такое влияние и обволакивание имело место по отношению к И.А. Теодоровичу и А.П. Смирнову.

Профессор Кондратьев являлся фактическим заместителем председателя Земплана И.А. Теодоровича и пользовался у него настолько большим доверием, что обычно при обращении к тов. Теодоровичу по какому-либо вопросу он переадресовывал обращавшегося к проф. Кондратьеву, рекомендуя переговорить и советоваться с ним и поступить так, как он скажет, предупреждая, что между ними существует полная договоренность по делам Земплана»[136].

Тейтель отметил, что за время, которое он состоял в составе президиума Земплана в качестве его члена, он не помнил расхождений во взглядах И.А. Теодоровича и Кондратьева по вопросам экономической политики. Также авторитетен в глазах И.А. Теодоровича был и другой консультант – экономист Земплана Макаров. Кондратьев и Макаров при обсуждении проблем экономической политики заседали в коллегии или лично с А.П. Смирновым представительствовали от Земплана, он с ними консультировался по разным вопросам устно, либо в виде их заключений[137].

В это время следствию понадобились показания членов ЦК «ТКП» о их контактах с руководителями государства. Так, Л.Н. Юровский рассказал следствию, что неофициальные разговоры на темы текущей и прошлой экономической политики у него были несколько раз с Г.Я. Сокольниковым, при этом отметил, что о чисто партийных делах беседы не велись.

По словам Юровского, он часто встречался с замнаркомфина СССР С.М. Кузнецовым, который до этого находился под сильным влиянием Сокольникова. В Москве тот оказался под влиянием тех идей, которые исходили главным образом из Коньюнктурного Института и которые шире всего развивались Кондратьевым, а в области преимущественно финансовой поддерживались и развивались с ним. Оценка хозяйственного положения в стране у Кузнецова была довольно пессимистической, хотя в самой работе Кузнецов никогда не был вял, а наоборот, был очень деятелен и бодр. В особенно пессимистическом настроении Юровский застал Кузнецова во второй половине лета 1928 г., тот расценивал очень мрачно не только хозяйственное положение, но и положение ВКП(б). «Он говорил, что партия чрезвычайно дискредитировала себя в деревне (это было после периода чрезвычайных мероприятий по хлебозаготовкам), что крестьяне не понимают экономической политики правительства, что партийцы в низовых советских органах в деревне сплошь и рядом роняют авторитет партии и власти и т. п. Говорилось это, насколько я помню, главным образом, на основании впечатлений от встреч с крестьянами Нижегородской губернии»[138].

Н.Д. Кондратьев показал, что из всех партийных работников-коммунистов он ближе всего был связан с И.А. Теодоровичем, С.М. Кузнецовым и Г.Я. Сокольниковым. Однако «при всей (хотя и различной) близости к указанным партийным работникам ни с одним из них, не исключая и Теодоровича, я никогда не говорил о ТКП, о целесообразности или необходимости какой-либо организационной связи с ними, о наличии в стране тех или иных антисоветских группировок, о целесообразности тех или иных политических изменений в нашей стране и т. п.»[139].

Вопросу о программе «Трудовой Крестьянской партии» уделялось особое внимание, т. к. без программы нет партии. Органам ОГПУ удалось выяснить, что еще в начале 1927 г. по личному поручению председателя ЦИК М.И. Калинина и бывшего наркомзема А.П. Смирнова, Н.Д. Кондратьев подготовил докладную записку для доклада Калинина на IV объединенном съезде Советов. Однако взгляды, изложенные в ней как ошибочные, были отвергнуты.

ОГПУ при проведении обысков не смогло обнаружить каких-либо вещественных доказательств существования организации; естественно не обнаружило оно и программы вымышленной ими партии. Первоначально в качестве программы «ТКП» Агранов считал возможным рассматривать записку Кондратьева, написанную им по личному распоряжению председателя ЦИК М.И. Калинина. Однако следствие не смогло достать и эту докладную записку.

Агранов неоднократно просил Кондратьева помочь ему это сделать, но тот не мог ее достать, так как она предоставлялась только для ЦИК и в свое время все экземпляры ее были взяты в личное распоряжение А.П. Смирнова. Позднее Агранов настоял, чтобы Кондратьев сам сформулировал программу «Трудовой Крестьянской партии». Тот вынужден был подчиниться. В основу несуществующей партии им были положены те представления, которые в то время в качестве рабочей схемы были у следователя.

1 августа 1930 г. Кондратьев Н.Д. на допросе рассказал, как готовился доклад для М.И. Калинина. В конце 1926 или в начале 1927 г. его вызвал к себе заместитель наркома земледелия А.И. Свидерский. В разговоре он объяснил, что на ближайшем съезде Советов Калинин будет делать доклад о сельском хозяйстве. В связи с этим он запросил от различных ведомств, в том числе и от НКЗ, необходимые ему для доклада материалы. М.И. Калинин просил наркома земледелия Смирнова о том, чтобы кто-либо из беспартийных специалистов написал ему личную, неофициальную докладную записку по теме его доклада. Записка должна носить совершенно независимый характер. Она должна содержать свободную и полную критику экономической политики советской власти. Она должна сделать положительные предложения о дальнейшем направлении экономической и особенно сельскохозяйственной политики. Записка нужна была Калинину для того, чтобы иметь возможность сопоставить различные точки зрения. Поэтому, чем определеннее будет записка, тем лучше. Записка должна была иметь совершенно секретный характер, и ее автору гарантировалось, что его имя не пострадает вне зависимости от содержания записки. Свидерский сказал, что после переговоров Смирнов и Калинин решили поручить написать такую записку Кондратьеву.

Кондратьев сначала отказался написать записку и просил поручить написать ее кому-либо другому. Однако после уговора Свидерского просил дать ему два дня на размышление.

В этот же день Кондратьев, передал свой разговор со Свидерским зам. наркома земледелия Теодоровичу, которому был непосредственно подчинен. Тот в категорической форме высказался за написание такой записки, мотивируя это тем, что данная работа имеет больше государственное значении и что вообще странно отказывать в просьбе председателю ЦИК.

На другой день Кондратьев сообщил Свидерскому, что согласен написать записку в течение трех недель при условии, если НКЗем окажет содействие материалами и технической помощью (стенографистки, машинистки, статистики). Свидерский согласился на эти условия.

Работа велась Кондратьевым в течении 2 ½ недель. К сроку записка, объемом более 150 страниц, была готова. Она состояла из следующих основных частей:

1. Задача индустриализации страны и требований, предъявляемых этой задачей к сельскому хозяйству.

2. Положение и развитие сельского хозяйства во время нэпа под углом зрения возможности удовлетворить требования со стороны задачи индустриализации.

3. Симптомы кризиса в сельском хозяйстве.

4. Причины недостаточно удовлетворительного хода развития сельского хозяйства и назревающего кризиса в нем.

5. Пути преодоления кризиса и обеспечения необходимого роста сельского хозяйства.

Записку Кондратьев немедленно передал Теодоровичу с тем, чтобы он передал ее, в свою очередь, Смирнову для Калинина. По распоряжению Смирнова все экземпляры записки, кроме авторского, были сосредоточены в его секретариате.

Ознакомившись с запиской, Теодорович сообщил, что, по существу, записка не содержит в себе ничего существенно нового. Но положительный момент состоит в том, что она дает в систематическом виде как фактический материал, так и сумму необходимых идей экономической политики.

Дня через три после получения записки Смирнов через секретаря попросил Кондратьева написать к записке тезисы, в целях удобства ее использования.

Спустя несколько дней Кондратьеву позвонил М.И. Калинин и сказал, что он ознакомился с запиской, что, в общем, он удовлетворен. По существу ее содержания заметил, что со многими положениями записки согласен, с некоторыми же из них он согласиться не может. В заключение попросил дать ему некоторые сравнительные данные по сельскому хозяйству США и СССР.

Спустя несколько дней нарком А.П. Смирнов, через секретаря, попросил Кондратьева написать на основе записки проект резолюции съезда Советов. Такой проект был написан.

Примерно через неделю Кондратьева вызвал Калинин. Он сказал, что проект резолюции его не удовлетворил, в частности – он не удовлетворил его и чисто стилистически.

После этого он перешел к вопросу о том, что сейчас огромное значение в продовольственном вопросе имеет дело развития производства овощей и внедрение их в рацион широких масс. В связи с этим он просил Кондратьева представить ему данные о норме потребления овощей в различных странах и о возможностях развития их продукции в СССР.

Эти данные были подобраны.

В последующие дни Кондратьев получил почти одновременно через секретарей просьбу дать свою записку Рыкову и в РКИ Орджоникидзе и Яковлеву. Он ответил, что записка находится у Смирнова и им следует обратиться к нему. Кондратьеву было известно, что Смирновым было разрешено передать эту записку.

На съезде Советов Калинин начал свой доклад с того, что назвал поступившие к нему для доклада материалы, в том числе и записку Кондратьева, которую довольно сурово критиковал. После этого о записке пошли разговоры.

Недели две спустя после съезда М.И. Калинин позвонил Кондратьеву в Коньюнктурный институт и сообщил, что выпускает свою речь на съезде отдельной брошюрой, попросил, во-первых, некоторые дополнительные статистические данные, во-вторых, просмотреть все цифры в его речи, когда будет ее корректура. Согласившись это сделать, Кондратьев спросил, почему М.И. Калинин предал гласности факт его записки, которая была написано по его просьбе и с которой он мог при разногласиях просто не считаться. В конце концов он признал, что правильнее было бы просто обойти записку молчанием, и обещал из брошюры полемическую часть исключить.

В июле 1927 г. в «Большевике» появилась статья Зиновьева, посвященная критике тезисов записки Кондратьева. Самой записки, судя по примечаниям к статье, он, по-видимому, не имел. Записка была объявлена Г.Е. Зиновьевым «Манифестом кулацкой партии». Статья была написана непосредственно против Кондратьева и «кондратьевщины», с прямого его обвинения в «устряловщине». «Есть у нас в Москве наместник Устрялова, его, так сказать, московский полпред. Это профессор Н.Д. Кондратьев». Далее в статье под именем «столпов» кондратьевской школы были названы многие обвиняемые, проходящие по делу ЦК «Трудовой Крестьянской партии». Статья была напечатана, когда Зиновьев уже не воспринимался вождем, в то время он был лидером оппозиционного блока. Тем не менее она с некоторыми оговорками была признана правильной[140].

Когда появилась статья, Кондратьева в Москве не было, он был в отпуске. Вернувшись в Москву и ознакомившись с ней, он обеспокоился. Решил переговорить с Смирновым и Калининым. А.П. Смирнов сказал, что о статье Зиновьева он знает, и что ему никаких шагов предпринимать в связи с ней необходимости нет. Более определенный разговор имел место с М.И. Калининым, тот уверил в том, что из его секретариата тезисы Зиновьеву не передавались. «По существу же он сказал, что в данном случае я являюсь только мишенью, что в основе Зиновьев имеет в виду нападение на ЦК партии. При таких условиях, по словам М.И., я попал просто между молотом и наковальней. Но все же он заверил меня, что никаких организационных последствий из факта появления статьи Зиновьева не последует» [141].

История с запиской и статья Зиновьева положили, тем не менее, начало популярности Кондратьева в качестве идеолога мощного крестьянского хозяйства, дали толчок целому потоку критических статей и породили термин «кондратьевщина».

Через три года, когда ОГПУ понадобилась программа «ТКП», о ней вспомнили.

Интересно то, что в своем протоколе допроса Макаров Н.П. утверждает, что записка Кондратьева для Калинина являлась работой до некоторой степени коллективной, так как в процессе ее составления приняли участие отдельные члены «ТКП». Якобы, получив задание, Кондратьев созвал небольшое совещание в помещении Земплана в составе Н.П. Макарова, А.В. Тейтеля и (кажется) О.А. Хауке и Я.М. Букшпана. Объявив это совещание строго конспиративным, Н.Д. Кондратьев изложил суть поручения. Произошедший обмен мнений санкционировал как проект схемы, так и основную схему решения этого вопроса.

Работа производилась Н.Д. Кондратьевым дома в течение 10–14 дней с ведома И.А. Теодоровича и даже, кажется, А.П. Смирнова. Макаров подчеркнул, что эта записка, особенно во второй части, является исходным писанным программным материалом «ТКП». Она была хорошо известна членам ЦК «ТКП», и большая часть ее основных положений так или иначе была обсуждена раньше на совещаниях членов Центрального комитета «ТКП»[142].

В этом протоколе допроса явно прослеживается желание ОГПУ привязать к созданию этой программы коллективный разум.

После того как программа была написана, 22 декабря 1930 г. она циркулярным письмом была направлена в местные органы ОГПУ для информации. Там в общем плане была отображена политическая платформа и тактические установки «ТКП».

Программа «ТКП», написанная Кондратьевым, в основном сводилась к следующему: земля остается национализированной и находится в пользовании индивидуальных крестьянских хозяйств, их объединений и государства; кооперирование сельского хозяйства признавалось одной из прогрессивных и целесообразных; в области промышленности планировалось непосредственное управление государством основными отраслями промышленности на основах хозяйственного расчета; отмена монополий внешней торговли; устойчивость валюты. Декларировался восьмичасовой рабочий день. Устанавливался минимум заработный платы. Кроме того, должна была проводиться политика мира при неуклонной охране границ государства. Устанавливалось вхождение страны в состав Лиги Наций. Признавались царские долги с установлением льготных условий платежа и учетом контрпретензий России.

«ТКП» якобы мыслила создание федеративно-демократической республики, во главе с ответственными министерствами, установление всеобщего, равного и тайного избирательного права, легализацию политических партий, за исключением явно реакционных и антигосударственных, равноправие национальностей и т. д.[143]

Указывалось, что «ТКП» в течение некоторого времени ориентировалась главным образом на правые элементы внутри ВКП(б), исходя из чего мыслила возможным политический и организационный блок с правыми, оформленный в виде коалиционного правительства. В дальнейшем, в союзе с «Промышленной партией», стала строить свои расчеты на вооруженное свержение советской власти и на интервенцию. Этот мотив ожидаемой интервенции был использован ОГПУ на процессе «Промпартии» и «Трудовой Крестьянской партии» совершенно осознанно. Он проходит через все основные допросы арестованных, после полученных Менжинским указаний Сталина.

Практическая деятельность «ТКП» строилась в основном по двум главным направлениям: по пути создания массовых кадров «ТКП» в городе и деревне и по пути вредительства с целью отрыва социалистической реконструкции сельского хозяйства и создания в стране экономических кризисов и диспропорций, которые должны были вызвать массовые восстания.

Вредительство в области сельского хозяйства выражалось в развитии и укреплении капиталистического сектора народного хозяйства и одновременно с этим в дезорганизации социалистического. В планирующих аппаратах соответствующих наркоматов эта работа поддерживалась и обосновывалась путем составления тенденциозных конъюнктурных обзоров и расчетов, конечной задачей каковых являлась задержка социалистического строительства сельского хозяйства.

Практическая вредительская работа «ТКП» являлась одним из факторов разжигания и обострения классовой борьбы в стране. В этом заключалась якобы опасность, которую представляла «ТКП» как массовая политическая организация, практически проводившая в жизнь свои политические установки, направленные к подрыву и ослаблению строя диктатуры пролетариата.

«Следственное производство по делу ЦК ТКП, а равно и по некоторым местным организациям ТКП /Ленинград, Воронеж/ устанавливает, что с того момента, как ЦК ТКП стал ориентироваться на интервенцию, – вопросы о создании ячеек ТКП в частях Красной армии и об организации кулацких восстаний – явились одним из наиболее интересующих ЦК ТКП вопросов тактики»[144].

Принимая во внимание то, что ЦК «ТКП» в центре и на местах захватил в свои руки командные высоты в советских учреждениях, и то, что эта «Трудовая Крестьянская партия» на протяжении ряда лет вела упорную и многообразную антисоветскую работу, констатировалось, что эта подрывная вредительская работа организации несла серьезный вред социалистическому строительству[145].

4 августа Н.Д. Кондратьев вновь отметил, что полностью разработанной платформы партии не было, хотя ее разработка шла. Он отметил, что в состав партии вошли люди, связанные ранее с различными оппозиционными ВКП(б) партиями, поэтому даже внутри ЦК существовала большая дифференциация мнений, которая не была изжита и наличие которой тормозило процесс выработки единой платформы. «Наряду с этим нет ни одного писанного документа, содержащего ее изложения»[146].

По словам Кондратьева, очень трудно дать адекватное изложение программы. По просьбе следствия он попытался отобразить ее основные моменты, разбив ее по следующим разделам:

I. Исходные положения.

II. Экономическая политика.

III. Политическое устройство.

IV. Внешняя политика.

V. Тактические положения.

И.Н. Леонтьев 9 августа подтвердил, что на совещаниях он «никогда не слышал от Н.Д. Кондратьева четкой и подробной политической программы, так как в этом отношении он ограничивался общим соображениями, будучи схематичным»[147].

Из совещаний политического характера на квартире Н.Д. Кондратьева он припомнил два. Одно – в 1929 г., у Н.Д. Кондратьева собралось четыре человека, другое на именинах Н.Д. Кондратьева в марте 1930 г. – присутствовало пять человек, из них трое были с женами.

Далее Леонтьев показал: «Совещания, посвященные обсуждению программы «Трудовой Крестьянской партии» – я пока не припоминаю, но стараюсь воспроизвести его в памяти»[148].

11 августа И.Н. Жиркович подтвердил, что на одном из совещаний группы Н.Д. Кондратьев якобы предложил Леонтьеву, Четверикову и ему «разработать политическую платформу, способную, как он говорил, удовлетворить живые силы страны, подразумевая под этим демократические слои интеллигенции, рабочих и крестьянства»[149]. Однако уже 17 августа он доложил, что осенью 1929 г. в той же группе Кондратьев изложил свою программу по основным разделам политики и предложил в последующем обменяться мнениями. «Обмена мнений по этой программе в последующем ни разу не было. Кондратьев подчеркивал при изложении программы, что мы никакой организации не составляем. И вообще я от него ни разу не слышал о существовании организации»[150]. Это уже совсем открытие, как могли следователи оставить в деле такой протокол допроса.

Саломатов также подтвердил, что окончательно выработанной программы «ТКП» не было, но отдельные ее положения обсуждались и прорабатывались[151], об этом он слышал от Шорыгина. 31 августа 1930 г. вновь подтвердил, что программы у «Трудовой Крестьянской партии» не было, но эти вопросы обсуждались[152].

По словам А.П. Левицкого, основным пунктом программы партии являлась необходимость экономическую политику направить в сторону преимущественного обслуживания интересов крестьянства[153]. Тейтель также сообщил, что «ТКП» якобы ставила себе задачу содействия капиталистическому развитию крестьянского хозяйства. Этот путь развития должен был обусловить перерождение советской власти и приведет страну к буржуазно-демократической республике.

Таким образом, из показаний членов т. н. ЦК «ТКП» вновь следует, что ни программы, ни самой партии не было.

Зато в отношении кадров у несуществующей партии проблем никаких не возникло. Так, А.В. Чаянов 21 августа показал, что при весьма большом различии в идеологических устремлениях, существовавших у членов ЦК «ТКП», основная идея подготовки кадров могла быть сформулирована как подготовка значительных кадров работников, получивших солидное теоретическое образование и «стоящих на идеологической позиции, признающей, что крестьянское хозяйство, хозяйственно и классово организованное в кооперацию, является, как в экономическом, так равно и в социальном отношении наилучшей формой организации сельского хозяйства и основой социальной базы СССР»[154].

Оказывается, с целью подготовки кадров для партии велась ими наиболее квалифицированная подготовка выдающихся сотрудников к ответственным научным исследованиям. А эти научные исследования велись Н.Д. Кондратьевым в Коньюнктурном институте Наркомфина и Земплане Наркомзема РСФСР, А.Н. Челинцевым и Наркомземе и РКИ РСФСР. Н.П. Макаровым, главным образом, в Земплане и отчасти в Институте С.-Х. Экономии, А.В. Чаяновым и А.А. Рыбниковым по преимуществу в Институте С.-Х. Экономии.

По мнению А.В. Чаянова, количество непосредственных квалифицированных их учеников следует считать многими десятками. Слушателей, прошедших через аудитории и подпавших в той или иной степени их влиянию, – сотнями, а агрономов и кооператоров, проникнувшихся их теориями, – многими тысячами. «Помню также, что это влияние сужалось и расширялось в зависимости от политической коньюнктуры и хода реконструкции народного хозяйства»[155].

Тейтель 31 августа 1930 г. подтвердил, что кадры, на которые рассчитывала партия, готовились в Тимирязевской сельскохозяйственной академии и Научно-исследовательском институте сельскохозяйственной экономии и политики. Эту работу выполняли профессора А.Г. Дояренко, А.О. Фабрикант, Н.П. Макаров, А.Н. Челинцев, А.А. Рыбников и Л.Н. Литошенко. Все они стояли на идейных позициях партии, кроме А.Н. Челинцева, относительно которого А.В. Тейтель не располагал вполне определенным мнением[156].

Крупные экономисты, владевшие научным методом экономического анализа, Кондратьев и Макаров ведали всеми экономическими проблемами, возникавшими в Земплане, руководили их разработкой и в конечном итоге оказывали решающее влияние на их направление, так как к их голосу прислушивалось большинство[157].

31 августа С.К. Чаянов сообщил, что делала партия для подготовки своих кадров. По его мнению, она использовала для этого печать, курсы для агрономов и рекомендации членов или подходящих лиц на советскую и профсоюзную работу. Кроме того, использовались совещания и съезды.

Из известных ему органов печати, использующихся «ТПК», он указал на «Вестник сельского хозяйства» (редактор Дояренко), частью журнал «Агроном» (редактор Фабрикант) и «Научно-агрономический журнал» (Дояренко), кроме того, в отдельные периоды использовались «Экономическая жизнь» (Тейтель) и «Беднота»[158].

По мнению С.К. Чаянова, некоторые крупные члены партии большевиков в НКЗ РСФСР подвергались обволакиванию со стороны членов «ТКП»[159].

В отношении распределения министерских портфелей, кроме изложенных выше, существовали и другие. Так, А.А. Рыбников не знал, но вроде бы слышал, как о кандидатах в министры, о Кондратьеве и, кажется, Юровском и Макарове. Все это Рыбникову казалось несерьезным. За несколько лет он всего только один раз видел Н.Д. Кондратьева[160].

А.В. Чаянов, несмотря на то, что входил в состав будущего правительства, 14 августа показал, что считал разговоры о составе правительства лишенными всякого серьезного значения, и не интересовался этим.

Н.П. Макаров 17 августа сообщил, что вопрос о составе будущего правительства после переворота, «насколько я могу вспомнить», обсуждался на заседаниях ЦК «ТКП» в 1927 г., на квартире Кондратьева. Там якобы присутствовали: Н.Д. Кондратьев, А.А. Рыбников, А.В. Чаянов и Н.П. Макаров. «Позже этот же вопрос обсуждался в 1928 г. тоже на квартире Кондратьева Н.Д. в присутствии: его, Юровского Л.Н., Макарова Н.П., и, кажется, присутствовал Рыбников А.А. Но на этот раз вопрос рассматривался более схематично и поверхностно. Еще позже в самом начале 1929 г. этот вопрос обсуждался на квартире Юровского Л.Н. Состав присутствующих точно не помню – был Юровский Л.Н., Кондратьев Н.Д., Литошенко Л.Н., Садырин П.А. и др.»[161].

В свою очередь Н.Д. Кондратьев показал, что якобы говорил Громану о возможном составе правительства и о включении его в этот состав. «Я не помню, чтобы говорил об этом факте и Суханову. Говорил ли ему кто-либо из других членов ЦК ТКП об этом – мне не известно»[162]. Видимо, и Кондратьева тоже стала подводить память.

Второе направление следствия было связано с проработкой связей между арестованными по делу «ТКП», «Промпартии» и «Союзного бюро ЦК РСДРП(м)».

Л.Н. Юровский показал, что А.В. Чаянов являлся представителем ЦК «ТКП» для связи с инженерно-промышленным центром, а представителем от инженерно-промышленного центра был Пальчинский. По словам Юровского, эту связь с Пальчинским Чаянов осуществлял через Кондратьева. Как все сложно, неужели следователь, который вел это дело, не понимал, что его держат за идиота, или большего нельзя было добиться от подследственного. На основании сообщений Чаянова и Кондратьева, ЦК «ТКП» считал, что платформы обоих организаций столь различны, что исключают возможность блока.

Юровский показал, что связь с Сухановым осуществлялась через Кондратьева. ЦК «ТКП» считал отношения с меньшевистскими кругами особенно важными, полагая, что они пользуются влиянием в рабочей среде, эти настроения могут окрепнуть и распространиться на более широкие круги и даже обеспечить «ТКП» в благоприятный момент активную поддержку части рабочего класса[163].

В это время ОГПУ активно проводит следствие по трем направлениям и пытается каким-нибудь образом связать «ТКП», «Промпартию» и «Союзное бюро ЦК РСДРП (меньшевиков)».

Кондратьев показал, что примерно осенью 1928 г. возникла мысль об упорядочении взаимоотношений между Трудовой Крестьянской партией, группой Суханова – Громана и Инженерно-промышленным центром. В этих целях состоялось совещание представителей всех трех организаций в составе: Кондратьева, Макарова, Громана и, «если не ошибаюсь», Рамзина. На нем было решено упорядочить связи между организациями. Связь эта в отношениях «ТКП» и группами Суханова и Промышленным центром не принимала характер блока. Намеченная связь должна была упорядочить и углубить взаимную информацию и подготовить почву для максимального устранения взаимной борьбы в случае наступления решающих событий.

Возникший центр предлагалось наименовать «Союз Возрождения России» или «Тактический центр». То и другое наименование, однако, было отвергнуто. Его назвали просто Объединенный центр. В его состав от «ТКП» вошли: Кондратьев и Макаров, от группы Суханова – Громана: Громан и Суханов или Базаров, от промышленного центра: Рамзин и, кажется, Чарновский.

О создании центра был проинформирован ЦК «ТКП» в лице: Юровского, А. Чаянова, Садырина и др.[164]

Совершенно непонятно, почему следствие не стало развивать полученную информацию о «Союзе Возрождения России». Может, это была их очередная выдумка, которая не вписывалась в полученные установки о фальсификации массовой крестьянской партии.

На следующий день Юровский подтвердил в целом изложенное Кондратьевым. По его словам, осенью 1928 г. на одном из заседаний состоялось совещание, на котором присутствовали: Кондратьев и Макаров от «ТКП», Рамзин и Чарновский от инженерно-промышленного центра и Громан от Сухановской группы. Мотивом к созыву этого совещания были стремления по укреплению связей и созданию какой-нибудь постоянной организации, в которой принимали бы участие представители этих групп, как в целях обмена возможной информации, так и в целях совместной разработки мероприятий.

Кондратьев и Макаров якобы на этом совещании подтвердили свою точку зрения, разделявшуюся всем ЦК «ТКП», о том, что блок с инженерно-промышленным центром по причине значительных программных и тактических расхождений невозможен, решено было ограничиться созданием контактного органа. «Однако, до функционирования этого центра дело фактически не дошло, так как инженерные организации, раскрытые органами ОГПУ, подвергались все более полному и систематическому разгрому»[165].

А.В. Чаянов показал, что на него была возложена задача войти в контакт с инженерно-промышленными кругами. Во исполнение этого поручения он в 1927/28 г. вел переговоры в инженерно-промышленных кругах в целях точного выявления их политических и экономических устремлений. Из лиц, с которыми Чаянов вел переговоры, он помнил Рамзина, Хренникова, Ларичева и Рабиновича. Эти переговоры привели его к убеждению о невозможности для «ТКП» организационного объединения, так как инженеры и промышленные специалисты, выражая собою совершенно иные классовые группы, имели устремления, совершенно противоположные программе и тактике «ТКП». Инженерно-промышленный центр в своих политических прогнозах делал ставку исключительно на кризисные формы и решительный разрыв с советским периодом, считая вредительство и последующую интервенцию желательными формами борьбы в момент резкого народно-хозяйственного кризиса. В связи с этим ЦК «ТКП» принял решение ограничиваться только информационным контактом с этим центром[166].

Переговоры Кондратьева с группой Громана якобы принесли гораздо больший результат. Инженерно-промышленные круги были организованы в центр, который существовал под видом клуба горных деятелей и именовался «Советом инженерных организаций». В состав этого совета входили представители металлургической, текстильной, военной, горной промышленности и транспорта: Пальчинский, Хренников, Расинович, Рамзин, Ларичев, Чарновский, Красовский, Михилло, Стрижев и, «кажется», Федотов. Количество присутствующих на заседаниях было от 6 до 10, а иногда и более человек. Председательствовали различные лица, лидером этой организации был Пальчинский. Заседания совета обычно происходили в клубе горных деятелей, который являлся ширмой для этой организации, один раз заседание проходило на частной квартире, «кажется», на Мясницкой.

По словам Чаянова на одном из заседаний совета был намечен состав будущего правительства, в составе Пальчинского в качестве премьер-министра, Хренникова – министра торговли и промышленности. На пост министра земледелия выдвигался Макаров, на пост иностранных дел – кто-то из крупных эмигрантов, на пост военного министра – кто-то из эмигрантов, Юровский выдвигался министром финансов, Маклаков – министром внутренних дел. Военным диктатором после переворота должен был стать Пальчинский. Чаянов сообщил, что этот центр имел связь с торгово-промышленным комитетом в Париже, получая оттуда средства для своей работы, была налажена связь с правительственными кругами Франции, Польши и Англии[167].

9 августа А.В. Чаянов внес исправления в предыдущий протокол допроса. Он уточнил, что точного состава центра не помнит. Название тоже было не определено. «В наших заседаниях мы назвали инж. – пром. центр, сами его члены в простом обиходе называли его «клуб», «совет», формально как будто бы его называли «Совет инженерных организаций». Смутно припоминаю разговоры о необходимости дать ему более ударное в политическом отношении название, но не помню, состоялось ли это наименование»[168].

Заседания, по уточнениям, сделанным Чаяновым, велись или в «клубе», или на частных квартирах. Под термином «клуб» подразумевалось какое-либо общественное место в центре в вечерние часы. Помимо заседания в ВСНХ, в Госплане в помещении какого-то НТС под Политехническим музеем часто были какие-нибудь фиктивные повестки.

Затем А.В. Чаянов 12 августа вспомнил, когда он участвовал по поручению ЦК «ТКП» в собраниях совета инженерных организаций.

Так, весной 1927 г. он был на собрании, где присутствовало около 5 человек, в каком-то НТС под Политехническим музеем. Другое собрание в том же составе прошло в квартире на Мясницкой. Общего базиса там нащупано не было.

Осенью 1927 г. на первом собрании присутствовало около 10 человек в клубе какого-то учреждения на Китай-городе, там обсуждался программный вопрос о соотношении промышленности и сельского хозяйства. На втором собрании присутствовало 6 человек, там согласовывали программные положения обеих организаций. Третье собрание, прошедшее в ВСНХ, было самое большое, присутствовало около 15 человек, предметом обсуждения была роль специалиста в политической жизни, развитие кризисов в стране и его программные положения.

Весной 1928 г. первое собрание прошло в Госплане, присутствовало около 12 человек, оно было посвящено положению в транспорте. На втором собрании в ВСНХ присутствовало 10–12 человек. Обсуждался вопрос о вероятном сроке кризиса и процессах, которые должны были его сопровождать. Указывалось на возможность продовольственных затруднений в городах, на полное расстройство хозяйственной жизни и неизбежно вытекающую из этого расстройства анархию, на волнения в деревне и городе, и возможность присоединения к ним красноармейских частей. О возможности интервенции со стороны Франции и Польши и о необходимости заранее создать правительственную коалицию. Намечались политические группы и лица, которые могли быть привлечены к этой коалиции. По прогнозам, кризис должен был начаться в 1930 г.

«В конце лета или начале осени 1928 года был установлен объединенный центр в составе: Кондратьева, Громана, Макарова и двух от Инж. – Пром. Центра, и я устранился от всякого контакта с последними, имея последнее свидание с Рамзиным в столовой ЦЕКУБУ. Так как о всех собраниях я докладывал ЦК ТКП, то желательно проверить настоящее изложение по их показаниям»[169].

14 августа А.В. Чаянов показал: «Напрягая память свою, я вспоминаю дебаты и разговоры, например, в заседании в ВСНХ или при попытках осенью 1927 г. нащупать базис контакта СИО (Совет инженерных организаций. – О.М.) и ЦК «ТКП» можно полагать, что эта идея – придать СИО характер политической партии в зачаточном состоянии, имела место.

По этому вопросу о том, какое более ударное название следует придать Совету инж. организаций, несмотря на все усилия, ничего вспомнить не мог»[170]. Тоже провал памяти.

Интересно то, что никто из посторонних о «ТКП» не знал. Так, Громан, ведший переговоры от Сухановской группы, не докладывал ему о существовании «ТКП». Н.Н. Суханов показал, что, быть может, Кондратьев затрагивал вопрос о крестьянской партии, однако его никто и никогда в вопросы организации и деятельности этой партии не посвящал, так как он являлся совершенно чуждым элементом, не подходящим для этой партии ни в качестве ее члена, ни в качестве сочувствующего. Никто никогда не назывался в присутствии Суханова членом или участником крестьянской партии, и никаких сведений о ней он не имел[171].

15 августа В.Г. Громан «припомнил», что осенью 1928 г. он принял участие по приглашению Кондратьева в совещании на его квартире. Целью совещания было установление контакта и взаимной информации между организациями. Кроме Кондратьева и Макарова, других участников Громан не запомнил. В результате обмена мнений выяснилось, что ввиду явного различия политических программ не может быть тесного взаимодействия. Таким образом, руководящий центр не мог быть создан, был лишь образован объединяющий информационный центр, который впоследствии политической деятельности не проявил. В центр были намечены от «ТКП» Кондратьев и Макаров, от группировки Громана – Суханова непосредственно сам Громан, кандидатов от инженерно-промышленных организаций он не запомнил. Следующее заседание было созвано весной, у Громана на квартире, но представители инженерно-промышленных организаций не пришли, и заседание не состоялось[172].

Позже В.Г. Громан расширил свои предыдущие показания. Он рассказал, что у Суханова каждое воскресенье был открытый прем для всех его знакомых. Здесь попеременно бывало много людей. Беседы происходили за чайным столом, обычно без вина, говорили по очереди о хозяйственной и политической обстановке, иногда читались иностранные газеты. Вопросы, что делать, и организационные не ставились[173]. Тем не менее совещания консолидировали контрреволюционную мысль, преувеличивались все трудности и недостатки, критиковалось руководство партии и политика советской власти, предсказывался хозяйственный кризис и политическое банкротство власти. «Таким образом, группировка Суханова должна быть признана зародышем политической партии, которую Суханов мыслил как рабочую партию с социалистическим оттенком»[174].

Громан обрисовал круг лиц, бывавших у Кондратьева. Это Суханов, Жиркович, иногда Леонтьев, Шпринг, брат Кондратьева, приезжавший из Ленинграда Финн-Енотаевский, А.Л. Вайнштейн, раз или два был Фалькнер. Характер бесед был аналогичен собраниям у Суханова. Кроме факта существования Трудовой Крестьянской партии, Громан ничего о ее составе и деятельности не знал.

К самому Громану, как он выразился, приходили две группировки: с одной стороны, те же Суханов, Базаров, Кондратьев, и к ним присоединялись иногда Череванин, Фалькнер, Финн-Енотаевский при своих редких приездах из Ленинграда.

«Другая группировка состояла из моих сотрудников по Госплану и Центральному Статистическому Управлению: Б.А. Гухман, В.И. Зейлингер, Р.Е. Бройтман, Г.В. Шуб (до его ареста и высылки), Г.М. Пистрак, Рывкинд и Н.М. Вишневский (постепенно отстал), изредка присоединялись Минц и Капалинский (в последние годы не бывала). Базаров также входил в эту группировку. Отдельно у меня бывали: братья Малянтович и Череванин с ними (два раза за ряд лет), один раз (незадолго до смерти) был А.А. Богданов, часто бывал коммунист Е.З. Волков, иногда вместе с Фенье: оба они настроены право-оппортунистически, и один раз инж. И.Г. Александров. Изредка бывали Л.Т. Минц, И.И. Соколовский из Госплана, А.Л. Соколовский из ВСНХ, покойный А.Б. Штерн, М.Я. Кайвенок, А.П. Алейников, А.Г. Галлоп, Кабрицкий (из Госплана РСФСР). По делам статистики и коллективной работы «Динамика промышленности в 40 лет» заходили ряд лиц, переименовывать которых было бы совершенно бесцельно»[175].

Основой первой группировки служила потребность в обмене мнений по хозяйственным, политическим вопросам и общемировоззренческим[176].

Всех собиравшихся лиц объединяла потребность в анализе переживаемых событий, ожидание и желание ликвидации диктатуры пролетариата. Таким образом, создался блок разнородных элементов, объединявшихся на общих позициях.

Там был бывший большевик – В.А. Базаров, мечтавший о «ликвидации диктатуры», он до последнего надеялся на «перерождение» большевиков в духе учения А.А. Богданова о «социализме организаторов». Он высказывался в том плане, что шансы на успех принятого курса на осуществление социализма ничтожны. «Придя к такому сознанию, Базаров замкнулся в себе, почти перестал бывать у меня и у Суханова, и говорил, что он зритель трагедии – не знает только какого акта, четвертого или пятого. Отношение его к попыткам вовлечь в конспиративную организацию со стороны Суханова, я обрисовал даже – говоря о Суханове, его предложение сорганизоваться и выработать «платформу». Поэтому я не думаю, чтобы он участвовал в каких-либо активных действиях, кроме описанных мною совещаний у меня и Суханова, где он вкладывал и свою долю в консолидацию контрревол. мысли и воли, которой по существу были эти собрания. Происходили они в общем 8—10 раз в году у меня. У Суханова он бывал редко, у Кондратьева я даже не помню. У него я был за все время раза два-три – один, и раза-два с Сухановым. О позициях Суханова и Кондратьева я уже говорил, и нового добавить не могу, только то, что Кондратьев, рисуя перспективы грядущего, говорил: «Да, пролетариату придется потесниться в пользу крестьянства»[177].

Громан писал, что Череванин не посвящал его в свою партийную работу, но два раза проявил желание втянуть его на свидание с Бронштейном и дачу сведений в «Социалистический вестник». В своих оценках положения и перспектив Череванин развивал меньшевистскую концепцию политической свободы, демократии, денационализации и т. д.

О Фалькнере Громан писал, что он типичный ученый, не желающий рисковать не только жизнью, но и ученой работой для политики, не был очень любознателен в области этой последней. «В отличие от меня, ожидавшего хозяйственной и политической катастрофы и интервенции, вследствии боязни капиталистического мира перед растущим могуществом Советского Союза, он очень тяготился жизнью в рамках диктатуры, говорил часто: «Хоть Гирше, да иньше», выражал опасение, что господство коммунистов может оказаться продолжительным и что он, Фалькнер, умрет раньше, чем произойдет падение советского строя. Но о каких-либо активных действиях своих Фалькнер никогда не говорил, и думаю я, что он воздерживался от них, боясь ответственности. Но в беседах своих, где бывал троцкист Сам. Влад. (родственник А.Л. Соколовского), иногда М.Я. Кауфман, А.Л. Соколовский, А.Б. Штерн, он достаточно много проявлял враждебности к пролетарской диктатуре. А.Л. Соколовский, который спорадически бывал у меня, у Фалькнера и раза два-три за все время приглашал к себе меня, Череванина, Фалькнера. Сам. Влад. держался такой позиции: «Большевики хотят социализма, имеют целью строить социалистическое хозяйство и потому видят то, что мы не видим, я часто остаюсь в своих предсказаниях дураком» – говорил он «хоть я и терпеть не могу большевиков» прибавлял он «но противодействовать им ничем не могу, мы ненужные люди» – закончил он пессимистически. Он ближе примыкал к позиции покойного А.Б. Штерна, который не щадя своих сил работал над устройством советской системы хозяйства и лишь скорбел на недостаток доверия к нему. Вместе с тем он не одобрял тех, кто писал декларации и подавал заявление о вступлении в компартию, как например А.И. Гинзбург, о котором говорили, что он подал такое заявление. Его буржуазно-интеллигентская природа брала верх: режим диктатуры для него был тяжел, но я должен сказать, что в спорах со мной и троцкистом Сам. Влад., например, уже перед 16-м съездом он говорил, что современное руководство выступает триумфатором, мировой кризис, успехи индустриализации, несмотря на некоторое качественное ухудшение продукции (он определял в 5 %) успехи коллективизации: – все это огромное достижение. Он с большим интересом продолжал работать над вопросами себестоимости продукции и ее факторах»[178].

Финн-Енотаевский демонстративно отгораживался от всякого деятельного участия в советском строительстве и ждал его конца. Он говорил, что весь его интерес сосредоточен на критическом пересмотре Марксова учения. Говорил, что бывает у Сокольникова и Бронского.

Громан считал, что госплановая группа сложилась на деловой почве. В нее входили лица разного образа мыслей, разной степени политического интереса и активности, и поэтому общей базой было научное исследование и научное планирование. «Когда политика советской власти шла в направлении, казавшемся и мне бывш. меньшевику – богдановцу и бывш. большевику-богдановцу Базарову единственно правильной отвечавшей нашей расплывчатой формуле: оптимального сочетания развития производительных сил, роста благосостояния трудящихся масс и развития социалистических форм (на последнем месте), формула, под которой скрывалась мысль об эволюционном перерождении диктатуры, наша группа лишь в отдельных случаях вступала в конфликты с властью. Но после 16-го съезда, когда определенно выявилась воля партии к социалистическому наступлению – наша группа приобрела уже определенный контрреволюционный характер, но с этого момента она стала хиреть и вырождаться, деловая почва стала уходить из-под ног, политические разномыслия проявляться сильнее.

Если в 1924—25 г. собрания группы, главным образом, состояли в обсуждении методологии и организации работ по коньюнктуре и контрольным цифрам и лишь мимоходом об общем хозяйственном строе и политических событиях, то в 28 г. уже центр тяжести перешел на эти последние вопросы. Началось с экстренных мер по хлебозаготовкам»[179].

На наш взгляд, в кругах собиравшейся интеллигенции безусловно обсуждалась социально-политическая и экономическая обстановка в стране, делались критические выводы в отношении руководства государством. Вряд ли это могло быть только сочинением следователей.

Третье направление следствия было связано с разработкой связей подследственных по делу «ТКП» с заграницей, попыткой установления контактов с иностранцами и эмигрантами.

А.Н. Минин, переведенный из Москвы в ПП ОГПУ ЦЧО, был допрошен 8 августа в Воронеже по этому вопросу. Он рассказал о встречах во время заграничной командировки летом 1929 г. По приезде в Берлин в первых числах августа он намеревался повидаться с эмигрантом – профессором В.Д. Бруцкусом, но его не оказалось в городе, поэтому встреча не состоялась.

В Праге, в конце августа, он встретился в дачной местности Мокронсы, где жило много эмигрантов, со своим бывшим товарищами по партии Изюмовым и В.А. Мякотиным. В тот день там состоялось небольшое клубное собрание в частной квартире, для заслушания доклада Мякотина, который приехал из Софии, где занимал кафедру русской истории. Его доклад не носил политического характера. Минину никто никаких вопросов не задавал, он на этом собрании буквально не открыл рта[180].

Ночевал Минин у Изюмова, тот познакомил его с основными «левыми течениями среди эмигрантов, из которых его заинтересовали два: «Крестьянская партия» и «Евразийство», рассказал, где можно купить литературу по этим вопросам, сам он охарактеризовал эти течения как мало серьезные и указал на подозрительное обилие денег у «Евразийства».

Позже в одном из магазинов Минин купил экземпляр программы «Крестьянской партии», проспект «Евразийцев» и последний номер журнала «Крестьянская Россия» под редакцией С. Маслова.

Наиболее обстоятельный разговор Минин имел с С.Н. Прокоповичем и Е.Д. Кусковой, на квартире которых два вечера подряд в узком кругу рассказывал о событиях в СССР. «Они горячо интересовались этими вопросами, и я, в меру имеющихся у меня данных и в меру моих настроений, обрисовал положение в деревенской политике. Я говорил о большом недовольстве всей зажиточной половины деревни тогдашней политики (хлебозаготовки, индивидуальные обложения и проч.) о сокращении объема с.-х. производства, о «самораскулачивании», которое начинало тогда развертываться (убой скота, сокращение посевов). Я говорил, что для подавляющего большинства специалистов, эта политика не приемлема, что он смущает и известную часть партийцев»[181].

Обсуждая этот вопрос, пришли к выводу, что внешней силы, которая использовала бы это настроение деревни, нет. Надеялись, что эта обстановка будет влиять на известную часть партии, пропитанную крестьянскими настроениями. Предполагалось, что правое крыло партии, по мере углубления упадка сельского хозяйства, усилится настолько, что одержит верх в общем руководстве ВКП(б) или произойдет распад партии. Только тогда можно будет рассчитывать на более определенную крестьянофильскую политику, что должно было повести к оформлению крестьянской партии буржуазного характера. Эта точка зрения разделялась и Прокоповичем и Кусковой, которые были против какой-либо интервенции и вообще воздействия на страну извне.

Разговор происходил в присутствии Е.А. Репьевой, жившей с Прокоповичем. Кроме того, в одно из посещений Минина, там присутствовал бывший сотрудник Чехословацкого посольства в Москве – Анелик[182].

По предложению С.Н. Прокоповича Минин посетил экономический кабинет, которым тот руководил. Это учреждение следило за русской литературой и издавало специальный журнал коньюнктурно-обзорного характера. Е.П. Репьева – библиотекарь этого кабинета дала Минину полный комплект этого журнала за все его существование. В полпредстве в Берлине Минин получил разрешение на провоз этих книг вместе с иностранной литературой в СССР. Позже все привезенное он передал в Фундаментальную библиотеку ВСНХ. Три политические брошюры, которые были им куплены через некоторое время, передал Н.А. Меркулову.

После возвращения из-за заграницы разговаривал о своей поездке в Москве с Д.М. Шорыгиным, а в Воронеже – с Н.А. Меркуловым[183].

В свою очередь П.А. Садырин 13 августа 1930 г. признал себя виновным в том, что «в 1925 и 1926 г. при поездке за границу виделся с высланными из СССР: С.Н. Прокоповичем, Е.Д. Кусковой, А.И. Угримовым, А.А. Кизеветтером и со Стенцелями. Беседы, кроме личных вопросов, касались положения народного хозяйства в СССР. Заявляю, что о вышеизложенных своих внутренних настроениях я с указанными лицами не делился. Кстати сказать, 1925 и 1926 г. были годами, когда положение Советского Союза, по моим в то время настроениям, шло к подъему, который я и внутренне мог только одобрить»[184]. Характер его разговоров не был контрреволюционным, вместе с тем Садырин признал, что как член правительства СССР не имел права устраивать свидания с лицами, враждебными Союзу.

14 августа А.В. Чаянов показал, что до своей высылки за границу в 1922 г. Е.Д. Кускова была лично связана в той или иной мере почти со всеми членами ЦК «ТКП» и многими членами группы Громана. Помимо этого, якобы Н.Д. Кондратьев говорил, что у него были связи с пражской группой Сергея Маслова, а Юровский во время своей поездки в Париж виделся с Милюковым[185].

Чаянов рассказал, что сам он был за границей в последние годы несколько раз, в поездках ориентировался на завязывание связей с европейскими деятелями. Вместе с тем «поддерживал и старые связи с группой Е.Д. Кусковой, так в 1923 г. я во время своих поездок в Берлин виделся с Зельгеймом, Ленской, Стенцель, Кусковой, Прокоповичем и Бретвигом, в 1927 г. виделся в Берлине с Ленской и Стенцель и в Париже с Осоргиным и Макеевым. В 1928 г., читая лекции в Дерптском университете, я был в порядке академического визита у Курчинского, профессора университета. Кроме меня за границей последние годы бывали Юровский (Франция), Литошенко (Америка и Европа), Садырин (Европа), Студенский (Америка и Европа), Макаров, Дояренко и Рыбников за границу не ездили»[186].

А.В. Чаянов на допросе 16 сентября показал, что весной 1928 г. воронежский профессор А.Н. Минин, отправляясь в заграничную командировку в Германию, Чехословакию и Данию, заезжал в Москву и имел с ним продолжительную беседу по поводу плана и содержания своей поездки.

Во время этой беседы Чаяновым были подробно изложены условия заграничных поездок, а так как А.Н. Минин ехал за границу впервые, был подробно разработан маршрут, описаны научные и кооперативные учреждения, которые необходимо было посетить, даны рекомендательные письма. У Чаянова не сохранилось впечатления, что беседа носила характер партийного инструктажа. Он допустил, что мог просить передать привет Е.Д. Кусковой, если Минин ее встретит в Праге[187].

В дополнение и развитие своих предыдущих показаний, А.В. Чаянов 16 сентября рассказал о своих связях с иностранными учеными и общественными деятелями по трем направлениям: о связях с учеными, работающими в области сельскохозяйственной экономии; о встречах с иностранцами в Москве и встречах с иностранцами во время заграничных командировок.

Заграничные связи Института сельскохозяйственной экономии он рассматривал с двух точек зрения. «Во-первых, с точки зрения создания обширной системы международных связей, ставящих институт в курс мировой науки, в чем я не вижу ничего предосудительного и это являлось моей обязанностью как руководителя института и, во-вторых, использование этой системы связей в целях пропаганды неонароднического течения за границей и установления идеологического контакта с крупнейшими идеологическими работниками крестьянского движения за границей, что безусловно следует считать в условиях политической и классовой борьбы, происходящей в СССР, тяжким проступком»[188].

По поводу встреч с иностранцами в Москве Чаянов рассказал, что, имея в своем распоряжении большой аппарат международных научных связей института, он не имел стимулов искать эти связи в Москве, считал политически опасными какие-либо отношения с иностранцами. Исключение делалось для проф. Аухагена и Коффода, с которыми был связан по работе. Кроме этих двух лиц встречи Чаянова сводились исключительно к приему по просьбе ВОКСа или заграничных научных учреждений ученых, приезжающих в СССР.

В отношении контактов с иностранцами за границей Чаянов рассказал, что во время поездки зимою 1927/28 г. встречался с профессорами и общественными деятелями Западной Европы, с Оже-Лярибом, Лескюром, Тапирином и Шломером. Эти беседы не носили политического характера, их содержание сводилось к выяснению взглядов на роль крестьянского хозяйства в современной экономике, на возможные формы его будущего развития и перехода на высшую степень социально-экономического развития.

В заключение Чаянов приходит к странным противоречивым выводам. Он считает, что созданная им обширная система научных связей института является тяжким проступком в условиях той ожесточенной классовой борьбы, которая происходит в СССР. Эта система связей могла дать «ТКП», при необходимости, поддержку общественных сельскохозяйственных кругов Европы и Америки. Единственное, что могло искупить его вину, это то, что значительная часть этой системы связей могла быть использована для строительства социалистического земледелия и пропаганды его за границей, что им отчасти уже было осуществлено в 1929–1930 гг.[189]

Н.П. Макаров в свою очередь рассказал, что вопрос о связи с иностранцами специально на заседаниях ЦК «ТКП» не обсуждался и осуществлялся каждым из членов ЦК в порядке его личной инициативы. Отсутствовала взаимная информированность членов ЦК по этому вопросу. Документальный материал в таких беседах иностранцам не передавался, но анализ и оценка излагаемых фактов нередко высказывалась достаточно откровенно. В этих беседах не передавалось, что существует некая «ТКП», но в то же время ссылка на настроения, мнения людей отражалась[190].

Когда А.А. Кофод устроил обед в честь профессора Аугагена, приехавшего из Германии, то пригласил на него большинство членов ЦК «ТКП»: Н.Д. Кондратьева, А.А. Рыбникова, Н.П. Макарова, А.В. Чаянова, «кажется», Л.Н. Литошенко и А.В. Тейтеля. Был приглашен также Н.Н. Суханов. Многие выступали с приветствиями.

А.А. Кофод – сельскохозяйственный атташе при Датской миссии, лет тридцать работал в Москве. Из бесед с Кофодом А.А. и Кондратьевым Макаров знал, что у них бывали беседы с анализом экономической ситуации в стране. Кофод очень высоко отзывался о Н.Д. Кондратьеве. Сам Макаров познакомился с Аугагеном, после обеда два раза встречались, в первую встречу обсуждали источники по статистическим материалам – научно-официальную, в другую встречу – оценку состояния народного хозяйства СССР[191].

Макаров особо отметил широкие международные связи А.В. Чаянова, которые организовывались им главным образом при помощи рассылки изданий научных работ НИИ и сопровождающих писем. В состав членов института Чаянов ввел: Лаура (Швейцария), Ларсена (Дания), Кофода (Дания), Бердлика (Чехия), Ворена (САСШ), являвшихся не только видными учеными в вопросах организации сельского хозяйства, но и руководителями крестьянско-фермерского движения и организаций в своих странах[192].

Л.Н. Юровский в свою очередь рассказал, что в Москве виделся со значительным числом иностранцев в течение последних 7–8 лет. Это было связано в основном с занимаемой им должностью в Валютном управлении. Кроме того, он встречался с иностранными журналистами, с профессорами и молодыми учеными, с представителями торговых фирм по делам, связанным с реализацией Алмазного фонда, с концессионерами, с дипломатическими представителями, с членами делегаций и др.[193]

В процессе следствия многие арестованные заявили, что вышли из организации и порвали или пытаются порвать с этим негативным прошлым или потеряли контакт с «ТКП».

Так, А.А. Рыбников показал, что «события последних лет убедили нас, что совхозное строительство становится на широкий и прочный путь, что с помощью машинно-тракторных станций и колхозное движение получает все более прочную базу. Все это заставляет всех нас и прогнозы социалистического строительства рисовать иначе»[194]. По его словам, последний год собрания происходили весьма редко – 1–2 раза.

А.В. Чаянов пояснил, что в связи с загруженностью на работе и нахождением его квартиры далеко от Москвы он нерегулярно посещал заседания руководящей группы. Развитие политической жизни страны полностью опрокинуло его представления о путях развития страны. «Начало работы Зернотреста и знакомство с техникой локализированного земледелия заставило пересмотреть свои позиции о будущем страны – я понял бесполезность сопротивления правильной политике партии и в декабре 1928 года решил порвать со старыми своими позициями»[195].

С.К. Чаянов сообщил, что еще в 1929 г. ему стало ясно, как он сильно заблуждался. «Рост колхозов и совхозов, удачное проведение плана и результаты по зерносовхозам определенно показывали иной путь работы в деревне – социалистическая реконструкция сельского хозяйства – вот единственный путь работы советского агронома»[196]. С. Чаянов решил порвать с организацией при МОСХ «Крестьянской партией», того же мнения стали держаться и местные опытники[197].

С.К. Чаянов писал: «Горю желанием загладить в будущем своей работой крупного опытного специалиста хоть часть своей вины, если органу пролетарской диктатуры будет угодно предоставить мне эту возможность. Отмежевываясь совершенно от прежней своей контрреволюционной работы, я рву с прошлым и считаю, что только работа для социалистической реконструкции сельского хозяйства есть работа советского агронома»[198].

Он сообщил, что с конца 1925 г. не был связан со своей пятеркой, контактировал только по 1928 г. с А.Г. Дояренко. С. Чаянов писал: «Лично я мыслил дальнейшую судьбу СССР только на базе советской власти»[199].

Л.Н. Литошенко сообщил, что в течение большей части 1928 г. он был кооптирован в члены центрального комитета «Трудовой Крестьянской партии». С начала 1929 г. он совершенно отошел от этой партии и выбыл автоматически из состава ее центрального комитета. Во время его пребывания в составе «ТКП» его участие сводилось к присутствию на некоторых совещаниях, другой работы он не вел и поручений не получал. Из числа членов ЦК «ТКП» ему были известны: Кондратьев, Юровский, Чаянов, имен остальных членов ЦК он не знал. Причиной выбывания из антисоветской партии явилось коренное изменение его идеологии – искреннее убеждение в правильности генеральной линии ВКП(б). Прежние ошибочные взгляды в отношении сельскохозяйственной политики были разбиты действительностью, вследствие чего Литошенко немедленно порвал с вышеуказанной организацией и вышел из состава ее ЦК. «О своем уходе из рядов этой партии и ЦК я уведомил члена ЦК ТКП – Юровского Леонида Наумовича, мотивировав свой уход изменением своей идеологии»[200].

Букшпан Я.М. на вопрос об участии в «Трудовой Крестьянской партии» 30 августа 1930 г. ответил, что в 1926 г. он был приглашен на службу в Земплан НКЗ РСФСР в качестве консультанта по внешнеторговым вопросам. Не будучи специалистом по сельскому хозяйству, он принимал участие в обсуждениях чисто земплановских вопросов. Заболев в октябре полиневритом, вышел из строя на 7 месяцев и вернулся к работе лишь в июле 1927 г. Настроенные в пользу индивидуального крестьянского хозяйства на капиталистических началах, Кондратьев и Макаров втягивали его в свою группировку, они фактически представляли собою ядро контрреволюционной среды, участником которой оказался и Букшпан. Поскольку их взгляды ему были известны и влияние их очевидно, а Букшпан как участник ничем не препятствовал этому, он должен был признать себя участником этой контрреволюционной группы. Так как политическое оформление этой группировки могло быть названо крестьянской партией, то Букшпан, как бывший участник земплановской группы, вынужден был признать себя участником этой партии.

В июне 1928 г. Букшпан перешел в Западную торговую палату, но поддерживал отрывочные связи с Кондратьевым, Макаровым, Тейтелем. Он помнит 2–3 встречи у Кондратьева, одну у Макарова, а также и два посещения Суханова. Встречи эти происходили с промежутками в 4–5 месяцев. Во время встреч обсуждалась общая хозяйственная конъюнктура, колхозы, сельскохозяйственная политика. Кондратьев рисовал обычно мрачную картину деградации сельского хозяйства, дробления хозяйств, падения посевной площади и животноводства. Макаров в том же духе освещал неудовлетворительность с.-х. политики, игнорирующей здоровые основы индивидуального крестьянского хозяйства[201].

«О моем участии в контрреволюционной группе я весьма сожалею, потому что в своей практической работе я проникался все большим убеждением в том, что нет никакого другого пути, кроме работы без оглядки в деле социалистического переустройства нашей страны»[202].

2 сентября 1930 г. Политбюро ЦК принимает решение опубликовать в газетах 3 сентября в разделе «хроника» сообщение о том, что ОГПУ арестованы: Кондратьев Николай Дмитриевич, Громан Владимир Густавович, Садырин Павел Александрович, Чаянов Александр Васильевич, Юровский Леонтий Наумович, Суханов (Гиммер) Николай Николаевич, Макаров Николай Павлович, Рамзин Леонид Константинович, Базаров Владимир Александрович и другие, как участники и руководители контрреволюционных организаций, поставивших целью свержение советской власти и восстановление власти помещиков и капиталистов.

«Арестованные признали свою руководящую роль в этих контрреволюционных организациях и свою связь с вредительскими организациями специалистов, в том числе и с шахтинцами.

Следствие продолжается»[203].

В сентябре 1930 г. по поручению Молотова членам и кандидатам ЦК и членам ЦКК ВКП(б) вновь рассылаются для сведения новые материалы по делу о т. н. контрреволюционной «Трудовой Крестьянской партии» и контрреволюционной группировке Громана – Суханова.

В протоколах подследственных, которые рассылались высшим партийным чиновникам, иногда встречались материалы дискредитируюшего свойства в отношении тех или иных лиц.

Естественно, следовала ответная реакция с их стороны.

Так, 14 сентября 1930 г. С. Дубровский направил письмо В.Р. Менжинскому, а в копии И.В. Сталину и Е.М. Ярославскому, с просьбой провести расследование по поводу его оговора членом «ТКП» А.О. Фабрикантом.

Дубровский писал, что как только он вернулся из отпуска, то узнал, что один из арестованных членов контрреволюционной организации «ТКП» Фабрикант показал, что в 1924–1926 гг. обрабатывал Дубровского в правооппортунистическом духе в бытность того деканом экономического факультета Тимирязевской сельскохозяйственной академии. Дубровский просил сделать очную ставку с Фабрикантом, чтобы он смог уличить его в явно несуразной лжи. По его словам, с Кондратьевым, Чаяновым, Сухановым, Фабрикантам и др. ему пришлось вести не только идейную, но и организационную борьбу. Дубровский считал, что он был одним из первых аграрников, добивавшихся организационных мер против вышеуказанных лиц.

По словам Дубровского, именно он, через партийные организации и через Государственный ученый совет добился снятия Чаянова из директоров Научно-исследовательского института сельскохозяйственной экономии и проведения ряда организационных мер в отношении других его сторонников в том же институте, не пустил ни одного из обнаруженных теперь контрреволюционеров-вредителей на работу в Международный аграрный институт, отклоняя предлагаемые ими к печати работы и т. д.

Дубровский писал, что никогда личных разговоров ни с кем из вредителей не имел. В заключение просил произвести строгое расследование и начисто его реабилитировать[204].

Однако Сталину было не до этого расследования. Планировались серьезные изменения в советских хозяйственных органах.

В сентябре 1930 г. И.В. Сталин пишет В.М. Молотову о том, что правильно, что Политбюро открыло атаку против Рыкова, и хотя Бухарина и не видно, но он, несомненно, является главным поджигателем против партии. По его мнению, в партии Суханова – Кондратьева, Н.И. Бухарин будет «крайним левым» и будет чувствовать себя лучше, чем в ВКП(б). Сталин полагал, что надо прогнать Боголепова и еще учеников Боголепова – Громана – Сокольникова – Кондратьева. «Надо прогнать Рыкова и его компанию. Нельзя больше терпеть эту гниль на советско-хозяйственной верхушке»[205]. В заключение он предложил раздать членам ЦК и ЦКК заявление С. Кузнецова из Госплана.

7 октября 1930 г. по поручению Сталина Молотовым было разослано руководству ВКП(б) для сведения это заявление, в котором 14 сентября 1930 г. С.М. Кузнецов писал Сталину[206], что в полученной им брошюре, содержащей показания членов контрреволюционной организации Кондратьева и Юровского, последние называют его лицом, через которого иногда информировались члены контрреволюционной организации.

Кузнецов заявил, что во всем сказанном по его адресу много правды, что в разговорах с ними он касался внутрпартийной жизни, считая, что это заслуживает сурового осуждения и наказания.

Он объяснил, что до его перехода на работу в НКФ Кондратьева он не знал, с Юровским было несколько встреч, темой их бесед были узко деловые вопросы служебного порядка.

Переход Кузнецова в НКФ состоялся после ухода из него Сокольникова. Роль Наркомфина в период его работы была очень большой. Приход Шеймана привел к тому, что он начал разрушать то, что было создано всей финансовой системой при помощи партии. В результате финансовый центр переместится из Наркомфина в Госбанк. Необходимо было мобилизовать для лучшей защиты финансовых позиций в первую очередь аппарат валютного управления и коньюнктурного института, а это в свою очередь значило войти в более тесный контакт с лицами, возглавляющими эти аппараты.

По наведенным Кузнецовым справкам, он получил самую лестную характеристику на Кондратьева, как человека делового и пользующегося доверием крупных политических работников. Это касалось и Юровского. Вышеизложенное побудило Кузнецова сблизиться с указанными лицами, в самых хороших целях, более полно использовать их в интересах дела. Его теоретические знания не отличались большой глубиной, и это ставило его в зависимость от них. Их бесполезность для работы в НКФ Кузнецов стал чувствовать позже, когда начал твердо складываться новый курс или, как это было тогда принято называть, новый этап.

Когда ему нужно было формулировать для коллегии общие задач финансовой политики, то он оказался в разногласиях с Юровским по вопросу об особенностях денежного хозяйства. С Кондратьевым и Юровским он разошелся во взглядах на меры по оздоровлению денежного хозяйства.

Кузнецов отмечал, что в разосланных показаниях содержится также и много неправды. «Неправда в том, что я никогда не был связан с тов. Сокольниковым, как это рисует Юровский. Наши с ним отношения не переходили за рамки официальности. В друзьях Сокольникова я не состоял. Неправда в том, что Юровский преувеличивает свое влияние на НКФ. Неправда то что я всегда придерживался правых взглядов» и др.[207].

8 октября 1930 г. генеральный секретарь Крестьянского интернационала И.А. Теодорович написал В.М. Молотову о том, что целиком и полностью разделяет генеральную линию партии и дает критический анализ показаний Кондратьева в отношении него[208].

В другом письме направленном в ЦК ВКП(б) он после ознакомления с разосланным секретным материалом по делу контрреволюционной «Трудовой Крестьянской партии», пишет, что Н.Д. Кондратьев в течение ряда лет пользовался его полным доверием, и описывает, почему это так произошло.

«В конце 1920 года исполняющим обязанности Наркома Земледелия был назначен тов. Осинский. Вскоре после вступления в должность он внес на утверждение коллегии НКЗема предложение о введении в состав членов коллегии А.В. Чаянова. За несколько месяцев перед тем я познакомился с Чаяновым и он произвел на меня крайне неблагоприятное впечатление. Поэтому я вместе с Н.И. Мураловым выступил против предложения Осинского. Произошел конфликт, в результате которого Чаянов все-таки был назначен членом коллегии. Муралов был удален, а я остался. Выступая против Чаянова, я мотивировал свое голосование тем, что считаю Чаянова двуличным человеком, самым настоящим двурушником. После этого очень скоро Чаянов ввел в состав подчиненного себе экономического управления проф. Н.Д. Кондратьева. Не доверяя Чаянову, я очень настороженно отнесся и к Кондратьеву. Но вскоре Кондратьев, заметив это, просил у меня секретной беседы. Я согласился. Кондратьев сказал, что знает о моем дурном отношении к Чаянову, и просил меня не удивляться тому, что он вполне разделяет это дурное отношение. Вот что говорил Кондратьев: Чаянов хитрит, он верит в близкое падение советской власти, он пошел в Наркомзем, чтобы пройти стаж, нужный для министра в будущем. Он же, Кондратьев, глубочайше убежден в том, что страну спасли и могли спасти только коммунисты, что он ненавидит эсеров, в особенности таких фигляров, как Чернова, Керенского, Авксентьева; что падение большевиков означало бы реставрацию монархии, а не вконец дискредитированной демократии; что у него, Кондратьева, были разногласия с большевиками, когда господствовал военный коммунизм, но что теперь, когда провозглашена новая экономическая политика, разногласия исчезли, ибо он убежден, что в прямых интересах крестьянства иметь обобществленную индустрию. Как мне тогда показалось, Кондратьев говорил все это с полнейшей искренностью. Затем в течение 7 лет совместной работы Кондратьев неоднократно по самым различным поводам давал мне доказательства своей верности по только что изложенной точке зрения»[209].

Далее И.А. Теодорович пишет, что были еще другие очень веские обстоятельства, внушавшие ему доверие к Кондратьеву.

«Не помню точно, в 1924 ли, или в 1925 году приходит раз ко мне Кондратьев, бледный, встревоженный, взволнованный до последней степени и говорит, что его только что вызывали в ГПУ и предложили там стать негласным осведомителем. Он просит у меня совета, как поступить. Я сказал, что раз он не хочет гибели советской власти, то обязан помогать органу пролетарской диктатуры видеть врагов. Между прочим, я привел ему слова ценимого им Н.К. Михайловского: «Я не считаю позорным донести народу на шпиона и всегда донесу».

Кондратьев приводил десятки контраргументов, но сдался и сказал: «Вы правы». На завтра он пришел ко мне и заявил, что оформил в ГПУ свое согласие (если только память мне не изменяет, он сказал: «подписал нужную бумагу»)»[210].

Исследователь жизни и деятельности Кондратьева А.И. Агеев писал, что связи Кондратьева в руководящих кругах ВКП(б) были весьма обширны. Они включали Калинина, Смирнова, Теодоровича, Сокольникова, Кузнецова, Ягоду. Особо в этом списке он выделяет Ягоду. «Возьмем для примера Генриха Ягоду, в то время заместителя председателя ОГПУ. Легко ли было попасть к такому деятелю на аудиенцию даже директору научного института? Читаем показания: «Я был за границей в 1924/25 г. И т. к. в то время я работал с советской властью… чисто, искренне и добросовестно и был далек от контрреволюционных действий, то перед отъездом я имел специальную аудиенцию у тов. Ягоды, прося его дать мне советы, которые при моих вольных и невольных встречах за границей могли предохранить меня от недоразумений. Он сказал мне, что важно, не с кем я вижусь и что буду слышать, а что буду говорить сам, завяжу ли я какие-либо организационные антисоветские связи. Эта формула давала мне очень большой простор, и мне кажется, что я его даже использовал»[211].

Таким образом, в период времени указанным Теодоровичем, и во время встречи Ягоды с Кондратьевым тот был осведомителем ОГПУ. Если это так, то состоявшаяся встреча перед поездкой Кондратьева за границу была совершенно нормальным явлением.

В дальнейшем сотрудничество Кондратьева с ОГПУ прекратилось. Теодорович пишет, что он в течение многих лет считал Кондратьева агентом ГПУ, однако летом 1929 г. он имел возможность убедиться, что тот уже не является агентом органов государственной безопасности.

«Дело было так. Он принес мне однажды напечатанную на гектографе прокламацию Ц.К. Т.К.П. и, возмущенный сказал: «Вот ГПУ подбрасывает мне такие удочки! Неужели я не пользуюсь доверием? «И просил меня сообщить об этом ГПУ. Я очень удивился и сказал: «Странно… Ведь вы имеете связи с ГПУ, идите сами и выясните», – на что Кондратьев, смущенный, признался, что ему давно уже удалось ликвидировать свои обязательства перед ГПУ. Я взял прокламацию и отнес ее тов. Ягоде, просил после него оградить Кондратьева от игры низших агентов ГПУ, если это имело место. Тов. Ягода сказал, что такое предположение вздорно, с чем я, конечно, согласился.

Приведу еще очень важный в истории моего отношения к Кондратьеву факт. Когда в феврале 1925 г. он вернулся из-за границы, он показал мне письмо к нему известного Сергея Мельгунова, в котором тот зовет Кондратьева негодяем, обманувшим своих политических друзей и грозит расправой в случае победы над советской властью. Это усилило мое доверие к Кондратьеву»[212].

Если такой факт был, то вновь встает вопрос: зачем Кондратьев показал это письмо Теодоровичу? Может, действительно, чтобы показать свою лояльность советской власти и заручиться его поддержкой?

Помимо этого, Кондратьев нередко давал Теодоровичу предостерегающие характеристики целого ряда специалистов. Теодорович писал: «Я уже упоминал о Чаянове, – скажу несколько слов о Литошенке и о Боголепове. Однажды он мне сказал «вот меня травят, а вы знаете, что я друг советской власти; а вот все хвалят Литошенко, а он в тысячу раз правее меня, он ненавидит коммунистов. Он хочет ехать в Америку, чтобы там остаться до свержения вашей власти». Когда в секретариате Ц.К. рассматривался вопрос о книге Литошенко и одного американца, я был вызван для дачи заключения об этой книге; я заявил, что я знаю наверняка, что Литошенко не вернется, если его отпустят в Америку. Я с изумлением теперь узнаю, что Чаянов и Литошенко – соратники Кондратьева по трудовой партии, что таким образом Кондратьев самый гнусный двурушник-провактор. Если мне он «чернил» Чаянова и Литошенко (чернил со своей истиной точки зрения), то с другой стороны, своим настоящим друзьям он, очевидно, «подавал меня» в нужном ему стиле. Этим я объясняю то обстоятельство, что такой, по общим отзывам, кретин, как Фабрикант, не сказавший со мною ни одного слова в жизни и, видимо, не читавший ни одной написанной мною строчки, мог сказать в показании, что «Теодорович был обработан нами (Sic! Нами!) на все 100 %». Я теперь не сомневаюсь, что такое представление обо мне – результат клеветнического и хлестаковского самохвальства Кондратьева и только его, ибо из специалистов, совместно со мной работавших, я решительно ни с кем, кроме него, никогда не сближался, никогда сепаратно не разговаривал»[213].

Далее Теодорович делает анализ бесед с Кондратьевым, где пытается дистанцироваться от него.

Факты, изложенные в письме, довольно интересны, они показывают не только взаимоотношения между упомянутыми в нем лицами, но и факт сотрудничества Кондратьева с органами ОГПУ, пусть даже и на непродолжительный срок.

Немного позже, 16 ноября 1930 г., И.А. Теодорович направил свое заявление по этому вопросу в коммунистическую фракцию Центрального совета Общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев. Документ был направлен после предварительного его просмотра Сталиным и внесенных в него исправлений.

В заявлении Теодорович писал, что опубликованные материалы по делам «Трудовой Крестьянской партии» и «Промышленной партии» рисуют картину измены делу рабочего класса со стороны специалистов-инженеров, техников, агрономов, экономистов, которые сознались в своих преступлениях и преданы суду.

Теодорович пишет, что в 1923–1927 гг. он состоял председателем Земплана НКЗема РСФСР. На этом посту ему приходилось иметь дело с квалифицированными специалистами-агрономами, землеустроителями, статистиками, экономистами, во главе с Кондратьевым. В сотрудничестве с ними Теодорович руководился надеждой, что многих из них он увидит в лагере пролетариата. Действительность показала, что он ошибся.

Он писал: «Когда партия вводила новую экономическую политику, Ленин предостерегал всех нас насчет опасности НЭПа. Уже его знаменитые слова: «кто кого?» указывали на то, что классовый враг будет стараться использовать наш маневр в своих интересах. С точки зрения чисто теоретической весь вопрос, таким образом, заострялся на проблеме толкования сущности нэпа, на определении и установлении НЭПа. Теперь мне ясно, что во время своего руководства Земпланом, я допустил в этом направлении ошибку, толкуя расширительно, а следовательно, неправильно идею Ленина об «использовании капитализма, как посредствующего звена между мелким производством и социализмом» («О продналоге», стр. 21). Этой моей ошибкой и воспользовался классовый враг. Конечно, субъективно я хотел только одного – максимальнейшего успеха для нашего маневра, но объективно я давал возможность врагу попытаться начать свой маневр. Субъективно я смотрел на подъем индивидуального крестьянского хозяйства, как на средство, только средство для развития социалистической индустрии, о чем и писал всегда в своих брошюрах; объективно же я давал возможность классовому врагу смотреть на этот подъем как на самоцель со всеми вытекающими отсюда выводами о крестьянской партии, о ее борьбе с коммунизмом и т. д. Доверие мое к специалистам повлекло за собой ослабление большевистской бдительности, а благодаря ее недостаточности Кондратьевцы объективно использовали аппарат во вредительских целях, в целях проведения своей буржуазно-реставрационной программы.

Правильным истолкованием НЭПа партия разила маневры врага, предотвратила страшнейшую опасность, угрожавшую диктатуре. Лично я предостережение от партии получил в январе 1928 г., когда был снят с поста председателя Земплана. Разумеется, я учел урок, данный мне партией[214]».

В письме Теодорович пишет, что отдал партии 35 лет жизни, семнадцать лет провел на каторге, тюрьме и в ссылке. Соглашался с тем, что иногда его взгляды не совпадали с линией партии. Признавая эти ошибки, он надеялся в дальнейшем отдать свои знания, силы и способности для торжества партии над ее врагами, для победы строительства социализма, на основе генеральной линии партии. Заверил, что считает своей обязанностью активно и решительно бороться против оппортунизма всякого рода, в том числе против главной опасности правого оппортунизма.

22 ноября 1930 г. в газете «Правда» было напечатано «покаянное» письмо Теодоровича, в котором он признавал свое понимание НЭПа ошибочным.

19—16 ноября 1930 г. член коллегии Народного комиссариата земледелия РСФСР и Центральной контрольной комиссии ВКП(б) В.Г. Фейгин направил И.В. Сталину материалы архива Наркомзема РСФСР. В сопроводительном письме он писал, что знакомясь с материалами архива Наркомзема РСФСР, он натолкнулся на тезисы и доклад профессора Кондратьева от октября 1926 г., которые были одобрены Теодоровичем и приняты Коллегией НКЗ. Тезисы и доклад, по его мнению, являются фактически легальной платформой «ТКП». В них поставлены требования изменения налоговой, кредитной и кооперативной политики, политики в отношении бедноты, восстановления частной собственности на землю и др.

По мнению Фейгина, исключительно «мерзкие речи, кулацкие по содержанию», были произнесены А.П. Смирновым и И.А. Теодоровичем. Эти речи, с подчеркиванием важных моментов, им были направлены для ознакомления Сталину и Молотову[215].

Позже, видимо с благословления вождя, В.Г. Фейгин 21 ноября 1930 г. в газете «Правда» опубликовал статью «Кондратьевщина в оценке тт. Смирнова и Теодоровича», где он дает оценку обнаруженным им документам.

В статье он писал, что в архиве Наркомзема РСФСР сохранился крайне интересный материал, являющийся, по существу, развернутой платформой кондратьевской контрреволюционной партии. Этот материал был полностью одобрен Теодоровичем и в основном принят наркомом земледелия Смирновым.

Программа эта сводилась в основном к следующим требованиям:

«Во-первых, требовалось восстановление частной собственности на землю и цены на землю в форме компенсации за вложенный капитал всех уходящих от земли. Причем компенсация совершается теми землепользователями, которые приобретают землю. Таким образом, требование сводилось к тому, чтобы установить систему купли-продажи земли.

Во-вторых, предъявлялось требование коренного изменения налоговой политики в сторону замены обложения хозяйств по всем признакам обложением лишь по земле. Это обозначало по существу приравнение всех кулацких хозяйств и середняцким, так как при этих условиях обложению не подлежали арендованная земля и все другие источники кулацких доходов.

В-третьих, предлагалось коренное изменение кредитной политики в сторону прекращения помощи бедноте и предоставление всех кредитов на укрепление кулацких хозяйств.

В-четвертых, предлагалось изменение кооперативной политики государства в сторону перенесения ставки на вовлечение в кооперацию вместе бедноты и кулачества.

В-пятых, предлагалось предоставить право хозяйствам, применяющим в деревне наемную рабочую силу, не подвергать социальному страхованию рабочих.

И, наконец, предлагалось коренное изменение права наследования путем установления системы майората, т. е. такой системы, при которой земля переходила бы во владение лишь одного наследника»[216].

В.Г. Фейгин писал, что с критикой этой программы выступили Анцелович, Шахновский и др., так как эта программа предлагала общий переворот всей политики по отношению к крестьянству. Однако Смирнов взял под защиту от критиков эту платформу и дополнил ее целым рядом принципиальных положений, идущих в полном соответствии с характером программы Кондратьева, выдвинув положение, что кулаку в наших условиях некуда податься, тем самым повторив уже осужденный в то время партией лозунг, выдвинутый Бухариным.

Кулачество, по мнению Смирнова, – это тот слой деревенского населения, который осуществляет эксплуатацию посредством ростовщичества. Остальные группы крепких хозяйств, занимающихся арендой земли, инвентаря, различного рода промыслом с наймом рабочей силы, Смирнов причислил к середнячеству и предложил их всемерно поддержать. Такое же определение понятия «кулак» дал и Теодорович.

Смирнов предлагал «выплачивать держателям хлеба мировые цены, предлагал тем самым тот выигрыш, который получают рабочий класс и его государство от уничтожения в нашей стране капиталистических монополий и абсолютной ренты, передать держателям хлеба. А держателям концентрированных масс хлеба был в тот период кулак. Но, кроме того, тов. Смирнов предлагал тем самым уничтожить один из источников индустриализации страны, каким является неэквивалентный обмен, сохранение чего в течение некоторого промежутка временя является абсолютно необходимым»[217].

Фейгин писал, что Смирнов перешел к обоснованию своей точки зрения по вопросу о коллективизации страны. «Товарность дает возможность кооперировать, коллективизировать, даст возможность накопления орудий производства и пр. А это только и есть база для перехода крестьянского хозяйства на социалистические рельсы…

Линия партии была в этом вопросе совершенно иной. Учитывая, что промышленность еще не в состоянии оказать коренного реконструирующего вливания на развитие сельского хозяйства, партия считала необходимым содействовать подъему сельского хозяйства, в основном, на базе развития индивидуальных хозяйств, при максимальном кооперировании их. Вместе с тем, в меру материальных возможностей того периода, оказывать помощь развитию совхозов и колхоза. На основе подъема сельского хозяйства и внутрипромышленных накоплений становилось возможным усиливать темпы развития индустрии и через индустрию и все экономические рычаги государства производить социалистическую реконструкцию сельского хозяйства, вовлекая в колхозы беднячество и середняцкие слои деревни и ни в какой мере не ставя прием их в колхозы в зависимость от степени развития товарности, зная, что самый факт колхозного объединения в огромной мере подымет товарность»[218].

Теодорович выступил в защиту тезисов и доклада Кондратьева. Он говорил, что эти предложения Кондратьева есть уточнение тех путей, которые могут реализовать линию партии. По его мнению, доклад Кондратьева сводится в основном к тому, что база возрождения индустрии страны, база всего курса на индустрию есть сельское хозяйство, что базой накопления материальных средств в сельском хозяйстве являются те хозяйственно крепнущие элементы, которые мы всемерно должны поддерживать. Доклад Кондратьева был охарактеризован Теодоровичем как вполне соответствующий партийной линии, она представлялась как курс на укрепление и поддержку крепкого хозяина.

Фейгин считал, что партия должна ударить по всем группам и лицам, представляющим себя сторонниками генеральной линии партии, а на самом деле плетущимся на поводу у классовых врагов[219].

23 ноября 1930 г. А.Н. Смирнов написал письмо в редакцию газеты «Правда» в связи с публикацией статьи В.Г. Фейгина «Кондратьевщина в оценке т.т. Смирнова и Теодоровича», а в копии свое письмо направил Сталину.

Он писал, что во избежание всяких кривотолков считает необходимым заявить, что всю свою сознательную жизнь он отдал партии и рабочему классу. За 35 лет борьбы честно выполнял волю партии и, как дисциплинированный большевик, ни разу не отступал от линии партии – ни в каких группировках, оппозициях и т. п. не участвовал. Правый уклон считает главной опасностью на данном этапе революции.

Заявил, что классовая настороженность в отношении Кондратьева была у него в течение всего периода работы в Наркомземе и он правильно оценил один из основных документов кондратьевщины, являвшийся, как это теперь установлено следствием, платформой контрреволюционной организации.

В отношении доклада Кондратьева о мерах по предотвращению измельчания крестьянского хозяйства Смирнов заявил, что ни им, ни коллегией Народного комиссариата земледелия доклад Кондратьева не был принят ни в основном, ни в частностях. Далее он писал, что никогда не претендует на точность формулировок в своих выступлениях по тому или иному вопросу. В тех случаях, когда отдельные практические предложения, выдвигавшиеся им перед ЦК партии, отклонялись, то никогда на них не настаивал и всегда строго руководствовался партийными решениями.

Предложил судить о его партийной позиции не по отдельным случайным выдержкам из речей, а по всей его работе. В работе он исходил из интересов рабочего класса и партии и не на словах, а на деле борется за торжество генеральной линии партии, строго следуя указаниям Ленинского Центрального Комитета партии.

В отношении архивных изысканий Фейгина Смирнов заметил, что в архивах многих ведомств можно обнаружить массу материалов, содержащих скользкие формулировки руководителей ведомств по тем или иным вопросам. Вряд ли целесообразны эти архивные изыскания, преподносимые в форме сенсации[220].

Данное письмо А.П. Смирнова было опубликовано 29 ноября 1930 г. в газете «Правда».

Сталин почти всегда лично контролировал ход следствия по всем крупным процессным делам. Каким путем он направлял следствие по делам «Промпартии» и «Трудовой Крестьянской партии», видно из его письма Менжинскому с пометой: «Только лично». Оно является очень важным, поэтому приводится полностью.

«Тов. Менжинский! Письмо от 2/Х и материалы получил. Показания Рамзина очень интересны. По-моему, самое интересное в его показаниях – это вопрос об интервенции вообще и, особенно, вопрос о сроке интервенции. Выходит, что предполагали интервенцию 1930 г., но отложили на 1931 или даже на 1932 г. Это очень вероятно и важно. Это тем более важно, что исходит от первоисточника, т. е. от группы Рябушинского, Гукасова, Денисова, Нобеля, представляющей самую сильную социально-экономическую группу из всех существующих в СССР и эмиграции группировок, самую сильную как в смысле капитала, так и в смысле связей с французским и английским правительством. Может показаться, что ТКП (трудовая крестьянская партия) или «Промпартия», или «партия» Милюкова представляют главную силу. Но это не верно. Главная сила – группа Рябушинского – Денисова – Нобеля и т. п., т. е. «Торгпром», ТКП, «Промпартия», «партия» Милюкова – мальчики на побегушках у «Торгпрома». Тем более интересны сведения о сроке интервенции, исходящие от «Торгпрома». А вопрос об интервенции вообще, о сроке интервенции в особенности, представляет, как известно, для нас первостепенный интерес.

Отсюда мои предложения:

а) Сделать одним из самых важных узловых пунктов новых (будущих) показаний верхушки ТКП, «Промпартии» и, особенно, Рамзина вопрос об интервенции и сроке интервенции: 1) почему отложили интервенцию в 1930 г.; 2) не потому ли, что Польша еще не готова? 3) может быть потому, что Румыния не готова? 4) может быть потому, что лимитрофы еще не сомкнулись с Польшей? 5) почему отложили интервенцию на 1931 г.? 6) почему «могут» отложить на 1932 г.? 7) и т. д. и т. п.;

б) Привлечь к делу Ларичева и других членов «ЦК промпартии» и допросить их строжайше о том же, дав им прочесть показания Рамзина.

в) Строжайше допросить Громана, который по показанию Рамзина заявил как-то в «Объединенном центре», что «интервенция отложена на 1932 г.»;

г) Провести сквозь строй г.г. Кондратьева, Юровского, Чаянова и т. д., хитро увиливающих от «тенденции к интервенции», но являющихся (бесспорно!) интервенционистами, и строжайше допросить их о сроках (Кондратьев, Юровский и Чаянов должны знать об этом так же, как знает об этом Милюков, к которому они ездили на «беседу»).

Если показания Рамзина получат подтверждение и конкретизацию в показаниях других обвиняемых (Громан, Ларичев, Кондратьев и К° и т. д.), то это будет серьезным успехом ОГПУ, так как полученный таким образом материал мы сделаем в той или иной форме достоянием секций КИ и рабочих всех стран, проведем широчайшую кампанию против интервенционистов и добьемся того, что парализуем, подорвем попытки к интервенции на ближайшие 1–2 года, что для нас немаловажно.

Понятно?

Привет! И. Сталин»[221].

Таким образом, Сталин этими процессами преследовал решение еще одной, совершенно, на первый взгляд, не очевидной задачи – подрыв попыток начала войны против СССР в ближайшие год-два.

У И.В. Сталина была информация, что помощь внутрисоюзной оппозиции со стороны эмиграции могла выражаться в финансовой поддержке по линии Российского промышленно-финансово-торгового союза (Торгпрома). Деятельность этой организации доказывала, что к 1925 г. за границами России «существовала сила, которая была в состоянии проводить и проводила активную политику, направленную на свержение советской власти, обладавшая для этого необходимым финансовым и интеллектуальным потенциалом»[222].

В 1929 г. агент ОГПУ в Торгпроме С.Н. Третьяков в одном из своих донесений сообщил о «встречах руководства этой организации (В.П. Рябушинского, Г. Нобеля, А.И. Коновалова) с представителями антибольшевистской оппозиции из СССР, уверенно утверждал, что, по крайней мере через Нобеля, деньги последним поступали. С другой стороны, им была зафиксирована связь лидеров Торгпрома с западным капиталом, в частности в лице Детердинга»[223].

Таким образом, «имеющиеся сегодня документы позволяют обоснованно расценивать данный риск как вполне реалистичный не только на дальневосточном, но и на западном направлении – со стороны Польши и Румынии, с участием белоэмигрантских сил при спонсорстве Нобелей, Денисова, Гукасова и др. Но для понимания ситуации более ценно то, что именно аргумент ожидаемой интервенции был осознанно использован ОГПУ во главе с Менжинским в интересах победы группы Сталина»[224].

25 октября 1930 г. Политбюро ЦК ВКП(б) принимает постановление о необходимости немедленно предать суду контрреволюционный объединенный центр, поставив там центральным вопросом показания вредителей о подготовке интервенции.

При этом создавалась комиссия в составе: Литвинова, Ворошилова, Сталина, Менжинского и Крыленко для просмотра в кратчайший срок показаний вредителей об интервенции с целью опубликования их в печати[225].

С учетом пожеланий Сталина, с этого времени следствие перенаправило свои усилия на «выбивание» у подследственных показания по интервенции.

Так, А.В. Чаянов на допросе 2 ноября 1930 г. показал, что в 1929–1930 гг. был на трех совместных заседаниях ЦК «ТКП» и ЦК «Промпартии», два из которых происходили в Госплане СССР, и одно на квартире Рамзина. Из состава присутствовавших на этих совместных собраниях он отметил со стороны «ТКП»: Кондратьева, Макарова, Юровского, кажется, Рыбникова; со стороны Промпартии: Осадчего, Шенина, Рамзина, Ларичева (?). Расчленить состав по отдельным собраниям он не сумел[226].

Однако теперь в протоколе допроса прописывались ранее неоговоренные или отрицаемые Чаяновым сюжеты. Так, он согласился с тем, что на встречах обсуждались в случае наступления кризисной конъюнктуры планы по налаживанию в составе Красной армии массовых потенциальных связей. Для этого якобы ими велась работа в территориальных частях, на курсах для комсостава и др.

Собрание в начале 1930 г. было посвящено вопросу о состоянии деревни в связи с коллективизацией и раскулачиванием. При этом Промпартия интересовалась возможностью стихийного взрыва крестьянских восстаний. И если раньше «ТКП» отрицала крестьянские восстания, то теперь в случае создания кризисной конъюнктуры гражданской войны партия могла быть поставлена перед необходимостью организации массового крестьянского движения вплоть до вооруженной борьбы всеми имеющимися в ее распоряжении средствами.

То же самое произошло и по отношению к террору. Если раньше «ТКП» резко отрицала его проведение, то вдруг через два месяца Чаянов этот вопрос не стал считать предрешенным в условиях гражданской войны.

Отношение «ТКП» к интервенции в процессе следствия также изменилось. Раньше все члены этой организации относились к интервенции резко отрицательно. Теперь Чаянов начал признавать, что в составе «ТКП» могли быть элементы и с достаточно выраженными интервенционными настроениями. По его словам, вопрос этот мало обсуждался и не получил окончательного решения[227].

На следующий день А.В. Чаянов дополнил свои предыдущие показания по вопросу интервенции. Он рассказал, что на совместном заседании «ТКП» и «Промпартии» в начале 1929 г. Рамзин и Осадчий сделали доклад о международном положении и проинформировали собрание о мотивах, которые побуждают капиталистические круги за рубежом выдвигать вопрос об интервенции. Чаянов считал, что источниками информации об интервенции были эмигрантские зарубежные центры и общественные и политические круги Франции.

«Судя по сообщениям Рамзина и Осадчего, основным стимулом к усилению интервенционистских стремлений за рубежом является убеждение капиталистических кругов в том, что надежды на внутренний крах советский системы являются безумными, и промышленно-хозяйственный рост СССР начинает становиться угрожающим не только в плоскости деятельности Коминтерна, но и в плоскости превращения СССР в мощный политический и экономический фактор международной жизни. В силу этого в руководящих общественно-экономических кругах Франции мысль об интервенции становится все более актуальной.

Параллельно этой информации представители Промышленной партии указывали, что, по их убеждению, интервенция является неизбежным фактом, с которым необходимо считаться всем политическим партиям СССР, в том числе и Трудовой Крестьянской партии.

Не помню, на том ли заседании или в каких-либо других встречах нас, т. е. членов ТКП, с представителями этой партии и другими политическими группировками вроде группы Громана – Суханова, нам сообщались вопросы возможности военной интервенции»[228].

Л.Н. Юровский в своих показаниях также отразил все, что хотел «вождь народов». 22 ноября 1930 г. председатель ОГПУ В.Р. Менжинский направил Сталину протокол допроса Л.Н. Юровского от 21 ноября, в котором тот признался, что еще до установления блока между «ТКП» и Промпартией последняя принимала участие в переговорах, имевших цель – подготовку интервенции. До 1927–1928 г. Промпартия вела их через Торгпром, который имел непосредственные связи с французским правительством. Якобы по сообщению А.В. Чаянова эти переговоры велись Пальчинским и затем Рамзиным и Чарновским.

Организация коалиции интервентов и их вооруженных сил осуществлялась Францией, которой были заключены соответствующие военные договоры с Польшей и Румынией.

Согласно этим договорам Франция должна снабжать Польшу и Румынию военным оборудованием, предоставить им во время войны необходимый высший командный состав и обеспечить возможность реализации военных займов. Материальные и финансовые средства, предоставляемые Францией Польше и Румынии, должны были носить характер не субсидии, а кредитов.

Польша и Румыния должны быть вознаграждены за свои затраты территориальными приобретениями за счет СССР.

Франция же должна получить следующие выгоды: выгодное урегулирование дореволюционной задолженности России; заключение выгодного для Франции торгового договора с будущим русским правительством; концессии, объекты которых могли быть значительно расширены, благодаря крупному строительству, которое проведено в СССР; возврат французским гражданам их прежней собственности на территории ССССР и политическая гегемония в Европе должна укрепиться благодаря тому влиянию на будущее правительство России, которое обеспечивалась руководящей ролью Франции в свержении советской власти.

Юровский писал: «В качестве поводов к войне должны быть использованы: ссылки на агитацию Коминтерна, как в европейских, так и в колониальных странах, утверждения, что Коминтерн предоставляет собою орган Советского Правительства, торгово-политические мероприятия советской власти (например ссылки на Демпинг). В качестве непосредственного повода предполагалось использовать какие-либо спровоцированные пограничные с Польшей или Румынией столкновения, или какие-либо другие специально созданные внешние осложнения.

Интервенционная война должна была начаться выступлением Польши, с последующим присоединением к ней Румынии и Прибалтийских лимитрофов. Указанные сведения сообщались в ЦК ТКП и Чаяновым и Кондратьевым, которые в свою очередь получили такую информацию от руководителей промпартии, в частности от Рамзина.

Интервентам и в первую очередь Французскому Правительству должно было быть сообщено промпартией через Торгпром и ТКП через Республиканско-Демократический центр о том, когда внутреннее состояние СССР в смысле подготовки кризиса в разных отраслях хозяйства и организации, как диверсионных действий, так и повстанческих отрядов будет признано подходящим для начала внешнего наступления.

От Рамзина через Чаянова в ЦК ТКП была получена информация о том, что диверсионная работа с целью выведения предприятий из строя к моменту начала военных действий ведется, главным образом, в военной промышленности, угольной и нефтяной. Об этом было известно мне, Кондратьеву, Садырину, Макарову.

Для диверсионной работы промпартия использовала те общие средства, которые она получала на вредительскую работу из-за границы. В частности, в разговоре, который имел место между мной Кондратьевым и кажется Чаяновым, вскоре после заключения договора между Нефтесиндикатом и Рояль-дейч, упоминалось о том, что средства на вредительскую работу передаются Торгпрому Детердингом.

От кого из членов промпартии исходила такая информация, я не помню.

В начале 1930 года Чаянов сделал сообщение в ЦК ТКП, о чем мне передал Кондратьев, что интервенция в 1930 году не состоится, ввиду с одной стороны не законченности перевооружений и реорганизации армии в Румынии и Польше и с другой стороны внутренних затруднений, вызванных в западно-европейских государствах экономическим кризисом, усилением рабочего и в частности коммунистического движения. В связи с этим срок интервенции отодвигается на 1931 или даже 1932 год.

Одной из мер по подготовке интервенции являлась активизация той работы, которая должна иметь своим последствием усиление экономической и финансовой блокады. Для выполнения этого усиления, с одной стороны, принимались вредительские меры по расстройству народного хозяйства СССР и, с другой стороны, за границу давалась такая информация, которая дискредитировала в глазах иностранных, промышленных и финансовых групп хозяйственную мощь СССР и указывала на несостоятельность советской системы хозяйства. «ТКП» вела эту работу по следующим линиям:

1) вредительство в области планирования и денежной политики, которое должно было привести к расстройству денежной системы и созданию инфляции;

2) вредительство в области конъюнктурной информации, которое должно было изображать все более углубляющийся кризис народного хозяйства СССР;

3) вредительство в области сельского хозяйства, которое должно было путем агитации среди верхушечной части деревни и кулацких элементов привести к сокращению посевных площадей и через это к усилению продовольственных затруднений и сокращению экспортных ресурсов.

По линии финансовой эта работа возложена была на меня, Юровского, причем о ней, как и обо всей моей финансовой работе, я дам отдельно подробные показания. По линии конъюнктурной информации поручение возложено было на Кондратьева, Вайнштейна и Леонтьева.

По линии с. х. на Садырина, Кондратьева, Чаянова, Макарова.

Промпартия вела подготовку условий для усиления экономической блокады путем вредительства, в области промышленного планирования, промышленного производства и сообщения за границу сведений о заказах оборудования для промышленности. Эта работа была распределена между отдельными членами промпартии.

Торгпром за границей, получая информацию о всех к.-р. вредительских мероприятиях ТКП и Промпартии в СССР, а также информацию о состоянии всего народного хозяйства Союза, организовывал экономическую и финансовую блокаду, как путем распространения сведений, дискредитирующих хозяйственную и финансовую мощь СССР, так и путем прямых своих сношений с промышленными и банковыми кругами Западной Европы»[229].

Далее Юровский рассказал о своих встречах с Милюковым и Гефдингом, состоявшимися якобы в конце января или в начале февраля 1928 г. в Париже. Беседы с ним касались положения внутри ВКП(б), перспектив победы правой оппозиции.

Он рассказал о работе «ТКП» по организации ячеек партии на местах и повстанческих отрядах: «ЦК ТКП намечена была организационная схема, по которой в Областных, Окружных и районных центрах должны быть сформированы группы из привлеченных в состав ТКП кооперативных и Наркомземовских работников, причем последние должны иметь в селах и деревнях доверенных лиц из числа кооператоров, агрономов, землемеров, ветеринаров и т. п. Эти лица должны вести непосредственную работу среди кулачества и образовать кулацкие ячейки, которые должны быть использованы как для вредительской работы по линии с.-х., так и для повстанческих вооруженных выступлений. Связь между отдельными звеньями поддерживалась путем поездок в вышестоящие центры и в отдельных случаях путем использования командировок на места.

По информации Садырина, Макарова и Кондратьева мне известно, что существует не менее сотни отдельных низовых ячеек, причем часть их снабжена оружием, находящимся на руках у кулацких элементов. Работа по организации таких ячеек с небольшим успехом проведена в Южной полосе Украины (район Николаева, Одессы, Херсона), в Правобережной Украине (районы Киева, Подольска и на Северном Кавказе, район Армавира и Лабинской).

Общее вооруженное восстание всех повстанческих отрядов должно было быть приурочено к моменту интервенции, причем ЦК ТКП имел в виду, что тогда для руководства им будет выделен специальный орган. ЦК ТКП придавал особое значение работе по привлечению членов ТКП в Тимирязевской с.-х. Академии, главным образом среди старших поколений студентов, которые в ближайшее время должны уже разъехаться для практической работы по местам.

Кондратьев в 1928 г. передавал мне со слов Дояренко, что среди к.-р. части студенческой молодежи существуют террористические настроения, по этому поводу мы беседовали с ним о возможном значении террора как средства борьбы с Соввластью, при чем оба высказались по этому вопросу отрицательно. В этом разговоре речь зашла и о том, какое значение имел бы удачный террористический акт, совершенный на Сталина, и мы говорили о том, что при исключительном положении, которое Сталин занимает, как в ВКП(б), так и в Советском государстве, такой акт нельзя было бы приравнять по его значению к обычным террористическим актам, т. к. он имел бы крупные политические последствия»[230].

После этих «признаний» Юровского стали обрабатывать Кондратьева. 22 ноября 1930 г. ночью он был вызван на допрос к Гаю, тот заявил, что его показания о «ТКП», данные в Секретном отделе, касаются идеологической болтовни и не касаются существа дела. Потребовал полного и окончательного разоружения, указав, что в противном случае не гарантирует жизнь.

Кондратьев вспоминал: «М.И. Гай дал мне прочитать протокол показаний проф. Юровского от 20 или 21 ноября, в котором последний в изменение своих показаний в СО признал как интервенцию, вредительство, так и повстанческие отряды, организуемые будто бы ТКП против советской власти. Этот протокол потряс меня до глубины души. Хорошо зная безукоризненную честность Л.Н. Юровского, как в личной жизни, так и в Советской работе, я столь же хорошо знал, что все его показания абсолютно не отвечали действительности, ибо не мог я не знать, например, делал проф. Юровский у меня на квартире доклад о свидании с Милюковым и об интервенции, или нет. И я без труда представил себе все те страдания, через которые он должен был пройти перед подписанием такого протокола. Все же и теперь я еще отказался изменить свои показания и подтвердить протокол Юровского. И я в ту же ночь был переведен из приличной камеры в камеру с температурой от 3 до 5 градусов. Таков был первый результат первой попытки сопротивления следствию в этом новом цикле допросов»[231].

После холодной камеры Кондратьев сдался. На следующем допросе он заявил Гаю, что, не входя в обсуждение поставленных им вопросов по существу, целиком полагается на него и готов принять на себя любые преступления. Просил освободить его от прямого признания вредительства, от признания получения от кого-либо денег и о такой формулировке пункта об интервенции, чтобы было ясно, что «ТКП» стояла не за интервенцию, как таковую, а за вооруженное восстание собственными силами в момент начала интервенции.

Гай согласился. Он сам продиктовал своему помощнику два протокола показаний Кондратьева, из которых первый начинался словами: «В целях окончательного разоружения». Оба эти протокола Кондратьев подписал не читая. «В результате я превратился в человека, который был занят общим руководством организацией повстанческих отрядов и подготовкой общего вооруженного восстания в момент интервенции. Теперь у ТКП были уже не только ЦК, областные комитеты, многочисленные приверженцы, но и свои склады оружия, в частности при различных научно-исследовательских учреждениях, готовые отряды, которые частично даже уже действовали»[232].

Примерно 28 декабря дело Кондратьева вновь перешло в Секретный отдел ОГПУ следователю А.С. Славатинскому. В первый же день он вновь поднял вопросы об интервенции и повстанческом движении. Кондратьев в состоянии полного отупения сказал ему, что подпишет любой протокол и примет на себя любое преступление. На это Славатинский заметил, что в последних показаниях в ЭКУ Кондратьев сбился с пути, и посоветовал ему поговорить с Аграновым.

Эта беседа состоялась приблизительно 31 декабря в присутствии Славатинского и Горожанина. Агранов заявил, что все до последнего пребывания его в ЭКУ ему известно и что его интересует лишь этот период. Тогда Кондратьев сообщил ему о мотивах, заставивших признаться в мнимых преступлениях. Агранов заметил, что понимает его состояние.

В это время закончилось следствие по делу «Промпартии». Предположения «отца народов» оказались прозорливыми. В приговоре по делу утверждалось, что эта организация была связана с «Торгпромом» – зарубежной контрреволюционной группой, в которую входили бывшие российские капиталисты во главе с Денисовым, Нобелем, Монташевым.

Промпартия делала основной упор на военную интервенцию против СССР, для подготовки которой вступала в организационную связь с интервенционистскими организациями как внутри СССР (эсеро-кадетской и кулацкой группой Кондратьева – Чаянова, меньшевистской группой Суханова – Громана), так и за границей (Торгпром, группа Милюкова, интервенционистские круги Парижа).

Военная интервенция готовилась в 1930 г. силами иностранных экспедиционных корпусов при участии остатков врангелевской армии и красновских казачьих частей. Эти соединения должны были якобы нанести комбинированный удар по Москве и Ленинграду.

В приговоре говорилось, что в план интервенции входило использовать в качестве повода для нападения интервентов на СССР какой-нибудь пограничный конфликт. Затем развить его с целью использования вооруженных сил союзных с Францией государств: Польши, Румынии и армии лимитрофов (Латвии, Литвы, Эстонии, Финляндии). Срок интервенции, утверждалось в приговоре, передвигался главным образом из-за отсутствия внутри СССР условий, благоприятствующих осуществлению такой интервенции.

На открытом процессе, проходившем с 25 ноября по 7 декабря 1930 г., все обвиняемые признали свою вину. Л.К. Рамзин, В.А. Ларичев, Н.Ф. Чарновский, И.А. Калинников и А.А. Федотов Верховным судом СССР были приговорены к расстрелу; С.В. Куприянов, В.И. Очкин и К.В. Сытнин – к 10 годам лишения свободы. Позже Президиум ЦИК СССР по ходатайству осужденных заменил расстрел десятилетним заключением и снизил срок наказания другим осужденным.

Для участия в этом процессе следователи ОГПУ подготовили Юровского. 30 ноября 1930 г. его отвезли на заседание Верховного суда, рассматривавшего дело «Промпартии». Он был вызван в зал заседаний, где председательствовавший Вышинский напомнил, что советский кодекс требует, чтобы свидетель говорил правду. По этой логике Юровский должен был бы сказать, что до ареста ничего не знал по рассматриваемому делу. Но из этого вытекала бы необходимость заявить, что на следствии в ОГПУ он четыре месяца давал ложные показания. В зале сидели иностранцы.

Юровский вынужден был объявить себя контрреволюционером. Как он считал, это был последний акт его советской службы. Позже он писал в ЦК ВКП(б): «Во всяком случае, я так смотрел на свое положение. Никто никогда не узнает того, что я здесь пишу. Но я хотел бы, чтобы это знали т.т. Сталин и Молотов»[233]. Таким образом, Юровский «разоружался», не имея никакого оружия, т. е. признавал все, в чем его обвиняли.

23 декабря 1930 г. приказом ОГПУ № 457/213 Менжинский в целях скорейшей и полной ликвидации контрреволюционной «Промышленной» и «Трудовой Крестьянской партии» и всех возглавлявшихся ими областных и краевых вредительских центров, диверсионных, террористических, военных и повстанческих организаций и ячеек разграничил следственно-оперативные функции Секретно-оперативного и Экономического управления ОГПУ.

Согласно приказу, следствие по делу «Промпартии» должно было сосредотачиваться в центре и на периферии в органах Экономического управления, а следствие по «Трудовой партии» – в органах Секретно-оперативного управления.

Террористическая группа «Промпартии» расследовалась СО ОГПУ, после чего это дело передавалось в ЭКУ ОГПУ для дальнейшего расследования по линии вредительства и диверсии.

Дела по диверсиям в промышленности, как в центре, так и на местах, расследовались ЭКУ ОГПУ. При этом те дела, по которым проходили бывшие офицеры и повстанцы, должны были вестись ЭКУ в контакте с органами Особого отдела ОГПУ.

Дело военной организации «Промпартии» в части, касающейся комсостава Красной армии, велось в Особом отделе ОГПУ.

Оперативная проработка и ликвидация вскрываемых массовых контрреволюционных организаций, групп и ячеек повстанческого типа, из каких бы дел или агентурных данных они ни возникали, должны были производиться по линии Секретно-оперативного управления, откуда местные органы получают указания и перед которым отчитываются.

В случае, если ПП найдет необходимым, в силу ряда местных условий, по этим делам временно изменить вышеуказанный порядок распределения работ между ЭКУ и СО, то на это необходимо было получить разрешение ОГПУ[234].

После издания приказа активизировалось следствие по «Трудовой Крестьянской партии».

А.В. Чаянов на допросе 24 января 1931 г. показал, что в разные фазы развития «ТКП» отношение ее руководящих кругов к интервенции было неодинаково. В общем и целом, ЦК не мог считать ее своим методом политической борьбы. Однако сообразно получаемой информации, ЦК «ТКП» вынужден был считаться с тем, что не интервенция даже, а подлинная война с Польшей и ее союзниками может в ближайшее время стать реальным фактом. Сознание этого заставляло определить отношение партии к этому факту. Несмотря на то, что поражение Красной армии считалось маловероятным, надо было предвидеть и эту возможность. В этом случае «ТКП» должна была обеспечить себе роль политического диктатора, она должна была превратиться из интеллигентской партии в массовую, органически связанную с крестьянским активом. По словам Чаянова, «ТКП» даже приняла соответствующую установку по этому вопросу.

Под влиянием политической ситуации в деревне, создавшейся в результате хлебозаготовок, коллективизации, раскулачивания, стало казаться, что наступление общего политического кризиса является почти непредотвратимым. А это, в случае военного поражения, приводило к кризисному состоянию, разложению Красной армии, хаосу, стихийным крестьянским восстаниям. Принимая это как неотвратимый факт, Центральный комитет счел необходимым признать, что «ТКП» может быть поставлена в условия, когда она будет вынуждена возглавить стихийное повстанческое движение крестьян до вооруженной борьбы включительно.

Чаянов признавал, что последовавшее выступление Сталина смягчило агрессивное настроение деревни и привело к значительному спаду пораженческих настроений в «ТКП».

Подводя итоги работы «ТКП» и своего личного участия, Чаянов признал себя виновным в том, что состоял членом ЦК «ТКП», ставившей своей задачей борьбу с генеральной линией социалистического строительства, свержение советской власти. В том, что в качестве директора Института сельскохозяйственной экономии организовал работу по подготовке профессорских и ученых кадров, стоящих на идеологической и политической платформе «ТКП», и использовал аппарат института для завязывания международных связей и тем подготовлял для «ТКП» поддержку общественного мнения в сельскохозяйственных кругах Европы и других стран и др.

Эти свои совершенные действия Чаянов считал, в условиях строительства социализма и мировой борьбы трудящихся против капитализма, тяжким преступлением, достойным тягчайшей кары. При этом он не считал возможным приводить какие-либо смягчающие вину обстоятельства. Единственным основанием для его просьбы о помиловании, помимо глубочайшего раскаяния, могла служить его уверенность в том, что он не является непоправимым врагом социалистической революции и чувствует в себе силы принести пользу делу социалистического строительства.

Последние месяцы перед арестом убедили его в том, что мелкое крестьянское хозяйство, изучению и защите которого он отдал всю свою жизнь, в ближайшее десятилетие обречено на гибель. Однако объективный крах идеологических основ жизни давал Чаянову уверенность в том, что он смог бы более искренне принять участие в строительстве социалистического хозяйства. Он полагал, что его многолетний опыт научной творческой работы и те объективно полезные работы, которые уже были сделаны для социалистического земледелия, позволяют просить о помиловании и обещать, что в том случае, если он будет возвращен к жизни и работе, всю свою энергию, знания и силы отдать социалистическому земледелию и тем искупить преступления, которые были совершены им против пролетарского государства[235].

С 1 по 9 марта 1931 г. проходил процесс по делу «Союзного бюро ЦК РСДРП (меньшевиков)». В качестве обвиняемых по этому процессу проходили: В.Г. Громан, Н.И. Суханов, В.В. Шер, Б.М. Берлацкий, И.Г. Волков, А.М. Гинзбург, Л.Б. Залкинд, В.К. Иков, К.Г. Петунин, И.И. Рубин, А.Л. Соколовский, М.И. Тейтельбаум, А.Ю. Финн-Енотаевский, М.П. Якубович. Им были предъявлены обвинения в развале советской экономики, установлении связи с правительствами империалистических стран и др. Все они «признали» себя виновными и получили от 3 до 10 лет лишения свободы.

Н.Д. Кондратьев выступал в качестве свидетеля по делу «Союзного бюро ЦК РСДРП (меньшевиков)». Это было связано с тем, что после того, как он начал давать показания Агранову, то в числе других обвинений принял на себя и обвинение в том, что находился в блоке с контрреволюционной организацией Громана – Суханова.

В связи с этим, в конце февраля 1931 г. его вызвали в ЭКУ, где следователи Дмитриев и Азарьян предложили ему рассказать, что ему известно о меньшевиках, возглавляемых Громаном и Сухановым. Кондратьев повторил свои показания, данные в свое время в СО, следователей это не удовлетворило. Они сообщили, что раскрыто «Союзное бюро меньшевиков», и что Кондратьев должен будет выступить на суде в качестве свидетеля. Кондратьев согласился, попросив только исключить пункты о своей вредительской деятельность и о контрреволюционной военной работе.

Следователь Славатинский, со своей стороны, сказал Кондратьеву, что своим выступлением он даст окончательное доказательство своего «разоружения». Тут же были сформулированы тезисы показаний, которые он должен был сообщить на суде.

На процессе Кондратьев показал, что знал о существовании меньшевистской организации, неоднократно встречался с ее лидерами Громаном, Сухановым и др. Встречи носили характер бесед и дискуссий о политическом переустройстве общества и органов власти в стране. Подтвердил наличие устоявшихся связей между «контрреволюционными» организациями и их лидерами, единство в целях и задачах политической деятельности по свержению советской власти и реставрации капиталистических отношений в стране.

В середине мая 1931 г. когда следствие по делу «ТКП» закончилось, Кондратьев был вызван к А.С. Славатинскому, у которого он встретил А.П. Радзивиловского, С.М. Смирнова, который вскоре ушел, и следователя по фамилии Али. «Во время разговора А.С. Славатинский спросил меня, скажите, теперь, откровенно, по-человечески, что же из того, что Вы показывали, соответствует действительности. Я ответил, что по человечеству и под честным словом: ничего.

Тогда в разговор вмешался А.П. Радзивиловский и сказал: я понимаю, когда Вы отрицаете показания, данные в ЭКУ. Но теперь Вы пользуетесь случаем и, заметив, что мы очищаем материал следствия от наносных элементов, пытаетесь взять назад все свои показания. Конечно, мы сами знаем, что у Вас не было настоящей партии, не было ее учредительного съезда, не было выборного ЦК, выборных должностей, писаной программы, но что-то все же было. На это я заметил: скажите, что же тогда было, в чем можно было бы усмотреть состав преступления?

Я бы очень просил Вас, как и А.С. Славатинского, спокойно и беспристрастно прочесть все мои показания, по основным пунктам и критически проанализировать их. А.С. Славатинский, не давая ответа на мою просьбу, сказал: «Было, во всяком случае, обволакивание советской власти, был захват учреждений». Не входя здесь в обсуждение несостоятельности обвинения в только что упомянутых действиях, из предыдущего можно видеть, что по мнению ответственного следователя, как А.С. Славатинский, в руках которого находилось ближайшее руководство следствием по делу т. н. ТКП, в действительности имели место совсем не те действия, которые следствие официально мне инкриминировало и за которые я осужден»[236].

Вначале в отношении членов «ТКП» готовился открытый политический процесс, об этом свидетельствует письмо И.В. Сталина В.М. Молотову от 2 сентября 1930 года:

«2) Разъяснение в печати «дела» Кондратьева целесообразно лишь в том случае, если мы намерены передать это «дело» в суд. Готовы ли мы к этому? Считаем ли нужным передать «дело» в суд? Пожалуй, трудно обойтись без суда.

Между прочим: не думают ли господа обвиняемые признать свои ошибки и порядочно оплевать себя политически, признав одновременно прочность советской власти и правильность метода коллективизации? Было бы недурно.

3) Насчет привлечения к ответу коммунистов, помогавших громанам-кондратьевым, согласен, но как быть тогда с Рыковым (который бесспорно помогал им) и Калининым (которого явным образом впутал в это «дело» подлец-Теодорович)? Надо подумать об этом»[237].

Однако «вождь народов» сомневался, что обвиняемые публично признают свои ошибки на открытом процессе, и передумал передавать это дело в суд. Ведь могло получиться так, что обвиняемые на суде стали бы до конца защищать себя, не признавая выдвинутых против них обвинений. На волне организованных международных протестов за границей в поддержку арестованных это было опасно. Могла вскрыться фальсификация следствия по «Промпартии» и «Союзному бюро ЦК меньшевиков», на которых выступали Юровский и Кондратьев.

Спустя некоторое время он дал новую директиву: «Подождите с делом передачи в суд кондратьевского «дела». Это не совсем безопасно. В половине октября решим этот вопрос совместно. У меня есть некоторые соображения против»[238].

В результате было принято решение передать дело на рассмотрение во внесудебный орган – в Коллегию ОГПУ.

Обвинительное заключение по делу Центрального комитета контрреволюционной вредительской организации «Трудовая Крестьянская партия» было составлено Секретно-политическим отделом ОГПУ 20 сентября 1931 г.

Из обвинительного заключения следовало, что «ТКП» возникла в 1920–1922 гг., создавшись из остатков разгромленной в период Октябрьской революции и Гражданской войны партии социалистов-революционеров (ПСР). Наиболее активную роль в этом играл видный эсер, бывший член Учредительного собрания, участник Архангельского белогвардейского правительства С.С. Маслов. На территории Советского Союза оформление контрреволюционной организации «ТКП» относится к 1926–1927 гг. Возглавлял «ТКП» Кондратьев.

Таким образом, ОГПУ Масловскую заграничную организацию «КР-ТКП» напрямую связало с Кондратьевской «ТКП».

На следующий день, 21 сентября, В.Р. Менжинский утвердил обвинительное заключение. Лица, проходящие по делу, были признаны виновными в том, что входили в состав нелегальной «ТКП», которая ставила своей целью свержение советской власти и создание буржуазно-демократической республики. Им вменялось в вину проведение вредительства в различных отраслях сельского хозяйства и др.

16 января 1932 г. Политбюро ЦК ВКП(б) принимает решение о подготовке вопроса об окончании дела по «Трудовой Крестьянской партии»[239].

На следующем заседании 23 января 1932 г. Политбюро принимает решение разрешить ОГПУ судить группу Кондратьева, доложив Политбюро о результатах[240].

26 января 1932 г Коллегия ОГПУ вынесла постановление заключить в концлагерь:

сроком на 8 лет профессора Тимирязевской сельскохозяйственной академии, директора Конъюнктурного института Н.Д. Кондратьева; профессора Тимирязевской академии, члена Президиума Земплана Наркомзема РСФСР Н.П. Макарова; профессора Московского планово-экономического института, начальника Валютного управления, члена Коллегии Наркомфина СССР Л.Н. Юровского;

сроком на 5 лет – профессора Тимирязевской академии, члена Коллегии Института крупного хозяйства и консультанта правления Зернотреста А.В. Чаянова; профессора Тимирязевской академии, редактора журнала «Вестник сельского хозяйства» А.Г. Дояренко; профессора Тимирязевской академии и МГУ А.А. Рыбникова;

сроком на 3 года с заменой этого наказания высылкой на тот же срок – профессора Тимирязевской академии, научного сотрудника Госплана СССР Л.Н. Литошенко; профессора Тимирязевской академии, заведующего опытным отделом Наркомзема РСФСР С.К. Чаянова; профессора МГУ и Института промышленности и труда Л.Б. Кафенгауза;

сроком на 3 года с заменой этого наказания ограничением в месте жительства на тот же срок – старшего экономиста Наркомзема РСФСР А.В. Тейтеля; доцента Московского планового института и консультанта Наркомфина СССР И.Н. Леонтьева;

сроком на 3 года с последующим освобождением от наказания – профессора Тимирязевской академии и редактора журнала «Агропром» А.О. Фабриканта.

28 января 1932 г. зампред ОГПУ И.А. Акулова в повестку заседания Политбюро ЦК ВКП(б) просит включить на рассмотрение вопрос ОГПУ, предупредив, что для обсуждения этого вопроса требуется закрытое заседание[241]. В этот же день Политбюро ЦК ВКП(б) на своем заседании принимает решение: обвиняемым по делу «Трудовой Крестьянской партии» больше восьми лет лишения свободы не давать[242]. Интересно то, что это решение было вынесено после постановления Коллегии ОГПУ. Это не ошибка в датах. Видимо, вопрос решался руководством органов государственной безопасности до заседания Коллегии ОГПУ, скорее всего со Сталиным.

После оглашения приговора приговоренные были отправлены в места заключения.

* * *

В период проведения в стране сельскохозяйственных реформ обстановка была очень сложной. Подавляющая часть колхозников оказалась заложниками негативных последствий сталинской аграрной политики в советской деревне. Совершенно очевидно, что дело «Трудовой Крестьянской партии», инициированное Политбюро ЦК ВКП(б), а точнее И.В. Сталиным, преследовало цель нейтрализовать критически настроенную к планам коллективизации интеллигенцию для стабилизации обстановки на селе. Это было своего рода и предупреждение для «правых», о последствиях, которые будут их ждать в случае противостояния генеральной линии партии.

Осужденный по этому делу Н.П. Макаров писал, что он обвинялся в том, что состоял членом контрреволюционной организации, которая была выдумана в процессе следствия. Первоначально следствие велось в направлении экономического вредительства в Экономическом управлении ОГПУ, затем его передали в отдел, где расследовались дела «Промпартии» и «Союзного бюро ЦК РСДРП(м)». По его мнению, для полноты схемы «потребовалась и крестьянская контрреволюционная организация. Обвинение в принадлежности к таким организациям было предъявлено большому количеству сельскохозяйственных экономистов, а также агрономам и кооперативным работникам»[243].

По мнению А.А. Куренышева, «подтверждение существования нелегальной крестьянской партии в условиях коллективизации сельского хозяйства давало власти возможность изолировать тех, кто имел связи и авторитет в крестьянской среде, но идею форсированной коллективизации не поддерживал»[244].

Одновременно, с помощью проводимых процессов над т. н. контрреволюционными организациями: «Промпартии», «Союзного бюро ЦК РСДРП(м)» и «Трудовой Крестьянской партии» Сталин стремился донести до мировой общественности агрессивные планы Запада в отношении СССР и тем самым оттянуть начало надвигавшейся войны. Сфальсифицированные дела служили механизмом для осуществления этих планов, естественно, до самих обвиняемых не было никому никакого дела.

Глава III. «Крестьянская Россия – Трудовая Крестьянская партия»

Обвинительное заключение по ЦК «ТКП» связало эту организацию с зарубежной «Трудовой Крестьянской партией» С.С. Маслова, существование которой не вызывает сомнения. Она функционировала за границей под названием «Крестьянская Россия – Трудовая Крестьянская партия». Эта организация была тесно связана с правительственными кругами ряда европейских стран и особенно с их разведками. Свою деятельность она проводила и на территории СССР.

Необходимо отметить, что обстановка в стране к концу 1920 г. изменилась. Политические оппоненты большевиков оказались не у дел, их партии находились в состоянии тяжелого кризиса. Им приходилось создавать новые конкурирующие с РКП(б) политические проекты, способные вовлечь в этот процесс российское общество.

Осуществлять этот проект стал Сергей Семенович Маслов – российский политический деятель, член партии социалистов-революционеров, один из организаторов и активных участников 1-го и 2-го Всероссийских съездов крестьянских депутатов. Он также избирался в Учредительное собрание от Вологодской губернии по эсеровскому списку, был членом созданного в марте 1918 г. Союза возрождения России, а затем, осенью того же года, – гражданским губернатором оккупированного англичанами Архангельска.

После окончания оккупации сдался органам советской власти, был арестован, но затем освобожден. Устроился работать в Москве на должность заведующего инспекторским подотделом лесопромышленного отдела культпромсекции.

В декабре 1920 г. С.С. Маслов основал в Москве нелегальную ячейку созданной им партии «Крестьянская Россия». «Персональный состав группы до сих пор не известен. Базой подпольной группы, возможно, были студенты Петровской сельскохозяйственной академии (ныне Тимирязевская)»[245]. Создавая ее, Маслов рассчитывал опереться на самый массовый слой российского населения – на крестьян.

«Большое влияние на идею создания крестьянской партии оказало крестьянское движение 1918–1921 годов. На Европейском Севере России, с которым Маслов поддерживал постоянную связь, только в Вологодской губернии вооруженными крестьянскими восстаниями был охвачен 31 уезд. Размах волнений достиг такой силы, что в марте 1921 года в Верховажском районе повстанцы сформировали армию численностью более 5000 человек и двинулись от села Верховажье на Вельск. Крестьянским движением были охвачены Никольский, Биряковский, Чебсарский, Грязовецкий и другие районы. При этом крестьяне показали способность выдвигать лидеров и выражать политические требования. Чекисты указывали, что восстания начала 1920-х годов проходили под влиянием идеи создания «Крестьянского союза»[246].

В середине 1921 г. организации этой партии появились и вне Москвы, ее филиалы были созданы в Петрограде, Пскове, Ростове-на-Дону, Туапсе, Новосибирске, Архангельске и Харькове.

Маслов понимал, что в Советской России он будет находится под наблюдением ВЧК – это вынуждает его 18 августа 1921 г. эмигрировать вначале в Польшу, а затем в Чехию.

За границей Маслов привлек к работе в своей организации филолога A. Бема и кооператора из Уфы Ф.И. Колесова, в Праге – П.А. Сорокина, а в Париже – A.A. Аргунова.

«Президент Чехословакии Т.Г. Масарик предложил 20 февраля 1922 г. средства для издания периодических сборников «Крестьянская Россия». Вокруг издательского проекта формируется «Центральное Бюро заграничных групп Крестьянской России». Процесс создания партструктуры завершила учредительная конференция пражской группы летом 1923 г.»[247]

«Лидерство в Трудовой Крестьянской партии принадлежало А.А. Аргунову – его называли «верным эсеровским оруженосцем». По характеристике Д. Мейснера, А.А. Аргунов «был сдержан, устойчив, но совершенно лишен какой-либо инициативы». Противоположностью ему был неизменно энергичный Маслов, имевший неоднозначную репутацию и непростые отношения с элитой российской эмиграции»[248].

Главной задачей политической деятельности созданной партии было поддержание старых и установление новых связей в России, распространением там программных документов и информационных бюллетеней.

Несмотря на то, что московская подпольная ячейка «Крестьянской России» в 1925 г. была разгромлена, регулярные связи Трудовой Крестьянской партии с советской деревней сохранялись до коллективизации[249].

Тому подтверждением являются показания арестованного участника контрреволюционной эсеровской организации в Вологодской области – эсера С.А. Бессонова[250], который на следствии показал:

«…Мысль о ТКП, которую Маслов выносил еще в 1921 году перед своей эмиграцией из СССР, оказалась, по его мнению, удачной, так как вокруг нее в СССР стали объединяться не только остатки правых и левых эсеров, но и значительная часть меньшевиков, работавших в крестьянских организациях, а также беспартийная, кооперативная, агрономическая и сельскохозяйственная интеллигенция, в особенности после «ужасов» коллективизации. Поэтому вокруг ТКП, которая представляет из себя строго конспиративную сеть организаций, состоявших из вполне проверенных людей, готовых на все, имеется довольно широкий «актив», из которого можно черпать нелегальные кадры и давать отдельные поручения. Костяк организации ТКП составляют лично ему известные люди, связи с которыми установились у него большей частью еще во время царизма: на Украине, во время его работы в Земгоре, в Вологде и Архангельске… Если теперь правотроцкистский блок через меня сам пытается установить связь с ним – Масловым, то он это только может приветствовать…»

И далее: «Практически директивы Маслова о создании «ТКП» в Вологодской области осуществлены бывшим членом партии меньшевиков Юхневым Ф.И., который в 1927 году установил связь с членами заграничного центра «ТКП» – Гайдановым и Московского центра – Бараевым, по их указаниям создал на территории Вологодской области контрреволюционную организацию «ТКП» – «Крестьянская Россия». Созданная меньшевиком Юхневым контрреволюционная ТКПистская организация была организационно связана с нелегальными организациями «ТКП» в Архангельске, Свердловске, Перми и Ленинграде. Целью организации было свержение советской власти и восстановление в России буржуазной демократической республики»[251].

Судя по показаниям С. Бессонова, утверждение П.Н. Базанова и М.В. Соколов о том, что Московская ячейка «Крестьянской России» была разгромлена в 1925 г. не соответствует действительности. Или ее ликвидация была осуществлена органами ОГПУ частично.

В 1930 г. в Вологде были обнаружены листовки с призывом ко всем сочувствующим «партии эсеров и готовым помочь в борьбе с коммунистической тиранией» бойкотировать 13–15 марта советскую печать. По результатам бойкота предполагалось «судить об отношении населения к нашей организации…»[252]. Что являлось подтверждением существования нелегальной крестьянской партии.

Эти факты свидетельствовали, что в Советской России действовала контрреволюционная организация, которую необходимо было раскрыть и ликвидировать.

7 марта 1932 г. начальник Секретно-политического отдел ОГПУ Г.А. Молчанов направил в свои подразделения на места для ориентировки в работе копию листовки, изданной «Крестьянской России» («КР-ТКП»). Он ориентировал аппараты органов государственной безопасности на их выявление.

В листовке «КР-ТКП» информировала колхозников о том, что большевики уговором и силой загоняли крестьян в колхозы, обещая легкий труд и сытую жизнь. Сообщали, что крестьяне уже на своей спине испытали лживость этих обещаний. «В колхозах бригадиры и ударники заставляют вас трудиться от зари до зари. Они вас подгоняют в работе кнутом и рублем. Кто из вас не в состоянии справиться с высокими нормами выработки большевиками, того они преследуют, лишая общих прав, исключая из колхоза и высылая на Соловки. Чтобы вымотать из вас все силы, большевиков ввели сдельщину. Сдельщина ничего не дает, потому что ставки выработка – высоки, мзда нищенская, купить за бесценный советский рубль из-за отсутствия товаров вам нечего. Вы ходите разутыми, живете голодными. Никаких прав в колхозе вы не имеете. Каждую осень коммунисты под метелку отбирают ваш хлеб. Они распоряжаются вашим трудом, вашей землей, вашей жизнью. Теперь каждый из вас знает, что в колхозе он потерял и землю, и волю»[253].

«КР-ТКП» предупреждала о том, что жизнь крестьян еще больше ухудшится, они погибнут, если будут торопливы и покорны. Партия призывала бороться за землю и волю, добиваться права на свободный выход из колхозов с возвратом всего внесенного имущества. Отстаивать необобществленную часть имущества, сохранять свои огороды, домашнюю птицу. Предлагала ничего не отдавать в колхоз, а все брать из него, гнать из них коммунистов. Руководителей выбирать из крестьян, честных и верных, которые могли защищать интересы колхозников, а не советской власти. При этом надо было не позволять коммунистам вмешиваться в распределение доходов в колхозах, всеми способами бороться с хлебозаготовками. Добиваться свободной продажи сельскохозяйственных продуктов на рынке. Привлекать городских рабочих на свою сторону, только общими усилиями можно избавиться от голода и коммунистов.

В листовке колхозников предупреждали: «Сталин, чтобы окончательно оторвать вас от земли, посылает в деревни целые армии вербовщиков рабочих для промышленных предприятий. Не идите в города. Падение советской власти неизбежно. Старайтесь сохранить за собой право на свою землю. Переждите лихую годину в деревнях. В городах вы не в состоянии будете состязаться с хорошо обрученными рабочими, в деревнях ваше место займут другие. Рабочих и сейчас избыток. Они только не хотят даром работать на Сталина. Не мешайте им бороться с пятилеткой, но заботьтесь о пятилетке. Пятилетка и без вашего вмешательства погибнет. Думайте о способах избавления от коммунистов! Добивайтесь союза с городом, с рабочими и интеллигенцией»[254].

Для свержения власти большевиков и ради торжества истинно народной власти партия предлагала сплотиться и действовать под общим знаменем «КР-ТКП» – партии, которая давно работает в России и за границей, которая добивается того, чтобы крестьянство было полноправным хозяином, не только на своей земле, но и во всем государстве. Она требует обеспечения свободы: политической, личной и хозяйственной. Она стремится к торжеству в России правды и справедливости, зовет крестьян и всех сочувствующих под свои знамена.

В листовке предлагалось организовывать тайные ячейки организации, распространять ее листовки, ее лозунги борьбы с большевиками[255].

При разработке Центрального комитета «КР-ТКП» ОГПУ были получены фотокопии двух писем, подписанных лично С.С. Масловым. Особый интерес представляло письмо на имя «Северова»[256], где Маслов ставит вопросы организации террора, экспроприации и вооруженной борьбы против советской власти.

17 июня 1932 г. фотоснимки этих документов заместитель председателя ОГПУ В.А. Балицкий направил в ЦК ВКП(б) Л.М. Кагановичу, который в свою очередь отписал их для ознакомления «вкруговую» членам Политбюро[257].

В первом письме от 12 апреля 1932 г. за № 189 С.С. Маслов сообщал Северову, что получил его письмо от 13 января вчера – 11 апреля, оно было приложением к письму посредника. Таким образом, письмо шло к адресату почти 3 месяца. Это показывает, что связь Северова с Масловым осуществлялась эпизодически.

Далее Маслов писал, что вчера посреднику послана посылка, в которой были издания «КР-ТКП». Маслов информирует, что больше для посылки ничего нет, т. к. программные брошюры партии, выпущенные в трех изданиях, разошлись. Их не стали переиздавать в связи с тем, что планировался новый съезд, где в идеологические и программные положения планировалось внести изменения.

Он просил Северова написать большое письмо, такого объема и содержания, какого ожидают. В нем просит сообщить 2–3 адреса, по которым можно будет ему посылать письма и кое-какие печатные издания. Это было связано с тем, что Масловская организация в плане конспирации на адреса реальных лиц таких писем не посылала. Для направления писем выбиралось какое-либо общественное учреждение, в котором письма выставлялись в определенном месте, их брали сами адресаты не на свою фамилию, а на фиктивную. Их получал посредник в этом учреждении, а затем переправлял адресату. Также можно было посылать такие письма и на такие учреждения, где письма хотя и не выставлялись, но почту мог принять свой человек, который затем будет передавать их адресату.

Для связи Маслов просил сообщить адрес, имя, отчество и фамилию реального человека, к которому может явиться посыльный из его организации, указать пароль для таких встреч. Он заметил, что люди у них ходят в Россию. Пароль и адрес просил передать устно через посредника, а тот должен передать их при свидании за границей, или письмом, посланным за границей.

Такое лицо для личных встреч Маслов хотел иметь не в Архангельское, а в Вологде, так как Архангельск опаснее Вологды. Если Северов имеет возможность регулярно бывать в Москве или Питере, то лицо и адрес для встреч лучше бы для связи иметь в этих городах.

Таким образом, вновь подтверждается, что в Москве филиал этой партии существовал и не был разгромлен.

В письме Маслов назначает Северова уполномоченным Центрального комитета своей партии в Северной области. Предлагалось подыскать заместителя, который должен был все знать, но в делах участия не принимать. Тот должен был заменить Северова, если он заболеет, умрет, будет арестован и т. д.

Организационный устав для людей, которых должен был подобрать Северов, должен быть направлен в следующий раз. Маслов предлагал подбирать в первую очередь боевиков, людей, желающих и способных действовать с оружием руках в одиночку и скопом. Просил в следующем письме сообщить отношение к террору и готовность этим методом действовать.

Просил достать и через посредника переслать разные советские документы, могущие служить удостоверением личности для людей организации, идущих в Россию. Если есть возможность прислать еще не заполненные бланки с печатями и подписями, то это еще ценнее.

Кроме того, он хотел обсудить и написать, есть ли возможность провести крупную экспроприацию денежных советских средств в иностранной валюте или советских червонцах. Допускалась возможность помочь ее осуществить людьми и оружием из-за границы. Если экспроприация будет в сотнях тысяч рублей, возможна помощь с его стороны для переправки денег за границу. Денежный вопрос был для него очень важен.

Маслов просил Северова в информационной части письма написать побольше о настроениях в компартии, комсомоле, военной среде, среди фабрично-заводских рабочих.

Сообщил, что в Москве и Питере есть его организации, но связывать с ними Северова по конспиративным соображениям он не можем. Однако, если у Северова в Москве и Питере есть подходящие для вступления в партию люди, то Маслов просил вводить их в ряды организации.

Очень важны для «КР-ТКП» были «произведения нелегальной литературы российского происхождения». Если они будут попадаться, Маслов просил пересылать их за границу[258].

Во втором письме от 12 апреля 1932 г. за № 47 С.С. Маслов пишет посреднику Северова – Борису, что вчера, после получения его письма от 8 апреля 1932 г. на имя Личаченко, ему была отправлена посылка для Северова. Просил сообщить, является ли количество посланных продуктов подходящим, и хотел бы по этому поводу иметь его мнение.

Маслов хотел использовать время пребывания в Голландии Бориса для дальнейшего обмена письмами и укрепления знакомства. Он не исключил возможности приезда членов его организации к Борису для личного свидания. Кроме того, Маслов хотел бы знать вымышленную фамилию, которой Борис будет подписывать дальнейшие письма, и его настоящую фамилию. При этом приложил очередное письмо для Северова[259].

Литература «КР-ТКП» распространялась в Архангельске вплоть до конца 1930-х гг. Информационные письма от архангельского члена ТКП «Северова» о ситуации в Архангельске поступали в «Центр» в Праге вплоть до 1939 г., т. е. до оккупации Чехословакии Гитлером. После окончания Второй мировой войны новый лидер партии В.Ф. Бутенко (1894–1976), возобновивший ее деятельность в Нью-Йорке, также продолжал получать письма из Архангельска[260].

Обнаружение на территории СССР листовок «КР-ТКП» и перехваченная переписка Маслова заставили органы ОГПУ обратить на нее исключительно серьезное внимание, заняться более плотным изучением зарубежной партии «Крестьянская Россия – Трудовая Крестьянская партия». К июлю была собрана вся информация о ней.

4 июля 1932 г. Циркуляр ОГПУ (№ 486/спо) проинформировал территориальные органы безопасности о Масловской организации, которая благодаря постоянной помощи, оказываемой правительствами некоторых западных стран, значительно укрепила свое положение среди эмиграции, а в последнее время стала проявлять большую активность в работе на СССР. Она выражалась в упорном стремлении к насаждению своих организаций на территории Советского Союза, созданию самого широкого подполья, способного повести за собой деревню, распространению всякими путями своей литературы и поискам связей с родственными ей антисоветскими силами, организацией террористических актов.

Сообщалось, что в органы ОГПУ стали чаще поступать сведения, указывающие на наличие связей отдельных лиц на территории страны с масловской организацией и попытками поиска союзников «КР-ТКП» на территории СССР.

В связи с прошедшим процессом по делу «Трудовой Крестьянской партии» Масловская организация получила огласку в пределах Советского Союза, чем значительно облегчила возможность ориентации на нее различных антисоветских кругов. «Маслов, в связи с этим делом, начал спекулировать, доказывая, что Кондратьевская организация создана им»[261].

Однако в Циркуляре органы ОГПУ, несмотря на выводы обвинительного заключения по делу ЦК «ТКП», отрицали это. Вместе с тем отмечалось, что опасность сращивания антисоветских элементов в стране с Масловской организацией была налицо.

В Циркуляре отображалась история возникновения «Крестьянской России» («КР»). По сведениям ОГПУ, в 1920–1921 гг. из партии эсеров образовалась группа, которая не принимала Октябрьской революции, занимая резко враждебную позицию к диктатуре пролетариата.

В нелегальных эсеровских организациях выделялись три основные группировки. Первая – оставалась на позициях активной борьбы с советской властью. Вторая – встала на путь разоружения и прекращения борьбы. Третья – считала, что необходимо организовать крестьянскую партию и продолжать борьбу с советской властью под флагом этой новой организации.

Эта третья группа не принимала Октябрьской революции и занимала резко враждебную позицию к диктатуре пролетариата. Считая крестьянство единым классом, она провозглашала приоритет его интересов, заявляя о наличии коренных разногласий основных интересов рабочего класса и крестьянства. Наиболее активную работу по оформлению этой группы вел бывший член Учредительного собрания, бывший член Архангельского эсеровского правительства Маслов Сергей Семенович. Им был предпринят целый ряд выездов по бывшим губернским эсеровским центрам, с целью выявления и организационного объединения своих единомышленников.

В брошюре, изданной С.С. Масловым за границей, он писал, что история «Крестьянской России» началась в Москве, в декабре 1920 г. В течение двух-трех месяцев были выработаны «основные положения», и с ними, проверяя их жизненность, начались разъезды по России. К середине 1921 г. члены Московской группы сумели объездить свыше десятка губерний. Они получили одобрение своему «документу» и создали ряд организаций областного и местного значения. Тогда же был решен вопрос о литературной разработке и пропаганде взглядов группы за границей и ее организационной работы среди русской эмиграции. Был избран представитель, который в конце августа с ее «основными положениями» тайно выехал из России. Через него нескольким политическим деятелям, находившимся в эмиграции, было предложено примкнуть к организации и создать за границей представительство этой партии.

В 1921 г. Маслов по поручению Московской группы нелегально выехал за границу, обосновался в Праге, где организовал заграничное представительство, получившее название «Крестьянская Россия», там же стал издаваться ежемесячный журнал и сборник с аналогичным названием.

О первом периоде существования «КР» Маслов писал: «Открытая заграничная деятельность «Крестьянской России» началась публичным докладом С.С. Маслова в Париже, в декабре 1921 года и выпуском двух его книг о «России после 4 лет революции». Одновременно шли переговоры с рядом лиц об их вхождении в новую организацию. В мае 1922 г. под Прагой состоялось первое собрание первых заграничных членов «Крестьянской России», а в октябре того же года была выпущена первая книжка сборников «Крестьянская Россия», под редакцией А.А. Аргунова, А.М. Бема и С.С. Маслова. В основу ее программной статьи были положены московские «основные положения». За первой книжкой последовали дальнейшие. До конца 1924 г., когда выход сборников из-за отсутствия средств был приостановлен, вышло девять номеров»[262].

В организации стали появляться новые члены. В октябре 1923 г. из них была создана первая (Пражская) группа местного значения. В следующем году такие группы появились в Югославии. Через год самостоятельно организовалась группа на Дальнем Востоке, состоящая по преимуществу из крестьян.

«КР» росла и укреплялась. Возникла нужда в печатном органе уже сложившейся политической организации. В течение 1924 г. сборник выходил под названием «Известий Центрального Бюро Заграничных Групп «Крестьянская Россия». В 1925 г. «Известия» превратился в печатный «Вестник Крестьянская Россия». В 1927 г. «Вестник» дополнился ежемесячными бюллетенями, предназначенными только для членов организации, и брошюрами, рассчитанными на массового читателя в России. Вся издававшаяся литература, от четверти до половины тиража, направлялась в Россию.

Необходимо отметить, что в это время ряд ячеек партии в России были созданы органами ОГПУ, которые дезинформировали эмиграцию о положении в СССР[263].

К концу 1927 г. за границей существовало уже двенадцать местных групп «Крестьянской России», объединяемых Центральным бюро.

С 1923 г. «КР» была тесно связана с Милюковским Республиканско-демократическим союзом (РДС). Учредительный съезд РДС состоялся 25–27 декабря 1923 г. в Праге. В нем участвовали представители конституционных демократов, ТСНП и «Крестьянской России». В РДС вошли сторонники П.Н. Милюкова и «Крестьянской России», а народные социалисты остались внеблоковыми союзниками. Участники съезда приняли «Платформу» и «Тактическую платформу». Создание нового блока находилось под пристальным вниманием ОГПУ[264].

«Крестьянская Россия» вошла в блок для ведения совместной общеполитической работы и координации сил для совместных выступлений, издания литературы и организации связей и сношений с существующими организациями в СССР.

Однако работа РДС постепенно осложнялась из-за внутреннего конфликта по вопросам тактики. «Крестьянская Россия» стала более радикальна, чем левые кадеты. Это привело к прекращению с 1 сентября 1926 г. выпуска журнала «Свободная Россия». «С января 1927 г. партнеры по РДС перешли от федеральной формы коалиции к конфедеративной. Совместно велась отправка эмиссаров в СССР»[265].

Все это привело «Крестьянскую Россию» к решению провести 25–27 декабря 1927 г. в Праге I съезд. Необходимо отметить, что к моменту съезда «КР» входила в РДС как отдельная организация, она имела свое Центральное бюро, которое состояло из А.А. Аргунова, А.М. Бема, С.С. Маслова, Ф. Колесова, Б. Соколова и Н.А. Антипова.

В это время в «КР» состояло не менее 127 членов. На съезде 18 делегатов представляли группы, существующие в Чехословакии, Югославии, Германии, Франции, Польше, Латвии, Эстонии и Болгарии. Съезд принял программу, тактику и объявил: «Крестьянскую Россию» «Трудовой Крестьянской партией» («КР-ТКП»), избрал Центральный комитет и Совет партии. В Центральный комитет были избраны: А.А. Аргунов, С.С. Маслов, Н.Б. Малолетенков, А.М. Бем, Ф. Колесов и Н.А. Антипов. В Совет партии были избраны Г.И. Царик, Б.В. Седаков, П.А. Богданов, В.В. Португалов и A.A. Рышкин.

Много внимания на съезде было уделено террору. В принятом документе – тактическом положении «КР-ТКП» – по террору говорилось: «Признать неизбежным в борьбе с нынешней властью применение всех форм революционной борьбы, включая и политический террор»[266].

Основной силой, на которую ориентировалась «Крестьянская Россия», являлось крестьянство. Программа «КР-ТКП», принятая на съезде, характеризовалась следующим: в сельском хозяйстве – ликвидация совхоза, колхоза и введение частной собственности на землю; в промышленности полная денационализация почти всех промышленных предприятий, с передачей их на началах аренды частному капиталу или путем создания специальных акционерных обществ с участием государства и частных предпринимателей. Как особая необходимость, подчеркивалось привлечение иностранного капитала. В области торговли предлагалось добиваться свободы внутренней торговли, отмены монополии внешней торговли и т. д. Основное политическое требование – насильственное свержение советской власти и установление буржуазно-демократической республики.

Один из партийных документов задачи партии определял тем, что «КР-ТКП» ставила своей целью создание классовой крестьянской партии. «В настоящее время ее тактические установки сводятся к следующему: свержению соввласти, преемником соввласти, преемником коммунистов должно быть «Российское Крестьянство» с общегородской интеллигенцией; необходима работа по созданию крестьянской партии; политически организованному крестьянству необходимо искать в городах связи, строить в них свои опорные пункты, создавать себе содействие, не допускать разрыва между настроениями деревни и ее сыновьями в армии; вести работу по созданию ячеек в воинских частях, особенное внимание при этом должно быть обращено на войска ОГПУ»[267].

В 1928 г. «КР-ТКП» окончательно вышла из «РДС» из-за разногласий с П.Н. Милюковым, который настаивал на использовании только легальных возможностей в борьбе с советской властью. Создание партии привело к тому, что 19 ноября 1928 г. ЦБ РДС приняло решение считать Союз с 1 января 1929 г. прекратившим свое существование.

В 1929 г. С.С. Маслов в статье «Способы борьбы», определяющей тактику «КР-ТКП», обосновал конкретные формы борьбы с советской властью:

«Фронт мирно политический» – под этим термином понималась борьба крестьянства за захват сельских организаций, сельсоветов, риков, кооперативов, изб-читален и пр., удаление из них коммунистов и замещение этих должностей своими представителями. Предполагался бойкот коммунистов, под лозунгом «в деревне нет места коммунистам», который должен был проводиться путем организованного противодействия всем мероприятиям советской власти.

«Фронт экономический» – сокращение продажи продовольственных припасов и особенно зерна заготовительным советским учреждениям, предельное уменьшение покупок промышленных товаров, неплатеж и длительные задержки уплаты налогов, отказ от покупки займов, от добровольных пожертвований в Осоавиахим, МОПР и пр. Бойкот советских кредитных учреждений, выражавшийся отказом от взносов денег, полный отказ от контрактации посевов и отказ от работы в совхозах. Под лозунгом борьбы с пьянством провозглашался бойкот советской водки.

«Фронт культурный» – подразумевал в противовес проводимой на селе партийно-массовой работе широкое создание своих кружков, совместных бесед и чтений.

«Фронт вооруженной борьбы» – предлагал проведение террора, вооруженных восстаний, создание повстанческих отрядов и пр.

Для обеспечения и ускорения прихода к власти крестьянства» партия выдвигала следующие требования: проведение всеобщих и тайных выборов; организация независимой судебной системы; свобода религиозных убеждений; невмешательство во внутренние дела иностранных государств; лишение коммунистов всех преимуществ, прекращение денежной поддержки государством ВКП(б) и Коминтерна; контроль избранных представителей над сбором и расходованием государственных средств и др.

В 1929–1930 гг. ЦК «КР-ТКП» занимал резко отрицательную позицию к колхозному движению в СССР, был выпущен ряд листовок с призывом к борьбе с коллективизацией. Однако по мере роста и укрепления колхозного движения «КР-ТКП» изменила свою позицию. Вопреки прежней установке, направленной на срыв коллективизации, применялась комбинированная тактика, стали даваться рекомендации своим сторонникам «пролезать» в правления колхозов, стараться разваливать их изнутри, сопротивляться обобществлению имущества, выдвигая лозунг борьбы за невмешательство коммунистов во внутреннюю жизнь колхозов. Так, в листовке, выпущенной ЦК «КР-ТКП» в декабре 1931 г., говорилось: «Когда падут большевики и колхозную землю снова будут делить, будьте все на местах. Ничего не давайте в колхозы, и все берите из колхоза. Колхоз хозяйственное предприятие. В нем нечего делать коммунистам. Гоните их вон. В колхозах земля общая, труд общий, значит и руководство должно быть общее. Не допускайте коммунистов на командные должности. Правления, бригадиров, табельщиков, выбирайте из своей среды. Выбирайте людей честных и верных, которые будут защищать ваши интересы, а не советской власти. На собраниях отказывайтесь открыто голосовать. Добивайтесь тайного голосования»[268].

Если к началу коллективизации «КР-ТКП» занимала умеренно активистскую позицию, то насилие над крестьянством привело к корректировке тактики. ЦК «КР-ТКП» принял новый проект тактической платформы, в которой вопрос о политическом терроре вновь получил одобрение. Партия допускала все формы и средства борьбы, направленные против коммунистической диктатуры. Планировалось как пассивное сопротивление мероприятиям власти, так и активный бойкот, и уничтожение «агентов власти». Приветствовались такие действия, как террор, массовые восстания, партизанщина.

Партия также оправдывала и неорганизованный кулацкий террор в деревне, ЦК «КР-ТКП» настойчиво выдвигало вопрос создания мощной законспирированной, центральной террористической организации, которая была бы в состоянии провести ряд террористических актов на руководителей ВКП(б) и советского правительства. Рассматривался вопрос о применении экономического террора.

Велась работа по подготовке кадров и созданию центра террористической организации.

ОГПУ располагало рядом точных данных о практических шагах в этом направлении. По сведениям СПО ОГПУ, С.С. Маслов являлся непосредственным организатором этого дела. В поисках и подготовке кадров он использовал не только эмигрантские силы за границей, но и занимался поиском подходящих кадров в СССР.

Основные кадры «КР-ТКП» сложились и формировались за границей. В основном это были бывшие белые офицеры и эмигрантская молодежь. Находящаяся за границей организация за время своего существования значительно окрепла, влияние ее в эмигрантских кругах выросло. В начале тридцатых годов ее организации имелись в Чехословакии, Праге, Франции, Германии, Польше, Латвии, Эстонии, Финляндии, Югославии, Болгарии, Турции, Китае, САСШ.

Рабочий аппарата состоял из секретариата, финансово-хозяйственного отдела, отдела работы в эмиграции, отдела связи с Россией, издательского отдела и бюро.

Организация вела большую работу среди молодежи. В Чехословакии, Югославии, Китае и других странах имелись ее ячейки. При ЦК партии существовало Центральное правление организаций молодежи. Особенно сильная организация была в Праге. Там проводились военные занятия, обучались стрельбе, подрывному делу и т. д. Организация выпускала свои листовки и обращения к молодежи СССР. Так, в листовке «К молодежи Советской России», получившей распространение и в СССР, призывалось встать на путь революционной борьбы, за свободу. Предлагалось организовывать стихийно начавшееся революционное движение, создавать нелегальные ячейки «КР-ТКП» среди крестьян, рабочих, красноармейцев, интеллигенции, учащихся.

«КР-ТКП» издавало большое количество разной литературы, предназначенной главным образом к транспортировке в СССР. Только за 1930–1931 гг. были изданы и распространены в большом количестве следующие издания: «Путь Землероба», брошюра Е. Волгина «Крестьянская Россия. Идеология. Программа. Тактика», брошюра «Что такое Советский Колхоз», брошюра Иванцова «На революционной работе в России», брошюра С. Маслова. А также листовки: «Бойцы Красной армии и флота», «Народ победит – правда восторжествует», «От обороны к наступлению», «Всем кому близка Россия», «Молодежи Советской России», «Молодежь, на борьбу!», «Колхозники!», «Коммунистический колхоз – могила крестьянства», «К Красной армии», «Больше терпеть нельзя» и др.

Кроме того, ДВК «КР-ТКП» самостоятельно выпускал свой журнал «Крестьянская Россия» и печатал листовки. Был отмечен ряд случаев, когда местные организации нелегально переправляли за границу для печатания там рукописи отдельных листовок. По этому поводу была дана директива своим организациям на территории СССР – направлять в Харбин рукописи листовок, которые затем в напечатанном виде возвращали обратно.

Органами ОГПУ отмечались контакты «КР-ТКП» с эмигрантскими казачьими организациями на ДВК.

В ряде стран «КР-ТКП» была тесно связана с правительственными кругами и особенно с разведками. Так, чехи регулярно оказывали денежную помощь в виде ежемесячных субсидий. С поляками было соглашение по нелегальной переброске людей в СССР. В Эстонии в Ревеле и Печерах между группами «КР-ТКП» и эстонской разведкой существовала самая тесная связь. Эстонцы содержали специальную переправу на границе, через которую периодически проходили курьеры и эмиссары «КР-ТКП». Планировалась организация переправ на румынской границе. Масловым при его поездках в Югославию были установлены связи с сербами, которые оказывали денежную помощь.

Позже, в 1930–1931 гг., «КР-ТКП» также выделялись дотации из чехословацкого бюджета и от Аграрной партии Чехословакии. В свою очередь «КР-ТКП продавала представителям Польши, Румынии и Японии информационно-аналитические материалы об СССР»[269].

С весны 1932 г. ЦК «КР-ТКП» активизировал свою работу на СССР, была проявлена настойчивость в изыскании средств на эту деятельность. С этой целью Маслов и Аргунов выезжали в Париж.

В узких кругах ЦК и актива Пражской группы шло обсуждение террористических и диверсионных мероприятий в СССР. Стоял вопрос о переброске в СССР стойких кадров для организации террора, восстаний, взрывов железных дорог и промышленных сооружений, поджогов. Для этой деятельности намечались Украина и юг СССР, «КР-ТКП» искала уроженцев этих мест для переброски в СССР.

Член правления организации молодежи Малахов Георгий Александрович, стоящий в оппозиции к ЦК «КР-ТКП», самостоятельно разрабатывал план нелегального перехода границы с целью совершения экспроприации и террористического акта.

Секретно-политический отдел ОГПУ получил также сведения, что ЦК «КР-ТКП» намерен командировать в СССР особых эмиссаров, которые должны организовать террористические акты, с этой целью они должны были подготовить на месте необходимые кадры. Один из них – Зуев Николай Алексеевич находился на территории СССР. «Зуев Н.А. быв. полковник артиллерии, в 1917 г. состоял членом Архангельской организации эсеров. Зуев Н.А. идет по связям ЦК и имеет конкретные задания по организации террора»[270].

Для осуществления всех этих планов приводились в порядок существовавшие переправы на границах, усиливались партийные группы в странах, граничащих с СССР, и организовывались новые. С этой целью секретарь ЦК «КР-ТКП» В.Ф. Бутенко в течение марта – мая разъезжал по западной границе СССР (Польша, Латвия, Эстония, Финляндия). В Финляндии связался с группой бывших кронштадтцев во главе с бывшим председателем Революционного комитета Петриченко. В Гельсингфорсе встретился с английским разведчиком Н.Н. Бунаковым. В результате переговоров была достигнута договоренность о переброске в СССР через финскую границу присылаемых из Праги групп террористов, диверсантов и переносчиков литературы.

Необходимо отметить, что 5 декабря 1927 г. «Крестьянская Россия» для связи с единомышленниками в СССР создала конспиративную организацию ОПУС (1927–1931 гг.), ставившей своей целью переправку в СССР литературы и эмиссаров эмигрантских организаций. Эта структура проработала почти три года. Она включала в свой состав также представителей группы «Борьбы за Россию» (С.П. Мельгунова) и кадетов центра (Н.И. Астрова).

Примерно до 1927 г. ОГПУ были отмечены попытки установления связей этой организации через командированных за границу из СССР. Так, во время научной командировки в Прагу и Париж Масловым была завербована сотрудница академии наук Нина Воленс[271].

Возвратившись в СССР, она начала группировать вокруг себя научных работников и учащуюся молодежь. Через одну из иностранных миссий она осуществляла регулярную связь с масловской «КР-ТКП». В последующем к ней был командирован руководитель одной из партгрупп в Чехословакии, который при помощи польской разведки нелегально перешел границу с СССР и вместе с Воленс стал вести нелегальную работу. Помимо использования иностранных миссий для связи с заграницей, практиковалась посылка шифрованных писем почтой.

Допрошенный 26 августа 1930 г. по делу «Трудовой Крестьянской партии» П.Т. Саломатов рассказал интересный эпизод, который произошел с ним в 1926–1927 г. В это время ему позвонил домой Н.Д. Кондратьев, который просил принять его хорошую знакомую и переговорить с ней. Через несколько дней к нему явилась женщина, сообщившая, что она от Кондратьева. Эту женщину, как впоследствии узнал Саломатов, звали Воленс. Она обратилась к нему по просьбе находящегося за границей С. Маслова, с которым она там встречалась. С. Маслов поручил передать ей, что имевшиеся ранее разногласия с Саломатовым по вопросу о земле он снимает и просит сообщить тому через Воленс, ведется ли в СССР работа по созданию крестьянской партии, принимает ли он в этом участие и чем может быть полезна заграничная организация – «Крестьянская партия», а также хочет ли Саламатов быть с ним организационно связан. Воленс сообщила, что за границей создан временный комитет «Трудовой Крестьянской партии», в руководстве которого находились Аргунов и С. Маслов, ими издается журнал «Крестьянская Россия», который она хотела дать для распространения Саломатову, но тот отказался от этого предложения. Никакого положительного ответа он ей не дал и от поручения Маслова отказался. Через несколько дней Саломатову вновь позвонил Кондратьев, интересуясь была ли у него Воленс, тот в общих чертах передал результаты разговоров с ней[272].

Таким образом, похоже, что Маслов действительно с помощью Воленс искал связи со своими единомышленниками в СССР.

Вот как описывает ликвидацию этой подпольной группы исследователь деятельности «КР-ТКП» М.В. Соколов: «В Ленинград в 1927 г. пробрался активист «КР-ТКП» Д.А. Акимов. Он вместе с Н.В. Воленс приступил к созданию подпольной группы демократической оппозиции. 13 июля 1928 г. члены группы были арестованы. Д.А. Акимов 24 июля 1928 г. согласился сотрудничать с ОГПУ. Курьеры Н.А. Бояров-Мосевич и А.Р. Ильин были агентами ОГПУ. Выяснено, что большинство «контактов» демократической эмиграции с единомышленниками в СССР либо были провокацией ОГПУ, либо чекисты брали их под контроль»[273].

При ликвидации этой организации было арестовано 22 человека. В последующем после перехода польской границы были арестованы еще несколько эмиссаров.

В том же 1927 г. с литературой «КР-ТКП» со стороны Польши переходил границу эмиссар Центрального бюро партии – П.Г. Некрашевич. Этой переправой пользовались и другие лица. Так, через эту переправу переправлялся в СССР эмиссар антисоветской организации «Борьба за Россию». А в 1928 г. с заданиями по организации террора на территории СССР – новый эмиссар – Вышковский, который был арестован органами ОГПУ. В том же году ЦК командировал в СССР на постоянную работу своего уполномоченного Новикова, которому удалось завязать в центральной части СССР и на Северном Кавказе прочные связи. После чего он ушел обратно за границу.

В этот же период на Дальнем Востоке в Харбине организация начинает вести активную работу на Советский ДВК и Сибирь. Руководитель ДВК «КР-ТКП» Г.П. Грачев пытался восстановить свои многочисленные связи по этим регионам. Летом 1928 г. его первые эмиссары появились на территории СССР.

В 1929 г. ДВК «КР-ТКП» неоднократно посылал своих курьеров в Приморье. Через переправу на границе в большом количестве и аккуратно доставлялась литература.

Еще в 1927 г. вышеупомянутый Грачев командировал из Харбина в Приморье двух местных жителей, бывших белобандитов Зайцева и Василенко, с большим запасом литературы. Появившись на родине в Ольгинском районе, они стали энергично распространять литературу, устраивать собрания и проч. В 1928 г. Зайцев был арестован, а Василенко бежал, убив пограничника.

В конце 1929 г. в Ольгинском р-не было ликвидировано три ячейки организации с общим числом актива до 30 человек. При обысках обнаружено большое количество литературы.

Летом 1929 г. ДВК «КР-ТКП» командировал двух эмиссаров – В. Антильева и А. Почекунина в Сибирь, которые получили задание по созданию своих ячеек в деревне для организации широкого повстанческого движения. Эмиссары были арестованы органами ОГПУ.

Осенью 1929 г. в Приморье была ликвидирована ячейка «КР-ТКП», возглавлявшаяся Ф.З. Мамцовым. Она имела непосредственную связь с Харбином, откуда получала литературу и задания. Ячейка сумела развернуть довольно широкую работу по ряду населенных пунктов.

В период 1929–1930 гг. в Восточной Сибири, в Иркутском, Читинском и Сретенском округах были ликвидированы группы и ячейки «КР-ТКП» в количестве более 50 человек.

Брат одного из членов ЦК «КР-ТКП» М.Ф. Ковалева – Ковалев Григорий, проживавший в СССР, в 1931 г. нелегально перешел границу в Персию. Оттуда он установил связь со своим братом, проживавшим в Праге. Получив от него задание возвратиться в СССР и развертывать нелегальную работу, Григорий Ковалев перешел обратно границу СССР с большим запасом литературы. С ней он ездил в Ленинград, а затем на Северный Кавказ. При вторичном переходе границы был арестован. После ареста выяснилось, что Ковалев распространял литературу среди своих знакомых и родственников.

В начале 1932 г. ЦК «КР-ТКП» командировал в центральную часть СССР своего эмиссара С.И. Богданова, который перешел границу со стороны Польши при помощи польской разведки. Он имел поручение связаться с единомышленниками в СССР и активизировать их нелегальную работу в СССР, проводить новые вербовки, особенно людей, близких к партийным кругам, которые могли быть использованы организацией в своих целях. Особо важен был подбор кадров для террористических целей. Ввиду предстоящего созыва 2-го съезда партии Багданов передал внутрироссийским организациям о желательности посылки своих делегатов на съезд. Выполняя поручение ЦК, Богданов встретился с рядом лиц в разных городах центральной части СССР и ушел обратно за границу.

Необходимо отметить, что все направляющиеся в Советский Союз эмиссары снабжались иностранными разведками европейских стран фиктивными документами, которые пересылались из СССР за границу с помощью существовавших у них связей. Границу переходили преимущественно вооруженные лица.

Нельзя не согласиться с А.И. Агеевым в том, что «ОГПУ пронизало эмиграцию густой агентурной сетью, вело масштабные оперативные операции, затрагивающие военные, политические, научные круги эмиграции»[274]. Наиболее компрометирующей внешней связью был С.С. Маслов.

СПО ОГПУ располагал агентурными данными о наличии в отдельных городах страны ячеек «КР-ТКП», которые существовали в глубоком подполье и к которым шла нелегальная литература из-за границы. Связь с ЦК осуществлялась с помощью шифрованных писем, где использовалась тайнопись. Переписывались также путем посылки газет и непериодических изданий с подчеркиванием букв симпатическими чернилами.

Среди этих связей после отъезда Богданова развернулась оживленная работа. Имелись данные о посылке специального курьера за границу с предсъездовскими материалами о проведенных выборах делегатов на 2-й съезд «ТКП» и подготовке их к нелегальному переходу границы.

Особое место в работе «КР-ТКП» на территории СССР занимало распространение своей литературы. Она шла из-за границы различными путями. Ее нелегально переносили через границу, использовали с этой целью поезда заграничного следования и иностранные пароходы. Подбрасывали на советские суда в заграничных портах. Отмечен ряд случаев ее распространения в закупоренных бутылках в приграничных местностях по течениям рек, а также ее переброска на небольших воздушных шарах. Часто она разбрасывалась в пограничной полосе. Больше всего антисоветская литература шла путем пересылки в письмах и бандеролях в адреса лиц, имеющих знакомых за границей.

Существовавшие нелегальные связи Масловской организации использовались при получении из-за границы литературы, которая затем распространялась в СССР различными способами.

ЦК партии намечалось широко применить политический террор, диверсии, вредительство и организацию вооруженных выступлений. Пытался создать в СССР строго законспирированную, террористическую организацию, способную осуществить центральный политический террор. Планировал командировать особых эмиссаров, которые должны были подготовить на месте необходимые кадры. СПО ОГПУ располагал проверенными агентурными данными о том, что один из вышеупомянутых эмиссаров – Н.А. Зуев в ближайшее время должен был появиться в центральной части СССР для организации террора.

Учитывая то, что Масловская организация проявляла большую активность в работе на СССР, встает на путь политического террора, диверсий и организации вооруженных выступлений, СПО ОГПУ предложил приступить к выявлению и активной агентурной разработке связей «КР-ТКП», находящихся за границей, как личных, так и родственных. Предлагалось пересмотреть всех лиц, осужденных по «ТКП», на предмет выявления связей с Масловым и его активом.

Так как установки «КР-ТКП» были направлены на организацию террора, вредительской, диверсионной и повстанческой деятельности в СССР, на усиленную подготовку для нелегальной работы в Советский Союз кадров, Секретно-политический отдел ОГПУ просил обратить особое внимание на это погранотрядов.

Путем усиления перлюстрации корреспонденции предлагалось прекратить пересылку антисоветской литературы в письмах, бандеролях и посылках. В процессе разработки контрреволюционных групп и организаций с названиями, платформой и лозунгами «КР-ТКП» предлагалось подвергать их тщательной проверке на возможность связи или косвенного влияния этой организации[275].

2—6 июля 1932 г. «Крестьянская Россия» провела в Праге второй съезд, где был подтвержден курс на вооруженную борьбу с большевизмом в Советской России. В октябре 1932 г. на Совете партии Маслов обвинил большинство членов ЦК в том, что они «пригашают активность партии». В свою очередь Аргунов и Бем указали на его «диктаторство» и желание единолично распоряжаться партийной кассой. «На сессии Совета партии 16–19 апреля 1933 г. ЦК КР-ТКП ушел в отставку. Активисты партии из других стран выступили на стороне Маслова, так как за пять лет он достал для партии более 900 000 крон. Группа Маслова получила контроль над Советом партии и ЦИК КР-ТКП. На Совете КР-ТКП 18 марта 1934 г. был исключен из партии руководитель Дальневосточного комитета Г.П. Грачев. В ответ 4 апреля 1934 г. группа членов Общего собрания Совета партии: A.A. Аргунов, А.Л. Бем, В.Н. Челищев, Д.И. Иванцов, М.Ф. Ковалев, М.В. Личаченко, – и член Совета И.П. Верещагин объявили о своем выходе из партии. Так в 1934 г. КР-ТКП превратилась в структуру вождистского типа, ориентированную на фигуру лидера – С.С. Маслова»[276].

19 апреля 1933 г. Я.С. Агранов доложил И.В. Сталину о ликвидации «Единой трудовой крестьянской партии» в Горьковском крае и на Урале. Эти организации ставили себе целью подготовку вооруженного восстания против советской власти к началу интервенции. Возникли они на территории Горьковского края, якобы в гор. Советске в 1931 г. и затем охватили 8 районов Горьковского края и 3 района Урала. ОГПУ были установлены ее организационные связи в разных населенных пунктах других областей.

По данным агентурной разработки и показаниям руководителей «ЕТКП», устанавливалось, что организация была создана прибывшим из Харбина белоэмигрантом С.П. Чесноковым, эмиссаром Дальневосточного комитета «Трудовой Крестьянской партии», центр которой во главе с Масловым находился в Праге.

В процессе следствия было установлено, что Чесноков привлек для антисоветской работы Стародубова Андриана Артамоновича – зажиточного крестьянина, инвалида гражданской войны, бывшего торговца, который и возглавил организацию.

Арестованный Стародубов во время следствия отобразил программно-тактические установки «ЕТКП», которые в основном были тождественны с установками масловской ТКП («Крестьянская Россия»). Они сводились к свержению советской власти в Советской России путем устройства вооруженного восстания и установления демократической республики. После захвата власти вся земля, леса и вода должны быть переданы в бесплатное пользование крестьянам. Совхозы должны быть переданы в частную собственность крестьянам или организованы в земельные акционерные общества. Фабрики и заводы возвращались прежним владельцам, с одновременным контролем рабочих. Бесхозяйственные предприятия должны были передаваться рабочим на правах акционерных обществ. Фабрики и заводы, принадлежавшие до революции государству, а также построенные советской властью, также должны были передаться в собственность рабочим на тех же акционерных началах. Предполагалась организация свободной торговли и рынка. Организация добровольческой армии, на условиях оплаты ее содержания.

Также арестованный член этой организации Колпаков рассказал о задачах организации. По его словам, «ЕТКП ставила своей задачей свержение советской власти путем организации вооруженного восстания и установления правительства чисто крестьянского характера. Члены организации считали, что советская власть не обеспечивает интересы трудового крестьянства и не может их обеспечить, так как в основе ее лежали интересы рабочего класса».

«ЕТКП» возглавлялась особым штабом, в который входили А.А. Стародубов, С.Н. Колпаков и отдельные уполномоченные по районам.

Организацией была развернута широкая работа по подготовке повстанческих кадров, особенно в деревне, где были созданы ячейки в ряде МТС, колхозов и совхозов.

Штабом велась практическая работа по подготовке к вооруженному выступлению. Были намечены к формированию три повстанческих полка и назначены их командиры:

– командиром 1-го повстанческого полка был назначен А.А. Бурдин (бывший командир батальона).

– командиром 2-го повстанческого полка – В.М. Смолин (бывший подпоручик).

– командиром 3-го повстанческого полка – В.С. Шумилов.

Штаб «ЕТКП» разослал своим уполномоченным в городах и районах письменные задания, согласно которому Российский штаб «Трудовой Крестьянской партии» ставил в их обязанность провести следующую работу:

«1. Составить схему города с указанием постов ОГПУ, постов милиции, постов РККА.

2. Какова сила войск ОГПУ, милицейских частей Красной армии с разделением по родам войск: а) артиллерия, б) кавалерия, в) пехота, г) конвойные части, д) отдельные гранатометные и пулеметные части, е) части связи, ж) количественный и качественный состав осоавиахимовских отрядов. Расположение всех частей по пунктам.

3. Поставить своих работников по всей сети этих организаций, но больше всего стремиться поставить своих в гражданские управления и в гарнизонные охранные части.

4. Вести тонкую, но меткую работу внутри города и деревни, обращая особенное внимание на работу в войсковых частях и в местах ссылки северной ветки (Надеждинск)»[277].

Данное предписание штаб направил своему уполномоченному по Свердловску И.А. Бузуеву.

Организацией был развернут конкретный план вооруженного выступления, приурочиваемого к осложнениям в стране и началу интервенции. В план входил захват линии железной дороги от ст. Вятка на восток и запад. По условленному сигналу организация должна была поднять восстание, занять населенные пункты, вооружиться и повести людей на военные Вишкильские лагеря, которые, с помощью членов организации внутри лагерей, предполагалось занять без боя, захватить вооружение, снаряжение и получить людскую помощь.

Денежные средства на организационную работу по подготовке вооруженного выступления штаб «ЕТКП» изыскивал через членов своей организации, работавших в приемных пунктах Заготзерно, где систематически расхищался хлеб путем замены настоящих квитанций фиктивными.

По показаниям Стародубова, прибывший из-за границы эмиссар Чесноков сообщил ему, что всем антисоветским движением в СССР руководит находящийся в Париже «Комитет спасения России». Территория СССР разбита им на отдельные сектора, из которых каждый является объектом какой-либо белоэмигрантской организации. Все эти сектора обслуживались специально посланными эмиссарами, проводящими свою работу независимо друг от друга.

По якобы уже существующему плану, английский военный флот захватывает Архангельск, обеспечивает его охрану и перебрасывает вооруженные силы по реке Северной Двине в город Котлас, откуда десант по Северной ветке перебрасывается в город Вятку, открывающий доступ на Урал и дальше. На этот случай штаб «ЕТКП» наметил в город Вятку в качестве военного коменданта бывшего штабс-капитана Смолина.

По показаниям А.А. Стародубова, в Горьковском крае была вскрыта и ликвидируется еще одна смежная с «ЕТКП» повстанческая организация, именовавшаяся «Крестьянской подпольной партией».

Всего по делу было арестовано 310 человек, в том числе: кулаков – 49, служителей культа – 4, бывших офицеров – 2, бывших полицейских – 2, служащих – 49 и т. д. Просматривая это сообщение, Сталин обвел последнее предложение и слева на полях написал: «все?! мал.».

Агранов информировал, что следствие продолжается, выявляются и ликвидируются новые связи организации[278].

Данное сообщение вызывает противоречивое впечатление. Вне всякого сомнения, в это время активизируется деятельность антисоветских организаций на Дальнем Востоке, щедро финансируемых милитаристской Японией. Появление там белоэмигранта С.П. Чеснокова – эмиссара Дальневосточного комитета «Трудовой Крестьянской партии» вполне вероятно.

Вместе с тем информация о том, что всем антисоветским движением в СССР руководит находящийся в Париже «Комитет спасения России», а также существование планов, согласно которым английский военный флот захватывает Архангельск и др., вызывает недоумение.

Необходимо учитывать еще и то, что Агранов Яков Саулович, подготовивший этот документ, ранее фальсифицировал процесс ЦК «ТКП». Сам он впоследствии был обвинен в нарушении законности и 1 августа 1938 г. ВК ВС СССР приговорен к расстрелу.

* * *

Активного взаимодействия членов т. н. «ТКП» и «КР-ТКП» органами государственной безопасности не было зафиксировано. Заявление С.С. Маслова о том, что именно им была создана в СССР «ТКП» – вымысел. Говорил он об этом с целью получения средств от иностранных спонсоров, для активизации деятельности своей организации. Точки соприкосновения с оппозицией в СССР у «КР-ТКП», естественно, были, но о каком-то массовом и тесном сотрудничестве с единомышленниками в СССР сведения не обнаружены. Да и сами органы ОГПУ отрицали связь членов «ТКП» с «КР-ТКП».

На следствии Кондратьев признавался, что во время заграничной командировки в 1924 г. он через А.В. Пешехонова получал предложение от С.С. Маслова о сотрудничестве, позже об этом уже в Москве ему говорили Туган-Барановский и Н.В. Воленс. Однако Кондратьев был категорически против этих контактов, т. к. считал тактику террора и восстаний против советской власти, провозглашенную «КП-ТКП», бесполезным и опасным делом.

Вместе с тем нет сомнений в том, что на территории СССР действовала масловская «КП-ТКП». ОГПУ обладало обширной информацией о деятельности пражской организации, о чем свидетельствует очень подробный отчет о ее деятельности, подготовленный органами безопасности. Без внедренной агентуры такой отчет подготовить практически невозможно. Если бы «КП-ТКП» была связана с Кондратьевым, то с помощью агентуры об этом было бы известно.

После ликвидации ЦК «ТКП» «КР-ТКП» активизировала свою деятельность на СССР. Это выражалось в стремлении к насаждению своих организаций внутри СССР, созданию подполья, распространению литературы и поисков связей с родственными ей антисоветскими силами. Отмечались попытки организации террористических актов на территории СССР. Однако все они были пресечены.

Необходимо отметить, что после нападения Германии на Советский Союз С.С. Маслов, находившийся в Праге, занял патриотическую позицию, он не скрывал своего желания включиться в борьбу с гитлеровским рейхом. Несколько раз его арестовывало гестапо, а в конце войны он был заключен в концентрационный лагерь. Из концлагеря Маслов был освобожден Красной армией, но вскоре был арестован органами СМЕРШ и расстрелян.

В последующем репрессии тридцатых годов в СССР выбили социальную поддержку на селе «КР-ТКП», тем не менее за границей она просуществовала еще длительное время. Исследователь этой организации М.В. Соколов пишет, что она закончила свою деятельность в 1953 г. В это время в Нью-Йорке вышло в свет последнее издание «КР-ТКП» – сборник «Крестьянская Россия», после чего публичная активность сторонников этого политического направления в русском зарубежье прекратилась[279].

Глава IV. Филиалы «Трудовой Крестьянской партии»

При расследовании дела Центрального комитета «Трудовой Крестьянской партии» в Москве в ходе допросов выяснилось, что эта организация имела свои филиалы и в других регионах нашей страны.

Так, С.К. Чаянов 5 августа 1930 г. на следствии показал, что завербованными членами организации при МОСХ Крестьянской партии были: П.М. Писцов (директор Воронежской областной опытной станции, завербован в момент его переезда с Дальнего Востока), Марковский С.С. (директор Окской Западно-Сибирской областной опытной станции с 1925 г. завербованный во время поездки С. Чаянова в Сибирь) и Соколов Н.П. (директор Ростовской-на-Дону областной опытной станции, завербованный в одну из поездок С. Чаянова на краевое совещание по опытному делу).

Базисными лицами в областях, кроме указанных членов организации были: Н.Г. Кудрявцев (Урал), В.П. Иллювиев (Ленинград), Е.К. Алексеев (Новозыбков), Ренард (Смоленск, Энгельгородская опытная станция), В.А. Буланже и И.П. Степанов (Москва), Орлов (Вятка), П.И. Лисицин (Шатиловская опытная станция), С.М. Тулинков (Безенчук, Средняя Волга), Ходжаев (Казань), Хруцкий (Сибирь). Все они были директорами или заместителями директоров областных опытных станций[280].

На следующий день, 6 августа С.К. Чаянов дополнил свои показания, рассказав о совещаниях, проводимых им в различных регионах страны в разрезе политических установок организации МОСХ «Крестьянской партии». Он рассказал, что в 1925 г. в г. Омске, на опытной станции провел совещание, на котором присутствовали кроме него: Марковский Святослав Святославович (директор Омской областной опытной станции) и Федоровский (заведующий полеводческим отделом). «На этом совещании мы обсуждали практические вопросы о построении в Сибири опытного дела в разрезе политических установок организации МОСХ «Крестьянской партии». По конспиративным соображениям на этом совещании о структуре нашей Московской группы и о ее практической деятельности в Москве – информацию я не делал. Несомненно, что Марковский мог наладить работу по созданию в Сибири низовых (районных) ячеек «Крестьянской партии» при районных опытных станциях»[281].

С. Чаянов схематически представил линии связи организации на Сибирь, Северный Кавказ и Воронеж. Так, Центр, по его словам, возглавлял Дояренко, с ним непосредственно был связан С. Чаянов. От С. Чаянова шли связи: на Сибирь – Марковскому; на Северный Кавказ – Соколову Николаю Петровичу, директору Ростовской опытной станции; на ЦЧО – Писцову Павлу Матвеевичу – директору Воронежской областной станции.

В свою очередь, от этих лиц шла связь по районным опытным станциям. Так как ячейки «Крестьянской партии» зарождались при опытных станциях, естественно, они охватывали крестьян-опытников. О наличии ячеек «Крестьянской партии» ниже районного масштаба С. Чаянову ничего не было известно.

В 1925–1926 гг. С. Чаянов устроил в Ростове краевое совещание по опытному делу, как оказалось, его участниками были всего два человека – сам С. Чаянов и Соколов, который никакой информации о деятельности «Крестьянской партии» не делал и не мог делать, так как, по словам С. Чаянова, он вовлек его в «Крестьянскую партию» именно на этом совещании.

Затем, в 1926 или в 1927 г. С. Чаянов приезжал в Воронеж, где раньше работал директором Воронежской опытной станции вместе с Писцовым Павлом Матвеевичем. Последний до этого в 1926–1927 гг. работал на ДВК в Хабаровске заведующим опытным отделом Далькрайзу, позже Писцов, по представлению С. Чаянова, был назначен директором Воронежской станции. Тогда же С. Чаянов вовлек его в «Крестьянскую партии», а Писцов, в свою очередь, вовлек туда Минина Александра Никифоровича и Урусова Алексея Платоновича – заведующего сетью крестьян-опытников в ЦЧО[282].

В Воронеже С. Чаянов провел совещание в составе: Писцова, Урусова, Минина и ряда специалистов опытной станции. Открыто на нем о «Крестьянской партии» он не говорил, но в выступлении проводил основные установки организации по опытному делу[283].

24 августа 1930 г. С.К. Чаянов признал, что его работа в организации сводилась в основном к постановке опытного дела в РСФСР на рельсы обслуживания индивидуального крестьянского хозяйства. Он признал, что эта деятельность является вредительской, что влиянием «Трудовой Крестьянской партии» было охвачено значительное большинство опытных станций РСФСР.

Всего в РСФСР имелось свыше ста опытных станций, находившихся в управлении местных областных и губернских земельных отделов. Крестьян-опытников, прикрепленных к ним к 1929 г., насчитывалось свыше пятнадцати тысяч человек. «Сколько из этих пятнадцати тысяч было членов местных ячеек «Трудовой Крестьянской партии» я не знаю, так как моя прямая работа в ТКП не опускалась ниже ее областных центров. Однако, несомненно, что в значительной части эти пятнадцать тысяч крестьян-опытников – могли быть охвачены влиянием ТКП. Расценивая результаты работы ТКП, в частности в смысле установления количественного охвата партией крестьян, – следует учитывать то обстоятельство, что в основном работа ТКП шла по линии агрономической работы, а не по линии опытного дела»[284].

Таким образом, на периферии было просто засилье врагов.

Арестованный А.П. Левицкий подтвердил, что из членов Крестьянской партии на периферии ему был известен лишь А.Н. Минин, работавший в Воронеже[285]. Немного позже он вспомнил, что ячейка «ТКП» была и в Иваново-Вознесенске и в ее состав входил Д.М. Шорыгин[286].

Н.П. Макаров 19 августа 1930 г. показал, что областные и местные центры «ТКП» имели характер ячеек, центрировавшихся либо в Земельном управлении, либо в сельскохозяйственных НИИ и учреждениях. Ленинградский центр якобы концентрировался в областном Земельном управлении, а связь с Центральным комитетом поддерживалась через Кузьмина[287]. Интересно то, что в силу конспиративности организационные связи ЦК с местными центрами никакого значения не имели, так как ЦК не мог давать каких-либо распоряжений или директив. Встает вопрос: а зачем тогда нужен этот Центральный комитет?

Макаров рассказал, что на периферии имелись отдельные организации, которые были представлены либо группами, либо отдельными лицами. Ему были известны таковые в Харькове, через Короткова И.Н., в Минске через Ждановича и в Ленинграде через Кузьмина.

«Украинская организация в той части, которая возглавлялась Коротковым И.Н., по существу являлась местной организацией, стоявшей целиком на нашей платформе, лишь отчасти зараженной националистическими настроениями. Белорусская организация, по имеющимся у меня сведениям, являлась глубоко националистической организацией, сложившейся из кадетских и эсеровских элементов, частично из лиц, прикрывавшихся билетом коммунистической парии, имевших колоссальное влияние на жизнь республики и целиком проводившая при этом националистическую линию. С приезжавшим в Москву – Смоличем я лично не встречался.

С Мининым А.Н., участвовавшим в Воронежской организации, я лично поддерживал живую связь, встречаясь с ним при его приездах в Москву и обсуждая текущие экономические и политические вопросы»[288].

А.В. Тейтель 28 августа 1930 г. вспомнил, что имел персональные связи со следующими лицами на периферии: в Самаре с агрономом Рябининым, в Сталинграде с агрономом Сережниковым, в Саратове с губернским агроном Губановым, в Омске с Марковским, в Ростове н/Д с Соколовым Николаем Петровичем. Он считал, что по идеологии к «ТКП» близко стояли: Сережников, Марковский и Губанов, в том смысле, что они являлись сторонниками капиталистического развития сельского хозяйства.

А.В. Чаянов на допросе сообщил, что им производилось систематическое продвижение своих учеников и товарищей по институту на провинциальные кафедры. Среди учеников был Геннадий Алексеевич Студенский, который поехал на работу в Самару. Чаянов знал Студенского со студенческих лет как очень талантливого и выдающегося юношу. По типу его миросозерцания и мышления он считал его типичным представителем идеологии кондратьевской линии «ТКП». Во время наездов в Москву Студенский вращался по преимуществу в кругах «ТКП» и не мог не знать о ее существовании[289]. О том, какое организационное место занимал Студенский в «ТКП» по Самаре, Чаянов не смог сказать ничего.

Таким образом, набиралось определенное количество лиц на периферии, якобы связанных с ЦК «ТКП». Надо было возбуждать в отношении них дела, ликвидировать филиалы этой неожиданно появившейся партии и докладывать о результатах руководству страны.

23 августа 1930 г. всем полномочным представителям и начальникам областных отделов ОГПУ за подписью председателя ОГПУ В.Р. Менжинского был направлен циркуляр ОГПУ за № 249. В нем сообщалось, что по результатам проведенного следствия, «Трудовая Крестьянская партия» была создана в Москве в 1925 г. Во главе ее стоял Центральный комитет в составе: проф. Н.Д. Кондратьева (председатель ЦК), профессоров А.В. Чаянова, Н.П. Макарова, А.Г. Дояренко, члена Коллегии Наркомфина СССР – Л.Н. Юровского, зам. пред. сельсоюза – П.А. Садырина, профессоров А.А. Рыбникова и Л.Н. Литошенко.

Организация имела разветвленную сеть своих ячеек в Наркомземе РСФСР, Наркомфине СССР, Госплане СССР, ЦСУ, Конъюнктурном институте Наркомфина, Московском обществе сельского хозяйства, в Тимирязевской сельскохозяйственной академии и др. Ячейки якобы были построены преимущественно по системе пятерок и были строго законспирированы. «ТКП» имела целую сеть организаций на периферии. В Центрально-Черноземной области, на Северном Кавказе, в УССР, Ленинграде, Омске, Самаре, Нижегородском крае, Иваново-Промышленной области и др. областях СССР. Социальной опорой «Трудовой Крестьянской партии» являлось кулачество и городская мелкая буржуазия. Основные кадры этой организации составляли крупные специалисты по сельскому хозяйству, агрономы, работники плановых и финансовых органов, кооператоры, аспиранты научно-исследовательских институтов и т. д.

«ТКП», по существу, представляла собой союз представителей разных антисоветских политических партий. Имела связь с отдельными представителями ликвидированного ГПУ Белоруссии «Союза вызволения Белоруссии», в состав которого входила «Белорусская крестьянская партия».

Роль центрального печатного органа «ТКП» выполнял журнал МОСХа «Вестник сельского хозяйства», редактировавшийся профессором Дояренко и выходивший под лозунгом: «Молись и трудись».

Центральный комитет этой партии держал главную ставку на экономический кризис в стране и на широкое развитие крестьянских волнений и вооруженных выступлений против советской власти. По мнению руководителей «ТКП», крестьянское восстание против советской власти имело бы успех, если бы оно приняло массовый характер и было поддержано массовым движением городского пролетариата.

В случае возникновения повстанческого движения «ТКП» должна была стать организующим и направляющим центром вооруженной борьбы против советской власти. Вопрос о вооруженном восстании неоднократно обсуждался на заседаниях Центрального комитета «ТКП». Следствие установило, что в ряде кулацких волнений принимали участие отдельные члены «ТКП». ЦК «ТКП» считал, что участие членов организации в них является «отступлением» от принятой тактической линии. Однако никаких директив, направленных против участия своих членов и сторонников в кулацких волнениях, на места не давалось.

ЦК «ТКП» строил свои политические расчеты и на возможность победы правооппортунистического крыла ВКП(б). Они считали, что правительство, образованное правыми коммунистами, должно было искать поддержки среди буржуазно-демократической интеллигенции. В этом случае можно было бы составить коалиционное правительство вместе с правыми коммунистами. Однако такой исход считался менее вероятным. Более реальным представлялось катастрофическое развитие событий и падение советской власти в результате крестьянского восстания, вредительской работы и иностранной интервенции.

При обсуждении вопроса об интервенции ЦК «ТКП» считал, что интервенция нежелательна с точки зрения народнохозяйственных интересов страны. Но приемлема, для упрочения новой власти, которую лидеры «ТКП» видели в виде правительства, образованного «Трудовой Крестьянской партией».

По данным ОГПУ, руководителями «ТКП» даже было намечено будущее правительство в следующем составе: Кондратьев в качестве премьер-министра, Садырин – министр внутренних дел, Юровский – министр финансов, Макаров – министр земледелия, Дояренко или А.В. Чаянов – министры просвещения, Верховский – военный министр, Громан – министр торговли, Кафенгауз – министр промышленности и Суханов Н.Н. – министр иностранных дел.

Отмечалось, что ЦК «ТКП» считал возможным временное установление в стране после переворота военной диктатуры.

ОГПУ сообщало, что ЦК «ТКП» имел тесные организационные связи с зарубежным белоэмигрантским «Республиканско-демократическим объединением» в лице Милюкова, Прокоповича, Кусковой, Керенского, Бруцкуса, Маслова (лидера зарубежной террористической «Трудовой Крестьянской партии») и др. Кроме того, ЦК «ТКП» якобы имел широкие связи с крестьянскими партиями капиталистических стран и поддерживал шпионскую связь с представителями иностранных посольств в Москве. Члены ЦК «ТКП» систематически давали иностранцам информацию о политическом и экономическом положении СССР и о состоянии Красной армии. Представителям иностранных посольств передавались материалы о положении в стране, не подлежащие оглашению.

На протяжении ряда лет партия вела вредительскую работу, направленную на срыв социалистического преобразования деревни и на капиталистическое развитие сельского хозяйства, осуществляя свою платформу на практике путем поддержки частнокапиталистического сектора сельского хозяйства и путем соответствующих мероприятий в области землеустройства, кредита, опытно-показательных работ, животноводства, аренды земли и т. д.

Организация «ТКП» в Коньюнктурном институте и в аппарате Наркомфина вела работу по созданию тенденциозных коньюнктурных обзоров состояния народного хозяйства с установкой на изменение экономической политики советской власти в пользу капиталистических элементов города и деревни. Особое внимание уделялось вопросам выработки единого сельхозналога, ставилась цель вложения наибольших средств в частнокапиталистический сектор сельского хозяйства.

На протяжении ряда лет вела большую работу по подготовке своих кадров во всей системе сельскохозяйственных учреждений, под руководством Дояренко, Макарова, А.В. Чаянова, Сократа Чаянова, Фабриканта и др. «В то время как общее количество членов ТКП в Москве и на периферии насчитывает немногим выше 1000 человек, обвиняемые насчитывают количество сторонников платформы ТКП, не вовлеченных формально в партию, до 400 000 человек. В это количество входят агрономы, работники земорганов, с.-х. кооперации, статбюро, члены обществ сельского хозяйства, значительная часть крестьян-отрубников (хуторян), антисоветские группировки, студенчество с.-х. учебных заведений, корреспонденты опытных станций, с.-х. журналов и др.»[290].

В Циркуляре сообщалось, что среди молодежных группировок, входивших в «ТКП», имели место экстремистские и террористические тенденции. ЦК «ТКП» вел работу по проникновению в Красную армию с целью создания в их рядах своего боевого ядра.

Кроме того, ЦК «ТКП» имел тесную связь с контрреволюционной группировкой, возглавлявшейся Н.Н. Сухановым, В.Г. Громаном и В.А. Базаровым. Эта группировка ставила вопрос о необходимости образования новой рабочей социалистической партии. Эта связь носила характер политического блока. ЦК «ТКП» находился также в связи с вредительским инженерно-промышленным центром, возглавлявшийся Пальчинским, Хренниковым, Рамзиным и др.

Осенью 1928 г., по сведениям ОГПУ был создан «Объединенный центр», куда вошли: Кондратьев и Макаров – от ЦК «ТКП», Рамзин и Н.Ф. Чарновский – от «Совета Союзов инженерных организаций» и Громан от группировки Суханова – Громана. Основной задачей этого центра являлась взаимная информация и подготовка совместных активных действий в момент переворота.

Констатировалось, что дело «Трудовой Крестьянской партии» имеет первостепенное политическое значение. Отчетливо вскрывалась расстановка враждебных пролетарской диктатуре классовых сил, их взаимная связь и пути скрытой подрывной работы, которая велась ими против советской власти на протяжении ряда лет.

В целях полной ликвидации контрреволюционной «Трудовой Крестьянской партии» ОГПУ предложило: принять срочные меры к выявлению и ликвидации на местах организаций и низовых ячеек «ТКП». Следствие предлагалось вести ускоренным темпом, выявляя возможные организационные связи с какими-либо контрреволюционными вредительскими центрами.

Необходимо было проработать ликвидированные за последний год следственные и агентурные дела по вредительским организациям в городе и в деревне для обнаружения прямых или косвенных связей этих дел с «ТКП» или аналогичными центрами, в том числе с вредительскими в Москве, и приступить к их новому расследованию.

Обращалось особое внимание на изучение характера распространявшихся в ряде мест листовок, призывающих к созданию «ТКП». Тем самым ОГПУ констатировало распространение листовок на территории Советской России.

Наряду с выполнением указанных конкретных задач предстояло особое внимание уделить агентурным разработкам учащейся молодежи, в частности террористическим группировкам. При выявлении подвергать их быстрой оперативной ликвидации. Предлагалось чистить агентурную сеть от ненадежных элементов и максимально активизировать работу специальной агентуры.

Следствие по выявлению политической деятельности «ТКП» должно было вестись аппаратами Секретного отдела, а практическую вредительскую работу разрабатывать аппаратами Экономического управления.

Все следствие должно было вестись под непосредственным руководством полномочных представителей ОГПУ в регионах и под их личной ответственностью[291].

Средневолжский край. После получения циркуляра Экономический отдел Полномочного представительства ОГПУ по Средневолжскому краю активизировал свою работу по раскрытию в крае филиалов «Трудовой Крестьянской партии». В своем обзоре он первым из региональных органов государственной безопасности отразил эту враждебную деятельность.

Так, в октябре 1930 г. Экономический отдел установил, что филиал «Трудовой Крестьянской партии» в гор. Оренбурге возник в 1928 г. В составе этой организации было около 30 человек агрономов и других земских работников, которые вредили во всех отраслях сельского хозяйства, выполняя установку краевого комитета «ТКП» на поддержку кулацко-зажиточной части сел и станиц. По заданию представителя этого комитета профессора Студенского организация в 1928 г. приняла решение на подготовку восстания. С этой целью была организована военно-боевая группа, в задачи которой входил учет военной подготовки формировавшихся в селах и станицах повстанческих ячеек, для того чтобы можно было в нужный момент возглавить восстание – стать штабом военного руководства. Организация имела отраслевые контрреволюционные группы из числа землеустроителей, лесоводов, метеорологов, опытников, а также лиц, работающих в Окрплане, в бывшем техникуме полеводства и ОкрЗУ. Эти группы, помимо непосредственного контрреволюционного вредительского руководства со стороны Окружкома «ТКП», поддерживали связь с руководителями краевых отраслевых контрреволюционных организаций в гор. Самаре и получали оттуда руководящие указания.

По сведениям ЭКО, вредительская работа организации проводилась по следующим направлениям: землеустройству, лесоводству, метеорологии, по опытным работам, по реконструкции деревни, по подготовке кадров. Плановая группа давала другим контрреволюционным группам и проводила через законодательные советские органы вредительские установки, направленные к срыву и дискредитации мероприятий власти по укреплению и развитию социалистического сектора. ЭКО отмечало, что для подготовки восстания были организованы 72 повстанческие ячейки, из которых 13 было ликвидировано в 1929–1930 гг. в порядке раскулачивания, 26 ликвидируются, а 30 намечено к ликвидации. 3 ячейки возглавлялись кулаками, которые были расстреляны «тройкой» при ПП ОГПУ. В ходе операции было арестовано 32 земских работников, из них созналось 24, а также 35 кулаков – 31 из них дал признательные показания[292].

В октябре – ноябре 1930 г. ЭКО ПП ОГПУ СВК выявил контрреволюционную группу в составе 9 агрономов. Руководителем этой организации был директор Безенчукской сельскохозяйственной станции профессор Тулайков Сергей Максимович. Организация являлась филиалом «ТКП», во главе ЦК которого стоял Кондратьев, Макаров, Чаянов и др. Сам Тулайков был завербован в нее в 1923 г. С.К. Чаяновым. В ее состав входили все ответственные специалисты опытной станции. Из 10 арестованных – 9 человек сознались в своем участии в филиале «ТКП» и в показаниях подробно отразили методы и факты вредительской деятельности, которая в основном сводилась к следующему:

«1. Задержка в научно-опытном обслуживании социалистического сектора.

2. Селекционно-семеноводческая работа опытной станции была построена таким образом, чтобы задержать распространение высоких по урожайности хлебных злаков и культивировать малопродуктивные сорта хлебных злаков.

3. В целях нанесения материального ущерба народному хозяйству, происходила умышленная задержка работы по размножению озимой пшеницы и кукурузы.

4. Вся работа опытной станции и ее достижения были направлены на обслуживание единоличного крестьянского хоз-ва и в первую очередь кулацкого, имея при этом цель этим путем создавать будущие повстанческие кадры.

5. Начиная с 1928 г. наряду с проводимой вредительской работой, проводилась работа по подготовке вооруженного восстания, которая выразилась в создании 18 повстанч. боевых ячеек в поселках, окружавших Без. оп. станцию, объединявших по приблиз. подсчету – 146 человек»[293].

Общее руководство планирующим восстанием было возложено на членов организации бывших офицеров Г.В. Иванова и В.Н. Харчикова.

ЭКО было ликвидировано 5 ячеек, проводилась ликвидация остальных.

В декабре 1930 г. в крае была раскрыта очередная контрреволюционная организация под руководством бывшего краевого агронома Рябинина, поддерживающая связь с профессором Макаровым с 1925 г. До 1928 г. эта организация поддерживала кулацко-зажиточные слои деревни, затем приняла установку на подготовку вооруженного восстания. Повстанческие ячейки создавал бывший полковник, агроном Стадлер. Организация имела свою вредительскую группу в Семеноводстве, которая состояла из 4 человек. Эта группа была связана с Безенчукской контрреволюционной организацией. Всего было арестовано 13 человек, из которых 4 сознались во вредительской деятельности[294].

Немного позже, в декабре – январе 1930–1931 г. ЭКО ПП ОГПУ СВК раскрыл Средневолжскую контрреволюционную вредительскую организацию работников мелиорации, во главе которой стоял инженер-мелиоратор Волков Николай Петрович. Эта организация функционировала с 1923 г. и являлась филиалом организации работников мелиорации НКЗ, возглавляемой Спарро, Прозоровым, Чернобородовым. Из трех арестованных, полностью сознался во вредительской деятельности Волков[295].

В январе была вскрыта контрреволюционная организация землеустроителей СВК. Во главе нее стоял руководитель сектора организации территорий Краевого земельного управления Корсаков Василий Иванович, бывший меньшевик, который имел связь с профессором Рудиным, состоявшим в центральной «ТКП». Всего было арестовано 9 человек, сознались в контрреволюционной деятельности 7 человек[296].

В это же время была вскрыта Средневолжская краевая контрреволюционная вредительская организация метеорологов, которая являлась филиалом метеорологической службы в НКЗме. Во главе нее стоял бывший заведующий метеобюро и профессор кафедры метеорологии Самарского СХИ – Щукин Дмитрий Моисеевич. По данному делу было арестовано 6 человек, которые сознались во вредительской деятельности, которая заключалась в том, что метеорологи неправильно давали прогнозы по погоде, урожайности и др. Возникновение организации относилось к 1928 г. Наряду с вредительской деятельностью организация якобы проводила работу по подготовке вооруженного восстания[297].

В марте 1931 г. был раскрыт филиал «ТКП» в Пензе, образовавшийся там якобы в 1928 г. во главе с агрономами Пшенициным, Пишонковым и др. До этого там с 1924 г. существовала вредительская организация работников сельского хозяйства, которая пыталась реставрировать капиталистический строй эволюционным путем. В 1928 г. эти установки изменились, стала вестись подготовка к вооруженному восстанию. Организация имела следующие отраслевые контрреволюционные вредительские ячейки и группы: землеустроительную; мелиоративную; метеорологическую; лесоводов; плановиков; орземуправления. В целях обеспечения вооруженного восстания, намечавшегося на весну 1930 г., организация создала в селах около 30 боевых повстанческих ячеек[298].

В январе 1931 г. Оренбургским оперсектором ОГПУ была вскрыта контрреволюционная организация из агрономов и земработников Сорочинского района, в которой насчитывалось свыше 20 человек. Ряд ее членов был информирован о составе краевой организации «ТКП».

Агроном райколхозсоюза Баширин, 29 января показал: «Деятельность Сорочинской к-р организации под руководством Самарской к-р организации проводим через Балабанова, получает оживление и новые установки в деятельности, сообразно изменившейся политики Соввласти на селе. Основным положением в установке, даваемой агрономом Балабановым, были следующие:

1) влить уцелевшее кулачество в колхозы с целью производства внутри колхозного развала;

2) создание искусственных затруднений в производственной и экономической жизни колхозов, с целью развала колхозов.

Путем заведомо неправильного составления плановых расчетов, снижающих доходность в колхозе на трудодень, недоучет тягловой силы, а отсюда неравномерная нагрузка на тягловую силу, неправильное составление хлебофуражного баланса и плана хлебозаготовок, т. е. всемерную дезорганизацию основных моментов жизни колхоза, направленную на развал коллективизации района»[299].

Землеустроитель Балабанов 21 января показал: «Вредительство состояло в том, чтобы ослабить темпы коллективизации, т. к. считали нужным развивать индивидуальные кулацкие хозяйства, от которых товарность хозяйства не повысилась. При выезде на места, особенно на организацию колхоза, не настаивали и если крестьянин в колхоз не идет, так и говорили, что не идет, а если и удавалось организовывать, то старались втянуть кулаков, чтобы они колхоз разлагали…»[300]

Со слов агронома Сорочинского РИКа П.С. Аксенова, от 24 января: «В задачу нашей к-р организации входило: вредительство в с/х и подготовка вооруженного восстания против Соввласти. Осуществление этой задачи проводилось: а) через использование недовольства кулачества на селе мероприятиям Соввласти, как хлебозаготовка, коллективизация, займы. б) созданием настроения у крестьян, враждебного коллективизации. в) взрывать колхозы изнутри, путем раздувания недовольства колхозников продовольственными нормами, неравенством труда (один работает прилежно не покладая рук, а лентяй живет за счет его) и равенством оплаты, отсутствием возможности у правительства снабдить тракторами колхозы до полной потребности. г) использовать слухи о неполадках в совхозах для компрометации их и укрепления мысли, что из них пользы не будет»[301].

Начальником Экономического отдела ПП ОГПУ СВК А.К. Рейфшнейдером были даны указания о ликвидации всей контрреволюционной организации в Сорочинском районе.

Средневолжский край оказался в передовиках, он одним из первых начал выявлять на своей территории филиалы «Трудовой Крестьянской партии» и сообщать об этом регулярными сводками. В остальных территориальных органах государственной безопасности работа по выявлению и ликвидации низовых ячеек «ТКП» саботировалась. В связи с этим 22 декабря 1930 г. ОГПУ, направив очередным циркулярным письмом информацию о политической платформе и тактических установках «ТКП», отметил, что отдельные полномочные представительства, в частности по Западной и Восточной Сибири, по Уралу, по Ивановской промышленной области, по Западной области, Казахстану, Московской области, по Татреспублике и др. или совсем не приступили к работе по установлению и ликвидации периферийных организаций «ТКП», или свели эту работу к разработке отдельных вредительских организаций в сельском хозяйстве, не выявляя их политической сущности и их несомненной связи с «Трудовой Крестьянской партией», которая является центром, организационно и политически руководящим вредительством во всех отраслях сельского хозяйства.

Исходя из всей серьезности «ТКП», как массовой активно действующей политической партии, ОГПУ под личную ответственность полномочных представителей предлагалось немедленно приступить к выполнению разосланных на места директив, которые были разосланы на места, как в форме отдельных заданий, так и в циркуляре № 249. Устанавливалась регулярная отчетность по делу «ТКП» в форме специальных еженедельных докладных записок. Особое внимание предлагалось уделить разработкам вредительского характера.

Предлагалось также тщательно просмотреть и проработать все разработки «крестьянского» типа, фигурантами которых являются военнослужащие.

Отмечалось, что контрреволюционное движение в стране берет установку на массовость, в этих условиях органы ОГПУ должны немедленно приступить к построению массовой агентурной работы с установкой на прощупывание новых форм и путей формирования контрреволюцией ее новых организационных центров. О ходе работы по построению массовой спецагентуры также предлагалось сообщать специальными докладами[302].

После таких предостережений проводившаяся «ни шатко ни валко» работа в территориальных органах государственной безопасности «закипела».

Центрально-Черноземная область. Менее чем через месяц после полученного предостережения, 19 января 1931 г. заместитель председателя ОГПУ Г.Г. Ягода сообщил И.В. Сталину о ликвидированной контрреволюционной организации «Трудовой Крестьянской партии» в Центрально-Черноземной области. При этом он направил ему меморандум ПП ОГПУ по ЦЧО Н.Н. Алексеева.

Алексеев сообщал, что следствие по этому делу закончено. Материалами дела доказана контрреволюционная деятельность организации и ее связь с отдельными повстанческими революционными выступлениями в Центрально-Черноземной области. Указывалось, что в январе – марте 1930 г. по ЦЧО прокатилась волна контрреволюционных выступлений и отдельных восстаний. Спад их произошел только в апреле, к концу мая наступило относительное спокойствие в регионе. Выступления носили характер ярко выраженного сопротивления деревни мероприятиям советской власти и были вызваны перегибами на селе, при переходе от политики ограничения и вытеснения кулачества к политике ликвидации его как класса на основе сплошной коллективизации.

Выступления носили стихийный характер, однако в ряде случаев на сравнительно большой территории отмечались одновременность и повторность выступлений, что свидетельствовало о направляющий деятельности контрреволюционных центров.

Было установлено, что Алексеевский монастырь в Воронеже являлся центром по подготовке и руководству контрреволюционными выступлениями против советской власти в ряде сел области. По этому делу Коллегией ОГПУ и Судебной тройкой ПП ОГПУ по ЦЧО осуждено 492 человека.

Контрреволюционные выступления в Таловском районе прошли с 11 по 24 февраля 1930 г., они охватили большое количество населенных пунктов. Волнения возникали почти одновременно, одно за другим.

Так, 19 и 20 февраля в с. Тишанка толпа до 3000 чел. разгромила колхоз и расхитила инвентарь, имущество и скот. На прошедшем после этого митинге было вынесено решение: освободить и вернуть всех арестованных из Соловков и других мест; колхоз не создавать; церковь не закрывать, налог снять, попов освободить, дома, отобранные у попов, вернуть; лишения избирательных прав не допускать, аресты и обыски не производить; отобранные помещения вернуть владельцам; переизбрать кооперацию и сельсовет; норму выдачи товаров из кооперации установить одинаковую для всех. На митинге говорили: «Семена ссыпать не будем. Свободу в 18-м году завоевали мы, распоряжаться землей будем сами»[303].

В с. Александровском толпа в 500–700 чел., разогнав колхоз, требовала отмены раскулачивания, возврата имущества и прекращения сбора семенного фонда. Приезжающих уполномоченных из РИКа выгоняли из села. 19 февраля собралась толпа уже в 1000 человек, разгромила колхоз, угрожая расправиться с сельсоветом и представителями РИКа.

В то же время толпа крестьян в с. Красное разогнала пленум сельсовета. В с. Новая Чигла крестьяне требовали идти в Тишанку и Александровку для разоружения расположившихся там красноармейцев. В с. Тройня собравшиеся разгромили имущество и инвентарь колхоза, разогнали пленум сельсовета и собрание колхозников, избили несколько членов сельсовета и милиционеров. В селении 3-го Шанинского сельсовета разогнали сельсовет и разгромили колхоз.

Подобные выступления были:

18 и 24 февраля в селах Орловка и 1-е Шанинское;

18 и 28 февраля в с. Осиновка;

24 февраля в с. Козинка;

18 и 24 февраля в с. 2-е Шанино.

В Бобровском районе, в с. Коршево, кулацкая группировка, объединившая соседние села Сухая Березовка, Шишовка и Песковатка, организовала массовое выступление.

26 марта из с. Сухая Березовка были изгнаны представители РИКа, сельсовета и активисты, обезоружены милиционеры. В с. Коршево, ворвавшись в помещение сельсовета, разоружили 18 партийцев и расправились с ними. 14 человек было убито, и тяжело ранено четверо.

Была также раскрыта и ликвидирована повстанческая организация бывшего штабс-капитана Орлова, которая в основном состояла из раскулаченных кулаков. Она охватывала 10 населенных пунктов в Буденновском, Алексеевском и Уразовском районах. Организация была вовремя разгромлена.

По Таловскому району было осуждено 252 чел. инициаторов и участников выступлений, по Бобровскому – 136 чел. и по делу штабс-капитана Орлова – 55 человек.

По делу областной организации «Трудовой Крестьянской партии» проходило 779 чел., из них: членов ТКП – 79 ч., примыкавших к партии – 97 чел. и 176 кулаков-опытников. В числе проходящих по делу за контрреволюционную деятельность было осуждено 547 чел. и выделено в особое производство – 100 чел.[304]

Личный состав «ТКП» комплектовался из бывших земских агрономов и специалистов, обслуживающих сельское хозяйство, профессуры Воронежского сельскохозяйственного института и кулаков-опытников. В ее состав входили: бывших помещиков – 9 чел., офицеров – 13 чел., членов «Народно-Социалистической партии» – 3 чел., социал-революционеров – 6, социал-демократов – 2 и др. Руководящее областное ядро состояло из пяти человек, кроме того, было создано 20 отдельных групп, из них: среди служащих областных советских учреждений – 5, в бывших губернских городах – 3, в районных центрах – 4 и кулацких на селе – 8.

Влиянием ТКП были охвачены: сельскохозяйственная секция Облплана; Воронежская и Шатиловская областные опытные станции; Облземуправление; Статотдел; Финансовый отдел; Сельскохозяйственная кооперация – коневодство, животноводство, машиноснабжение и др.; Сельбанк; Колхозсоюз; Сельтрест; Торготдел; Воронежский сельскохозяйственный институт, Ветеринарный институт, опытные поля и др.

ПП ОГПУ установило, что организация имела связь с московским центром ЦК «ТКП» – Н.Д. Кондратьевым, А.В. Чаяновым, Н.П. Макаровым, А.Г. Дояренко и другими. В состав руководящей группы воронежской организации «ТКП» входили: профессор А.Н. Минин, директор Воронежской областной сельскохозяйственной опытной станции П.М Писцов, а также Меркулов, Рудаков и Урусов. Связь с ЦК «ТКП» и ее отдельными представителями в Москве осуществлялась А.Н. Мининым и П.М. Писцовым.

ОГПУ были установлены антисоветские группы в Сельскохозяйственном институте, в Государственном университете, в Ветеринарном институте, а также в бывших губернских центрах – Курске, Орле и Тамбове. В состав «ТКП» входили инструктора Воронежской областной опытной станции по Бобровскому району. Низовые группы «ТКП» были раскрыты и ликвидированы в Таловском, Бобровском, Панинском, Анненском районах. В Острогожском округе была выявлена повстанческая организация, охватывающая своей деятельностью Алексеевский, Буденновский и Уразовский районы, возглавлявшаяся бывшим штабс-капитаном В.Э. Орловым.

Руководителем областной организации являлся бывший член ЦК партии народных социалистов, профессор А.Н. Минин, который вел пропаганду неонароднических идей, используя вышедшую в то время брошюру Ив. Кремнева (псевдоним А.В. Чаянова) – «Путешествие моего брата Алексея в страну Крестьянской утопии». Среди профессуры и агрономов он развил основную мысль брошюры о том, что в условиях России перестроить общество в интересах крестьянства может только организованное крестьянство.

Получается, С.К. Чаянов на указанном выше допросе что-то перепутал, не Песцов руководил воронежской областной организацией «ТКП», а Минин. Получается, что Писцов не вербовал в «Трудовую Крестьянскую партию» Минина. Конечно, мог что-то перепутать следователь.

В ходе следствия А.Н. Минин рассказал, что идея крестьянской партии родилась в 1918–1919 гг. В 1923–1924 г., он принял участие в обсуждении предложенного Н.Д. Кондратьевым проекта программы «Трудовой Крестьянской партии», который лег в основу программы этой партии, опубликованной за границей С.С. Масловым. Содержание программы «ТКП», по показаниям А.Н. Минина, сводилась к следующему: «Прочным может быть лишь такой политический строй, который опирается на широкие массы населения данной страны. Массу эту во всяком случае составляют крестьяне и рабочие в различном соотношении, в силу этого не может быть прочным строй, не опирающийся на эти два класса, причем между этими двумя классами должна быть найдена платформа тесного сотрудничества, если такая платформа не будет найдена, то неизбежно господство одного из трудовых классов над другим, что создает обстановку непрерывной внутренней борьбы, подрывающей прочность и хозяйственного, и политического строя государства. Исходя из этого, ТКП является противницей режим диктатуры и стоит на той точке зрения, что в политическом отношении для России лучшей формой является федеративная демократическая республика»[305].

До 1928 г. деятельность организации протекала в основном по линии подготовки кадров «ТКП» и создания экономической базы укрепления зажиточных и кулацких хозяйств. В этих целях были использованы мероприятия по землеустройству, кредитованию сельского хозяйства, машиноснабжению, опытному делу и т. п. Одновременно проводилась вредительская деятельность в области семеноводства и селекции, преимущественном снабжении зажиточно-кулацкой части села сортовыми семенами. Членами «ТКП» разрабатывались мероприятия, имевшие целью затормозить рост социалистического сектора области. Наряду с вредительскими действиями группа «ТКП» в Статистическом отделе умышленно искажала данные о динамике крестьянских хозяйств, стремясь таким путем доказать наличие деградации сельского хозяйства. Низовой агрономический персонал проводил работу, направленную к насаждению и развитию кулацких хозяйств, используя эти мероприятия для пропаганды идей «ТКП» и вовлечения в ее состав кулацких кадров деревни. Таким образом, «ТКП» создавала экономическую и политическую базу для свержения советской власти.

Допрошенный в ПП ОГПУ по ЦЧО 6 августа 1930 г. Д.В. Рудаков рассказал, что конечной целью вредительских актов, которые они проводили, должно было быть закрепление политической роли зажиточного крестьянства, что должно было привести к изменению политического строя страны в сторону демократических форм управления. Эта установка шла от тех идей, которые в 1928 г. проповедовались А. Чаяновым в его «утопии» в стране будущего. Основная идея этого произведения заключалась в том, что в стране с массовым преобладанием крестьянства должен быть установлен такой политический строй, который опирался бы на крестьянство.

У части специалистов идея крестьянской партии находила положительные отклики. К ней сочувственно относился и Рудаков, поэтому, когда в конце 1929 г. Минин в одной из бесед стал развивать идею о том, что Крестьянская партия необходима и что в Москве имеется группа лиц, работающая над этой идеей, он согласился с этим, он дал понять Минину, что тот может рассчитывать на него.

Вскоре после этого Рудаков имел разговор с Карповым на эту тему и понял, что тот тоже разделяет необходимость такой партии. Был разговор на эту же тему с Чугуновым, но достаточной ясности в его сочувствии к идее создания крестьянской партии Рудаков не получил[306].

Центром внимания были в основном сохранившиеся после революции кулацкие хозяйства, куда направлялись кредиты, оказывалась различного рода помощь и распространялись всевозможные льготы, о чем свидетельствуют показания отдельных лиц.

Так, Малороднов показал: «Я, Малороднов – кулак до революции, так и особенно после революции. До революции мое хозяйство в с. Анновка, Бобровского р-на, состояло из: дома, амбара, риги, всевозможных надворных построек, имел 3-х лошадей, 2-х коров, овец, пасеку, сеялки, веялки, свыше 2000 пудов хлеба и проч.

В 1917 г. я решил переселиться на хутор и купил 84 дес. земли, вместе с живым и мертвым инвентарем и постройками за 36 335 руб. И когда в 1918 г. Соввласть отобрала у меня землю и часть инвентаря, я был на нее недоволен. Я подал заявление в Н. Чигольский сельсовет о прирезке полагающихся мне по норме 20 десятин земли непосредственно к моему хутору и это мое ходатайство было земельным обществом удовлетворено. Ко мне на хутор из Бобровского УЗО приехал землемер-латыш, который сказал мне, что я имею право просить, чтобы прирезали мне не только полагающуюся норму, но и все принадлежавшие мне ранее 84 дес. Таким образом, в 1920 г. мне землемером Ланцером было отрезано вокруг моего хутора 50 десятин земли.

Я хорошо использовал голодный 1921 г., кругом был большой неурожай, но на моем поле выдался урожай хороший и я за бесценок покупаю у крестьян 3 пары волов и 4-х лошадей.

С течением времени число живого инвентаря в моем хозяйстве увеличилось и в 1928 г. я имел 9 лошадей и, кроме того, я, правда в компании с другими, реализовал своих волов и купил трактор. Так как купить трактор лично сам я не мог, я организовал, в большинстве из зажиточных (всего 11 человек), машинное товарищество, где имел три пая, что давало мне право на преимущественное пользование трактором. В своем хозяйстве в летнее время я использовал до 50 чел. наемных рабочих. С 1923 г. я устанавливаю связь с агрономами, на предмет закладки опытов в моем хозяйстве. В 1923 г. в моем хозяйстве агроном А.П. Кобяков закладывает показательное поле – 12 дес., семена выдавались на это поле государственные и оно один год совершенно освобождалось от налога. Одно время на меня наложили налог 500 пудов хлеба, но, по ходатайству агронома Кобякова, с меня, как с передовика, сбросили 250 пудов. Показательное поле существовало у меня до 1927 г. Вся продукция за это время с данного поля оставалась в моем распоряжении»[307].

Серобабин в свою очередь показал: «Так как нам выделили землю на общих основаниях в полосках, стало жить хуже и в 1922 г., при землеустройстве, к проводившему землеустройство в нашем селе землемеру Тахтину обратились крестьяне, имевшие до революции помногу купленной земли, с вопросом, можно ли им получить землю отрубом, землемер Тахтин сказал, что «это сделать можно».

Мой дядя – Серобабин Николай Степанович подобрал 9 хозяйств, до революции имевших купленной земли и арендной, и подали заявление землемеру Тахтину, в котором просили отрезать участок нам на землях, принадлежавших до революции моему деду – Серобабину Степану, который имел до 1914 г. 400 десятин земли.

При отводе им земли, давал советы и планировал наш участок агроном Медведев. Все приезжающие агрономы проводили с нами беседы и рекомендовали вести культурные хозяйства, обещая давать помощь чистосортными семенами, машинами и деньгами. Наш хутор согласился вести культурные хозяйства. С 1923 по 1926 г. регулярно агроном Медведев с комиссией производил у нас обследование разрабатываемой бросовой земли и по его актам нас освобождали от уплаты сельхозналогов. В этот период мы получили через кредитное товарищество сельхозмашины, косилки, бороны и др. с/х инвентарь…

Самые крупные хозяйства в нашем хуторе: Серобабины Николай Степанович, Василий Степанович и Побединский и Шматков Прокофий Власович решили купить втроем трактор. Узнав о том, что троим трактор не продадут, как видно, по совету агронома Медведева, они организовали весь хутор – 11 дворов и приобрели в рассрочку на 3 года трактор, а в 1928 г. приобрели сложную молотилку в рассрочку на 2 года»[308].

Как было сказано выше, ЦК «ТКП» возлагал большие надежды на постепенное перерождение коммунистической партии под влиянием правых. Об этом А.Н. Минин показал: «В интересах наших, было возможно содействовать усилению этой группировки. Для этой цели нами использовались такие возможности систематической аргументации за необходимость и неизбежность подъема производительных сил сельского хозяйства через укрепление товаропроводящих групп этого пути, путем повышения эффективности хозяйства этих групп деревни, путем систематического обслуживания их (помощь кредитами, агрономической помощью и т. д.), показать в деле производственное значение этих хозяйств и их способность к хозяйственному прогрессу; пользуясь нашей авторитетностью, путем соответствующей расстановки наших сил, влиять на отдельных ответственных работников, на их работу»[309].

Во взглядах право-уклонистов особенно ценили их отношение к индивидуальному крестьянскому хозяйству. «Нам казалось, что установки новой группы ВКП(б) – Рыков, Бухарин, Томский, занимающих видные посты в партии и в советском аппарате, являются достаточно авторитетными и импонируют широким массам». П.М. Писцов пришел к выводу, что взаимоотношения, установившиеся между правым уклоном и «ТКП», можно было сформулировать по аналогии с известной пословицей: «ТКП била в свои колокола, внимательно взирая в правоуклонистские святцы»[310].

В 1928 г. Минин использовал в интересах «ТКП» свою командировку за границу, где он посетил своего товарища по народно-социалистической партии – Изюмова. Неоднократно посещал С.И. Прокоповича, Е.Д. Кускову и др. В беседе с ними он высказывал свою точку зрения «о желательном использовании правой оппозиции для ослабления режима диктатуры и рассказал о том влиянии, которое некоторые из народников – члены ТКП имеют на отдельных видных партийцев»[311].

С конца 1928 г. областной организацией «ТКП» в основу своей деятельности была положена привезенная А.Н. Мининым из-за границы программа партии, изданная там С.С. Масловым.

В период обострения классовой борьбы в деревне, с конца 1928 г. областная организация положила в основу своей деятельности подготовку насильственного свержения советской власти. При этом институт крестьян-опытников должен был быть использован как ядро, группирующее враждебные советской власти силы деревни. 1929 г. был годом развертывания подготовки к созданию основных контрреволюционных групп на селе.

ПП ОГПУ после проведенного следствия отмечало, что Анненский район был наиболее засоренным антисоветскими элементами. В 1929–1930 г. органами ОГПУ были ликвидированы разрозненные контрреволюционные группы. В с. Анна была выявлена и ликвидирована периферийная ячейка областной организации «ТКП».

Возглавлявший ее А.Д. Садовский показал: «В период 1926—28 гг., мне неоднократно приходилось участвовать на разных совещаниях в г. Воронеже по вопросам, связанным с развитием и укреплением сельского хозяйства. Из всех установок, полученных мною на этих совещаниях от Минина, Рудакова и Урусова, я сделал вывод, что последние весь комплекс аграрных мероприятий призывают направить в сторону создания в деревне экономически сильного и влиятельного слоя крестьянства, могущего вдохновить и возглавить крестьянство на борьбу за свои политические и социальные интересы.

Будучи в тот период времени вовлеченным в работу антисоветски настроенных отдельных слоев крестьянства и являясь сторонником повышения политической роли и значения крестьянства в нашей стране, я вполне разделял установки Минина, Урусова и Рудакова, освоил их политическую сущность и с этого времени включился в контрреволюционную работу, направленную к реставрации крестьянского капитализма, для ослабления диктатуры пролетариата»[312].

И далее: «Значительно большее внимание нами уделялось расширению института опытников. Опыты закладывались преимущественно в кулацко-зажиточных хозяйствах и это обеспечивало с одной стороны повышение их политической роли и влияния на селе и в другой стороне, будучи непосредственно связанными с нами, они – кулаки опытники являлись основными проводниками идей реставрации крестьянского капитализма»[313].

Группы «ТКП» в Панинском районе были организованы кулаком-опытником С.Т. Грохом, эта группа находилась в с. Березняги. Сам он был вовлечен в организацию А.П. Урусовым, однако его группа имела связь и с П.М. Писцовым.

Была выявлена контрреволюционная деятельность группы «ТКП» в с. Панино под руководством К.И. Ефименко.

Кроме вышеуказанных групп, вокруг агронома Н.М. Тупикина сгруппировались кулаки, в числе 10 человек. Н.М. Туникин показал: «Конкретные практические установки моей деятельности создавали условия, при которых неизбежно рос кулак и ослабевало развитие социалистического сектора. Моя практическая работа, как специалиста по с/х, была направлена к восстановлению и укреплению экономической мощи кулацких хозяйств в деревне, в соответствии с принадлежностью меня к к.-р. организации ТКП, в которую я был завербован агрономом Урусовым А.П.»[314].

Группа «ТКП» в с. Березнягах, возглавляемая Н.И. Дойко, оформилась как террористическая. Член группы И.И. Кузнецов показал: «Будучи в Воронеже у Дойко, он также говорил мне о хозяйственной войне с коммунистами. Дойко сказал: я думаю, нужно сжечь Деевскую коммуну и это сделать думаю сам. Приеду в ночь на Перелешино поездом, зажгу и обратно уеду в Воронеж».

Варварин об этом показал:

«Дойко Н.П. ругал коммуну «Фроловскую» и говорил, что ее надо сжечь и нужно для дела подготовить кого-либо из хохлов. Деевскую коммуну нужно поручить сжечь Кузнецову И.»[315].

Из следственного материала о контрреволюционных выступлениях в Таловском р-не в феврале 1930 г. видно, что в это время в одиннадцати сельсоветах района кулачество организовалось в контрреволюционные группы, в результате чего во второй половине 1930 г. произошли массовые волнения.

Еще в начале января 1930 г. в Н. Чигле происходили конспиративные собрания кулацких групп, где обсуждались вопросы о подготовке восстания. 19 февраля толпа воспрепятствовала раскулачиванию кулаков. В этот же день был отправлен в с. Тишанка отряд восставших из Н. Чигла на пятнадцати подводах. В ночь с 20 на 21 февраля в с. Н. Чигла были выставлены верховые патрули, которые призывали крестьян идти в Тишанку и Александровку для обезоружения расположившихся там красноармейцев.

Участник этой группы Д.И. Ольховатский показал: «В доме моего тестя – Хромых Василия Петровича собирались следующие крестьяне: 1) Петров Иван Ильич, по уличному «Чиченкин», 2) Долгушин Тимофей Васильевич, б. торговец, 3) Петров Гавриил Ильич, арестован вместе с Долгушиным, 4) Евстратов Иван Федорович, 5) Гречихин или Гречишников, звать его не знаю»…[316]

«В начале выступлений в Чигле, некоторые участники группы (Петров Г., Долгушин) стали говорить, что надо власть свергнуть и выбирать свою и т. п.

Поименованные выше лица организовались в определенную группу, приблизительно в конце января 1930 г. Участники группы ездили для работы по подготовке крестьян к выступлению и для выступления в разные села.

Долгушин и тесть ездили в Тишанку. Петровы ездили в Осинку, Никольское и другие хутора. Я один раз ездил в Орловку к известному коневоду и б. землевладельцу – Панину Степану (они с тестем приятели). Меня к нему посылали – Петров Г. и тесть передать Панину, что Чигла и Тишанка к выступлению готовы и через день-два будут действовать. Надо, чтобы и Орловка, и Тросня в это же время выступали.

Я приехал к Панину и передал ему это, он мне сказал приблизительно следующее: «Мы тут по Орловке и Тройне все, что будет надо, сделаем, а сейчас я (Панин), поеду на Аксатор (Каменно-Степная с/х опытная станция. – Примеч. авт.) и расскажу там о новостях»[317].

В селах: Орловка, Осиновка и Никольское выступления проходили в этот же период, под руководством кулаков: Панина С.С., Сырова П.Г., Черкасс П.Н. – опытник, Субботина И.Ф. и др., где огромная толпа неоднократно врывалась в сельсоветы с аналогичными требованиями и громила колхозы. Во время выступлений взаимная связь поддерживалась между селами Н. Чигла, Тройня, Александровское и Тишанка.

То же происходило в большинстве сел Таловского р-на.

Арестованный участник этой группы А.А. Гречишкин показал: «Ко мне приехал Черкасс Павел и говорит: «сдавайся, едем ко мне по важному делу». Я приехал. В доме Черкасс были: хуторянин, недалеко живущий от Чиглы – Петров Гавриил и еще человека 2–3, я их не помню. Черкасс нам рассказал приблизительно следующее: «Советская власть силой загоняет в колхозы крестьян, власть решила отобрать все движимое и недвижимое имущество у всех хуторян и у всех крепких крестьян. Озлобление на власть имеют все крестьяне. Жить мужикам стало невозможно, поэтому в центре ученые решили помочь крестьянам, но и одновременно самим крестьянам надо, в особенности вот нам, хуторянам, на которых главная надежда, организоваться и поднять все население, и потребовать от власти облегчения для себя. В этом нас поддержат и наши агрономы, и ученые в центре…»

Мы все с ним согласились и решили действовать. Нас организовалась целая группа, в которую входили Черкасс Павел, Коновалов Алексей, Малороднов Константин, Сыров Прохор и другие. Мы вели работу, чтобы поднять крестьян и добиться у власти улучшения своей жизни. Для этого ездили мы по селам. Я часто ездил в Чиглу и Аксатор к ученому руководителю – Григорию Михайловичу. Он сам из казаков. В Чигле я был у Долгушина Тимофея и у Хромых Василия. В их домах мы собирались для обсуждения наших действий»[318].

Следствием по делу установлено, что кулацкие группировки, руководившие выступлениями в с. Н. Чигла, Тишанка, Никольское и Орловка, находились под влиянием членов «ТКП». Связи руководителей массовых выступлений с агрономами – членами «ТКП» подтверждали и другие обвиняемые. Установлено, что в январе 1930 г. на Каменно-Степную станцию и, в частности, к агроному Митюкову, обращались кулаки окружающих ее сел за советами о том, какими средствами добиться изменения правого положения раскулаченных.

Митюков показал: «В последнее время на станцию стали приезжать опять некоторые крестьяне и жаловались на свою тяжелую жизнь. Обращались они с жалобами ко мне. За неделю, приблизительно, до разговора с Туминым ко мне (Тумина на станции тогда не было) приехали два крестьянина, по фамилии я их не знаю. Когда я спросил их, откуда они меня знают, то один из них сказал, что их послал ко мне Махинов, который меня знает.

Пришедшие крестьяне сначала предложили купить у них лошадь, а потом перевели разговор на свою жизнь, что все равно один конец, что крестьянство стонет и опять поговаривает взяться за колья. Они просили у меня совета, что им делать, чтобы добиться облегчения. Я ничего им не советовал, а решил сказать об этом Тумину. После того, как я рассказал все Тумину, причем подкрепил рассказ сообщением, что я и сам вижу тяжелое положение крестьян, Тумин ответил, что колья сейчас не помогут, что надо было об этом раньше думать, когда с ними были люди, которые их понимали, которые шли с ними»[319].

26 марта 1930 г. в селах Коршево и Сухая Березовка, Бобровского р-на, под руководством местных кулаков прошло восстание против советской власти. Для подготовки антисоветских выступлений они конспиративно собирались. Такие собрания больше всего проходили в Московской сотне, с. Коршено, у Новикова Тимофея Леонтьевича и Щербакова Григория Николаевича. Первое конспиративное собрание было 14 марта. Было решено оказать сопротивление организации колхоза и выселению кулаков.

15 марта во время выселения кулаков толпа разогнала подводы, назначенные для отправки семей кулаков, не допустила их выселения и избила председателя сельсовета Тимашева. В последующие дни кулаки вели агитацию против коллективизации и раскулачивания. 25 марта был распространен слух, что ночью будут арестовывать кулака-лишенца А.И. Щербакова и отбирать у него чесальную машину. Стали собираться люди для его охраны. В результате 25 марта, вечером, к Щербакову собрались до двадцати кулаков, которые, устроив засаду в риге и во дворе, ждали представителей власти, для учинения над ними теракта.

Аналогичные события развивались и в соседнем селе – Сухой Березовке. Так, 25 марта, по колокольному звону, в с. Сухая, куда в это время приехал представитель наркомзема т. Кравченко, который пытался уговорить толпу, открыл митинг, но уговоры на собравшихся не действовали. Толпа избрала свою власть, в лице председателя и секретаря, и на собрании постановила: прекратить раскулачивание кулаков, раскулачить совработников, возвратить кулаками отобранное имущество и восстановить его за счет колхозников, разогнать колхоз, выделить на пески колхозников.

26 марта, в с. Сухая Березовка по набатному звону собралась толпа до 3000 чел., освободила арестованных за организацию выступления 25 марта, избила нескольких советских работников, выгнала отряд милиции из села и направилась в с. Коршево.

В Сухую Березовку и Коршево, под руководством Щербакова, ходило до 1000 чел. На организованном в поле митинге приняли решение отправиться в с. Коршево и требовать возврата имущества и, если оно не будет возвращено, убивать представителей власти.

При входе толпы в с. Коршево раздался набатный звон, на который со всех концов стали появляться крестьяне. Первыми явились кулаки Московской сотни, которые, под руководством кулаков Новикова Т.Л., Щербакова Г.П. и др., по дороге к сельсовету, под угрозой убийства, гнали встречавшихся крестьян к сельсовету. Уполномоченный обкома ВКП(б) Сейфер пытался успокоить подошедшую к сельсовету толпу, но толпа его не слушала и бросала камнями в окна сельсовета. Дверь сельсовета была заперта, после того, как ее выломали, зверски расправились с коммунистами и представителями власти, всего было убито 14 человек. После этой расправы на митинге приняли решение идти в Шишовку, побить представителей власти, а после этого двинуться на соединение с селами Хреновое, Семено-Александровка и г. Бобров.

Арестованный А.П. Урусов показал: «Массовые выступления крестьян в Таловском и Бобровском районах явились результатом использования ТКП недовольства политикой советской власти в отношении крестьянства и были организованы кулаками, при нашем участии. Позже я узнал, что, во время выступления в Коршево, было много убито советских и партийных работников. Никаких установок подобного рода нами не давалось, ибо мы имели в виду выступлением самого крестьянства – оказать организованное давление на советскую власть»[320].

Эти зверские убийства явились результатом действий разбушевавшейся крестьянской стихии. Органы государственной безопасности эти волнения искусственно связали с «Трудовой Крестьянской партией», несмотря на то, что в начале 1930 г. еще не было никакой информации о существовании подобной организации.

Московская область. 11 февраля 1931 г. Г.Г. Ягода направил И.В. Сталину обвинительное заключение по делу московской областной контрреволюционной организаций «Трудовой Крестьянской партии».

Ударными темпами ПП ОГПУ МО была раскрыта контрреволюционная вредительская организация работников сельского хозяйства, являющаяся областным филиалом Центрального Комитета «Трудовой Крестьянской партии» и ставившая своей задачей свержение советской власти и установление буржуазно-демократической республики, опирающейся на кулачество. Вскрытая контрреволюционная организация состояла в основном из агрономов, окончивших в большинстве своем Петровскую академию сельского хозяйства, разделявших по своей идеологии платформу либеральной демократии, народнических и других дореволюционных политических партий.

Областные группы организации образовались в МОЗО, Сельхозкредитной кооперации, Молокосоюзе, СТАЗРе (станция защиты растений) и других сельскохозяйственных организациях области. Московское общество сельского хозяйства являлось той общественно-легальной формой организации, которая объединила специалистов сельского хозяйства, под прикрытием которой зародилась и формировалась «ТКП».

Руководящая группа была сформирована в составе областного агронома И.П. Степанова и четырех специалистов, возглавлявших основные отрасли сельского хозяйства в МОЗО – В.Н. Алексеева, В.И. Филиппова, С.С. Бурова и С.М. Крот-Криваля.

Построение организации шло от губернского агронома к уездным и участковым, а от губернских специалистов по отдельным отраслям сельского хозяйства – к уездным специалистам тех же отраслей. Уездные участковые руководители групп таким методом якобы формировали вокруг себя ячейки из специалистов и деревенского актива. Низовым костяком организации являлись сельскохозяйственные кружки и крестьяне-опытники, подбиравшиеся из зажиточно-кулацких слоев деревни. Кроме того, в организации были выявлены лица из коневодческих, семеноводческих и машинных товариществ, лжекооперативных и монастырских артелей. Отмечалось, что к контрреволюционной работе привлекалось и духовенство.

В сельскохозяйственной кредитной кооперации и Молокосоюзе руководители областной «ТКП» состояли из фактических руководителей этих учреждений – М.Н. Вонзблейна, М.Ф. Богданова, И.И. Романовского, Н.С. Белевича и др.

Возникновение этой организации ОГПУ связало с моментом созыва 1-го Всесоюзного агрономического съезда, состоявшегося в 1921 г. Съезд выявил стремление к консолидации антисоветских сил города и деревни на основе создания массовой политической крестьянской партии и явился моментом начала организационного и политического оформления «ТКП».

Интересно то, что в это время у областной организации уже была своя программа, которая ставила своей целью укрепление экономических и политических позиций крепкого крестьянства – кулачества с целью противопоставить их хозяйственный авторитет влиянию партийных и советских организаций в расчете, что таким путем удастся захватить в руки деревенской верхушки местные советы и при помощи последних оказывать давление на советскую власть, добиваясь ослабления диктатуры пролетариата и издания законов в интересах дальнейшего укрепления крестьянского кулацкого хозяйства. Это, по мнению руководителей «ТКП», могло привести к изменению природы советской власти и ее перерождению.

После крушения надежд на перерождение советской власти программные установки «ТКП» менялись. «ТКП» ставит своей целью уже свержение советской власти, переход к методу прямых вредительских действий в целях создания экономического кризиса путем срыва снабжения промышленных центров молоком, мясом и овощами, что должно было привести к усилению недовольства населения, волнениям, восстанию и падению советской власти.

Основными вредительскими действиями этого периода деятельности областной организации являлись: срыв строительства колхозов; подрыв животноводства; дезорганизация молочного хозяйства области; игнорирование наиболее важной в условиях потребляющей Московской области отрасли садоводства и огородничества; срыв мелиоративных работ: вредительское землеустройство; направление кредитования деньгами, сельхозорудиями, семенами и удобрениями исключительно по линии крепкого крестьянства – кулачества.

В период проведения политики ликвидации кулачества как класса, на основе сплошной коллективизации районов, контрреволюционная организация встала уже на путь открытой борьбы с советской властью, путь подготовки к вооруженному восстанию. «ТКП» стала проводить кампанию по срыву коллективизации, всячески содействовала перегибам при ее проведении, которые привели к массовому распаду колхозов и недовольству крестьянства, использованному для организации открытых выступлений, доходивших в отдельных местах до восстаний. Ряд открытых массовых выступлений против советской власти и нападений на сельсоветы явились прямым результатом контрреволюционной деятельности «ТКП», действовавшей в тесном союзе с духовенством и кулачеством по директивам Центрального комитета и московской областной организации «ТКП».

По количеству членов московская областная организация являлась одной из самых мощных. Указывалось, что помимо 68 лиц, проходящих по этому делу, ПП ОГПУ по Московской области возбуждены дела еще на более чем 400 человек. Таким образом, сведения о количестве лиц, привлеченных по делу «ТКП» в Московской области, многократно увеличиваются. Эти лица не попали в статистику репрессированных по делу «Трудовой Крестьянской партии»[321].

По социальному положению арестованные члены московской областной организации «ТКП» принадлежали к господствующим до революции классам. В их среде было 7 помещиков, дворян и крупных чиновников; 28 старых агрономов-земцев; 11 офицеров. Из них пять человек привлекались раннее к ответственности по разным делам. Почти все обвиняемые являлись специалистами сельского хозяйства и были связаны между собой совместной службой. Их работа была связана с крестьянским населением, на которое они оказывали влияние. Это могло нанести не только материальный ущерб сельскому хозяйству, но и вызвать волнения политического характера, переходивших местами в открытые восстания против советской власти. Основные кадры центральной и московской областной организации «ТКП» объединяла общая ненависть к советской власти, отнявшей у них былое привилегированное положение.

Обвиняемый В.Н. Алексеев показал, что по своему социальному положению многие являлись помещиками, детьми купцов, у некоторых была земельная собственность, ликвидированная ими в начале Октябрьской революции или позже при выселении помещиков. «Многие из старых петровцев избегали работать в земельных органах, считая, что здесь есть «советский дух». Старые петровцы не нуждались в каком-либо контрреволюционном руководстве, а сами являлись руководителями и давали соответствующие установки»[322].

Обвиняемый И.П. Степанов показал: «По политическим взглядам группа объединяла людей разных политических убеждений от либералов и народных социалистов, и объединяющим началом было общее враждебное отношение к советской власти с ее жесткой диктатурой и попранием основ демократии.

Таким политическим настроением участников этой группы соответствовали такие же экономические взгляды, сводившиеся в основном к ставке на развитие капиталистических отношений в деревне, т. е. ставке на крепкое зажиточное хозяйство (с отдельными колебаниями вправо и влево), которая прикрывалась в практических мероприятиях и отдельных выступлениях участников группы соображениями необходимости развития производительных сил сельского хозяйства для получения максимального экономического эффекта»[323].

Степанов с первых дней установления советского строя работал агрономом земельных органов. Дореволюционное воспитание оставалось в значительной степени для него определяющим. По своей прошлой работе он был связан с группой лиц профессоров и специалистов по сельскому хозяйству, носителями этих идей: А.Г. Дояренко, А.П. Левицким, Д.М. Шорыгиным, Б.Б. Веселовским, А.В. Тейтелем, А.В. Чаяновым, К.Д. Корсаковым, Г.И. и др.

Он показал, что «большая часть еще до Октябрьской революции были в той или иной степени связаны или общностью своего положения, или общностью работы. Почти все являлись выходцами б. Петровской академии, которая считалась поставщиком либерально-демократических и народнических деятелей. Как в Академии, так и в последующей своей практической работе, большею частью в земстве или в сельскохозяйственных обществах и кооперации мы имели одну общую линию, нас объединяющую: служение народу, выявляющему свою силу в демократическом строе. Одним из исканий путей в противовес «казенным» формам выявления мнений было создание добровольных обществ по разработке вопросов сельского хозяйства и его обслуживанию. В Москве такой формой являлось Московское Общество Сельского хозяйства, сначала бывшее объединением либеральных и иных толков сельских хозяев-помещиков, а затем главным образом объединявшее профессоров и преподавателей с.-х. школы и агрономов.

Пришла Октябрьская революция. Смела не только остатки царизма, но и демократические иллюзии «равенства и братства» поставив на их место жесткую волю рабочего класса, строящего социализм жесткими мерами и беспощадно проводящего в жизнь эту волю.

По-моему, часть и большая из лиц, группирующихся вокруг Московского о-ва Сельского Хозяйства – встретили Октябрьскую революцию враждебно, без колебаний, часть растерялась… Потянулись за первой более определенной группой и тоже оказалась во враждебном лагере.

Все привычные формы выявления и объединения взглядов специалистов по сельскому хоз-ву – в октябре были разрушены, новых, советских не было создано. Оставалось Московское Общество Сельск. Хоз-ва, которое на долгое время служило центром притяжения и объединения твердо враждебных элементов и колеблющихся»[324].

Обвиняемый Н.С. Белевич показал: «Мои взгляды к политической установке сложились под влиянием той среды, в которой я вращался в юности – либерально царского чиновничества, либеральной интеллигенции кооператоров. Будучи всегда беспартийным и не занимаясь никогда политической деятельностью, я не имел точно отформулированных, законченных и вылитых в определенную форму политических взглядов.

Мои политические взгляды в дореволюционное время – это взгляды либерального чиновничества и интеллигенции, которые втихомолку осуждали позорный Николаевский самодержавный режим и с робостью встретили конец его в феврале.

Октябрьская революция казалась мне авантюристическим захватом власти партией, игравшей демагогически на усталости масс от войны и на продовольственных затруднениях. Последующая политика советской власти с решительной ликвидацией основ буржуазного строя и остатков старого государства с ее террором, и с военным коммунизмом настроили меня враждебно к ней. Я не верил в возможность удержания большевиков у власти и ждал конца их.

…Нас объединяла критика существующего политического строя и неверие в многие мероприятия советской власти, мы не верили в достижения и злорадствовали неудачам»[325].

Лица, проходящие по делу, в своих показаниях отмечали, что всех их объединяла антисоветская настроенность против советской власти. Они не верили в социалистические формы сельского хозяйства – развитие колхозов и совхозов и в первую очередь ставили себе целью укрепления единоличного крестьянского хозяйства и зажиточно-кулацкой верхушки деревни.

Как показали арестованные по делу, московская областная организация «ТКП» фактически начала формироваться еще в период 1918–1920 гг. из остатков старых агрономов-земцев, объединенных общими антисоветскими настроениями. Всероссийский съезд специалистов сельского хозяйства, состоявшийся в 1921 г., явился смотром контрреволюционных сил специалистов сельского хозяйства и положил начало оформлению «Трудовой Крестьянской партии» со своей политической программой и конкретными вредительскими установками в практической деятельности. Центр «ТКП» сформировался в органах НКЗ, Госплана и Сельскосоюза, в то время как московская областная организация возникла первоначально в МОЗО.

О первом периоде возникновения организации показал В.Н. Алексеев. По его словам, период создания контрреволюционной организации относится к 1918–1920 гг., когда из остатков земского агрономического персонала стала формироваться агрономическая организация Московской области.

С.М. Рытов показал, что контрреволюционная организация в Московской области возникла в 1918 г. под руководством И.П. Степанова. Она имела задачу укрепления зажиточно-кулацкой верхушки деревни, для чего развивались и укреплялись отрубные и хуторные хозяйства в духе старых земских традиций[326].

Структура «ТКП» в основном базировалась на расстановке сил в соответствующих учреждениях. Так, ее центр формировался из руководящих работников Госплана, Наркомзема, Сельскосоюза, Сельхозбанка, Молокосоюза и др. центральных учреждений, связанных с сельским хозяйством. Структура Московской организации, как и центральной, была построена по конспиративному методу, при котором каждый член организации знал только строго ограниченное количество членов, в большинстве одного по восходящей линии и одного-двух по нисходящей.

Центральная ячейка московской организации находилась в МОЗО. От нее шли директивы уездным агрономам, имевшим у себя свои группы. Дальше к участковым агрономам и от них к сельскохозяйственным кружкам, состоявшим из крестьян-опытников и являвшимися низовым активом организации, ее костяком. Кроме того, в качестве низовой ячейки «ТКП» использовались все виды сельскохозяйственной кооперации и лжекооперации, среди которых первое место занимали монастырские артели и лжеколхозы из сектантов, лишенцев, дачевладельцев и прочих антисоветских элементов. Агитационно-пропагандистскими кадрами организации являлись священнослужители[327].

Руководство деятельностью организации и пополнение ее состава осуществлялись разнообразными методами. Наиболее распространенными являлись:

«1. Нелегальные заседания и совещания как в Москве, так и на периферии, для чего использовались различные съезды агросовещания и конференции, по окончании коих организовывались нелегальные совещания членов «ТКП».

2. Вечеринки, устраивавшиеся у отдельных членов к.-р. организации для проработки основных установок.

3. Личный инструктаж как путем вызова членов организации в Москву, так и путем выезда на места»[328].

Московская областная организация «ТКП», являясь филиалом ЦК «ТКП», полностью разделяла ее программу, имея в то же время практические вредительские установки, проводившиеся во всех областях сельского хозяйства. Политическая программа «Трудовой Крестьянской партии» ставила своей целью свержение советской власти, реставрацию капитализма и установление буржуазно-демократического режима с преобладающим влиянием крепкого крестьянства. Для достижения указанной цели организация ставила своей ближайшей задачей организацию массовой крестьянской политической партии[329].

Наиболее ярко программа «ТКП» первого периода ее существования выражена в книге А.В. Чаянова под названием «Поездка моего брата Ив. Кремнева в страну крестьянской утопии», изданная ГИЗом в 1920 г. Эта книжка усиленно читалась агрономами на курсах переподготовки в 1921 или 1922 г., она в беллетристическом изложении и содержала программу крестьянской партии. Эта программа сводилась вкратце к следующим положениям:

«1. Советы без большевиков.

2. Процветание мелкокрестьянского хозяйства, на основе агрокультурных достижения и кооперирования.

3. Издание законов, благоприятствующих развитию единолично-мелкого крестьянского хозяйства, в том числе:

а) повышение цен на хлеб и продукты сельского х-ва;

б) снижение цен на промтовары;

в) заградительные пошлины на ввозимые продукты питания.

4. В области рабочего законодательства – сохранение 8-часового рабочего дня и минимума заработной платы.

5. Оставляя основную промышленность в руках государства, программа предусматривала также и участие промышленности частного капитала, с той однако оговоркой, что капиталисты облагались сверх налогом и обязывались полностью выполнять рабочее законодательство.

6. Перенесение всех видов промышленности из центра советской страны на периферию, благодаря чему достигалось ослабление пролетарского влияния Красной столицы.

7. Ослабление влияния города и усиление влияния деревни в области государственного управления. Год издания книжки (1920) совпадает в период возникновения к.-р. организации»[330].

Защита «интересов» крестьянства, как экономических, так и политических, в том виде как она была изложена в программе партии, не могли не вести к борьбе за захват тем или иным путем политической власти и установление кулацкого строя. Тактика организации в соответствии с двумя программными установками состояла из двух периодов.

В первый период ставка делалась на перерождение советской власти и переход политической власти в руки крестьянства эволюционным путем.

Во второй период, когда после XV съезда партии всякие надежды на перерождение советской власти рухнули и выявилась вполне отчетливо твердая линия на коллективизацию деревни и решительное переустройство ее на социалистических началах, тактика организации изменилась в сторону развертывания прямой контрреволюционной вредительской деятельности и подготовки вооруженного восстания.

С этой целью к.-р. организация использовала все мероприятия советской власти, чтобы сеять недовольство в крестьянской среде, провоцируя его на открытое вооруженное восстание, особенно была использована директива партии о сплошной коллективизации и ликвидации кулачества как класса[331].

Практическая вредительская деятельность «ТКП» имела место по всем отраслям сельского хозяйства: совхозному и колхозному строительству; животноводству и кормовой базе; молочному хозяйству; агропомощи; землеустройству; мелиорации; сельскохозяйственной кредитной кооперации; садоводству и огородничеству; борьбе с вредителями; метеорологии; районированию, планированию и научно-педагогической деятельности[332].

Московская областная организация была связана с Центром. Связь поддерживалась с контрреволюционной группировкой ОЗРА в НКЗеме РСФСР в лице А.П. Андрианова, Б.А. Пухова, З.С. Родионова и А.И. Петрова, от которых получали вредительские установки, которые проводили в жизнь.

В ОЗРА НКЗема существовали две группировки (одна возглавлялась Пантелеевым, а другая Андриановым), враждовавшие между собою за власть, но в практической работе проводившие одни и те же установки.

Общее направление работ по СТАЗРа шло, как показывал обвиняемый С.С. Буров, в духе дореволюционных установок.

«Масштаб и объем мероприятий по борьбе с вредителями сел. х-ва мною сознательно задерживался. Конкретно это выражалось в том, что планируя мероприятия я, исходя из установок, имевшихся у агрон. организации Московской губ. и базируясь на опыте борьбы с вредителями сел. хоз-ва, проводившейся в царской России (в Моск. губ. планомерных мероприятий в этом направлении в дореволюционное время не проводилось), особенно в первые годы революции, проектировал их в масштабе по существу ничем не отличавшиеся от показательных мероприятий, охватывающих лишь незначительный процент крестьянских хозяйств. Если в дальнейшем в абсолютных величинах планы и масштаб этих мероприятий и возрастали, то относительно они были все-таки незначительны.

Дело при этом велось таким образом. Намеченный план мероприятий по борьбе с вредителями сельск. хоз-ва я проводил через совещание уездных агрономов при МОЗО, корректируя его данными с мест, а после утверждения в МОЗО план спускался на места.

Поскольку при общей установке и методах агрономической работы, унаследованных от земских времен, она направлялась в первую очередь в так наз. «передовые» культурные крестьянские хозяйства, постольку и масштаб мероприятий по борьбе с вредителями при этой установке и методах не мог быть иным как незначительным, не охватывавшим основной массы деревенского населения. Установка советской власти на помощь прежде всего бедняцким и маломощным хоз-вам при планировании мероприятий по борьбе с вредителями сел. хоз-ва не учитывалась, а раз так, то не могло при этом и получиться таких планов, которые по своему масштабу охватывали бы потребности основной массы населения Московской губ. в области борьбы вредителями сельского хозяйства.

При достаточно безучастном отношении мест к дававшимся им планам, масштаб фактической борьбы с вредителями обычно не превышал их. Последнее обстоятельство не давало стимулов к развертыванию широкой массовой работы, и я совершенно сознательно из года в год (по 1928 г. включительно) проектировал ее лишь с небольшими постепенными нарастаниями в масштабе, что было равносильно задержке и сокращению масштаба работ»[333].

Об основных установках в борьбе с вредителями сельского хозяйства С.С. Буров показал, что получал установки сосредоточить внимание на вопросах второстепенного значения, т. е. на борьбе с вредителями и болезнями зерновых культур, и сознательно подвергнуть забвению организацию борьбы с вредителями кормовых, технических, огородных культур. В деле снабжения проводилась сознательная ориентация на использование импортных ядов и аппаратов, вместо того, чтобы ориентироваться на производство своей промышленности и др. Борьба с амбарными вредителями проводилась в скромном масштабе[334].

И.П. Степанов на допросе рассказал: «Мероприятия по борьбе с вредителями с.-х. растений проводились до самого последнего времени с охватом всех слоев населения без различия классов. Вещества по борьбе с вредителями отпускались на одинаковых условиях всему крестьянству. В организованные специальные товарищества по борьбе с вредителями вовлекалось все крестьянство, не исключая и зажиточной части. Так как у зажиточной части было больше посевов разных растений (огородных, садовых, полевых), то при одинаковом обслуживании всех слоев мероприятиями по борьбе с вредителями – эта часть населения относительно и получала большую помощь, чем бедняцкая»[335].

Б.Д. Филиппов показал, что развитие массовых мероприятий по борьбе с вредителями сада и огорода преимущественно в среде индивидуальных хозяйств проводилось без учета их классового состояния. В силу чего объектом их обслуживания наряду с другими являлись и кулацкие огородные хозяйства, и монастырские артели. Как будто вести борьбу с вредителями сельского хозяйства можно было выборочно[336].

Согласно обвинительному заключению, Степанов Иван Павлович обвинялся в том, что, занимая должность областного агронома МОЗО и старшего экономиста Плановой комиссии МОЗО, совместно с В.Н. Алексеевым, В.И. Филипповым, С.С. Буровым, С.М. Крот-Кривалем организовал московскую областную контрреволюционную организацию «Трудовую Крестьянскую партию», поставившую себе целью свержение советской власти и установление буржуазно-демократической республики, опирающейся на зажиточно-кулацкие слои деревни.

Возглавляя организацию, проводил контрреволюционную, вредительскую деятельность, направленную к дезорганизации сельского хозяйства области, срыву снабжения Москвы и пролетарских центров области, созданию недовольства населения советской властью и организации вооруженных восстаний. Вербовал членов контрреволюционной организации из состава губернских и уездных агрономов и других специалистов сельского хозяйства, создавая контрреволюционные группы в различных отраслях сельского хозяйства. Проводил в землеустройстве столыпинскую политику отрубов и хуторов, стремясь к максимальному увеличению числа крупных зажиточно-кулацких хозяйств и упрочению их экономического положения. В первый период своей деятельности проводил политику торможения развития колхозов и совхозов, содействовал организации лжеколхозов и монастырских артелей. Руководил политикой искривления директив партии и правительства, использования массовых перегибов в коллективизации и другими мероприятиями, приведшими к массовому развалу колхозов и экономическому разорению крестьян, что вылилось в нападения на сельсоветы и открытые восстания против советской власти, в целях свержения таковой и реставрации буржуазно-капиталистического строя[337].

Алексеев Василий Николаевич, занимавший должность дмитровского уездного агронома и затем помощника московского областного агронома; Филиппов Василий Иванович, занимавший должность старшего специалиста по семеноводству и заместителя директора Центра Контрольной семенной станции; Буров Сергей Сергеевич, занимавший должность заведующего СТЗРа МОЗО; Крот-Криваль Савва Максимович, занимавший должность областного зоотехника МОЗО, обвинялись в том, что они совместно с И.П. Степановым создали московскую областную организацию «ТКП» и возглавляли контрреволюционную вредительскую работу по отдельным отраслям сельского хозяйства. Являясь руководителями областной к.-р. организации, проводили вредительские действия[338].

Чекунов Николай Васильевич, занимавший должность заведующего опытными учреждениями и специалиста по химизации сельского хозяйства. Рыков Иван Алексеевич, занимавший должность специалиста МОЗО по сектору кооперации и коллективизации. Рытов Сергей Михайлович, занимавший должность п/отделом садов. и огородничества МОЗО, профессора, заведующего секцией хранения Плодоовощного научно-исследовательского института. Сосновский Николай Иванович, занимавший должность секретаря Научно-агрономического сектора Центрального дома специалистов сельского хозяйства и помощника московского областного агронома. Кудряшев Николай Васильевич, занимавший должность специалиста по кооперированию и агронома-зоотехника Москолхозсоюза. Гуреев Александр Иванович, занимавший должность старшего специалиста отдела ГЗИ МОЗО и агронома-экономиста МОЗО. Рубан Петр Петрович, занимавший должность агронома-экономиста МОЗО и консультанта Московской областной плановой комиссии. Сергеев Алексей Сергеевич, занимавший должность агронома-статистика МОЗО. Тихонов Сергей Сергеевич, занимавший должность инструктора кооперативного п/отдела МОЗО и агронома по сельскохозяйственным выставкам МОЗО. Соколов Иван Пименович, занимавший должность экономиста-финансиста МОЗО. Мунтян Михаил Гаврилович, занимавший должность заведующего землеустройством, он же переплановик МОЗО. Бурсуков Дмитрий Васильевич, занимавший должность заведующего дирекцией Московского Сельтреста, затем специалиста огородной секции семеновод-центра, и Курносов Дмитрий Яковлевич, занимавший должности участкового агронома, аграрного инструктора кооперативного отдела МОЗО, признались в том, что они состояли членами контрреволюционной московской областной организации «ТКП»; вербовали в нее специалистов сельского хозяйства по подведомственным им отраслям сельского хозяйства; проводили вредительские действия, направленные к дезорганизации сельского хозяйства; тенденциозно извращали действительное положение сельского хозяйства в области в целях облегчения проведения вредительских действий; умышленно исключали из сферы планирования и финансирования обобществленный сектор сельского хозяйства; проводили политику выделения хуторов и отрубов, содействуя экономическому укреплению кулацких хозяйств; организовывали постановку агрокультурной помощи исключительно по линии индивидуального кулацкого хозяйства; направляли финансирование и снабжение орудиями семенами и удобрением в товарищества, объединявшие зажиточные слои деревни; тормозили развитие совхозов и колхозов; срывали развитие животноводства области; стимулировали развитие крупного рогатого скота исключительно в кулацких хозяйствах; умышленно игнорировали наиболее важное в условиях области садово-огородное дело[339].

Всего по этому делу было осуждено 68 человек.

Почти все обвиняемые признали себя виновными, за исключением:

Болдина Тимофея Павловича,

Егорова Александра Никитовича,

Башилина Павла Семеновича,

Караваева Николая Степановича,

Обинякова Тихона Агафоновича,

Журавлева Сергея Михайловича,

Николаева Николая Григорьевича,

Мешковского Николая Казимировича,

Юрьева Сергея Михайловича,

Филиппова Бориса Даниловича,

Макаровского Аркадия Михайловича,

Попова Вячеслава Вячеславовича, но тем не менее и они были осуждены, так как изобличались показаниями других лиц, проходящих по этому делу[340].

Западно-Сибирский край. Исследователь дела «Трудовой Крестьянской партии» в Западно-Сибирском крае С.А. Папков пишет, что аресты членов «филиала ТКП» начались в июле – августе 1930 г., после провала первой попытки силой организовать колхозный строй в деревне. 28 февраля 1931 г. полномочный представитель ОГПУ по Западно-Сибирскому краю Л.М. Заковский утвердил обвинительное заключение по делу о контрреволюционной вредительской организации в сельском хозяйстве Сибири, которая являлась краевым филиалом ЦК «Трудовой Крестьянской партии».

«Аресты по делу «ТКП» распространились на крупные сельскохозяйственные и экономические организации края: Сибирское земельное управление, Сибплан, Сибполеводсоюз, Сибмашсоюз, Сибсельсклад, управление сельхозкредита, районное переселенческое управление, сельхозинститут, краевые станции защиты растений, опытные и научно-исследовательские станции. В каждом из них вскрывались «ячейки» заговорщиков либо отдельные «вредители». Как сообщало обвинительное заключение, «имелись к.-р. ячейки и отдельные члены в окрземуправлениях, на опытных станциях и полях в округах – Омском, Славгородском, Каменском, Томском, Красноярском, Минусинском и Иркутском, а также ячейки в деревнях из числа кулаков-культурников, опытников, связанные с окружными к.-р. ячейками»[341].

В состав организации входил ряд крупнейших специалистов сельского хозяйства. Руководящую роль в ней играли главным образом бывшие члены антисоветских партий – эсеры, народные социалисты, меньшевики и кадеты. По социальному положению членами этой организации были: бывшие помещики, фабриканты, дворяне, офицеры и др., которых объединяло отторжение советского строя и резко враждебное отношение к советской власти.

Возникновение контрреволюционной организации, по сведениям ПП ОГПУ, относилось к 1920–1923 гг. Эта дата была связана с зарождением контрреволюционной группировки в «Омском сельскохозяйственном обществе», существовавшей задолго до революции и объединявшей крупных землевладельцев: помещиков, кулаков и либеральную интеллигенцию, в основном специалистов сельского хозяйства.

В этой формулировке обвинительного заключения интересно то, что контрреволюционная организация зародилась еще до революции.

После революции руководящей верхушке этого общества якобы удалось объединить антисоветскую часть специалистов сельского хозяйства и создать контрреволюционную группировку, которая в дальнейшем стала руководящим ядром организации. К 1925 г. центр этой организации переместился в гор. Новосибирск и значительно расширил сферу своего влияния.

Руководящий центр организации непосредственно был связан с вскрытым ОГПУ Центральным комитетом «ТКП», откуда получались основные установки по контрреволюционной и вредительской деятельности.

Конечной целью организации являлось свержение советской власти и установление буржуазно-демократической республики, с опорой на зажиточно-кулацкую часть крестьянства. Практическая деятельность организации была направлена на создание кризиса в социалистическом секторе сельского хозяйства.

ПП ОГПУ установлено, что в результате вредительской деятельности организацией был нанесен громадный материальный и политический ущерб стране, задержаны темпы развития важнейших отраслей сельского хозяйства.

Под идейно-политическими программными лозунгами «Трудовой Крестьянской партии» на территории края прошли восстания кулачества, которые с оружием в руках выступили против советской власти.

По данному делу проходили нижеследующие лица:

1. Марковский Святослав Святославович

2. Осипов Иван Иванович

3. Скалозубов Григорий Николаевич

4. Аристов Иван Васильевич

5. Шилдаев Иван Сергеевич

6. Ванюков Константин Андреевич

7. Валов Николай Михайлович

8. Жуйков Иван Меркурьевич

9. Никольский Григорий Петрович

10. Кордо Александр Григорьевич

11. Поносов Василий Николаевич

12. Сабашников Владимир Владимирович

13. Максимов Василий Емельянович

14. Скорняков Иван Николаевич

15. Генделев Александр Евграфович

16. Зейферт Павел Давыдович

17. Зейферт Арвид Давыдович

18. Зверков Павел Георгиевич

19. Гришин Семен Капитонович

20. Хрустов Виктор Андреевич

21. Рунский Борис Николаевич

22. Хруцкий Николай Антонович

23. Кунщенко Гавриил Денисович

24. Купчин Михаил Дмитриевич

25. Бузиновский Сергей Борисович

26. Нассонов Александр Александрович

27. Заречанский Дмитрий Константинович

28. Плаксин Семен Львович

29. Мишуков Алексей Иванович

30. Ходасевич Борис Георгиевич

31. Фещенко Давыд Максимович

32. Калиниченко Андрей Хрисанфович

33. Федоровский Всеволод Александрович

34. Хаймович Евграф Исаевич

35. Скворцов Николай Николаевич

Эти лица «занимали различные посты в советских учреждениях, разрабатывали и внедряли новые методы подъема аграрной экономики, писали научные труды по сельскому хозяйству. Но поскольку их деловая и творческая карьера была переплетена с политическими событиями прошлого, с участием в Гражданской войне или с деятельностью партий небольшевистского толка, они оказались по-советски «запятнанными», «скомпрометированными» и поэтому обреченными»[342].

В апреле 1931 г. все члены Западно-Сибирского филиала «ТКП» были приговорены к различным наказаниям. По приговору коллегии ОГПУ В.В. Сабашников и Г.Н. Скалозубов подлежали расстрелу, остальные – к заключению в концлагерь от 3 до 10 лет.

УССР. Арестованный по делу Центрального комитета «Трудовой Крестьянской партии» бывший член Коллегии Наркомфина СССР Л.Н. Юровский 21 ноября 1930 г. на допросе показал, что по информации Садырина, Макарова и Кондратьева ему было известно, что существует не менее сотни отдельных низовых ячеек. Работа по их организации с наибольшим успехом была проведена в Южной полосе Украины (район Николаева, Одессы, Херсона), в Правобережной Украине (районы Киева, Подольска) и на Северном Кавказе[343].

В свою очередь, в Москве профессору Н.Д. Кондратьеву предъявили показания в отношении него арестованных по делу «ТКП» из других филиалов этой организации. Так, Коротков на Украине, которого Кондратьев видел один раз в жизни, показал, что профессор был одним из руководителей «украинской организации вредителей»[344].

Естественно, после таких признаний ОГПУ стало с большим усердием искать «вредителей» на Украине. События там развивались следующим образом. 2 марта 1931 г. председатель ГПУ УССР В.А. Балицкий направил председателю ОГПУ В.Р. Менжинскому телеграмму о раскрытии и ликвидации украинской подпольной организации, имеющей всеукраинский характер, проводящей деятельность, направленную на вооруженное восстание. Организация была оформлена в подпольную «Селянскую партию» и возглавлялась видными деятелями УПСР (Украинская партия социалистов-революционеров) и УСДРП (Украинская социал-демократическая рабочая партия), входящими как в состав всеукраинского центра, так и в местные комитеты.

Судя по показаниям активных ее участников, устанавливалось, что организация возглавлялась объединенным центром. Это был блок политических партий в составе: академика Грушевского – бывшего председателя Центральной Рады, члена ЦК УПСР, Шрага – бывшего члена УПСР, Чечеля – члена ЦК УПСР, Голубовича – бывшего премьера УНР (Украинская народная республика), члена УПСР, Лозонивского – бывшего министра УНР, члена УПСР и др. Данная организация якобы была создана по инициативе левой «украинской эмиграции».

Особое внимание она обращала на работу среди научных кругов, инженеров, врачей, учителей, литераторов, артистов и пр., стремясь к созданию на селе широкой сети повстанческих ячеек.

Далее В.А. Балицкий писал: «Повстанческая периферия организации успешно выявляется. Имеются данные о наличии военной линии, возглавляющейся Г. Косаком, бывшим полковником Галицейских войск и Военруком Днепропетровского ВУЗ’а, проходящего по военно-офицерской организации. Крупную роль в организации играли Галичане-эмигранты. По линии технических кругов организация проводила вредительство в промышленности, народном хозяйстве и области планирования. Следствием выявлено, что организация имела значительную отраслевую группу врачей, ветеранов и бактериологов, возглавляющуюся Киевскими профессорами Нещадименко и Вашетко. Эта врачебная группа, помимо проведения общей – организационной и контрреволюционной деятельности, имела специальные задачи: вредительство в области медицины, бактериологическая и биологическая война. Профессора Нещадименко и Вашетко были связаны непосредственно с М. Грушевским» [345].

Через члена организации Шнипко «Селянская партия» имела связи с ЦК «Трудовой Крестьянской партией» через Павла Александровича Садырина, который к этому времени был одним из основных фигурантов дела «ТКП».

Следствием был выявлен состав Харьковского, Киевского и Одесского комитетов организации, а также большое количество активных ее членов по всей территории Украины. Руководящий состав центра был арестован, за исключением Грушевского.

Почему же не был арестован главный идеолог этой «контрреволюционной организации»? Необходимо отметить, что Грушевский в 1919 г. эмигрировал в Австрию. Проживая там, он написал несколько обращений к украинскому советскому правительству, в которых осуждал свою контрреволюционную деятельность и просил разрешения возвратиться на Родину.

Советская власть выдала Грушевскому «охранную грамоту»:

«Совет Народных Комиссаров УССР, по ходатайству Украинской Академии Наук, предоставляет академику – Грушевскому Михаилу Сергеевичу право свободного проживания на территории УССР, не ставя в вину и не выдвигая никаких обвинений за его предыдущую политическую деятельность, а потому упомянутый академик Грушевский обыскам, арестам и преследованию не подлежит»[346].

По-видимому, эта формулировка сыграла свою роль при принятии решения об аресте академика.

В.Р. Менжинский посчитал полученную телеграмму настолько важной, что поручил заместителю председателя ОГПУ Г.Г. Ягоде в тот же день переслать ее И.В. Сталину.

Скорее всего, после доклада Сталину этой телеграммы было принято решение не принимать во внимание «охранную грамоту» Грушевского и арестовать его. 23 марта 1931 г. он был арестован. ОГПУ уже было готово сделать его лидером антисоветской организации «Украинский национальный центр», однако созрел другой план – скомпрометировать его, а затем сделать своим агентом влияния.

Ровно через месяц, 3 апреля 1931 г. В.А. Балицкий направил Г.Г. Ягоде письмо, в котором сообщил, что согласно полученному распоряжению препровождает в Москву академика М.С. Грушевского. К письму были приложены один протокол допроса и три показания Грушевского.

В коротком протоколе допроса от 28 марта 1931 г. академик признал свою принадлежность к контрреволюционной организации, в которую кроме него входили: Чечель, Христюк, Шраг, Голубович и др. Он писал: «Решительно осуждаю всякие попытки борьбы с советской властью и понимая полную абсурдность наших устремлений в этом направлении, торжественно обещаю по мере возможностей осветить все звенья указанной организации и все те темные силы, которые разными путями подготовляют вооруженную борьбу с советской властью»[347].

В своих показаниях от 30 марта 1931 г. Грушевский сообщил, что в конце марта 1924 г. он приехал в Харьков, отыскал в издательстве «Рух» Лизанивского и нашел квартиру Муковского. Там он провел совещание с «поворотцами», рассказал о заграничной ситуации: об отношениях среди украинской эмиграции, главным образом эсеров, попытке объединения пражского эсеровского центра с галицийскими радикалами, для создания сильной украинской народнической партии с целью противопоставления ее национальным демократам и др.

Благодаря поддержке чешского правительства эта группа в последнее время стала очень сильной; издательство литературного месячника под редакцией Винниченко, Шаповала на средства чешского правительства сильно подняло их престиж.

«По возвращении узнал, что они постановили ликвидировать свою эсеровскую группу, я был этим очень взволнован, так как мы много туда вложили в ее программное обоснование и надеялись, что она в конце концов получит утверждение Правительства. С другой стороны, рассказывали они о своих намерениях открыть более широкие возможности для занятия руководящих правительственных и общественных позиций, присоединившись к плану подачи декларации, которой надеялись заполучить доверие правительства, осудив свою деятельность в прошлом и обещать полную лояльность в будущем. Проект этот был заготовлен еще до моего приезда, кажется, О. Поповым, но этот текст был признан неподходящим и Чечель взял на себя составление нового текста»[348].

Об этом также шел разговор на обеде у Лизанивского, где были из Харьковских эсеров – Голубович и Петренко. Эти эсеры, недавно вышедшие из политизолятора, получили хорошие должности, были довольны условиями работы и считали лишними какие-либо специальные заявления, отрицательно оценивая такую поспешность.

После этих отдельных совещаний состоялось общее совещание обеих групп. На нем не стали касаться спорного вопроса о декларации. Предлагалось на Советской Украине организовать ячейку для всей Соборной Украины: для земель, захваченных Польшей, Румынией и Чехословакией, для украинских территорий Союза ССР включительно до Зеленого Клина, до запорожских украинских шахт. Для того чтобы создать сильную ячейку, предлагалось связаться с широкими кругами интеллигенции: учительством, кооператорами, агрономами. «Исходили из того, что большевики до сего времени не высказывали ни желания, ни способности связаться с широкими массами, с селом, не выявляя способностей в социалистическом строительстве, а масса требует руководства со стороны людей, которым они доверяют. Особенно опасной считалось возможность, что на случай интервенции, которая казалась возможной в ближайшее время, большевики могут опустошить Правобережную и Левобережную Украину, и без организованного руководства интеллигенции, страна может очутиться в ужасном положении анархии, стать жертвой оккупантов – польских панов, румынских бояр, или русских белогвардейцев. Этому должна была помешать организация украинской интеллигенции на Сов. Украине»[349].

Были определены ответственные за направления деятельности организации. Лизанивский взял на себя культурный фронт – издание массовой литературы, популяризации украинских классиков. Голубович – промышленное строительство и инженерию; Чечель – связь с учительством и другими специалистами, которых объединял Деловой Клуб. Жуковский и Христюк взяли на себя работу в кооперации. Это распределение было утверждено на совещании в доме Жуковского[350].

31 марта 1931 г. Грушевский рассказал, что в марте 1924 г. после возвращения на Украину он приехал в Харьков, чтобы представиться Наркомпросу, наладить свои академические дела и вместе с тем увидеться с венской группой эсеров, которые возвратились на Украину еще в 1922 г.

На встрече с этой группой он узнал, что «они тактическим мотивам решили закрыть свою паргорганизацию и вместо этого приступить к декларации различных общественных украинских элементов, которая должна была снискать им доверие Правительства, через осуждения прошлых расхождений с компартией высказать лояльность в будущем и открыть декларантам путь влиятельных позиций и возможность на этой почве найти сочувствующие элементы»[351].

В показаниях от 1 апреля Грушевский показал, что в сентябре 1925 г. он приехал в Харьков, там он встретился с приехавшим из-за границы Иваном Коссаком.

«Из его рассказов явствовало, что бывшие галицкие военные создали род клуба, или товарищества взаимопомощи политэмигрантов и имеющиеся в нем данные дают возможность широко ознакомиться с наличным военным галицким элементом. Этот элемент имел в глазах моих и моих товарищей большую значимость в различных направлениях.

Опыт центральной Рады и директории показал, что это единственно ценный, вышколенный и верный с национальной точки зрения военный материал. Поэтому в программе организации украинского государства мы придавали ему роль государственной гвардии, наряду с войском, организованным по территориальному принципу. Но это украинское государство являлось, как бы сказать, конечным идеалом. Тем временем могли наступить гораздо скорее и гораздо более острые моменты, которые требовали военных кадров неотложно и немедленно. Например, в случае эвакуации большевиками Правобережной, а возможно и Левобережной Украины перед наступлением надо будет иметь военные кадры, которые могли остаться в эвакуированных территориях»[352].

По словам Грушевского, советская власть считалась неустойчивой, многие надеялись если не падения, то ее перерождения. Рост НЭПа на протяжении 1923–1925 гг. давал основание думать, что в своем развитии он будет прогрессировать, в связи с этим произойдет перерождение советского правительства. В связи с этим, украинские партии должны были готовиться взять власть, собирая для этого необходимые ресурсы: промышленные, экономические, культурные и военные.

«Из практических вопросов нас интересовало размещение по военным частям тех галицких военных, которые приехали с транспортом, подыскание для Григория Коссака какой-нибудь командной должности прифронтовой галицкой границы, чтобы популярность его имени служила средством притяжения из Галиции дезертиров, которые бы пополняли военные украинские кадры, т. к. уже запасы живой силы (галицийской) Чехии и Австрии приходили к концу, исчерпывались и на следующие транспорты нельзя было уже рассчитывать.

Иван Коссак должен был просить Михаила Левицкого, недавнего полпреда в Вене, чтобы он хлопотал у Затонского, как члена военного совета о предоставлении Коссаку должности, разумеется не открывая наших намерений, связанных с планами военной организации»[353].

После 1926 г. Грушевский в Харьков не ездил и вообще не выезжал из Киева. Летом 1924 г. он попробовал проехать Днепром до Чернигова, где происходил тогда учительский съезд. Он возобновил там старые связи, но вскоре почувствовал, что эти выезды обращают на себя большое внимание, поэтому он решил вести себя более конспиративно.

Осенью 1926 г. праздновался юбилей Грушевского. На нем он выступил с большой речью – «апологией крестьянской прослойки, которая все же является главной носительницей жизни украинского народа, как нации. Крестьянство еще не потеряло своей исторической национальной роли, нет еще украинского пролетариата, необходимо дать вырасти крестьянству культурно и национально настолько, чтобы оно обеспечило национальное лицо городу, фабрике, шахте, влившись в эти рабочие ряды, заняв определенные сознательные позиции национальной культуры»[354].

«На публичном вечере, происходившем после юбилейного заседания, Чечель подчеркнул программное значение моей речи, которую, говорили они – мои идеологические ученики, считают директивой себе. Руководящей основной мыслью для всех нас, – я настаивал на этом, было сохранение крестьянства как класса, как массы. Мы считали себя ее идеологами, которые должны выполнить свой «долг» перед народом, тем более, что с дифференциацей крестьянства нам казалась почти неизбежной гибель украинского народа, как нации.

Коллективизация добровольная, путем объединения в сельскохозяйственные союзы, путем добровольного соглашения казалась нам не только возможной, но и желательной, как школа коллективизма, отбрасывание резких индивидуалистических особенностей, создание социального чувства, но общая массовая коллективизация, программа которой вставала перед нами все более значительно, пугала нас чрезвычайно»[355].

Во время свиданий с Чечелем и Черкасским в Киеве, в разговорах с киевскими кооператорами и хозяйственниками вставала картина гибели трудящегося украинского класса, который, казалось, не перенесет такой коллективистской операции и должен исчезнуть. В разговорах с Чечелем Грушевский обсуждал и просил детально обсудить с харьковскими товарищами вопрос охраны крестьянского хозяйства: чем может помочь здесь наша организация?

5 апреля 1931 г. начальник Секретно-политического отдела ОГПУ Я.С. Агранов направил Г.Г. Ягоде рапорт, в котором указал, что он переговорил с доставленным в Москву академиком М.С. Грушевским.

В разговоре он подтвердил факт существования украинской националистической организации. Свою роль в ней он определил, как роль идеолога и руководителя. Подтвердил существование в Харькове повстанческой тройки и то, что основным военным кадром организации являлась галицийская военная организация. Подтвердил то, что вся деятельность центра сводилась к консолидации националистической интеллигенции, которая была бы способна, в случае военного столкновения Советского Союза с западными государствами, или в случае падения советской власти на Украине, в результате широкого народного восстания, отстоять независимость Украины и создать сильную власть.

В 1929 г. центр якобы послал за границу Мазуренко для того, чтобы путем переговоров с зарубежными левыми украинскими кругами выяснить, возможно ли ожидать активного вмешательства капиталистических государств во внутренние дела СССР. По возвращении из-за границы тот проинформировал о готовящейся в 1930 г. военной интервенции против СССР под руководством Франции.

В дальнейшем ликвидация выступлений кулачества против сплошной коллективизации, успехи в области выполнения пятилетки заставили центр отказаться от борьбы с советской властью. Тем не менее организация продолжала существовать «по инерции», не будучи в силах прийти к определенному решению.

Грушевский заявил, что она фактически ликвидирована, ее участники понесли заслуженное поражение и это должно остаться «внутренним семейным делом». Полагал, что факт раскрытия и ликвидации этой организации не следовало придавать широкой международной огласке.

Считал, что лучшим выходом было бы его личное обращение к ряду украинских деятелей за рубежом, в котором он предлагал дать анализ причин, которые привели к необходимости отказа от продолжения этой борьбы. В этих письмах Грушевский предлагал указать на то, «что коллективизация сельского хозяйства и ликвидация кулачества не только не означают гибели украинской культуры, но, наоборот, приводят и приведут к невиданному расцвету этой культуры, росту благосостояния широчайших народных масс; что успехи в деле выполнения пятилетки совершенно преобразовывают страну, поднимая ее на небывалый уровень экономического развития и т. д.»[356].

В заключение беседы Грушевский заверил, что сделает все для того, чтобы ликвидировать контрреволюционные организации на Украине, что готов дать отпор всяким попыткам возрождения антисоветского националистического движения на Украине.

После еще одного разговора с заместителем председателя ОГПУ С.А. Мессингом Грушевский был освобожден.

6 апреля 1931 г. рапорт Я.С. Агранова о состоявшейся беседе с Грушевским Г.Г. Ягода направил И.В. Сталину.

Совершенно очевидно, что направление Грушевского в Москву и беседа с ним были инициированы Сталиным, академик был ему нужен. Скорее всего, с целью дальнейшего его использования для противоборства с националистическим движением на Украине и для влияния на ряд украинских деятелей за рубежом.

Это подтверждает и дальнейший интерес вождя к этой персоне, вся информация о нем направлялась вождю.

16 апреля 1931 г. Ягода направил Сталину запись разговора Я.С. Агранова с М.С. Грушевским, состоявшегося 15 апреля. Одновременно он информировал, что академику при выезде из Харькова в Москву было известно о том, что он будет освобожден. Состоявшаяся 4 апреля беседа не носила характера допроса, тем не менее Грушевский подтвердил свои показания, данные в ГПУ Украины. Эти показания он подтвердил перед своим освобождением и С.А. Мессингу.

Однако, согласно представленной записи разговора, показания Грушевского несколько поменялись. 15 апреля Я.С. Агранов вызвал М.С. Грушевского для переговоров по вопросу его обращений к ряду деятелей украинского национал-демократического движения за рубежом. В беседе на вопрос о характере его связи с галицийской военной организацией, входившей в состав «Украинского национального центра», Грушевский заявил, что его показания являются преувеличенными. В частности, неверными являются следующие моменты:

«1) показания об имевших место в Харькове в 1924 и последующих годах политических совещаниях двух группировок украинских эсеров – а) группировки Лизинивского, Голубовича, Петренко и др., не покидавшей Украины, и б) реэмигрантской группировки Чечеля, Жуковского, Шрага и др. По словам Ггушевского, на таких совещаниях он не присутствовал и о них ему ничего не известно.

2) Показание о повстанчестве и существовании повстанческой тройки украинского центра. Никакой повстанческой организации, возглавлявшейся близкими к нему, Грушевскому, кругами, не существовало и никаких повстанческих тенденций в среде его политических друзей не было.

3) Неверно также показание о командировании за границу в 1929 г. Мазуренко и свидании последнего в Париже с Винниченко. Мазуренко действительно ездил за границу, но без какого бы то ни было санкционирования этой поездки Грушевским и его друзьями и без всяких поручений политического или иного характера. О характере этой поездки и переговорах Мазуренко с Винниченко Грушевский узнал из показания самого Мазуренко, данного последним в ГПУ Украины»[357].

На вопрос о том, что его побудило дать такие показания, которые зафиксированы в протоколах допросов, Грушевский расплакался и заявил: «Мне трудно говорить об этом. Я не принадлежу к породе героев, я не выдержал 9-часового ночного допроса. Я старик, силы мои давно надорваны. В тюрьму я был заключен, находясь в гриппозном состоянии. Не выдержал резкого натиска следователей. Никакого физического воздействия ко мне не было применено. Но мне был предъявлен целый ряд томов, где чуть ли не на каждой странице фигурировала моя фамилия. Меня убеждали в том, что я, как идейный вождь всего движения, должен взять на себя ответственность за контрреволюционную деятельность организации в целом и действия отдельных ее руководителей и подтвердить данные ими показания, что безусловно приведет к смягчению участи всех привлеченных по этому делу лиц. В состоянии полной безвыходности и отчаяния я согласился подтвердить показания Мазуренко, Чечеля, гр. Коссака и др. Мне предъявили целый ряд протоколов и дали прочесть выдержки из них»[358].

Далее Грушевский сказал, что, по его мнению, эти показания, возможно, даны по тем же мотивам, которыми руководствовался и он, а именно, убеждением в том, что дачей нужных следствию показаний они облегчат судьбу всех привлеченных по делу лиц.

На вопрос о том, почему в день своего приезда в Москву он подтвердил все данные им в Харькове показания, Грушевский ответил, что сделал это по инерции, находясь в подавленном состоянии, вызванном его арестом и следственным производством. У него не хватило решимости отказаться от данных им преувеличенных показаний.

Он заявил также, что при первом же допросе в Харькове дал показания о том, что встречался на Украине с целым рядом своих политических друзей, что между ними часто велись беседы на политические темы, где проявлялось резко отрицательное отношение к ряду основных моментов политики советской власти. В особенности это касалось проведения сплошной коллективизации и ликвидации кулачества, как класса, в чем усматривалась угроза существованию украинской национальной культуры.

«Грушевский далее говорил о том, что вообще никакой антисоветской агрессии ни он, ни его единомышленники не проявляли и никаких планов активной борьбы с соввластью они не строили. Еще в недавние годы он смотрел на Советский Союз, как на зарю обновляющегося мира. Но он, сохранивший еще старые народнические традиции, испугался колхозного движения и решительного социалистического наступления соввласти в деревне. Политические колебания среди «ленивых кругов украинской интеллигенции», кроме того, получили сильный толчок в результате широких репрессий против украинских националистов, имевших место в связи с процессом СВУ (Союза Освобождения Украины) в 1930 г. Победоносный ход выполнения пятилетки и урок, полученный теперь им и его друзьями, окончательно убедили его в необходимости решительно изменить свои политические позиции и стать на путь поддержки соввласти в деле осуществления грандиозных планов социалистического строительства»[359].

В разговоре с Аграновым Грушевский сказал, что через пять дней планирует принести проекты писем к украинским деятелям, находящимся в эмиграции, и некоторым чехословацким ученым.

Он также рассказал, что посетил Ф.М. Конара (члена ВКП(б), которого знал еще по Львову, в дореволюционные годы. Об этой встрече 13 апреля Конар сам доложил Агранову по телефону, он рассказал, что Грушевский считает, что в его деле есть преувеличения, которые, по мнению академика, возможно, объяснялись польской провокацией. Конар предложил академика приструнить, чтобы он о своем деле никому ничего лишнего не болтал.

Агранов проинформировал Сталина, что Грушевский несколько раз был на квартире у своего родственника Ломова[360] и посещал члена Коллегии Наркомзема СССР Цилько. Разъезжал по городу на машине Наркомзема[361].

Примерно в это же время (даты написания в письме нет) Грушевский написал личное письмо Сталину, которое 17 апреля 1931 г. по поручению генерального секретаря было направлено членам и кандидатам в члены Политбюро ЦК ВКП(б) и секретарям ЦК Бауману и Постышеву.

Письмо было следующего содержания:

«Генеральному секретарю компартии

тов. Сталину.

Обстоятельства моей жизни сложились так, что я издавна, в течение почти всей моей деятельности, был звеном, связующим Галицию с Украинской жизнью. Двадцать лет 1894–1914 я был профессором университета во Львове, и думаю, что мне удалось кое-что сделать в смысле эмансипации галицкой жизни от польского влияния и ориентирования ее на жизнь украинскую. Когда я в 1924 году возвратился в Советскую Украину, естественно, что моя деятельность снова стала развиваться в этом направлении. Ставя своей задачей посильное участие в развитии украинской национальной культуры в рамках советского строительства, я привлекал к участию в научных организациях и изданиях, которые вел здесь (журнал «Украина» и другие), своих старых галицких учеников и сотрудников, и всяких других культурных и научных работников Зап. Украины. Старался развивать среди них доверие и тяготение к национальной украинской работе, нараставшей на Советской Украине, – в противодействие усилиям Пилсудчиков, старавшихся внушать Украинскому обществу, что свои надежды Зап. Украинцы должны вложить на Польшу. Образовалось, благодаря этому, течение в сторону Советской Украины, заметно проявлявшее себя в литературе, в прессе, в общественной жизни Галиции – несмотря на яростную оппозицию официальной прессы, и имело все перспективы развития. Я жил надеждой, что Советский Союз освободит Западно-Украинские земли от польского владычества и объединит их в Союзе, и Западно-украинские и Белорусские земли послужат мостами в распространении советского строя в Центральной Европе и на Балканах.

Но за последнее время у меня явились большие опасения в этом отношении. Моя деятельность в указанном направлении стала встречать различные препятствия, а месяц тому назад – я в ряду других деятелей из украинцев и галичан был привлечен к ответственности за участие в контрреволюционной деятельности «Украинского Центра». Сейчас я отпущен, с условием не ездить некоторое время на Украину. Беспрекословно принимаю это ограничение – тем более, что сам уже раньше счел благоразумным выехать в продолжительную командировку в Москву, чтобы заняться исключительно личною научною работою. Но опасаюсь за общие политические последствии дела. На мой взгляд, уже процесс СВУ («Союза Освобождения Украины») – нарисованная им картина широкой организации правых украин. элементов против советского строя, и репрессии, постигшие в связи с этим украинскую интеллигенцию, самым неприятным способом усилили позиции Пилсудчиков в Зап. Украине и повлияли на тягу в сторону Польши, обозначавшуюся в разных слоях населения Галиции в конце прошлого года – образование новой правительственной партии с митрополитом Шептицким во главе, и под. Если нынешнему делу «Украинского центра» будут приданы широкие размеры, сообщена будет широкая огласка как большой и опасной организации левых, социалистических украинских элементов против советского строя, и оно повлечет за собой репрессии против украинцев и эмигрантов галичан, я боюсь, что всякое преувеличение в этом направлении даст новые, еще большие и совершенно нежелательные поводы для агитации против национальной политики Союза – поводы говорить о переменах в этой политике, неблагоприятном для украинцев курсе ее и под. Освобождение Западной Украины из-под господства польских и румынских феодалов неизбежно должно проходить в формах национального украинского движения, и требует от союза благоприятной и бережной политики национальной. Между тем я замечаю уклоны опорочить местные галицкие организации и отдельных деятелей, определенно работающих в интересах влияния Союза и подвергающихся поэтому ожесточенной травле со стороны угодовцев-пилсудчиков. Эти опасения за успехи Советского Союза в прифронтовой Западно-украинской полосе, – боязнь, чтобы Польша не заработала на этом, заставляет меня обратиться к Вам с настоящим письмом, в самых общих чертах, чтобы, не отнимая у Вас времени, привлечь Ваше внимание к этому важному политическому моменту.

Михаил Грушевский»[362].

На пленуме ЦК ВКП(б), проходившем 28–31 октября 1931 г., Г.И. Ломов встретился с бывшим председателем ГПУ УССР В.А. Балицким, которого к тому времени повысили до заместителя председателя ОГПУ. В состоявшейся беседе Ломов рассказал ему о тому, что к нему заходил его родственник академик Грушевский и сообщил, что хочет послать еще одно письмо Сталину, черновик письма без своей подписи он оставил Ломову на предварительный просмотр. Ломов внимательно письмо не читал, только бегло с ним ознакомился. По просьбе Балицкого 31 октября Ломов передал ему тот черновик письма.

4 ноября 1931 г. Балицкий сообщил Сталину о письме Грушевского, в котором академик сообщал, что при его допросах следователем были допущены «резкие выражения, угрозы и другие способы психического воздействия».

По мнению Балицкого, все письмо наполнено лживыми инсинуациями против ОГПУ. Лживость, по его мнению, была очевидна потому, что ГПУ Украины, арестовывая академика, знало, что он является видным ученым, известной «национальной» фигурой на Украине, и поэтому для него были созданы исключительные условия содержания. «Грушевскому после ареста был направлен врач, Грушевский потребовал диетическое питание, которое и было ему предоставлено, Грушевский потребовал теплую ванну, которая и была дана, допрашивался он не более 3–4 часов в день и вообще находился под арестом только 6 дней».

Самому Балицкому он наговорил много комплиментов о корректном и внимательном отношении к нему со стороны ГПУ. Позже подтвердил все свои показания Агранову и Мессингу.

Затем, через 2 недели, частично отказался от ранее данных показаний, признав при этом свою антисоветскую деятельность, не жалуясь на какое-либо воздействие при допросах. То же самое он подтвердил в письме от 17 апреля, не заявляя, что показания его были вынужденными.

Спустя 5 месяцев на приеме у Акулова в присутствии Агранова отказался от своих показаний.

По прошествии 6½ месяца, вероятно, посоветовавшись с рядом близких ему лиц и найдя для себя ситуацию подходящей и выгодной, решил составить новое письмо.

Получив письмо от Ломова, Балицкий попросил его оставить у себя для расследования. Ломов вначале настаивал на возвращении документа, но затем согласился, попросив только не говорить Грушевскому, что черновик письма он передал Балицкому.

Одновременно со своим письмом Балицкий направил Сталину черновик письма Грушевского без предварительного расследования потому, что вызов академика в ОГПУ и его допрос, по мнению зампреда, мог дать основание для новой инсинуации об угрозах и запугиваниях, тем более, что прилагаемый черновик письма был дан Ломову на предварительный просмотр[363].

В приложенном рукописном черновике письма на имя Сталина[364] академик писал:

«Ввиду того, что показания мои, данные в ОГПУ перед Н.А. Акуловым и Я.С. Аграновым, не были зафиксированы и за краткостью времени не могли быть исчерпывающими, считаю своим долгом сформулировать наиболее существенное следующим образом.

Когда следователь Харьковского ГПУ вызвал меня на допрос и объявил мне, что я обвиняюсь в том, что руководил контрреволюционной организацией, в которой принимали участие Н. Чечень, Ив. Лызанивский, В. Голубович и др. лица, был руководителем украинской военной организации (УВО) и пр., – я заявил, как это и было в самом деле: что я состоял в дружеских отношениях с некоторыми из названных следователем лиц и при встречах обменивался с ними мыслями о современном положении политическом и экономическом, но организации между нами не было, и я никакими контрреволюционными действиями не занимался, наоборот, был того убеждения, что моя работа на национально-культурном участке полезна для социалистического строительства СССР, и относительно названных лиц совершенно убежден, что они были в отношении СССР совершенно лояльны. Относительно же УВО не имею никаких представлений, хотя с гр. Коссаком – названным мне в качестве одного из его участников – я знаком, а с покойным братом его Иваном поддерживал дружеские отношения, но ничего от них об УВО никогда не слышал.

Следователь отверг эти мои показания, он не позволил мне их записать, вырывал бумагу из рук, рвал листы, если я писал не то, что он хотел, употребляя резкие выражения, угрозы и другие способы психического воздействия, он настаивал, чтобы я повинился во всем, в чем меня, дескать, изобличают показания других привлеченных, – их целая куча, и они единогласно указывают на меня как на руководителя. Если я подтвержу их и принесу чистосердечное покаяние, это облегчит участь всех привлеченных и мою, в противном случае будут арестованы все близкие мне лица, будут произведены десятки повальных обысков, разорены десятки квартир, взорваны полы и стены, близкие мне лица будут сосланы в концентрационные лагери, где их расстреляют при первом замешательстве в стране, и я стану предметом проклятий у всех моих близких и т. д. А в том, чтобы повиниться и капитулировать перед рабоче-крестьянской властью, нет ничего унизительного и т. д. Я долго не поддавался, – я доказывал, что ложные показания с моей стороны не принесут никому пользы. Я выяснил, что перед возвращением в Советский Союз я тщательно взвесил положение, ликвидировал всяческую политическую работу, всякие сношения со II Интернационалом – из которого вышел с моими тогдашними товарищами по организации; прервал отношения с эмигрантскими группами, враждебными СССР, и с тех пор вел исключительно культурно-национальную научную работу, ориентируясь на установки социалистического строительства СССР, и старался втянуть и заграничные, западно-украинские научные силы в эту организацию, привлечь к научной работе, развивавшейся в советских учреждениях в этом направлении. Но следователь встречал эти мои заявления насмешками и издевательствами, как увертки и ложь – если бы действительно такова была моя деятельность, то я заслуживал бы награды, а не аресты – посмеивался он; он читал мне отрывки показаний моих знакомых, которые, дескать, во всем повинились и выдают меня с головою; когда я пробовал заметить, что эти показания, которые он мне цитирует, не соответствуют действительности, он разражался криками и угрозами; я домогался очной ставки – следователь отвечал: «мы очных ставок не даем». В конце концов я понял положение так, что следователю поручено получить от меня сознания, которые дискредитировали бы меня политически и морально, и он не остановится не перед чем, чтобы добыть их от меня, а я очевидно не вынесу этих воздействий, о которых приходилось столько слышать ранее, а теперь это начинает и подтверждаться на моем собственном опыте. Я чувствовал себя совершенно разбитым физически и нравственно. Еще перед арестом мне пришлось пережить тяжелые потрясения, когда я увидел, как в процессе т. н. самокритики даются совершенно невероятные толкования моей научной деятельности шаги – как упоминание о смерти Галицкого археографа Томашивского, сделанное мною в заседании Киевской археографической комиссии, используются как политические выступления в совершенно несвойственном мне направлении – польско-угодовом, уже тогда я почувствовал себя человеком обреченным, видя, как совершенно превратно освещается моя деятельность. А физически я был совершенно болен: меня арестовали во время гриппа, в Харькове в результате горячей ванны и прогулки под снежной слякотью, ночевке в следовательской камере и т. д. я еще более разболелся, получил воспаление голосовых связок горла, воспаление легких. И так я действительно в результате этого допроса, продолжавшегося с 7 час. вечера и до 4 час. ночи, не выдержал примененных ко мне психологических воздействий. Следователь показывал мне собственноручные показания моих знакомых – я, будучи полуслепым, не мог ни убедиться в подлинности ни отрицать подлинности этих писаний, показываемых мне издалека, мельком. Он писал на моих глазах представление об аресте близких мне лиц и после долгих и напрасных усилий и просьб, чтобы мне дана была возможность написать показания, соответствующие их действительности, согласился – как мне предлагал сначала следователь – «присоединиться» к показанию таких лиц как Лизанивский, Чечель и Чернаский, с которыми я поддерживал приятельские отношения. Но тут следователь уже переменил свои требования: он отказывался принять такое заявление, а написал мне образец и требовал, чтобы я написал сознание по этому образцу, что я участвовал в контрреволюционной организации с такими-то лицами и обещаю в подробности изложить эту деятельность. Я долго настаивал на том, что не могу признать того чего не было, но следователь добивался своего; я чувствовал себя совершенно беспомощным перед перспективами, которые он рисовал на случай моей непокорности. Я совершенно изнемогал, до такой степени, что рука мне отказывалась служить, и я в конце концов написал это заявление и был отпущен в камеру.

Но это не был конец моих страданий. Следователь не удовлетворился полученным от меня признанием, что я был участником контрреволюционной организации, он требовал, чтобы я подробнейшим образом изложил планы, действия, организацию – которой не было, по моему убеждению; он настаивал, что я как руководитель должен больше знать и должен вспомнить показания остальных участников; но когда я просил по крайней мере ознакомить меня с этими показаниями – он отказывал мне в этом. Отправляя в камеру, он дал мне бумаги и велел описать подробнейшим образом все что ему было нужно. Но то, что я написал, не удовлетворяло его, он рвал и выбрасывал в корзину. (Порвал и выбросил также письмо, которое я просил послать председателю Совнаркома т. Чубарю – просьбу дать мне свидание, чтобы я мог объяснить ему положение.) Грозил отправить из комендатуры в тюрьму и оставить там без допросов и без движения дела. Я, наконец, просил сделать это и оставить меня в покое, не заставляя выдумывать того, чего не было, тогда он перешел к другим угрозам в вышеуказанном духе. Он попробовал меня оставить на ночь в следственной камере, посадя в ней часового, чтобы я писал в ней показания, но так как в результате я только окончательно простудился и потерял совсем голос, он отослал меня в камеру и посадил вместе со мною арестованного по другому делу, который опытом других процессов доказывал мне необходимость исполнять беспрекословно требования следователя, давать показания, каких он требует, но доказывал с своей стороны, что я должен писать, и постоянно напоминал, чтобы я не терял времени и писал показания. Его рассказы подтвердили те впечатления, которые у меня составились еще до ареста: если требуются известные показания, нечего отказываться – это только ухудшит дело. В конце концов вместо того, что я писал, и что следователь браковал, он продиктовал мне показание относительно организации, ее программы – которой никогда не было, но которую, по его утверждению, я написал, и т. д. Его особенно интересовали вопросы об уставе и плане «Соборной Украины до Тихого Океана», об организации военных сил, об организации восстаний, о финансовых разветвлениях организации и их деятельности в сфере экономической, политической и культурной, сношениях с заграничными державами, и требовал, чтобы я как можно более приносил ему показаний, повторяя свои угрозы, он указывал, например, СВУ (Ефремова и др.), и настаивал, чтобы я выдал протоколы, статуты, переписку, грозя в противном случае обысками, взломами, ссылками и пр. Так прошла неделя, пока т. Балицкий, учинив мне передопрос, отправил меня в Москву. На этом передопросе, перед т. Балицким, и в Москве перед т. Аграновым и Мессингом не решался отступить от того, что показывал следователю, и в духе его указаний давал ответы, потому что предполагал, что следователь действовал соответственно данным ему инструкциям, и если я отступаю от того что я подписывал, меня отправят на доследование, и история начнется снова. Сопоставляя все происшедшее со мною за последнее время с тем, что мне довилось слышать раньше, во время процесса СВУ, – что мне предстоит участь Ефремова, если я не покорюсь совершенно («поставить Грушевского на колена» – так это тогда формулировалось), я думаю, что это то что было нужно – чтобы я принял на себя вину в контрреволюционной деятельности; для этого собирались показания против меня, и после моего сознания это было уже не нужно, и привлеченные будут освобождены.

Но из того, что мне довелось услышать после освобождения (очень немногого, впрочем, потому что я больше лежал больной), мне пришлось заключить, что многое из сказанного мне следователем не соответствовало действительности, мои харьковские показания, по-видимому, не облегчили положения привлеченных, следствие продолжалось и т. Агранов – относящийся ко мне совершенно корректно и не применявший мер психического воздействия – принимал мои харьковские показания всерьез, – я очень затревожился и пришел к убеждению, что напрасно пошел по дороге, которую мне указал харьковский следователь. Через 2 недели после своего освобождения я решился сказать т. Агранову, что мои харьковские показания были вынуждены и не соответствуют действительности. Я старался увидеть также т. Менжинского и изложить ему это, но мне не удалось. Только 1 сентября я имел возможность рассказать обстоятельства дела т. Акулову в присутствии т. Агранова – поскольку это позволило время. В дополнение и подтверждение сказанного мною тогда устно и изложенного мною я заявляю со всей искренностью:

Я не принимал участия ни в каких контрреволюционных организациях, в особенности со времени возвращения моего на Украину (в 1924 г.) и не думаю, чтобы среди лиц мне близких какие-либо контрреволюционные организации существовали. Между мною и этими лицами не было никаких совещаний, направленных против советской власти, на ее ослабление или дискредитирование.

Я был все время решительным противником интервенций или заграничных давлений на СССР в какой бы то ни было форме, и те люди, с которыми я поддерживал личные, близкие отношения – также. Со времени своего возвращения я не имел никаких политических сношений с заграницей, никому не давал политических поручений (в частности о поездках В. Мазурсина – кого он там видел, с кем говорил и т. д., я узнал только из показаний М-на, которые мне читал следователь, потому, что сношения у меня с М-ном были чисто личные, а не политические).

Никогда у меня не было с кем-либо разговоров об организации восстаний или об организации военных сил, вообще ни о каких действиях или выступлениях против советской власти. Если порой что-либо смущало или огорчало меня в практике ее, я не допускал и мысли о сопротивлении или противодействии, ввиду огромного значения ее задач, и уверен в том же относительно близких мне людей, с которыми я поддерживал близкие личные отношения.

Мои сношения с родными лицами в СССР и заграничными не имели никаких враждебных СССР целей, а исключительно научные и культурно-национальные интересы (научных исследований и изданий, развития украинской культуры), которые, по моему убеждению, соответствовали национальной программе и социалистическому строительству СССР.

Я не имел и по нынешний день не имею никакого представления об Украинской военной организации в пределах СССР, находясь за границей еще, я интересовался переходом на службу СССР гр. Коссака, как ученого специалиста, преданного задачам СССР, и позже поддерживал с ним личные отношения, но никогда не слышал от него враждебного СССР.

Все что я показывал о каких-либо попытках самостоятельной политической или культурной работы – моей лично и совместно с моими знакомыми, я показывал вынуждено и неверно, в вышеописанном убеждении, что от меня нужно покаяние в контрреволюционной деятельности независимо от того, вел я ее или нет, и это было причиною ареста моего и моих знакомых. Я прошу считать их недействительными – чтобы советская власть не находилась в заблуждении относительно действительного настроения украинских культурных работников, не предполагала измены или недоброжелательства там, где его не было, а было наоборот желание посильно служить социалистическому строительству СССР – специально на культурно-национальном участке»[365].

Черновик этого письма так и остался черновиком, сведений о том, что Грушевский позже послал отредактированный текст Сталину – нет. Не ведал академик и того, что Сталин прочел черновик его письма.

Так как следствие по «Трудовой Крестьянской партии» закончилось, необходимо было решить вопрос и в отношении филиала этой организации – т. н. «Украинского народного центра». В связи с этим, зампред ОГПУ И.А. Акулов попросил включить этот вопрос в повестку заседания Политбюро на 28 января, так как на предыдущем заседании он не был доложен, а в данном случае требовалось закрытое заседание[366]. Что решалось на этом закрытом заседании, можно только догадываться.

28 января 1932 г. на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) рассматривались вопросы ОГПУ. И если по делу «Трудовой Крестьянской партии» предлагалось выше 8 лет не давать, то участников филиала «ТКП» на Украине «Украинский народный центр» предлагалось «судить как контрреволюционную организацию, выше 6 лет не давать, несколько человек, в том числе Грушевского, а также и коммунистов освободить от приговора»[367]. Таким образом, этим решением была поставлена точка в рассматриваемом деле.

После принятого решения Грушевский жил в Москве. В 1934 г. скоропостижно скончался в Кисловодске, где находился на лечении.

Необходимо отметить, что дело «Селянской партии» рассматривалось первоначально как филиал ЦК «Трудовой Крестьянской партии». Затем органы ГПУ Украины трансформировали его в «Украинский народный центр» под руководством академика М.С. Грушевского.

На примере сумской ячейки «Трудовой Крестьянской партии» рассмотрим, как проходило следствие по делу «ТКП» в других округах Украины.

9 апреля 1931 г. начальник Сумского оперативного сектора ГПУ УССР В.Я. Левоцкий утвердил обвинительный приговор по делу сумской ячейки «Трудовой Крестьянской партии», которая была раскрыта и ликвидирована на территории округа.

Ячейка ставила своей целью противостоять мероприятиям советской власти по реконструкции сельского хозяйства на социалистических началах планового крупного совхозного и колхозного строительства. Эти мероприятия проводились путем антисоветской агитации среди крестьянства, против успешного проведения в округе коллективизации. Каждый член организации, прикрываясь личиной советского агронома, проводил укрепление кулака на селе и совершенно не уделял никакого внимания колхозному сектору. Деятельностью контрреволюционной организации в округе руководила центральная группа «ТКП» в гор. Харькове в лице – Доленко, Короткова, Центиловича, Резникова, Маньковского и др.

Всего в сумской ячейке было 15 человек[368].

Арестованные, солидаризуясь по своим политическим взглядам со взглядами теоретиков неонародничества – Кондратьевым, Чаяновым и др., нашли возможным на практике применять свои взгляды, организовывавшись в Всеукраинское агрономическое общество, которое являлось зачатком «ТКП» на Украине. Установки, полученные Лазаренко от руководителей Всеукраинской контрреволюционной организации, сводились к тому, чтобы через объединение агрономов создавать ячейки «ТКП».

В ходе следствия было установлено, что с введением НЭПА в гор. Харькове группой агрономов, было организовано Всеукраинское агрономическое общество (ВАО). В 1922 г. одному из агрономов гор. Сумы – Лазоренко было поручено организовать отделение ВАО и использовать свое положение для работы в интересах мелкокапиталистических слоев населения. После двухмесячной подготовительной работы по вербовке членов ВАО состоялось собрание в помещении Общества семеноводства, которое легально оформило существование отделения. Состав организации насчитывал до 30 человек. Отделение ВАО объединило земельных и кооперативных агрономических работников.

Первоначально, по сведениям ОГПУ, ячейка ставила своей целью вредительство в сельском хозяйстве по отдельным отраслям. Эти акты должны были быть направлены к срыву мероприятий советской власти в области проведения землеустройства и коллективизации. Подобного рода установки получили члены ячейки. Так, на опытной станции Фомичевым была создана контрреволюционная вредительская ячейка.

Лазоренко были также завербованы агрономы, работающие в земотделе и ведавшие соответствующими отделами и отраслями сельского хозяйства: агроном по коллективизации Мартынов, агроном по луговодству Седлецкий, районный агроном Сумского района Белоусов, районный агроном Краснопольского района Сазонов, которым были даны соответствующие установки.

ВАО являлась организацией, которая подготавливала условия для перерождения диктатуры пролетариата на «демократический строй». С 1923 г. контрреволюционная организация стала углублять свою деятельность, однако в 1925 г. по установкам руководителей центральной группы ВАО как самостоятельная организация ликвидируется, но контрреволюционная деятельности не прекращается. Сумская ячейка, уже под названием «ТКП», получила установки об углублении работы среди крестьянства, которых необходимо было вовлекать в контрреволюционные ячейки. Ставился вопрос о продолжении вредительства в сельском хозяйстве, на укрепление кулацкого хозяйства. В конце 1926 – начале 1927 г. перед Лазоренко и Бражником ставился вопрос об организации политической партии.

С 1922 г. и до момента ликвидации в организацию было вовлечено 47 человек, из них 38 специалистов агрономов и 9 кулаков. Несмотря на то, что ячейка насчитывала 38 специалистов, фактически контрреволюционную работу по вербовке, связям сознательно проводил основной руководящий состав в лице: Лазоренко, Бражника, Седлецкого, Селегенева, Крамарева, Мартынова, Сазонова, Сильвестровой, Моцкового, Калитаева и Пушкарева. Остальные хотя и проводили вредительского характера работу, но не знали о существовании организации, скрывавшейся под флагом ВАО.

По социальному положению большинство членов контрреволюционной организации являлись старыми земскими агрономами – специалистами, выходцами из кулаков и мелкопомещичьих семейств. Основная их часть по своим убеждениям относилась к неонародникам и являлась выразителем мелкокапиталистических тенденций. Всего в ядро контрреволюционной организации входило 15 человек.

При оформлении новой политической партии «ТКП» о последней информировал Лазаренко и Бражника один из руководителей центральной группы Коротков. В основном связи Сумской контрреволюционной организации осуществлялись посредством личных встреч в гор. Сумы Центиловича, Доленко, Короткова. Кроме того, Фомичев выезжая в Харьков, и там связывался с руководителями центральной группы[369].

Сумской оперативный сектор ГПУ УССР на основании полученных данных посчитал возможным привлечь к ответственности:

1. Лазоренко Алексея Петровича;

2. Фомичева Ивана Митрофановича;

3. Селегенева Константина Александровича;

4. Седлецкого Алексея Алексеевича;

5. Белоусова Дмитрия Павловича;

6. Бражника Петро Андреевича;

7. Крамарева Ивана Арестовича;

8. Мартынова Григория Михайловича;

9. Сазонова Александра Тимофеевича;

10. Сильвестрову Анастасию Григорьевну;

11. Куксенко Гордея Ивановича;

12. Лукаша Ивана Иосифовича.

Так, А.П. Лазоренко обвинялся в том, что в 1920 году в г. Сумы организовал ячейку «ТКП», занимался вербовкой в ее ряды новых членов. По заданию Центральной группы «ТКП» укреплял антисоветскими кадрами земельные органы округа. С 1922 по 1930 г. организовывал и проводил лично и через других членов организации вредительские акты в сельском хозяйстве, «а именно, по Сумсахару ведение хозяйства совхозов по типу помещичьих без применения механизации, неиспользование под посевы всей пахотной земли, проведение мероприятий к улучшению посевов отдельных культур и сортов для местного населения, отсутствие мероприятий по организации племенных рассадников, молочных ферм, и других питомников, отсутствие обслуживания колхозов и индивидуальных крестьянских хозяйств»[370]. По опытной станции давал Фомичеву и Бражнику при составлении программ ориентировку на помещичьи и кулацкие хозяйства, задания по закладке коллективных опытов в кулацких хозяйствах. По Кооперативному союзу – давал задания о выдаче сельскохозяйственных машин в долгосрочный кредит кулацким хозяйствам. По агрошколе – через директора Агрошколы, подбирать учеников из кулацкой среды. По товариществу семеноводов проводил в практической работе политику укрепления кулака, подготавливая его как базу для развития повстанческих ячеек. Через Лукьянова проводил насаждение повстанческих ячеек по линии Буряковой кооперации.

И.М. Фомичев обвинялся в том, что в 1922 г. вступил в контрреволюционную организацию, куда впоследствии завербовал сотрудников Сумской опытной станции: А.Г. Сильвестрову, П.А. Бражника, Л.А. Тверетинову и Ершова. Будучи противником реконструкции сельского хозяйства на социалистических основах, передавал свои взгляды районным агрономам и др.

Арестованные по делу «ТКП» содержались под стражей в Сумском ДОПРе, вещественных документов по делу не имелось[371].

9 апреля 1931 г. прокурор Сумского оперативного сектора ГПУ УССР Семенов, рассмотрев материалы по обвинению этих лиц, признал, что предварительное следствие проведено с достаточной полнотой и не требует дополнений. Материалы следствия имели основания для рассмотрения дела в суде, поэтому обвинительный приговор был им утвержден.

Согласно выписке из протокола судебного заседания Коллегии ОГПУ СССР по делу украинского филиала «Трудовой Крестьянской партии» от 12 сентября 1931 г., А.П. Лазоренко был заключен в концлагерь на 10 лет; К.А. Селегенев – на 5 лет; И.М. Фомичев приговорен к заключению в концлагерь на 5 лет, с заменой высылкой в Сибирь на тот же срок; П.А. Бражник приговорен к заключению в концлагерь на 5 лет, с заменой высылкой в Северный край, на тот же срок; А.А. Седлецкий, И.А. Крамарев, Г.И. Куксенко приговорены к заключению в концлагерь на 5 лет, с заменой высылкой в Казахстан на три года; А.Т. Сазонов приговорен к высылке на Урал, на 3 года; А.Г. Сильвестрова – к высылке в гор. Уфу на 3 года[372].

Судебная тройка при Коллегии ГПУ УССР 14 июля 1931 г. пересмотрела вынесенный приговор Д.П. Белоусову и заменила ему 3 года концлагеря на условное осуждение и освободила его из-под стражи. Г.М. Мартынова освободили из-под стражи, дело прекратили и сдали в архив[373].

5 июля 1931 г. председателем ГПУ УССР В.А. Балицким[374] было утверждено обвинительное заключения по делу украинского филиала контрреволюционной организации «Трудовая Крестьянская партия».

В обвинительном заключении отмечалось, что в середине 1930 г. ОГПУ СССР раскрыл контрреволюционную организацию под названием «Трудовая Крестьянская партия», во главе которой стоял Центральный комитет в составе Н.Д. Кондратьева, Л.Н. Юровского, Н.П. Макарова, А.В. Чаянова и др. Ставя своей задачей объединение контрреволюционных элементов из специалистов сельского хозяйства и кулачества для подготовки вооруженного восстания против советской власти, «ТКП» имела в Москве Центральный комитет, ряд ячеек в советских учреждениях, областные ячейки, разветвляющиеся в свою очередь на низовые.

В 1930–1931 г. органами ГПУ УССР был раскрыт связанный с центром в Москве украинский филиал «ТКП», со своим центром в гор. Харькове, состоявшим из ряда окружных ячеек, опиравшихся на сельские кулацко-повстанческие ячейки. Актив украинского филиала состоял преимущественно из агрономов и кулаков. Он объединял вокруг себя контрреволюционные элементы специалистов сельского хозяйства, при помощи которых в селах закладывались местные ячейки.

Организация возникла в основном из остатков «Всеукраинского агрономического общества», закрытого в 1925 г. Ячейки «ТПК» на Украине в первые годы существования советской власти, в 1925–1927 гг., были заняты контрреволюционной вредительской работой, направленной к экономическому росту и укреплению кулачества. Они стремились к тому, чтобы затормозить и сделать невозможным переход к социалистической реконструкции сельского хозяйства. В дальнейшем украинский филиал «ТКП» приступил к подготовке выступления против советской власти. «ТКП» проводила в 1928–1929 гг. систематическую работу по мобилизации кулацких повстанческих сил и их объединению. Моментом такого восстания, должно было послужить начало интервенции, предполагавшейся весной этого года.

Наиболее мощными и оформившимися были ячейки 17 округов – Днепропетровского, Запорожского, Полтавского, Сумского, Тульчинского, Каменец-Подольского, Изюмского, Луганского и др. Из сельских 9 – Васильевского, Покровского, Жеребецкого и др.

По делу центральной группы «Трудовой Крестьянской партии» были привлечены: Коротков Иван Павлович, Доленко Илья Ильич, оба были осуждены Чрезвычайным Верховным судом УССР к 8 годам лишения свободы, за то, что являлись организаторами «ТКП» на Украине и руководили этим филиалом в течение ряда лет. Проводили систематические вербовки новых членов «ТКП» и организовывали из них ячейки на Украине и др.

Дидусенко Андрей Федотович, осужден к 3 годам лишения свободы за то, что близко примыкал к руководству центральной группы «ТКП» на Украине и вместе с ним проводил контрреволюционную идеологическую работу по пропаганде идей крестьянской партии.

Кроме того, по этому делу было привлечено:

По Днепропетровской ячейке «ТКП» – 10 человек.

По Полтавской ячейке «ТКП» и ячейке Полтавщины – 11 человек.

По Запорожской ячейке «ТКП» – 12 человек.

По Криворожской ячейке «ТКП» – 3 человека.

По Сумской ячейке «ТКП» – 9 человек.

По Каменец-Подольской ячейке «ТКП» – 4 человека.

По Тульчинской ячейке «ТКП» – 5 человек.

По Луганской ячейке «ТКП» – 14 человек.

По Изюмской ячейке «ТКП» – 3 человека.

По Мариупольской ячейке «ТКП» – 4 человека.

По Сталинской ячейке «ТКП» – 2 человека.

По Старобельской ячейке «ТКП» – 3 человека

По Одесской ячейке «ТКП» – 10 человек.

По ячейке «ТКП» Полесская опытная станция – 2 человека.

По Васильевской районной ячейке «ТКП» – 23 человека.

По ячейке с. Покровское (бывшего Запорожского округа) – 4 человека.

По ячейке с. Жеребец (бывшего Запорожского округа) – 8 человек.

По ячейке «ТКП» с. Карачекрак (бывшего Запорожского округа) – 5 человек.

По ячейке с. Балки бывшего Запорожского округа – 12 человек.

По ячейке с. Скельки бывшего Запорожского округа – 3 человека.

По Ореховской ячейке бывшего Запорожского округа – 1 человек.

По ячейке с. Каменка бывшего Запорожского округа – 2 человека.

По прочим сельским контрреволюционным ячейкам – 2 человека.

По Хортицкой ячейке «ТКП» – 1 человек.

Обвиняемые по делу содержались в ДОПРах по месту следствия[375].

Всего на Украине по делу «Трудовой Крестьянской партии» были осуждены 144 человека[376].

Ленинградская область. 20 июня 1931 г. полномочный представитель ОГПУ в Ленинградском военном округе Ф.Д. Медведь утвердил обвинительное заключение по филиалу «Трудовой Крестьянской партии», выявленному и ликвидированному органами государственной безопасности в Ленинградской области. По делу было привлечено 106 человек из среды «буржуазной интеллигенции», занимавших при советской власти руководящие посты в областных, губернских и окружных земельных центрах, а также лиц, работавших в сельскохозяйственных вузах ЛВО.

По политическим устремлениям лидеры ленинградского филиала «ТКП» выражали интересы либеральной буржуазии, часть из них состояла ранее в различных антисоветских партиях.

Ленинградский областной филиал «Трудовой Крестьянской партии» осуществлял свою деятельность под руководством ЦК «ТКП». Датой возникновения этого филиала был 1923 г., его основателем являлся якобы Петров Владимир Григорьевич – бывший вице-директор департамента землеустройства Министерства земледелия. При советской власти он работал землеустроителем при Ленинградском областном земельном управлении.

К 1926 г. этот центр насчитывал в своем составе 5 человек. По сведениям ОГПУ, параллельно, в начале 1926 г. в ОБЛЗУ был организован второй центр. В конце 1926 г. эти центры сливаются, таким образом был создан единый областной центр, в который вошли 7 человек:

1. Кузьмин Иван Кузьмич – ученый-агроном, доцент Ленинградского ветеринарного института, бывший эсер.

2. Корневич Василий Федорович – областной агроном, зоотехник.

3. Гепферт Владимир Павлович – ученый секретарь плановой комиссии.

4. Кузьмин Николай Максимович – агроном-экономист Ленинградского ОБЛЗУ.

5. Карелин Мефодий Васильевич – доцент Ленинградского молочно-огородного института.

6. Козлов Николай Иванович – профессор Института прядильных культур и Ленинградского государственного университета.

7. Рожнов Николай Борисович – профессор, областной мелиоратор Ленинградского ОБЛЗУ.

Основные принципиальные политические установки Ленинградского филиала «Трудовой Крестьянской партии» перекликались с установками ЦК «ТКП», с которым был налажен контакт.

По социальному составу и занимаемому служебному положению привлеченные по делу Ленинградской областной организации «ТКП» распределялись следующим образом:

Бывших дворян – 19 чел.

Бывших помещиков – 4 чел.

Бывших торговцев – 10 чел.

Из мещан – 9 чел.

Из духовников – 7 чел.

Из служащих – 12 чел.

Из кулаков – 44 чел.

Из рабочих – 1 чел.

По принадлежности к политическим партиям:

Бывших членов ПСР – 8 чел.

Бывших меньшевиков – 2 чел.

Бывших ТНСП – 1 чел.

Бывших членов ВКП(б) – 2 чел.

По занимаемому служебному положению при советской власти:

Профессоров – 7 чел.

Инженеров – 9 чел.

Землеустроителей – 17 чел.

Научных работников, агрономов и преподавателей – 68 чел.

Экономистов – 5 чел.[377]

Построение областной организации «ТКП», по мнению ОГПУ, соответствовало деятельности облцентра и функциональным признакам учреждений, которые были использованы «ТКП».

Организационное руководство контрреволюционной и вредительской работой строилось по отдельным отраслям: агрономической, кооперативной и кадров.

Эта работа организационно закреплялась:

1. В Облземуправлении и Колонизационном отделе Мурманской железной дороги.

2. В «Трудсоюзе» и Центральном сельскохозяйственном обществе.

3. Во Всесоюзной ассоциации инженеров.

В Облземуправлении контрреволюционной работой охватывались следующие отделы:

1. Планово-статистический.

2. Землеустройства.

3. Мелиорации.

4. Сельхозкредита.

5. Сельхозснабжения.

6. Семеноводства.

7. Животноводства.

8. Колонизации.

По кооперативной линии контрреволюционная работа центрировалась в «Трудсоюзе» и Центральном сельскохозяйственном обществе и охватывало следующие отделы:

1. Молочно-животноводческий.

2. Семеноводческий.

3. Льноводческий.

По кадрам – от Всесоюзной ассоциации инженеров организационные нити этой организации направлялись в следующие учебные заведения:

1. Ленинградский сельскохозяйственный институт.

2. Ленинградский сельскохозяйственный политехникум.

3. Областная опытная станция.

4. Курсы землеустроительных техников ОБЛЗУ.

5. Курсы по переподготовке земельных специалистов.

6. Топографо-землеустроительная секция ВАИ[378].

Конечной целью «ТКП» была смена советской власти и образование буржуазно-демократической республики. Для этого делались усилия членов этой организации по укреплению зажиточно-кулацких элементов в деревне, распространению буржуазной идеологии, привлечению на свою сторону специалистов, работающих в деревне. Впоследствии планировалось проведение восстаний на селе, для захвата власти.

Органами ОГПУ в обвинительном заключении была подробно отражена практическая организационная деятельность Ленинградского филиала «ТКП», которая в основном строилась не на фактах, а на показаниях арестованных.

Отмечалось, что эта деятельность проводилась следующим образом:

– в самом областном центре, путем устройства нелегальных совещаний руководящих членов организации, и

– на периферии, путем обсуждения и инструктирования местных работников в духе руководящих указаний областного центра «ТКП».

Исходя из программных установок, нацеленных на реставрацию капитализма в СССР, областной центр Ленинградской «ТКП» встал на путь явного вредительства во всех отраслях своей деятельности.

В Ленинграде, как и в Москве, была даже отслежена связь филиала «ТКП» с филиалом «Промпартии» и антисоветскими группировками в частях Красной армии.

В обвинительном заключении был дан анализ деятельности филиалов «ТКП» по различным округам, где были выявлены антисоветские группы Ленинградского филиала «Трудовой Крестьянской партии».

Была отслежена и связь филиала «ТКП» с заграницей. «Деятельным агентом заграничных организаций являлся ныне датский гражданин Кофод. Кофод в царское время знал не только руководящий землеустроительный состав центральных учреждений, но и многих местных работников по землеустройству. Вскоре после Октября он выехал за границу, но затем, в 1924 или 1925 году, вновь возвратился в СССР, в качестве члена датского представительства» [379]. После приезда в СССР Кофод спрашивал у В.Г. Петрова о своих прежних сослуживцах, хотел с ними встретиться. Естественно, ОГПУ приняло это за попытки сбора информации об СССР, то есть за шпионаж.

Кроме того, был установлен контакт членов «ТКП» с германским шпионом Аугагеном, а отдельные представители Ленинградского филиала «ТКП» даже имели связь с латвийским посольством в Москве.

Таким образом, связь филиала «ТКП» с заграницей была установлена. Через эти связи организация якобы стремилась наладить контакт с белоэмигрантскими кругами, а через представителей иностранных государств – к установлению политического контакта для свержения советской власти.

Резолютивная часть этого дела подвела итоги этого расследования. По основным фигурантам этого дела обвинения строилось следующим образом:

Кузьмин Иван Кузьмич, 45 лет, уроженец Псковской губернии, проживавший в г. Ленинграде в д. № 45, кв. 10 по ул. Слуцкого, сын крестьянина, ученый агроном-доцент Ленинградского ветеринарного института, окончил Ленинградскую сельскохозяйственную академию, профессор. Бывший член партии правых эсеров, отбывал в царское время административную ссылку в бывшей Вологодской губ. Женат, один ребенок, подданный СССР, ранее при советской власти не судимый.

Обвинялся в том, что войдя в непосредственные связи с Центральным комитетом «Трудовой Крестьянской партии» в лице: Кондратьева, Чаянова, Дояренко, взял на себя обязательство по организации в гор. Ленинграде областного центра «ТКП» и ее областной организации;

– работая в должности заведующего экономическим отделом Областной сельскохозяйственной опытной станции, использовал свое служебное положение в интересах организации, разъезжал по служебным командировкам, на местах создавал ячейки «ТКП» в бывшем Новгородском, Псковском, Боровичском, Ленинградском и Череповецком округах;

– занимался вредительством в опытном деле сельского хозяйства, путем искажения политики советской власти, благодаря чему подрывал организацию социалистического хозяйства в деревне и укреплял капиталистические элементы с конечной целью использований последних для внутренних восстаний и поддержки ожидаемой интервенции;

– пользуясь предоставленным служебным доверием, на съездах и в учебных заведениях выступал с докладами и лекциями, искажающими классовую политику советской власти в деревне, и соответствующими программными установкам «ТКП»;

– в течение ряда лет вплоть до ареста являлся руководителем Ленинградской областной организации «ТКП».

Виновным себя признал полностью.

Козлов Николай Иванович, 48 лет, уроженец Пензенской губернии, Панаенской губ., проживал в гор. Ленинграде до 2-й ул. Деревенской бедноты д. № 6, кв. 8, сын фельдшера, в прошлом надворный советник; профессор Института прядильных культур Ленинградского государственного университета, окончил Московский межевой институт, беспартийный, в семье – жена и 2 детей, подданный СССР, ранее на судимый.

Обвинялся в том, что, войдя в непосредственную связь в 1922 г. с группой контрреволюционных специалистов в Наркомземе РСФСР, в лице Н.П. Рудина, И.В. Гендзекадзе и др. взял на себя обязательство организовать в гор. Ленинграде инициативную группу контрреволюционных специалистов в аппарате Губземуправления, а потом в Областземе, в целях:

– сопротивления организации социалистического сектора сельского хозяйства и выравнивания капиталистических элементов в деревне с расчетом использовать эти последние как резервную силу в деле реставрации буржуазно-демократической системы и свержения советской власти. Впоследствии, войдя в непосредственную связь с И.К. Кузьминым, а также с членами ЦК «ТКП» в лице Н.П. Рудина, примкнул к ленинградской организации «ТКП» и вошел в состав ее областного центра.

Виновным себя признал полностью.

Гепферт Владимир Павлович, 38 лет, уроженец гор. Ленинграда, сын корректора, проживал в гор. Ленинграде по наб. Жореса, д. № 18, кв. 8, имел среднее образование, ученый секретарь плановой комиссии ОБЛЗУ, бывший член ВКП(б) с 1918 по 1921 г. Исключен из партии, как негодный элемент, за разложение рядов партии. В семье – жена и 2 детей, неимущий, подданный СССР, ранее не судимый.

Обвинялся в том, что в 1928 г. вошел в непосредственную связь с группой контрреволюционных специалистов, созданную М.И. Козловым, а позднее в непосредственную связь с группой контрреволюционных специалистов Наркомзема РСФСР, поставившей целью искажение классовой политики в сельском хозяйстве и выращивание капиталистических элементов в деревне с расчетом использовать их как резервную силу в деле реставрации буржуазно-демократической системы и свержения советской власти. Впоследствии, войдя в непосредственную связь с И.К. Кузьминым, а также с ЦК «ТКП», примкнул к ленинградской организации «ТКП» и вошел в состав ее областного центра;

– состоя секретным сотрудником органов ОГПУ, заведомо давал информационные материалы о деятельности ГУБЗУ и ОБЛЗУ в гор. Ленинграде, с целью скрыть контрреволюционную деятельность ленинградской организации «Трудовой Крестьянской партии»;

– занимая должность ученого секретаря плановой комиссии ОБЛЗУ, использовал доверие советского учреждения и свои права в интересах «Трудовой Крестьянской партии».

Виновным себя признал полностью.

Рожнов Николай Борисович, 43 года, уроженец Ленинградской губернии, сын помещика, проживал в гор. Ленинграде по Надеждинской улице, д. № 16, кв. 23, профессор, областной мелиоратор Ленинградского ОБЛЗУ, окончил Технологический институт и Сельскохозяйственную академию, беспартийный, в семье – жена и 2 детей, подданный СССР, дважды судим.

Обвинялся в том, что, войдя в непосредственную связь в 1923 г. с Н.И. Козловым, связался с группой контрреволюционных специалистов Губземуправления, а впоследствии непосредственно с такой же группой по мелиорации в Наркомземе РСФСР – Щербаковым, Чернобородовым и др. С образованием областного центра «Трудовой Крестьянской партии» вошел в его состав в качестве члена и был там до дня ареста;

– в течение ряда лет руководил вредительством в Ленинградской области в деле мелиорации сельского хозяйства в виде оказания помощи капиталистическим элементам в деревне и осушения значительных территорий в пограничной полосе без соответствующего разрешения военного ведомства, что создавало в пограничной полосе территорию, облегчающую вторжение интервенционистских армий в пределы Советского Союза,

Виновным себя признал полностью.

Корневиц Василий Федорович, 46 лет, уроженец гор. Ленинграда, по национальности немец, проживал в. гор. Ленинграде по ул. Декабристов д. № 57, кв. 57, сын почетного гражданина, в прошлом титулярный советник, областной агроном-зоотехник, окончил СПб университет, беспартийный, неимущий, в семье – жена и 5 детей, подданный СССР, бывший член Ленинградского областного исполкома, ранее не судился.

Обвинялся в том, что по приглашению И.К. Кузьмина вошел членом в областной центр «Трудовой Крестьянской партии», в котором состоял до дня ареста;

– занимая должность областного агронома-зоотехника, в течение ряда лет занимался вредительством по животноводству, в целях укрепления капиталистических элементов в деревне и уничтожения базы развития социалистического хозяйства.

Виновным себя признал полностью.

Карелин Мефодий Васильевич, 47 лет, урож. Пермской губернии, сын псаломщика, бывший тов. председателя продовольственной управы, проживал в гор. Ленинграде по ул. Рылеева д. № 10, кв. 35. Окончил Агрономический институт, доцент Ленинградского молочно-огородного института, беспартийный, неимущий, в семье – жена и 2 детей, подданный СССР, судился в 1924 г. за нарушение закона о монополии внешней торговли, приговорен к 6-ти мес. условного наказания.

Обвинялся в том, что по приглашению И.К. Кузьмина и В.Ф. Корневица вошел в члены областного центра «Трудовой Крестьянской партии», где был до дня ареста;

– по поручению областной организации «Трудовой Крестьянской партии» руководил вредительством в области кооперации, посредством искажения классовой линии советской власти, добиваясь укрепления капиталистических слоев в деревне.

Виновным себя не признал, но изобличался показаниями Кузьмина, Козлова, Корневица.

Кузьмин Николай Максимович, 45 лет, уроженец Ленинградской области, из крестьян, проживал в гор. Ленинграде по Кирочной ул. д. № 23, кв. 5, окончил Сельскохозяйственный институт, агроном-экономист Ленинградского ОБЛЗУ, заведовал там же Отделом сельскохозяйственного кредита, член ПСР с 1904 г., в семье – жена и 2 детей, подданный СССР, при советской власти не судился.

Обвинялся в том, что по приглашению И.К. Кузьмина и В.Ф. Корневица вошел в состав ленинградского областного центра «Трудовой Крестьянской партии» и был в нем до дня ареста;

– по поручению областной организации «Трудовой Крестьянской партии» руководил вредительством по сельскохозяйственному кредиту, распределяя его главным образом среди капиталистических хозяйств в деревне.

Виновным себя не признал, но изобличался показаниями Кузьмина, Козлова, Корневица, Короткова и члена ЦК «ТКП» Чаянова С.К.

Кроме того, все члены областного центра «Трудовой Крестьянской партии» обвинялись по совокупности в подготовке вооруженного восстания в Ленинградской области с целью свержения советской власти и в подготовке внутренних контрреволюционных кадров, для поддержки предстоящей интервенции.

По данному пункту полностью признали себя виновными: И.К. Кузьмин, Н.И. Козлов, Н.Б. Рожнов, В.Ф. Корневица, В.П. Гепферт.

Петров Владимир Григорьевич, 54 года, уроженец Люблинской губернии, из дворян, бывший статский советник и вице-директор департамента министерства земледелия, проживал в гор. Ленинграде по пр. Карла Маркса, д. № 44, кв. 18, областной землеустроитель и специалист по землеустройству, профессор, беспартийный, неимущий, в семье – жена и один воспитанник, подданный СССР, в 1919 г. привлекался ВЧК в Москве и сидел в тюрьме 3 месяца за контрреволюционную деятельность.

Обвинялся в том, что будучи непосредственно связан с контрреволюционной группой специалистов Наркомзема РСФСР, в лице Н.П. Рудинаи и Гендзехадзе, по предложению последних принял активное участие в создании такой же группы в аппарате Облземуправления в гор. Ленинграде;

– в соответствии с политическими установками этой группы, пользуясь правами по должности областного землеустроителя, занимался в течении ряда лет вредительством в области земельного законодательства и землеустройства, с расчетом развязывания и укрепления капиталистических отношений в сельском хозяйстве, торможения роста социалистического сектора, а также использования капиталистических элементов в деревне для свержения советской власти и поддержки предстоящей интервенции;

– в контрреволюционных целях имел сношения с представителем иностранного государства, которому передавал устную информацию о политических настроениях крестьянства, о политических настроениях в СССР.

Виновным себя признал полностью[380].

И так по всем обвиняемым.

Таким образом, ПП ОГПУ выполнила директивы Центрального аппарата ОГПУ и «разоблачила» крупную нелегальную сеть «Трудовой Крестьянской партии» в своем регионе.

Нижневолжский край. 30 декабря 1932 г. первый секретарь Нижневолжского краевого комитета ВКП(б) В.В. Птуха доложил И.В. Сталину о существовании вредительской организации в сельском хозяйстве края. Этот вывод он сделал на основании полученных им сведений от полномочного представителя ОГПУ в крае П.Г. Рудя.

В служебной записке Рудь сообщал, что в процессе агентурно-следственной работы в Нижне-Чирском районе, наиболее отставшем в хлебозаготовительной кампании, органами ОГПУ была выявлена и арестована антисоветская группировка среди агрономического персонала учреждений района. То состояние, в котором очутился район, в значительной степени было связано с результатом деятельности этой группы лиц.

По делу были арестованы:

Чиков Е.Т. – старший агроном РайЗО,

Гаврилов Г.И. – зоотехник РайЗО,

Ржеусский B.C. – бывший старший агроном Райколхозсоюза,

Апостолов Б.В. – зоотехник Райколхозсоюза,

Поминов Ф.И. – районный землеустроитель,

Смоленский Н.А. – преподаватель сельскохозяйственной школы,

Костин Ф.Н. – специалист-садовод Райколхозсоюза.

Было установлено, что Чиков, Гаврилов и Ржеусский в годы Гражданской войны участвовали в Белом движении. Ржеусский – бывший белый офицер, Апостолов – сын белого офицера, Поминов – бывший чиновник саратовской земской управы, владевший до революции крупным капиталом.

Показаниями Чикова, Гаврилова и Ржеусского устанавливалось, что в период коллективизации в районе, в целях срыва этих мероприятий, они проводили вредительские действия. Участники Нижне-Чирской группы входили в состав Сталинградского губернского филиала Кондратьевско-Чаяновской организации, возглавлявшегося до ее ликвидации в 1930 г. агрономом Сережниковым. На основании полученных материалов органы безопасности стали проводить их оперативную проверку, приступив одновременно к задержанию лиц, проходящих по показаниям арестованных[381].

27 декабря 1932 г. Ржеусский признал себя виновным в том, что состоял в контрреволюционной группировке специалистов районных организаций, которые противодействовали мероприятиям советской власти в области сельского хозяйства. Группа состояла из него самого, Гаврилова, Чикова, Апостолова, Костина и Смоленского. Сам он с 1926 г. состоял в антисоветской организации в бывшем губернском земельном отделе, которой руководил Сережников. Ее деятельность сводилась к вложению государственных средств в зажиточно-кулацкие хозяйства, вопреки установкам правительства о вложении их в батрацко-бедняцкие хозяйства. В 1930 г. Сережников и ряд других членов организации были арестованы по делу «ТКП». Это обстоятельство и ликвидация кулачества как класса заставили членов группы перестроить свою работу[382].

28 декабря Ржеусский конкретизировал свои показания. Он считал, что распределение контрольных цифр посевных площадей по колхозам производилось в противоречии с наличием в них средств производства, рабочей, тягловой силы и даже земельной площади, что достигалось путем запроектирования для отдельных колхозов в одних случаях явного недоиспользования средств производства, рабочих рук и земельной площади, и в других – наоборот. Районные директивные органы в детали плана не входили и интересовались обычно средними данными.

Ржеусский в разгар полевых уборочных работ составил ориентировочный расчет на потребность рабочих рук, предусмотрев в расчете только косьбу хлеба, не отразив остальные виды уборочных работ. В результате получился избыток рабочих рук в колхозах района до 11 000 человек, хотя фактически их не должно было хватить. Этот «план» был принят на правлении Райколхозсоюза без возражений, так как никто содержания расчетов не проверял. Заместитель председателя правления Райколхозсоюза Близнюк доложил этот план на бюро райкома, которое его забраковало. Впоследствии план был составлен, но с опозданием на 20–25 дней, что крайне отрицательно отразилось в колхозах на качестве организации уборочных работ. Кроме того, по словам Ржеусского, он проводил вредительские действия, направленные на снижение посева зерновых культур в районе, на снижение ценных пахотоспособных земель под эксплуатацию, на срыв идеи культивирования хлопка и табака в районе и др.[383]

25 декабря 1932 г. допрошенный Е.Т. Чиков подтвердил, что в Нижнем Чиру существовала группировка, состоявшая из ряда специалистов различных районных организаций. Кроме лиц, указанных в докладной записке Рудя, он назвал еще Черничкина, который в годы Гражданской войны эмигрировал с белой армией за границу, а затем в 1923 г. вернулся в СССР.

Эта группа сложилась в 1926–1927 гг. на почве частых бытовых общений (карточная игра, выпивка и проч.). Встречи, как правило, сопровождались антисоветскими разговорами, критикой и издевательством над основными мероприятиями советской власти. Будучи не согласными с ними, члены группы, естественно, и в практической деятельности старались проводить вредительскую деятельность.

Чиков рассказал, что Ржеусский – агроном-самозванец, так как он в действительности не заканчивал Киевский политехнический институт. Он был практиком, но достаточно квалифицированным. Ржеусский по работе наиболее близко был связан с зоотехником Апостолом, дружил с учителем сельскохозяйственного техникума Рыбаком, который был связан дружбой с Гавриловым Алексеем Афанасьевичем, секретарем Свиноцентра Райколхозсоюза.

Вредительская деятельность Гаврилова выражалась в том, что план силосования в 200 000 цент. по району был выполнен в 2000 цент. Нескошенных сенокосных угодий осталось и погибло на 20 000 га, что составляло около 70 % всех луговых угодий. Строительству животноводческих ферм внимания не уделялось. Работа по расширению стада и улучшению его качества им была провалена.

Поминов неприкрыто вел политику саботажа выполнения всех важных землеустроительных работ. Эта его деятельность привела к понижению производительности колхозов.

Апостолов, по мнению Чикова, являлся вместе с Гавриловым, виновником провала обеспеченности колхозного животноводства кормами. Выезжая в колхозы, он не организовал работу по обеспечению фуражом и строительство ферм. В Ильменском колхозе под своим руководством он заложил явно негодное сырье в силосную башню, в результате чего все оно пропало. Таким образом, он дискредитировал идею силосования кормов и оставил без корма большое поголовье скота[384].

Сам Чиков считал, что единоличное хозяйство выгодней для крестьянства. В кулаке он не видел врага, считая его наиболее работоспособной частью казачества.

21 декабря 1932 г. Гаврилов Георгий Иванович показал, что в станице существовала из среды работников ряда районных учреждений группа контрреволюционно настроенных людей. Они встречались регулярно по работе и собирались друг у друга на квартире. Политические установки сводились к следующему: они были за экономическую поддержку кулацкого хозяйства и способствовали его росту; были против ликвидации кулака и проводили такую практику, при которой кулаки-опытники были введены в руководство колхозным движением; считали, что основной причиной продовольственных затруднений являются слишком большие планы хлебозаготовок; были не согласны с существующим положением экспорта, считая, что это ухудшает положение крестьянства[385].

С началом новой компании, после образования политотделов МТС, в докладной записке от 6 апреля 1933 г. П.Г. Рудь сообщал, что за ноябрь 1932 г. – март 1933 г. оперативная работа полномочного представительства была направлена на обеспечение выполнения хозяйственно-политических кампаний, на разгром контрреволюционных сил классового врага. «В результате этой работы по линии Секретно-политического отдела ПП арестовано около 10 тыс. чел., вскрыто 1,1 тыс. к/р образований, в том числе 15 крупных к/р организаций. Наиболее значительной из них является широкая к/р повстанческая вредительская организация, охватившая центральные и заволжские районы края, руководимая ТКП»[386].

В данном случае работу по чистке «колхозов» после образования политотделов МТС Рудь связывает с якобы продолжающейся деятельностью членов «ТКП». Он пишет, что руководящим центром организации являлась группа специалистов, работавших в краевых сельскохозяйственных организациях. Члены ее состояли в разгромленной Нижневолжской краевой организации «Трудовой Крестьянской партии». Ликвидация этой организации в 1930 г. якобы не затронула значительной ее части. Сохранившиеся от репрессий кадры организации продолжали работу по подготовке восстания, развернув одновременно широкую вредительскую деятельность в сельском хозяйстве. Руководство организации шло по линии восстановления связей с сохранившейся ТКПистской повстанческой низовкой и насаждения новых ячеек[387].

Всего в краях и областях СССР по делу «Трудовой Крестьянской партии» были осуждены 1113 человек.

Из них по Московской обл. 68 чел.

Ленинграду 106 чел.

Северно-Кавказскому краю 120 чел.

Нижегородскому краю 24 чел.

Центральной Черноземной области 132 чел.

Западной области 174 чел.

Средневолжскому краю 107 чел.

Западной Сибири 35 чел.

Крыму 26 чел.

Украине 143 чел.[388]

Уральской области 26 чел.

Ивановской области 96 чел.

Нижневолжскому краю 56 чел[389].

Вне всякого сомнения, эти данные неполные, что отмечалось в статистике по Московской области. Публикуемые материалы лишь фрагментарно отражают деятельность органов ОГПУ по выявлению филиалов «ТКП» на территории СССР.

Так, Ю.В. Дойков по материалам дела о вредительстве «ТКП» в сельском хозяйстве Северного края приводит список на 64 человек, приговоренных 7 декабря 1931 г. Коллегией ОГПУ к различным срокам заключения[390].

Т.М. Димони и И.А. Виноградов пишут о подпольной ячейке «ТКП» в Вологде. По этому делу было арестовано более 50 чел. из числа представителей кооперативной интеллигенции, бывших эсеров, агрономов, землеустроителей. Организатором ячейки считался Ф.И. Юхнев, преподаватель Вологодского сельхозинститута, который вместе с И.Т. Стрельниковым был приговорен к расстрелу. Некоторые арестованные умерли на допросах, не выдержав методов ведения следствия[391] и др.

* * *

Кампания по борьбе с вредительством посредством фальсифицируемых показательных судебных процессов в зерновых регионах страны преследовала такую же цель, какую преследовала кампания, проведенная несколько ранее в промышленности. Репрессируя одних, через страх отмобилизовать усилия других и таким методом стимулировать развитие сельского хозяйства СССР. Проводимая затем под руководством ВКП(б) кампания по выявлению на территории Советской России филиалов «Трудовой Крестьянской партии» преследовала цель – «очистить» на местах сельскохозяйственные учреждения, научно-исследовательские институты и др. от приверженцев «правых», от сторонников реформирования сельского хозяйства страны с опорой на крепкие, т. н. кулацкие хозяйства, которые не поддерживали проводимые в стране сельскохозяйственные реформы.

Деятельность полномочных представительств органов ОГПУ по выявлению филиалов «ТКП» проводилась по установкам, полученным из Центрального аппарата ОГПУ СССР. Первоначально эта работа ими саботировалась, только после очередной «встряски» она стала проводиться в соответствии с полученными указаниями. При этом для того, чтобы выполнить эти распоряжения, основная масса дел на местах вынужденно фальсифицировалась, а при наличии вредительских актов или массовых крестьянских восстаний искусственно привязывалась к т. н. «Трудовой Крестьянской партии». Информация об этой работе докладывалась лично И.В. Сталину.

Спустя год многие осужденные по делу «ТКП» получили досрочное освобождение или им были изменены меры наказания в сторону смягчения, что лишний раз свидетельствует об искусственности созданных ОГПУ дел.

Глава V. После вынесения приговора

После вынесения приговора, согласно служебной записке Секретно-политического отдела ОГПУ от 5 февраля 1932 г., Н.Д. Кондратьев и Л.Н. Юровский были направлены в Суздальский политизолятор и помещены вдвоем в одну из камер одиночного корпуса.

Такое же решение было принято в отношении А.Г. Дояренко и А.А. Рыбникова, и в отношении А.В. Чаянова и Н.П. Макарова[392].

Через полгода, 25 июня 1932 г., вышло постановление ЦИК и СНК СССР о революционной законности и одновременное обращение ЦК ВКП(б) ко всем партийным организациям по этому вопросу.

В постановлении было подчеркнуто, что революционная законность является «одним из важнейших средств управления пролетарской диктатуры», отмечалось «наличие все еще значительного числа нарушений революционной законности со стороны должностных лиц и искривлений в практике ее проведения», намечалась система мер по ее укреплению. Центральный орган ЦК ВКП(б) в руководящей статье, посвященной декрету, писал: «В самом содержании своем любой закон Советского Правительства включает защиту и укрепление диктатуры пролетариата, ускорение темпов строительства социализма, усиление борьбы с классовыми врагами пролетариата. Закон Советского государства есть революционно-целесообразный закон»[393].

Приведенные законодательные постановления советского правительства и руководящее положение передовой «Правды» не оставляли сомнения в том, что нарушение революционной законности не может быть оправдано никакими соображениями, в том числе и соображениями целесообразности, что выполнение директив советской власти предполагает выполнение ее законов и исключает их нарушения.

Учитывая выход Постановления ЦИК и СНК СССР и обращение ЦК ВКП(б), осужденный по делу «ТКП» Л.Н. Юровский из Суздальского политизолятора ОГПУ отправил 4 июля 1932 г. прошение в Коллегию ОГПУ, а в копии – в ЦК ВКП(б) И.В. Сталину и в СНК СССР В.М. Молотову о пересмотре дела.

В нем он писал, что ему было предъявлено обвинение во вредительстве, а затем в принадлежности к контрреволюционной организации «Трудовая Крестьянская партия». В своих показаниях он признал себя виновным и постановлением Коллегии ОГПУ от 26 января 1932 г. приговорен к лишению свободы сроком на 8 лет.

Далее он сообщал, что «вопреки данным мною показаниям, я никогда не принадлежал ни к какой контрреволюционной партии, группе или группировке и не имел иных сведений о таких группировках, кроме тех, которые я мог получить из советских газет. Из членов ЦК ТКП, – в состав которого я якобы входил вместе с 7 другими лицами, как сказано в моих же собственных показаниях, – я одного (а именно, А.Г. Дояренко) вообще никогда не видел до 11 февраля 1932 г., когда я был отправлен вместе с ним в Суздальский Политизолятор, а ряд других (А.В. Чаянова, А.А. Рыбникова, Н.П. Макарова и П.А. Садырина) встречал в течение последних пяти лет до ареста два-три раза»[394].

До ареста не слышал фамилий Чарновского, Куприянова, Ризенкампфа, упоминаемых в своих показаниях. С Рамзиным познакомился только в камере № 35 Внутренней тюрьмы ОГПУ в сентябре 1930 г.

В заключение своего прошения он писал, что остается верным слугой советской власти, независимо от того, что его постигло и что ожидает в будущем. «Дело социалистического строительства мне дорого, хотя мне и не дана больше возможность участвовать в нем. И, хотя я выброшен из социалистического общества, я радуюсь его успехам и желаю ему новых успехов в нынешних советских границах и вне этих границ.

Но я не могу скрыть и известную горечь. Я не приписываю себе, правда, никаких заслуг. Если я принимал участие в осуществлении некоторых крупных мероприятий, то это происходило лишь потому, что партия и правительство привлекали меня к работе, я же только проводил свою работу на основе планов, исходивших от ЦК ВКП(б) и Советского Правительства. Но я работал упорно и преданно, и это видели те лица, под руководством которых и вместе с которыми протекала моя деятельность, многие из них находятся в составе правительства и по сей день»[395].

17 ноября 1932 г. из Суздальского политизолятора и Н.Д. Кондратьев направил председателю Коллегии ОГПУ В.Р. Менжинскому, а в копии генеральному секретарю ЦК ВКП(б) И.В. Сталину, председателю СНК СССР В.М. Молотову и председателю ЦИК СССР М.И. Калинину заявление.

Вначале он, как и Юровский, описал суть своего дела. После чего заявил, что все его показания, которые он дал во время следствия, от начала и до конца не соответствуют действительности. Он писал, что никогда не принадлежал к «Трудовой Крестьянской партии», не принадлежал к группе или кружку лиц, которые пытались создать эту партию. «О том, что существует «Трудовая Крестьянская партия» и я являюсь ее руководителем, впервые узнал от следователя по моему делу Я.С. Агранова»[396].

Всех лиц, которые помимо него числили в составе т. н. ЦК «ТКП», он знал исключительно на личной почве, с большинством из них совместно преподавал в Тимирязевской сельскохозяйственной академии и работал в различных советских учреждениях. С некоторыми из них за последние три года перед арестом встречался чрезвычайно редко и совершенно случайно. Никогда ни с кем не обсуждал деятельности т. н. местных групп «ТКП» и не имел о них никаких сведений.

Далее он писал: «Никогда не было у меня на квартире заседаний какой-либо к-р. организации. В частности, никогда не было того к-р. совещания, на котором бы проф. Юровский делал сообщение о своем свидании с Милюковым в Париже и о готовящейся интервенции. Не слышал я об этом свидании ни лично от него, ни от других лиц.

Ни с кем и никогда не намечал состава будущего антисоветского правительства, никому не давал согласия возглавлять таковое или участвовать в нем.

Никогда не вел никаких политических переговоров с Пальчинским и ничего не слышал от него ни об инженерном центре, ни о готовящейся интервенции. Во всю свою жизнь видел Пальчинского не более 3-х раз и всегда в официальной обстановке. Последний раз видел его ровно за 8 лет до моего ареста.

За всю свою жизнь никогда не был знаком с Рамзиным и никогда не видел его. Не участвовал ни в каких к. р. совещаниях с ним, не вел ни лично, ни через посредников никаких и в том числе никаких к-р переговоров с ним. Никогда и не одного слова не слышал о какой-либо к. р. организации Рамзина, в частности, ничего не слыхал об этом и от проф. Чаянова. О существовании инженерного центра, а потом промпартии и своих связях с ними впервые услышал от следователя Я.С. Агранова»[397].

Кондратьев писал, что был знаком с Громаном, Базаровым, Сухановым, Фалькнером, встречался с ними, но никогда ни с кем не обсуждал вопросов о создании какой-либо организации. Об организации меньшевиков во главе с Громаном и Сухановым и о своем блоке с ними также впервые узнал от следователя Я.С. Агранова. Не участвовал в контрреволюционных совещаниях по вопросам работы в Красной армии. До ареста ничего не знал о том, что участвовал в подготовке вооруженного восстания против советской власти и в организации повстанческих отрядов. Также не слышал, что повстанческими отрядами руководили Дояренко и Садырин. Не знал, что последний стягивал под видом сельскохозяйственных машин оружие из-за границы. Никогда не вел разговоров о терроре против деятелей советской власти и не занимался шпионажем. Все это Кондратьев впервые узнал от следователя М.И. Гая.

«Утверждая отсутствие за собой преступления, этим я не утверждаю, что я непогрешим, что не было грубых ошибок в моих прежних идеологических воззрениях. Эти ошибки у меня были, их было много. Они являются моим несчастьем, но они не являются моими преступлениями, не являются они и теми преступлениями, за которые я осужден»[398].

Кондратьев считал, что события, которые переживает СССР, грандиозны. В этих условиях далеко не всякий человек может сразу и безошибочно схватить смысл происходящего и выработать правильное отношение к ним. Он признал, что его прежние взгляды опрокинуты жизнью.

«Вместе с тем я должен признать, что лучше, чем кто-либо другой, основной смысл происходящих событий понял и формулировал тов. Сталин. Отчетливо и смело выдвинутая им в развитие учения Маркса и Ленина идея о возможности строительства социализма в одной стране, в условиях диктатуры пролетариата получила испытание, проверку и оправдание со стороны жизни. Равным образом, мне совершенно ясно, что единственный путь строительства социализма лежит через проводимую советской властью и ВКП(б) под руководством тов. Сталина генеральную линию. Считая генеральную линию советской власти единственно правильным путем построения социализма, я тем самым признаю совершенно правильной и эффективной проводимую Советским Правительством политику индустриализации страны и социалистической реконструкции сельского хозяйства на основе проводимой социалистической реконструкции сельского хозяйства, признаю правильной и последовательной политику ликвидации кулачества, как класса.

Я когда-то ошибался, но до конца осознал свои ошибки, раскаиваюсь в них и готов, как специалист, все свои силы и знания отдать делу строительства социализма под руководством ВКП(б) во главе с тов. Сталиным»[399].

Исходя из всего вышеизложенного, Кондратьев ходатайствовал: о назначении нового следствия по его делу; о поручении ведения нового следствия лицам, не участвовавшим в предыдущем; а также направить копию настоящего заявления-ходатайства: генеральному секретарю ЦК ВКП(б) И.В. Сталину, председателю СНК СССР В.М. Молотову и председателю ЦИК СССР М.И. Калинину.

Нового следствия назначено не было, однако подлинник и копия его письма, как того хотел Кондратьев, попала к Сталину. После ознакомления с этим документом на сопроводительной записке ОГПУ он написал резолюцию: «В архив. Ст.»[400].

В своих письмах, Кондратьев и Юровский описали приемы следствия, котоые применялись к ним в органах ОГПУ, которые вынудили их оговорить самих себя.

Профессор Кондратьев был арестован 19 июня 1930 г., а 20 июня следствие по его делу начал помощник начальника Экономического управления (ЭКУ) М.И. Гай. Кондратьев вспоминал: «М.И. Гай не предъявил мне никакого определенного обвинения. Он предложил мне разоружиться, т. е. чистосердечно рассказать о своих преступлениях. После моего заявления, что я не знаю за собой никаких преступлений, М.И. Гай резко повысил тон и, употребляя оскорбительные для меня выражения, объявил, что рано или поздно он заставит меня признать мои преступления или я буду расстрелян, что он с величайшим удовольствием будет требовать моего расстрела и, пользуясь достаточным влиянием в Коллегии ОГПУ, добьется для меня высшей меры, что я должен совершенно серьезно учесть судьбу Пальчинского, который также не хотел разоружиться и был расстрелян, что если я и могу еще спасти себя, то только чистосердечным раскаянием»[401].

Допрос, продолжавшийся с 11 час. вечера до утра, произвел ошеломляющее впечатление. Кондратьев полагал, что можно доказывать свою невиновность, опровергая конкретные факты, которые приводятся в качестве улик, но невозможно доказывать свою невиновность, если не выдвинуто никаких обвинений, когда предъявлено лишь общее требование: доказать, что ты не преступник.

Авторитетным представителем следствия было дано понять, что Кондратьев рассматривался ими как пойманный преступник, подлежащий расстрелу. При этом следствие в качестве единственного шанса предлагало ему попытаться спасти себя чистосердечным разоружением, т. е. рассказом о преступлениях, которых оно не называло.

Это впечатление подтвердилось и укрепилось следующей ночью. Допрос производился уже следователем Счастливцевым – тот, не предъявляя никакого обвинения, прочитал против него показания профессора Озерова, с которым у Кондратьева никогда не существовало никаких личных отношений, заявив, что тот будет расстрелян, а его судьба находится на грани и что он может спасти себя лишь чистосердечным разоружением. Участвующий в допросе следователь Климов неоднократно называл Кондратьева государственным преступником.

При следующем ночном допросе Гай и Счастливцев стали говорить, что Кондратьев входил в контрреволюционную вредительскую организацию «Московское общество сельского хозяйства». Они огласили выдержки из отдельных показаний, в которых неопределенно указывалось, что он принимал участие во вредительской деятельности МОСХ и идеологически возглавлял эту деятельность. М.И. Гай заявил, что в его распоряжении имеется громадное количество аналогичных показаний, что рано или поздно ему придется сдаться и рассказать о своих преступлениях, в противном случае на фоне других «разоружившихся» лиц следствие будет рассматривать его как упорного, не сдающегося врага советской власти.

Так к объявлению еще до следствия Кондратьева преступником, к непрерывным угрозам расстрелом, к гнетущей постановке перед дилеммой или «разоружение», или зачисление в лагерь упорных врагов советской власти присоединилось добавление фантастических бессвязных показаний со стороны знакомых и неизвестных лиц.

При одном из следующих ночных допросов Гай заявил, что жена Кондратьева пыталась взять из кабинета и скрыть не обнаруженные при первом обыске секретные документы. ЭКУ эту попытку пресекло, жена арестована. Кондратьев хорошо знал, что никаких секретных документов в его кабинете нет. Однако сообщение об аресте жены воспринял как действительность. Кроме нее у него был маленький ребенок, которого он очень любил. С этого времени Кондратьев почувствовал начало душевного перелома. Он начал примиряться с мыслью о необходимости пожертвовать собой, своим именем, честью.

До этого момента следствие не вело никаких протоколов допроса, как будто их не было. После того как Кондратьев «сломался», ему предложили подписать протокол, написанный Счастливцевым. Этот протокол допроса не имел никакого отношения к предшествовавшим разговорам. В нем отмечался лишь контрреволюционный характер идеологических настроений Кондратьева, и ничего не говорилось о принадлежности к контрреволюционной организации и о вредительстве. Кондратьев подписал его.

На следующем допросе Гай заявил, что жена его освобождена, что он беседовал с Ягодой и через некоторое время обеспечит личное объяснение с ним, если Кондратьев даст чистосердечные показания. Тот написал обширную записку, по его словам, это было единственное его письменное показание, отвечавшее действительному положению вещей. Там он категорически отрицал свое участие в каких-либо контрреволюционных и вредительских организациях, но в то же время признал ошибочность и реакционность некоторых своих взглядов в области экономической и аграрной политики.

Эти показания Гая не удовлетворили, начались дальнейшие допросы, новые требования признания вредительской деятельности и участия во вредительских организациях.

Так как Кондратьев не соглашался дать показания о вредительских организациях, то следователь объявил, что к нему, как к злейшему и упорному врагу советской власти, будут применены репрессии. Он лишался права приобретать продукты из тюремного кооператива. Это продолжалось в течение его пребывания за ЭКУ.

Далее он вспоминал, что «на одном из допросов след. Счастливцев после ряда оскорбительных эпитетов по моему адресу в резком тоне заявил мне, что «не только с меня будет снята голова, но и с корнем будет вырвана, как кулацкое отродье, вся моя семья». Тут же при мне по телефону он отдал распоряжение немедленно привести в исполнение уже подписанный ордер на новый арест моей жены. И следующей ночью он вызвал меня к себе, когда в соседней комнате горько рыдала женщина, в голосе которой мое расстроенное уже воображение заставляло узнать голос моей жены, тем более, что следователь подтвердил факт ее ареста.

Я близорук и не могу обходиться без очков. Тем не менее, очки у меня были отобраны, хотя позднее, когда я дал показания, я носил их совершенно беспрепятственно»[402].

Подследственного лишили права пользоваться книгами, прогулками, хотя позднее, когда он дал показания, ему разрешалось получать сколько угодно книг, ежедневно передавались газеты, были предоставлены прогулки.

Все допросы в ЭКУ, длившиеся месяц, происходили по ночам, за некоторыми исключениями, почти каждую ночь напролет. Днем в камере тюремный надзор запрещал спать, хотя это не запрещено было тюремными правилами. Позднее, когда Кондратьев дал показания, никто не запрещал ему спать когда угодно и сколько угодно.

Крайнее нервное потрясение усиливалось тяжелыми ночными допросами, постоянными угрозами смерти и сопровождалось явным физиологическим недостатком сил, в корне деморализовавшим его психику. Он потерял способность нормально воспринимать явления и реагировать на них. Им овладело беспредельное чувство отчаяния, безысходности, сменявшееся постепенно состоянием апатии.

Счастливцев смеялся над Кондратьевым, с удовлетворением констатируя, что тот начинает физически быстро сдавать. «В это время он подчеркивал безнадежность моего положения, угрожая, как он выражался, «забить меня народом» т. е. показаниями других лиц против меня. И действительно, по заявлению следователя, день за днем вскрывались все новые и новые вредительские организации, в которых я неизменно участвовал. Коротков на Украине, которого я в жизни видел всего один раз, будто бы, показал, что я был одним из руководителей украинской организации вредителей в с. х. Макаров, будто бы, показал, что когда в 1924 г. он вернулся из-за границы, то застал в НКЗ уже сложившуюся вредительскую организацию, в которую входил и я»[403].

Сломленный физически и душевно деморализованный, угнетаемый почти исключительно одной мыслью о судьбе семьи и ребенка, Кондратьев был готов на любые признания, лишь бы выйти из состояния кошмара, найти какой-либо покой и забыться. «И шаг за шагом, в неопределенной форме, следуя за требованиями следователя, я начал признавать свое общее участие в самых различных к. р. организациях, о существовании которых никогда ничего не слыхал, и определенного ничего сказать не мог, и в к. р. организации МОСХ, и в к. р. организации при НКЗ при НКФ и т. д. Не будучи уже готов признать, что я к. р. и вдохновлял все эти организации, я все же даже тогда, в значительной мере уже чисто инстинктивно, останавливался в своих признаниях, когда ставился открытый вопрос о вредительстве»[404].

Приблизительно 16–17 июля Кондратьев был вызван к Гаю, тот, перейдя от враждебного к мирному тону, сообщил, что временно задержал арест жены, и предложил на основе всех предшествующих разговоров еще раз попытаться написать чистосердечное показание. Указал, что на этот раз обязательно обеспечит личное объяснение с Ягодой и даст свидание с женой. Свидание с женой было дано 19 июля. К этому времени им были написаны сводные показания по плану, данному следователем. Однако они вновь не удовлетворили Гая, и ночью 19-го он снова перешел к угрозам.

Затем его дело перешло в Секретный отдел (СО) к Я.С. Агранову. Тот ограничился предупредительной речью. Заявил, что ждет раскаяния, что его не удовлетворяют показания, данные в Экономическом управлении, и что он дает сутки на размышление и завтра вызовет для первого допроса. В том состоянии, в каком Кондратьев пришел в СО из ЭКУ, он уже просто не имел сил сопротивляться. На другой день Агранов, хотя и вызвал его, но допрашивать не стал еще несколько дней. Эти дни окончательно решили вопрос о дальнейшем его поведении на допросах.

Еще накануне первого вызова Агранов перевел его из одиночного заключения в камеру, где был человек, который назвал себя летчиком А.Н. Гумилевым. Из его рассказов вытекало, что сопротивление следствию бессмысленно. Чем больше сопротивляешься следствию, тем хуже отношение к обвиняемому, тем больше преступлений придется приписать себе впоследствии. И чем скорее человек «разоружается», тем лучше к нему отношение, тем легче его участь.

Потрясения в ЭКУ физически и психически подорвали у Кондратьева способность противостоять нажиму следствия и отстаивать свою невиновность. Предупреждение Агранова показывало, что противостоять обвинению можно только в процессе борьбы. Рассказы Гумилева свидетельствовали, что исход такой борьбы предрешен. Все это заставило окончательно, избегая всякого раздражения следствия, уступить ему, вверить свою судьбу в его руки, положиться на его волю.

«27 июня на допросе у Я.С. Агранова я без всякого сопротивления подписал протокол, написанный рукой следователя, и тем признал свою принадлежность к партии, которую следователь назвал Трудовой Крестьянской партией, которая по его формулировке, была неоформленной и зародилась в самом конце 1926 г. – в начале 1927 г. Я.С. Агранов не встретил с моей стороны никакого сопротивления, потому что я был уже не в силах сопротивляться и абсолютно не верил в возможность что-либо доказать. Он не встретил сопротивления как потому, что я пришел к нему из ЭКУ, так и потому, что, поместив меня с Гумилевым, он убил мои последние силы сопротивляемости»[405].

И так шаг за шагом под руководством следствия из неоформленной партии «Трудовая Крестьянская партия» превратилась в мощную организацию, со своим ЦК, с областными комитетами, с директивами, тактикой, блоками, связями и т. д.

Член Коллегии Наркомфина СССР Л.Н. Юровский был арестован 26 июля 1930 г. Он так объясняет свои признания в никогда не совершенных преступлениях: «На первом допросе (в тогдашнем 7 отд. ЭКУ) в ночь с 28 на 29 июля 1930 г. я дал запротоколированное тогда же показание, соответствовавшее действительности. Я сообщил тогда, что не принадлежу ни к какой контрреволюционной партии, что я целиком и полностью солидарен с генеральной линией ВКП(б), и именно ею руководствовался в своей работе»[406].

Через пять дней после ареста он был переведен в распоряжение Секретного отдела и вызван на допрос к Я.С. Агранову. «Тов. Агранов заявил мне, что он говорит со мной в качестве того представителя советской власти, от которого зависит моя судьба, ибо он будет докладывать мое дело Коллегии ОГПУ, т. е. органу, которого я сам не увижу. Он указал, что рекомендует мне не сопротивляться и не вступать в борьбу, т. к. в такой борьбе я могу только погибнуть; что ко мне предъявляется определенное политическое требование «разоружиться», т. е. признать свою принадлежность к контрреволюционной организации. Обо мне дали уже соответствующие показания Н.Д. Кондратьев, А.В. Чаянов и Н.П. Макаров и с моей стороны было бы бессмысленно запираться. С лицами, против которых следственные власти собрали достаточно показаний, но которые упорствуют в непризнании своей вины, ОГПУ может поступить и поступает одним определенным образом: оно приговаривает их к высшей мере наказания. Наоборот, показания разоружившегося врага совершенно не интересует ОГПУ как орган политический, а не судебный. Моя судьба таким образом в моих собственных руках»[407].

Л.Н. Юровский продолжал отрицать свою виновность. Через день или два он был переведен в камеру № 35 Внутренней тюрьмы, в которой находился А.Н. Гумилев, выполнявший, как выяснилось впоследствии, поручения Секретного отдела. Пребывание в одной камере с ним оказало огромное влияние на Юровского, такое же, как и на Кондратьева. Влияние Гумилева было направлено к тому, чтобы нарисовать картину обращения с арестованными, отказывающимися дать требуемые показания, в самых мрачных красках и убедить в неизбежности признания своей несуществующей вины. Он рассказал, что вместе с ним в камере находился инженер, содержавшийся ранее с Н.Д. Кондратьевым (в действительности Гумилев сам сидел вместе с Кондратьевым до того дня, когда его посадили к Юровскому). От этого инженера ему якобы было известно, что Кондратьев, Макаров, Чаянов и другие лица признали свою принадлежность к контрреволюционной крестьянской партии. Показали, что и Л.Н. Юровский участвовал в ней. Они это сделали, чтобы спасти себе жизнь. «Именно это сообщение и произвело на меня потрясающее впечатление. Оно подорвало во мне веру в возможность выяснить истину. Совпадая со словами т. Агранова, т. е. не возбуждая сомнений, это сообщение делало правдоподобными и другие рассказы Гумилева. Но, главное, оно доказывало мне, что в процессе следствия заключенные дают показания, ничего общего с действительностью не имеющие. Макарова и Чаянова я видел в течение последних лет всего несколько раз и притом случайно. Ни в каких отношениях я не был близок с ними и не имел даже отчетливого представления об их взглядах и убеждениях. Между тем оказывалось, что после ареста я зачислен ими в какую-то организацию. С Кондратьевым я был в приятельских отношениях, но ни о какой партии или политической группе с ним никогда не разговаривал. Я могу сделать один только вывод. Обстановка, очевидно, действительно такова, что против меня могут быть даны самые фантастические показания»[408].

Юровский пришел к заключению, что необходимо уступить. Он поставил при этом лишь два условия: первое, что будет оказана помощь в составлении показаний; второе, что будет возвращен в ЭКУ. Эти условия были приняты. Первое было выполнено, второе было нарушено в середине октября 1930 г.

Показания Юровского в Секретном отделе совпадали по содержанию с теми, которые были получены от других обвиняемых. Его показания составлялись на основании тех сведений, которые он узнавал во время допросов. Он отмечал важнейшие из них на листке бумаги, а затем в камере эти записи облекались в соответствующую форму.

Юровский уже не оказывал сопротивления. Он противился лишь одному: не хотел признавать себя вредителем. К тому же Агранов и не настаивал на таком признании. Позже, после перехода в ЭКУ, он бросил всякое сопротивление и в этом вопросе.

В начале октября 1930 г. следствие, как сказал Агранов, приближалось к концу. Условились, что в ближайшие дни Юровский напишет декларацию о своем отношении к советской власти – это должно стать последней фазой следствия. Однако ночью 12 октября 1930 г. его вновь вызвали в Экономическое управление. «В ЭКУ обстановка тотчас изменилась к худшему. Мне было объявлено, что следствие в Секретном отделе раскрыло лишь ничего не стоящий идеологический вздор, что теперь его поведут по-иному и со мной не будут больше «церемониться». Для того, чтобы побудить меня давать новые показания, меня лишили сперва свиданий и переписки с женой, затем бумаги и чернил, которыми я пользовался в камере для своей работы. Пом. нач. ЭКУ Гай воздействовал на меня угрозами ареста моей жены, а ст. уполномоченный Н.Ф. Гарнич объяснял мне, что такая мера представляет собой следственный метод получения показаний. Зам. нач. ЭКУ т. Молочников указывал мне, что мне не забудут моего сопротивления, и что я подготовляю себе участь лиц, расстрелянных по делу пищевиков»[409].

Возобновились ночные допросы, от которых Юровский был избавлен в Секретном отделе. Они были особенно тягостны потому, что перед арестом он болел тяжелой болезнью и страдал от частых припадков головокружения. Эти припадки продолжались в тюрьме. Юровский подчинился и дал новые показания, что от него требовали. Дело доходило до того, что два протокола показаний были составлены в его отсутствие, ему было поручено переписать их, что мотивировалось экономией времени. «После 42 допросов я заявил, что чувствую себя физически и психически изнуренным и прошу поставить мне необходимые вопросы и закончить следствие. Дело в том, что мои показания признавались еще недостаточными. Наконец, 20 ноября днем я заявил допрашивавшему меня следователю (а меня допрашивали в ЭКУ в разной последовательности, порознь и совместно пять человек), что число припадков головокружения дошло у меня до шести в день. В ту же ночь я был вызван вторично, к нач. 7 отделен. ЭКУ т. М.О. Станиславскому и мне было объявлено, что следственным властям дела нет до моего состояния, раз я не даю требуемых показаний, что следствию мои припадки не мешают. К этому моменту я был уже настолько подавлен, что изъявил согласие удовлетворить все требования. После этого были составлены протоколы об интервенции, о меньшевиках, о промпартии, и блоке с ними, о повстанческих отрядах, о подготовке вооруженного восстания, о разрушении финансов и дезорганизации денежного обращения и т. д. и т. д.»[410].

После этого сотрудничества возобновились свидания и переписка с женой, возвратили письменные принадлежности, улучшили пищевой режим, оказали врачебную помощь. Организовали прогулки на автомобиле в Петровский парк и на Воробьевы горы, выдали по указанию ЭКУ двухмесячное жалованье.

А.В. Чаянов только через полтора месяца после своего ареста стал давать нужные следствию показания, первый его протокол допроса датируется 5 августа 1930 г. Естественно, все, что он говорил до этого, не документировалось, т. к. эти показания не устраивали следствие.

Как проходило следствие, отражает опубликованный документ с высказываниями аграновских сотрудников о методах работы: «…Агранов требовал от нас готовить схемы показаний заблаговременно и брать показания только по этим схемам»; «… Агранов инструктировал: на первом же допросе подследственному нужно объяснить, что его все равно расстреляют независимо от того, признается он или нет. Но если признается и напишет Ежову заявление об этом, то есть маленькая надежда, что ему оставят жизнь». Если же подследственный отказывался давать требуемые показания, следователь уверял, что все равно заставит его говорить: «… Мы с Вами стесняться не будем, язык вырвем, все равно заговорите»[411].

Со слов А.В. Чаянова об обстоятельствах добывания органами ОГПУ его «признаний» рассказывала его жена – О.Э. Чаянова: «Сперва А.В. Чаянов все отрицал, пока за допросы не принялся Агранов. Допросы в начале были очень мягкие, «дружественные», иезуитские. Принимая «расположение» Агранова к нему за чистую монету, Чаянов дружески объяснял ему, что ни к какой партии он не принадлежал, никаких контрреволюционных действий не предпринимал. Тогда Агранов начал показывать ему одно за другим 13 показаний его товарищей против него…

Показания, переданные ему Аграновым, повергли Чаянова в полное смятение – ведь на него клеветали люди, которые его знали и которых он знал близко и много лет, но все же он еще сопротивлялся. Тогда Агранов спросил его: «Александр Васильевич, а есть ли у Вас кто-нибудь из товарищей, который, по Вашему мнению, не способен лгать? «Чаянов ответил, что есть, и указал на профессора экономической географии А.А. Рыбникова. Тогда Агранов вынимает из стола показания Рыбникова и дает прочесть Чаянову. Это было последней каплей, которая подточила сопротивление Чаянова. Он начал, как и все другие, писать то, что сочинял Агранов. Так он, в свою очередь, оговорил себя и других»[412].

Следователи иногда по несколько раз обращались к одним и тем же обстоятельствам дела, постоянно уточняя его, навязывали свое.

На следствии А.В. Чаянов отрицал приписываемые ему обвинения в подготовке вооруженных крестьянских восстаний и иностранной военной интервенции, то есть то, на чем настаивал И.В. Сталин.

Чаянов пытался уйти от требований следователей оклеветать своих товарищей и коллег. «Так, описывая инструктаж воронежского профессора и своего ближайшего друга А.Н. Минина перед его поездкой в Чехословакию и Данию, А.В. Чаянов упоминает лишь о профессиональных контактах с учеными и специалистами по организации сельского хозяйства и сельскохозяйственной кооперации и отрицает, что беседа имела характер партийного инструктажа. В показаниях о деятельности заведующего экономическим отделом Новозыбковской областной опытной станции Семена Даниловича Семенова А.В. Чаянов категорически утверждает, что ему ничего не известно об организационной связи его с каким-либо центром ТКП»[413].

21 октября 1930 г. А.В. Чаянова вынудили написать записку с просьбой о помиловании на имя начальника СОУ ОГПУ Евдокимова.

«Товарищи Евдокимов!

Если можете, то простите меня за ту ложь, которую я допустил в разговоре с Вами. Как Вам известно из дела, я не мог до ареста сообщить о контр-революц. организациях не только потому, что не хотел подвести товарищей, но и потому, что сам не оторвался от контр-революц. работы.

Я не считаю возможным производить какие-либо смягчающие объяснения, я просто прошу о помиловании.

Прошу сохранить мне жизнь и клянусь весь остаток ее посвятить социалистическому земледелию, для которого объективно немало сделал.

Вопрос идет теперь уже не о том, чтобы не толкать падающего, а о том, чтобы поднять упавшего…»[414]

О том, как фабриковались «дела» и как «собирались» свидетельства, Н.П. Макаров в 1960 г. писал Н.С. Хрущеву: «Я ложно обвинялся в том, что состоял членом контрреволюционной организации «Трудовой Крестьянской партии». Ни одного объективно существовавшего материала, подтверждавшего мое участие в ТКП, у следователя не было. Обвинение опиралось только на ложные вынужденные показания обвиняемых, в большинстве случаев совершенно одинаковые. В ложных показаниях широко использованы встречи, беседы и разговоры, которые были совершенно естественны в процессе совместной работы обвиняемых в НКЗ, НКФ, ТСХА и др. Наряду с этим, фигурировали ложные показания, без какой бы то ни было увязки, даже с таким извращением фактов. Меня оклеветали в шпионаже. Наконец, я обвинялся в контрреволюционной агитации и пропаганде среди студентов и аспирантов»[415].

14 ноября 1966 г. Н.П. Макаров в очередной раз направил генеральному прокурору СССР Р.А. Руденко жалобу, в которой писал, что ни в какой «Трудовой Крестьянской партии» не состоял, в контрреволюционной или вредительской деятельности не участвовал.

Там он объяснял, почему был вынужден подписать ложные показания: «В 1930 году, через несколько дней после моего ареста (июнь 1930 г.), на одном из ночных допросов начальник экономического отдела Гай, после грубых ругательств и угроз в присутствии следователя Газова, в ответ на мое требование очной ставки с теми 10–12 лицами, которые только что были арестованы и дали ложные показания о том, что будто бы я возглавлял контрреволюционную и вредительскую деятельность, инициировал арест моей жены, оставшейся с двумя малолетними сыновьями, – трех и шести лет. Гай подписал приказ об аресте жены и здесь же при мне отослал его для исполнения. При этом он кричал: «этот гад требует очной ставки, мы ему покажем очную ставку» и т. д. Жестокость работников ГПУ, в то время искалечивших не одну семью, достаточно известна. Я понял, что справедливого следствия быть не может. Ложные показания зачитывались мне устно и в руки не давались.

Отчаявшись в возможности отстаивать истину, я сдался под этим нажимом и на следующих допросах не мог сопротивляться. Так началась бесконечная цепь ложных показаний»[416].

По воспоминаниям Макарова, ему был даже предъявлен следственный материал о том, что он получил 200 тысяч рублей от Рамзина за счет миллиона, переданного тому Пуанкаре, для распределения этих денег между членами «ТКП». Он обвинялся также в подготовке к вооруженному восстанию для низвержения советского строя и в шпионаже. «Помню, что после обморока на допросе (от истощения и изнеможения на непрерывных допросах) в кабинете следователя Газова я согласился подписать ложные показания по этому разделу, переделанные позже в кабинете Агранова на какой-то другой вариант, более соответствующей схеме ТКП»[417].

Следствие в отношении Я.С. Агранова и А.П. Радзивиловского подтвердило, что дело «Трудовой Крестьянской партии» фальсифицировалось.

Так, согласно справке от 5 октября 1955 г., составленной по архивно-следственному делу на Я.С. Агранова, он обвинялся в нарушении законности. Ему ставилось в вину то, что он подобрал коллектив следователей, в том числе А.С. Славатинского и А.П. Радзивиловского, которые, избивая допрашиваемых и угрожая им расстрелом, а также используя другие формы пыток, добивались признательных показаний. Для достижения своих целей Агранов подсаживал в камеру к подследственным провокаторов, которые склоняли их к даче ложных показаний[418].

Согласно такой же справке на А.П. Радзивиловского выясняется, что с осени 1929 г. Агранов привлек его и А.С. Славатинского к следствию по делам «Промпартии» и «ТКП». В ходе допроса Радзивиловский показал:

«Придя к Агранову, я застал его за исправлением какого-то документа. Когда он закончил, то дал мне с ним познакомиться. Это было директивное письмо и записка ЦК ВКП(б) о ходе следствия по делу ТКП и его периферийных организаций. Мне сразу бросилась в глаза приведенная в этом документе цифра в 200 тыс. крестьян-опытников, на которых якобы опиралась в своей антисоветской деятельности ТКП. Я здесь же обратил внимание Агранова на это, заметив, что поскольку я из материалов следствия знаю, сомнительно, чтобы ТКП опиралась даже на 10 тыс. опытников: не ошибка ли здесь? Ведь такая цифра резко бросается в глаза. Агранов очень вспылил, будучи не привыкшим к мнению, да еще по таким вопросам, своих подчиненных, и сказал: «Вот видите, виза Вячеслава Рудольфовича Менжинского, как Вы смеете так утверждать! Это еще верно не записано, но я вызывал Кондратьева, и он ориентировочно назвал именно эту цифру – значит она правильная. Кстати, я вообще хочу с Вами поговорить. Из целого ряда ваших вопросов и реплик, которые Вы иногда бросали при мне, у меня сложилось убеждение, что в вопросах политического, курса партии вам не всё ясно и кое в чём вы сомневаетесь. …Теперь о 200 тысяч крестьян-опытников. Даже если эта цифра преувеличена, значение дела по ТКП[419]. Верно в директивной инстанции (ЦК ВКП(Б) на это не смогут не обратить внимание, т. к. эти данные покажут глубину недовольства на селе политикой партии и опасность той подготовки повстанчества, которой занималась ТКП. Вы поняли меня? Так вот, я полагаю, что и политически и оперативно вы вырастете, если будете меня слушать и выполнять мои указания. Я ответил, что верю ему, Агранову, и что буду выполнять его указания»[420].

30 октября Радзивиловский сообщил о том, что в начале весны 1931 г. Агранов сообщил ему, что заместитель председателя ОГПУ Акулов взял под сомнение все дело «ТКП» и принял решение освободить ряд заключенных.

* * *

После оглашения приговора некоторые родственники, да и сами осужденные стали писать обращения в государственные и партийные инстанции с просьбой освободить из заключения, сократить срок нахождения под стражей, реабилитировать и др. В результате этой переписки кому-то удалось получить послабления, кому-то нет.

Выдержки из писем основных пятерых фигурантов этого дела показывают, в каких условия жили заключенные, над чем они работали. Все они разнообразны. Интересны письма Макарова, повествующие о том, как сложилась его жизнь после выхода на свободу. Отдельные фрагменты этих документов рассказывают, в каких условиях жили близких родственники осужденных по делу «ТКП».

Переписка в отношении Н.Д. Кондратьева[421]. 27 октября 1932 г. Евгения Давидовна Кондратьева написала письмо в Комиссию по делам частных амнистий при ЦИК СССР с просьбой об освобождении мужа из заключения.

«Муж мой до ареста был профессором Тимирязевской с.-х. академии, работал в Наркомфине и Наркомземе, а также в ряде научно-исследовательских институтов. Имеет много печатных научных трудов, из которых некоторые переведены на иностранные языки. Имя его уже пользовалось известностью в мировой научной экономической литературе.

Еще до ареста здоровье и особенно нервная система моего мужа были в плохом состоянии, так как с раннего возраста ему пришлось очень много и очень тяжело работать. Происходя из бедной семьи (отец его работал гравером на фабрике в течение 39 лет и имел небольшое крестьянское хозяйство), он получил образование исключительно благодаря своей одаренности и инициативе и не только не пользовался никакой помощью, но принужден был всегда помогать своей семье.

Пребывание в заключении уже сильно подорвало силы и здоровье моего мужа и в настоящее время он находится в очень тяжелом психическом состоянии. Особенно мучительно сказывается на нем отсутствие научных книг, мешающее ему продолжать научную работу, которую он может вести только урывками. Несомненно, что дальнейшее заключение окончательно погубит его и лишит возможности когда-либо продолжать научную работу. Между тем несомненно, что он при своей исключительной одаренности может дать в этой области еще очень много.

С другой стороны, длительное заключение мужа создает очень тяжелое положение и для меня с нашей маленькой шестилетней дочкой и, в особенности, для матери мужа, которая лишилась своей единственной поддержки. Мне за это время пришлось так много работать, чтобы прожить, что теперь врачи категорически запрещают мне переутомляться. Я совершенно не представляю, что делать, если мужа не освободят»[422].

12 декабря 1932 г. Е.Д. Кондратьева пишет И.В. Сталину: «Глубокая тревога за здоровье мужа моего заставляет меня обратиться к Вам. Муж мой – Николай Дмитриевич Кондратьев уже третий год находится в заключении, и последнее время его нервная система настолько расстроилась, что он совершенно потерял сон. Я боюсь, что если это продлится еще некоторое время, то он превратится в инвалида и никогда больше не сможет продолжать свою научную работу.

Мужем моим подано в коллегию ОГПУ заявление о пересмотре дела с изложением подлинных его обстоятельств с копией на Ваше имя. Убедительно прошу Вас ознакомиться с этим заявлением и дать мужу возможность продолжать научную работу.

Пожалуйста, не сердитесь на меня за то, что я обращаюсь к Вам, мне было очень трудно на это решиться»[423].

Через месяц, 15 января 1933 г., Е.Д. Кондратьева пишет в Комиссию по делам частных амнистий при ЦИК СССР: «Муж мой Николай Дмитриевич Кондратьев уже четвертый год находится в заключении, не имея возможности ни продолжать из-за отсутствия достаточного количества книг свои научные занятия, ни применить на работе свои силы и обширные научные познания. Последнее обстоятельство особенно удручающе действует на мужа и осенью прошлого года он подавал заявление во ВЦИК с просьбой предоставить ему возможность работать и доказать свою готовность работать.

Глубокое нервное расстройство, которое уже давно замечалось у мужа, в последнее время принимает особенно тяжелые формы. Тревога за здоровье мужа заставляет меня вновь просить о смягчении его участи или в форме предоставления ему возможности работать или в виде сокращения срока заключения, так как в последнем случае он бы имел перед собой перспективу сравнительно скорого освобождения, и это, несомненно, его значительно бы ободрило и придало ему сил.

Должна еще указать, что длительность заключения мужа создает очень тяжелое положение и для меня, поскольку я при всем старании, работаю целыми днями, все же не могу создать условий, необходимых для моего маленького и больного ребенка. Очень прошу смягчить участь моего мужа»[424].

18 августа 1933 г. Николай Дмитриевич Кондратьев обращается к М.И. Калинину с просьбой об освобождении из заключения.

«Позволяю себе обратиться к Вам и в Вашем лице к Правительству СССР с ходатайством о назначении меня на работу.

Я обладаю некоторым запасом специальных знаний и искренне хотел бы быть всеми силами полезным делу социалистического строительства, осуществляемому коммунистической партией и правительством СССР. По мере возможности я стремился и в заключении расширить круг своих знаний. Однако, в условиях заключения эти возможности вообще не велики. В наше же время, когда идет бурный и грандиозный процесс создания новой жизни, отсутствие соприкосновения с живой действительностью делает занятия в заключении особенно малоплодотворными. Кроме того, под влиянием длительности заключения начинают быстро падать физические силы и ослабевать умственные способности. При таких условиях продуктивность замкнутой работы понижается исключительно быстро. И я отчетливо сознаю, что начинаю терять и ту квалификацию, которую имел.

Горячее желание отдать еще сохранившиеся силы в знании делу строительства социализма в нашей стране является основным мотивом моего ходатайства перед Вами.

Вместе с тем, считаю своим долгом указать на то, что в моей материальной помощи крайне нуждается моя семья, в частности и особенно престарелые отец и мать. Мой отец в течении 40 лет был фабрично-заводским рабочим и стал инвалидом, т. к. у него ампутирована нога. До прошлого года отец и мать вели небольшое крестьянское хозяйство, но теперь в силу старости и болезненного состояния прекратили обработку земли. Поэтому они и нуждаются в моей помощи больше, чем когда-либо.

Между тем, я был арестован 19 июня 1930 г. и уже 3 года 2 месяца нахожусь в заключении. Согласно приговора Коллегии ОГПУ от 25 янв. 1931 г. на № 102735 срок моего заключения определен в 8 лет со дня ареста.

Возбуждая перед Вами настоящее ходатайство, позволю себе надеяться, что Вы не оставите мою просьбу без Вашего внимания»[425].

Переписка в отношении Н.П. Макарова

17 июня 1932 г. Алла Юльевна Макарова обратилась к председателю Совнаркома СССР В.М. Молотову с просьбой о пересмотре дела ее мужа – Н.П. Макарова. Она писала, что совершенно уверена в полной его невиновности. К письму приложила копию своего заявления Акулову о пересмотре дела и копии писем мужа к ней, где была выражена его преданность делу социалистического строительства[426].

В приложенном заявлении на имя заместителя председателя ОГПУ И.А. Акулова она пишет, что муж подал заявление в Коллегию ОГПУ, в котором отказался от ранее данных им показаний, которые были даны под угрозой ареста жены, со всеми вытекающими последствиями для двух малолетних сыновей, оставить которых было не на кого. Отметила, что муж интенсивно работал всю свою жизнь и в тюрьме написал насколько книг: о силосах, о пастбищах, об организации кормления сельскохозяйственных животных по сельскохозяйственным районам СССР. Большой труд по организации крупного сельскохозяйственного производства в СССР (по 26-ти районам) находился в процессе работы. Все эти работы могли быть использованы при разработке сельскохозяйственного плана 2-й пятилетки. Учитывая все эти обстоятельства, Макарова просила пересмотреть дело мужа и вернуть его семье и к участию в жизни[427].

20 октября 1932 г. А.Ю. Макарова направляет просьбу об освобождении мужа М.И. Калинину. И в этом письме она категорически отрицала его участие в какой бы то ни было вредительской организации. Сообщала о научной деятельности мужа. Ввиду предстоящей большой правительственной амнистии в ознаменование 15-летия Октября просила рассмотреть вопрос об освобождении мужа[428].

16 августа 1933 г. Николай Павлович Макаров пишет письмо М.И. Калинину с просьбой об освобождении, аналогичное письмо он направляет на имя ставшим уже Верховным прокурором СССР И.А. Акулова. В письме благодарит за то, что постановлением Президиума ЦИК СССР от 6 июня 1933 г. срок заключения ему был сокращен на 3 года – с 8 до 5 лет. Сообщает о своей научной и педагогической работе, которая всегда ориентировалась на позиции генеральной линии партии, и о том, что несмотря на внимательное и предупредительное отношение к нему органов ОГПУ, его физические силы постепенно убывают. «Все вышеизложенное заставляет меня еще раз настойчиво просить ЦИК СССР об освобождении и возвращении меня на работу. Работе по социалистическому строительству я отдал бы все свои силы, чтобы снова стать его активным участником и этим возместить свои прежние грехи в его отношении»[429].

В это же время 19–20 августа 1933 г. А.Ю. Макарова также обращается к М.И. Калинину с заявлением об освобождении своего мужа. Она пишет, что оставшиеся «два года тяжелого тюремного заключения сломят его подорванные за последние 3 года силы и вместо талантливого работника полного энтузиазма и жизненной энергии выйдет инвалид, уже неспособный к работе большего размаха. А нашему молодому строительству, в героические моменты его смелой творческой работы, я знаю, такие люди нужны.

Доказательством искренней настроенности моего мужа общему делу строительства нашей страны может служить то, что за 3 года тюрьмы он не поддался упадническим настроениям, а отдался большой творческой научно работе по вопросам экономики и организации крупного социалистического сельского хозяйства. Руками, отмороженными до язв результат систематического недоедания и холодной камеры, он пишет уже вторую тысячу страниц своего большого труда»[430].

16 февраля 1934 г. Н.П. Макаров с просьбой об освобождении обращается к И.В. Сталину. В письме он перечисляет работы, написанные им в тюрьме, сообщает, что может и хочет работать дальше для развития и укрепления социалистического животноводства. Пишет, что его прежние позиции, вытекавшие из неверия в возможность построения социализма, были пересмотрены. Он вполне сознательно перешел на позиции марксистско-ленинского научного социализма. Успехи первой пятилетки показали историческую правильность генеральной линии партии в деле построения социалистического общества.

Макаров обращался с просьбой помочь ему «вернуться к активной и напряженной работе по укреплению и развитию социалистического животноводства. Оторванность свыше 3 ½ от практической жизни и необходимость соответствующей переквалификации могут быть выполнены мною в самом процессе работы. Мои силы, опыт и знания могут быть полезны в организационно-хозяйственной работе, в подготовке кадров, в научно-исследовательской и организационно-плановой (особенно горских республик). Всюду, где я буду поставлен на работу, я отдам все свои силы работе и сделаю все, что только вынесут мои силы»[431].

Сталин обратился за советом к Молотову. «Как быть с Макаровым?» Тот ответил: «Нельзя ему верить. Жулик он большой. Пока пусть посидит». Сталин согласился. Макаров не был освобожден[432].

6 мая 1934 г. А.Ю. Макарова с просьбой об освобождении мужа обращается к А.С. Енукидзе. Стандартно описывает его научные достижения. Сообщает, что пропала одна из наиболее ценных и крупных его работ по вопросам экономики и организации социалистического хозяйства крупного рогатого скота, которая два года тому назад была направлена из Ярославского изолятора на ее имя, в которую он вложил 1 ½ года ежедневной интенсивнейшей работы. Также она не получила направленную ей больше месяца тому назад записку: «Основные мероприятия по животноводству в связи с 17-м съездом», которую муж просил ее передать срочно в НКЗ, в Комиссию советского контроля и в сельскохозяйственное ЦК.

Спрашивает: «Почему его просьбы остаются без ответа. Почему его порывы быть полезным общему делу строительства нашей страны остаются никем незамеченными? Почему на его долю выпали танталовы муки – работать с напряжением всех своих сил, работать интенсивнейшим образом с искренним желанием быть полезным и знать, что все, что ты не делаешь напрасно – работа не замечена или затеряна, или же никому не нужна – как же жить дальше? Как находить в себе силы работать? А если не работать значит погибнуть. Ведь за труды участников в строительстве Беломорского канала было отпущено должное. Почему же крупный ученый (какую бы вину ему ни приписывали), написавший в заключении ряд капитальных и ценнейших работ в искреннем желании быть полезным, должен растрачивать остаток своих сил в тюрьме и медленно там погибать, тогда как он нужен стране, а он сам так страстно рвется в живое дело нашего строительства. Простите за этот вырвавшийся стон и помогите если сможете»[433].

Енукидзе на документе написал: «На комиссию. Нужно досрочно освободить». Однако предыдущее решение Сталина и Молотова, по-видимому, не позволило разрешить это дело положительным образом.

23 сентября 1934 г. А.Ю. Макарова вновь обращается к А.С. Енукидзе, пишет о том, как два года добивается освобождения мужа. В письме сообщает и о себе: «Что же касается меня, то за 4 года такой одинокой борьбы за существование семьи я окончательно выбилась из сил и с ужасом жду приближающейся зимы, когда эта борьба становится во много раз труднее. Достаточно указать, что за 11 м-цев 1933/34 г. меня 4 раза выбрасывали с работы как жену Н.П. Макарова, несмотря на то что я квалифицированный работник, имею диплом I степени Ленинградского Университета и степень магистра Колумбийского Университета в Нью-Йорке (это же обстоятельство послужило для меня препятствием войти в члены секции научн. работников и заняться научной работой, а я вынуждена служить, чтобы иметь продовольственную карточку). В периоды сокращений мы с детьми, оставаясь без продовольственных карточек, буквально влачили голодное существование. В период паспортизации мне было отказано в паспорте, и мы были под угрозой остаться без крова, т. к. ехать нам было не к кому. В течение первых двух лет я выдерживала систематические атаки на нашу жилплощадь. И несмотря на это тяжелое существование с детьми, перебиваясь через силу на сдельной случайной работе, я не переставала оказывать материальную поддержку мужу деньгами, посылками для усиления его питания и материалами для его научной работы, как-то книги, журналы, бумага и т. д. В результате этой непосильной борьбы, в которой я не была раздавлена только благодаря чуткости советских контролирующих органов, к которым я обращалась за справедливостью в катастрофические минуты, я совершенно подорвала здоровье и по признанию врачей ин-та профилактики нервных и душевных заболеваний у меня обнаружено полное истощение нервной системы, и я стою на грани потери трудоспособности, что неизбежно повлечет за собой гибель всей нашей семьи.

Все это вынуждает меня еще раз обратиться с ходатайством о досрочном освобождении моего мужа, которое я прошу не оставить без внимания»[434].

Вновь Енукидзе на документе ставится резолюция: «Поставить вопрос о досрочном освобождении на ближайшей Комиссии». И вновь этот вопрос не решается.

Одновременно, 23 сентября 1934 г. А.Ю. Макарова пишет и М.И. Калинину. Пишет о том, что прошло больше года, как она обращалась с предыдущим письмом, а ответа никакого нет. «Настоящим ходатайством я еще раз прошу Вас Михаил Иванович о досрочном освобождении моего мужа, о возвращении его в родную производственную обстановку, о возвращении его семье, нашим малолетним сыновьям, которым так нужна помощь отца»[435].

И вновь никакого решения принято не было.

Уже после своего освобождения Н.П. Макаров в 1937 г. просит М.И. Калинина ходатайствовать о снятии с него судимости. Пишет, что его заработок агронома-плановика в зерносовхозе не позволяет оказывать сколько-нибудь реальную помощь семье, живущей в Москве. Силы жены перенапряжены и подорваны напряженной борьбой за существование. Его сыновья – мальчики в возрасте 14 и 11 лет больше чем когда-либо нуждаются в обществе отца. Сам он полон стремления отдать все силы и опыт на развитие социалистического сельского хозяйства.

«Все это заставляет меня обратиться к вам, Михаил Иванович, с просьбой поддержать перед Президиумом ЦИКа мое ходатайство о снятии с меня последних ограничений в правах полноправного гражданина СССР»[436].

Сообщает Калинину, что одновременно с этим письмом он подает прошение в Президиум ЦИК СССР о снятии с него ограничений в отношении избирательного права, выбора места жительства и о снятии судимости.

В прошении он пишет, что в июне 1935 г. был освобожден, но при этом лишен на 3 года избирательных прав и ограничен в выборе места жительства. Как административно-высланный, он поселился в Воронежской области, где работал в качестве агронома-плановика в Викторопольском совхозе.

Сообщал, что, работая в совхозе, принимал активное участие в планировании и производственных процессах. Весенние предпосевные и посевные работы провел за 9 дней вместо 12–15. Уборка зерновых проведена в 25 рабочих дней, вместо 35. Сев озимых был окончен к 25 сентября, вместо октября – ноября и др.

Просил Президиум ЦИК СССР снять с него ограничения в отношении избирательного права, права свободного выбора места жительства и о снятии судимости для того, чтобы он мог быть полноценным работником социалистического сельского хозяйства[437].

Одновременно с просьбой поддержать его ходатайство в Президиум ЦИК СССР Н.П. Макаров 7 января 1937 г. обращается к Я.С. Агранову. «Пользуясь случаем поблагодарить Вас за оказание содействия при получении мною работы, я должен сказать, что истекший год моей работы в зерносовхозе был годом не только напряженной работы, но и годом научной и технической переквалификации. Но в то же время он был и годом моей политической самопроверки, при которой я, участвуя непосредственно в социалистическом производстве и соприкасаясь вплотную с стахановским движением, снова и снова убеждался, что социалистический путь развития социалистического сел. хоз-ва есть единственный путь его настоящего и полного развития.

Но в то же время жизнь моей семьи очень тяжела. Сыновья растут без отца. Мать, моя жена, тоже бесконечно занята на работе и все же не может достаточно обеспечить детей, тем более, что силы ее подорваны за эти 6 ½ лет. А моя помощь в силу скромного заработка агронома-плановика ничтожна.

Я могу и хочу работать, отдавая в работе социалистич. сел. хоз-ву все силы и внимание, но для этого я должен стать полноценным работником. Тогда я смогу помочь и семье и уберечь жену от окончательного разрушения своих сил и здоровья. Все это заставляет меня просить Вас о Вашей авторитетной поддержке моего ходатайства в ЦИК СССР, копию которого я прилагаю к этому письму»[438].

И эти его просьбы осталась без удовлетворения.

В 1949 г. Н.П. Макаров вновь обращается к И.В. Сталину. Он пишет, что в мае 1945 г. подал ходатайство о снятии судимости, но ему было отказано. Он не понимает причины отказа, не может примириться с этим ответом, считая его несправедливым.

Коротко рассказал о себе о своей работе старшим агрономом в зерносовхозе Викторополь, рассказал о дальнейшей своей жизни.

Он писал: «Позже, работая старшим агрономом Миллеровской М.Т.С (с 1939 г., я участвовал в той напряженной работе коллектива, которая позволила в 1944 и 1945 году давать государству больше хлеба, чем до войны. В 1945 году Миллеровская М.Т.С. имела наибольший урожай зерновых культур среди М.Т.С. Северного Дона. Не случайно за мою работу 1945 г. Ростовский Областной Комитет В.К.П.(б) и Ростовский Исполком наградили меня Почетной Грамотой, а районные организации медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной Войне». МТС получила Областное Красное Знамя.

В период оккупации, попав в окружение при эвакуации МТС, я не смог уйти. Отказавшись стать директором МТС при фашистах, я бежал. Дважды пытался перейти фронт у Дона, прошел около 300 клм. и в совхозе под Острогожском, работая полеводом в госплодопитомнике, примкнул к подпольной антифашистской группе и активно участвовал в ней.

Лично вел активную агитацию среди военнопленных и рабочих, организовывал саботаж, распространял листовки, охранял сады, ходил в разведку навстречу нашим и т. д. Я делал все, что только мог, так как безоговорочно шел на все, чем и где мог быть полезным Родине. Как только Миллерово было отвоевано нашими войсками, я немедленно вернулся туда и начал работать по восстановлению хозяйства МТС, работая вначале и за старшего агронома, и за директора, которого тогда еще не было.

В 1945 г. приказом НКЗ СССР я переведен на научно-исследовательскую работу при Всесоюзной Почвенно Агрономической Станции имени Академика Вильямса (ТСХА). Мною составлены перспективные планы двух опорно-показательных МТС (Петровской Ставропольского края и Миллеровской Ростовской обл.). Ведется работа по внедрению планов. Аналогичная работа начата по Каширской МТС (Московской области).

Из своих научных трудов мне хотелось бы указать на большую работу по экономике социалистического хозяйства, которую хотел бы подготовить как докторскую диссертацию,

Не буду утомлять Вашего внимания перечислением других работ, но не могу умолчать, что моя жизнь и работа протекают в крайне тяжелых моральных и материальных условиях. То, что я не восстановлен, чувствуется на каждом шагу. Я не могу бывать в крупных центрах нашей культурной жизни, я ограничен в общении с научными-работниками, в пользовании библиотеками, что мешает мне держаться на уровне современной науки. Находясь в постоянных командировках, я кочую и не имею возможности отдохнуть дома, так как моя семья живет в Москве. Я не могу забыть о своих обязанностях по отношению к семье. Сыновья выросли на руках жены без меня – я расстался с ними, когда старшему было 7 лет, младшему 4 года. Теперь старшему уже 23 года, он был четыре года на фронте и вернулся домой с четырьмя тяжелыми ранениями и с тремя правительственными наградами. Сейчас он студент ИЗО студии Инвалидов Отечественной Войны. Скоро демобилизуется и младший сын, который тоже ушел добровольцем в армию во время войны и он задумается о выборе своей профессии и ему надо будет помочь учиться.

Тяжело переживая трагедию своего одиночества, оторванный от дорогой мне семьи вот уже 17 лет, я чувствую также глубокую неудовлетворенность в работе из-за отсутствия нормальных условий. Все это и заставило меня обратиться к Вам, дорогой Иосиф Виссарионович, с этим письмом в надежде, что Вы откликнитесь на мою просьбу, поможете мне освободиться от судимости и этим дадите возможность еще поработать во весь размах моих творческих сил на пользу нашей Социалистической Родины.

Все документы по моему делу вместе с отзывами находятся в Особом Совещании МГБ»[439]. И вновь это обращение осталось без ответа.

Переписка в отношении Л.Н. Юровского

28 июня 1932 г. В.К. Юровская направляет И.В. Сталину две главы из работы мужа «Очерки по теории советского хозяйства», написанной Л.Н. Юровским в заключении. Такой же экземпляр она направила и Молотову[440]. Однако это напоминание о муже не помогло.

Почти через два года, 8 ноября 1934 г., Л.Н. Юровский обращается с заявлением к Главному прокурору СССР И.А. Акулову. Он пишет, что постановлением Коллегии ОГПУ приговорен к заключению сроком на 8 лет. Из указанного срока отбыл 4 года и 3 ½ месяца. Просил возбудить вопрос о досрочном освобождении и об использовании его на работе.

Он пишет: «За год до ареста я начал страдать острыми припадками головокружения, сопровождавшимися постепенной утратой слуха на левое ухо (симптомокомплекс Меньера). Зимою 1929/30 г. мне пришлось даже оставить на шесть месяцев всякую работу. Затем болезнь приняла свое обычное течение: припадки головокружения, то усиливаясь, то ослабевая, становились менее частыми, а слух на пораженное ухо систематически пропадал. На третьем году заключения я полностью потерял слух на левое ухо, но головокружения стали наступать сравнительно редко. Так продолжалось до сентября нынешнего года, когда болезнь внезапно перебросилась на правое ухо. Головокружения снова участились и вместе с тем в течение нескольких дней я почти не слышал вовсе. Затем положение изменилось несколько к лучшему, оставаясь однако неудовлетворительным и крайне неустойчивым. 11 сентября я написал об этом заявление в Наркомвнудел и 29 сентября переведен был из Суздальского Политизолятора в спец. больницу Бутырского Изолятора для лечения.

Болезнь, которой я страдаю, принадлежит, по-видимому, к числу хронических. Поражено внутреннее ухо (теперь второе), т. е. один из участков головного мозга, или область, смежная с головным мозгом, которая не поддается непосредственному лечению. То лечение, которым я пользуюсь сейчас, является косвенным, направленным на общее укрепление нервной системы, и, по-видимому, не может быть иным. Таким образом, самое течение болезни зависит целиком от общих условий жизни. Восстановление слуха невозможно. Быть может, невозможно даже полное сохранение той его доли, которой я еще располагаю. Но общие условия жизни определяют тот срок, который протечет до полного или почти полного наступления глухоты: он может быть растянут, но может быть и сжат. Этими же условиями определяется частность и напряженность головокружений, которые в благоприятной обстановке могут быть смягчены. Не приходится доказывать, что тюремный режим неблагоприятен для хода подобной болезни. Особенно тяжелым по своим последствиям является режим строгой изоляции, депрессирующе действующий на психику и неизбежно обостряющий болезненное состояние нервной системы, а, следовательно, в частности и тех нервных центров, в расстройстве которых заключается моя болезнь. Поэтому тюремное заключение является для меня более тяжким, чем для человека в здоровом состоянии. Поэтому же дальнейшее заключение означает для меня преждевременное наступление инвалидности после довольно мучительного периода болезни.

Между тем я все еще надеюсь, что смогу сохранить на некоторое время хотя бы часть своей работоспособности. Естественно, что я стремлюсь к этому уже в силу простого жизненного инстинкта. Но это не все. Помимо того я добиваюсь этой цели, потому что хочу еще работать в нашей стране, потому что хочу принести хоть какую-нибудь пользу в рядах той бесчисленной армии, которая строит новую, социалистическую жизнь и, укрепляя с каждым годом хозяйственные и культурные силы советского государства, подготовляет вместе с тем социальное и нравственное перерождение всего человечества.

Я сижу в тюрьме в условиях строгой изоляции. Но никакой режим не может изолировать меня настолько, чтобы я не ощущал тех величайших сдвигов, которые совершаются за тюремными стенами. Я глохну. Но я не так глух, чтобы не слышать радостных голосов советских строителей, гордо отмечающих победы социалистического творчества на всех фронтах напряженной работы. Я очень подавлен. Но и в мою камеру, и в мою душу проникает тот бодрый энтузиазм, которым охвачено все лучшее в стране: на фабриках, на стройках, на колхозных полях, в воздухе и среди льдов арктических морей. В этом смысле моя жизнь даже и в тюрьме не лишена своих радостей. Но они связаны с величайшей горечью. Я хочу быть среди строителей. Я читаю газеты и знаю: этого – участия в стройке, права вскапывать землю социалистической родины, права класть камни, из которых вырастают советские сооружения, – этого не лишены были многие люди, признанные виновными в совершении тяжких преступлений. Мне это не предоставлено. Мне позволено, правда, заниматься наукой, я могу до известной степени поддерживать свою квалификацию, и научная работа представляет конечно очень большой жизненный ресурс. Но годы проходят и вместе с тем угроза инвалидности вырисовывается все более явственно. Что пользы от того, что я изучу еще несколько сочинений, если приобретенные знания уже невозможно будет приложить на практике. Я не фанатик самоусовершенствования в пустом пространстве. Неужели же советская власть будет в отношении меня так сурова, что признает, что нет на советской территории такой работы, которую мне можно было бы позволить выполнять.

Определю кратко свою политическую позицию. Мир разделился на два лагеря и с каждым годом, с каждым месяцем и днем это разделение становится все более резким. Квази-нейтральные полосы сжимаются, не говоря уже о том, что в условиях происходящей борьбы может существовать лишь мнимая нейтральность. Лозунг одного лагеря – закрепление эксплуатации и реакционных форм социальной организации, национальные преследования и империалистические войны, пресечение свободного научного творчества и использование технических достижений лишь для подготовки новых кампаний по истреблению людей – все то, что написано на знамени фашистской диктатуры. Лозунг другого лагеря – бесклассовое общество, развитие знания и техники, возрождение человечества на основе социалистической организации хозяйства и социалистической культуры, равное уважение по всем национальностям. Фашизм или коммунизм – этим определяется место баррикады. Я стою на коммунистической, на советской стороне этой баррикады. Что могло бы, действительно, привлекать меня в том лагере тьмы, жестокости и суеверия, которые заливают каждую страну, где фашизм торжествует временную победу. Что мог бы я выразить против социалистического строительства, которое менее, чем в полтора десятка лет, протекших с момента окончания гражданской войны, подняло разоренную страну на огромную высоту темпами, вызывающими изумление самых яростных противников. И этим, – занятием позиции на коммунистической, советской стороне баррикады, – сказано все, ибо из этого целиком вытекает отношение к политике ВКП(б) и советской власти и к существующему руководству. Я признаю полностью безусловную правильность всех директив и действий ЦК ВКП(б). Я считаю, что успехи, уже достигнутые, и те, которые, я уверен, еще предстоят, помимо гениальной прозорливости, обнаруженной в учении Маркса, Энгельса и Ленина, связаны еще и с тем фактом, что после Ленина руководство в коммунистическом лагере сосредоточилось в руках такого исключительного человека, как Сталин, обладающего сочетанием редчайших дарований, необходимых для выполнения той великой миссии, которую возложила на него история. Именно та линия, которую он проводил, превратила Советский Союз в великое государство и в истинную родину не только мирового пролетариата, но и вообще всех тех людей, которые дорожат культурным прогрессом человечества и понимают, где лежат единственно возможные его пути.

В моем прошлом было немало ошибок. Многого я недооценивал, многое я ложно понимал. Я часто заблуждался в таких коренных вопросах, как проблемы темпов индустриализации, коллективизации сельского хозяйства, и в ряде других. Я мог бы написать об этом подробно. Но сейчас эти вопросы так ясны, прошлые заблуждения так очевидны, что останавливаться на них было бы почти равносильно тому, как если бы я стал объяснять, каким путем я пришел к сознанию, что и в политической области дважды два четыре. Уроки жизни оказались столь разительными, что развеяли в прах все ложные соображения и боязливые сомнения. Мне кажется, что вопрос заключается сейчас лишь в искренности моих заявлений. Но в тюрьме я могу только высказать их. Я приложу все усилия к тому, чтобы доказать, что мое слово не разойдется с делом, если мне будет дана возможность представить эти доказательства. Ведь я мог сделать это только на работе.

Отмечу еще лишь следующее. Я не переставал следить за ходом нашего социалистического строительства в течение четырех лет, проведенных в тюрьме, хотя трудно было конечно располагать всеми необходимыми для этого материалами и отрыв от практики есть вместе с тем отрыв от конечного источника теоретического знания. В 1932 г. я даже позволил себе послать на имя т. Сталина и Молотова два отрывка своей работы по вопросам денежного обращения и кредита. Позднее, возвращаясь к вопросам статистики и учета, которыми я интересовался уже и раньше, я стал работать преимущественно в области теории вероятностей и математической статистики, собрал довольно обширные материалы и много написал, но эти работы не доведены до конца, но и не могут быть завершены в здешней обстановке, несмотря на своей преимущественно теоретический характер. Конечно, мне хотелось бы находиться в условиях, позволяющих закончить то, на что затрачено было много времени и труда. Но это второстепенный вопрос сравнительно с главной моей просьбой. Я прошу лишь об одном: о том, чтобы мне было позволено принять участие в общей социалистической работе на том участке, где советская власть сочтет это возможным и целесообразным»[441].

8 декабря 1934 г. И.А. Акулов направил копию этого письма И.В. Сталину и предложил возможным заменить Юровскому оставшийся срок отбытия наказания в политизоляторе высылкой с запрещением проживать в крупных центрах Советского Союза. На документе появилась резолюция следующего содержания: «За. Сталин, Рудзутак, Ворошилов, Калинин, Андреев, Чубарь, Молотов, Микоян, Каганович, Куйбышев, Орджоникидзе»[442].

13 декабря 1934 г. опросом членов Политбюро ЦК ВКП(б) было принято решение заменить Юровскому оставшийся срок отбывания наказания высылкой с запрещением проживать в 15 крупных центрах СССР[443].

Переписка в отношении А.В. Чаянова

29 апреля 1931 г. А.В. Чаянов направил письмо во II отделение СПО ОГПУ Д.С. Фильченкову. В нем он писал, что поскольку в процессе отбывания наказания ему будет предоставлена возможность продолжать научные работы в области организации социалистического земледелия, начатые им за полтора года до ареста, он позволил себе возможным коснуться одного обстоятельства, связанного с моментом опубликования приговора и являющегося важным не только для него, но имеющим также некоторое более широкое общественно-политическое значение.

Дело шло о сохранении его научного положения в ряде стран, где он пользовался достаточным научным авторитетом и репутацией одного из наиболее крупных специалистов в области организации хозяйства.

По словам Чаянова, в последний год перед арестом он много выступал за границей в защиту социалистического земледелия. В силу того, что ему будет разрешена научная работа, в ближайшее время им будет выполнен ряд работ по этой тематике. В Бутырской тюрьме им была почти закончена большая работа о водном хозяйстве в социалистическом земледелии. Опубликование этих работ за границей помимо научного их значения может иметь значение авторитетной в научном отношении пропаганды принципов социалистического земледелия.

Однако для того, чтобы эта работа имела надлежащий авторитет и пропагандистское значение, необходимо, чтобы никто не мог рассматривать их как работы, вынужденные тюремными условиями. Его разрыв со старыми неонародническими позициями произошел более чем за год до ареста, поэтому европейские и американские сельскохозяйственные круги, знакомые с его новыми работами в области социалистического земледелия, будут считать их логическим продолжением работ и выступлений Чаянова 1929–1930 г., а перемену его курса – тем, чем это было в действительности, т. е. переходом одного из крупных идеологов крестьянского движения под давлением практики Зернотреста и других фактов социалистической реконструкции сельского хозяйства на позиции социалистического земледелия.

Однако для того, чтобы эта его позиция была бы непоколебимо утверждена, необходимо, чтобы одновременно с опубликованием приговора, если не в его тексте, то в статьях, которые будут сопровождать его, было бы отмечено, что его разрыв с неонародничеством и постепенный переход на новые идеологические позиции представляет собою капитуляцию перед очевидными фактами действительности человека, ведшего ранее решительную борьбу с идеологией крупного социалистического хозяйства.

Это обстоятельство, по мнению Чаянова, даст в будущем прочную исходную точку для возможности широкой борьбы за принципы социалистического земледелия в странах Европы и Америки[444].

21 октября 1932 г. Ольга Эммануиловна Чаянова обратилась к М.И. Калинину с просьбой об освобождении мужа.

«Уже два с половиной года, Александр Васильевич Чаянов находится в тюрьме, несмотря на то что он почти все это время был болен, он находил в себе силы работать. Он написал большую работу, намечая много новых путей в области математической статистики (Методы анализа массовых совокупностей), он написал труд в области организации крупного социалистического хозяйства (Ценная связь оргэлементов крупного социалистического земледелия, в связи с проблемой предварительного контроля выполнения плановых заданий); он сделал исследование в области математики (в среднем квадратическом отклонении), кроме того он продолжал работать в области истории Москвы, сделал исследование в области истории народов СССР IX–X вв.

Все эти работы, выполненные им в условиях полной изоляции от внешнего мира, при полном отсутствии живого фактического материала, отняли у него неимоверно много сил и мозговой энергии.

А.В. Чаянов полон желания работать на пользу бурно развертывающемуся соц. строительству. Дальнейшее его пребывание в тюрьме грозит сделать его полным инвалидом и отнять у него эту возможность навсегда.

Поэтому прошу выпустить его из тюрьмы и дать ему возможность работать, чтоб доказать на деле всю свою готовность и жажду работать над руководством Партии и советской власти на новые победы социализма»[445].

19 февраля 1934 г. Александр Васильевич Чаянов написал письмо председателю ЦИК СССР М.И. Калинину. В письме сообщал, что семь месяцев тому назад им было подано в ЦИК СССР ходатайство о помиловании. В заявлении ЦИКу от 9 июля 1933 г. он детально описал свой последовательный отход от старых неонароднических позиций, перечислил ряд работ в области социалистического земледелия, выполненных им в последние годы.

«Добавлю также, что за истекшую зиму у меня значительно ухудшилось состояние сердца и я очень боюсь, что дальнейшее пребывание в тюрьме может на многие годы подорвать мое здоровье и работоспособность.

Исходя из всего вышеизложенного, я решаюсь просить Вас о поддержке моего ходатайства и тем прошу Вас предоставить мне возможность на деле, в конкретной работе, совершаемой под руководством коммунистической партии, подтвердить мой решительный и бесповоротный переход на путь социалистического строительства бесклассового общества»[446].

Калинин направил это письмо Сталину, который предложил поставить этот вопрос на рассмотрение на заседание Политбюро, однако позже свои намерения по каким-то причинам изменил, написав на документе резолюцию: «в архив»[447].

20 мая 1934 г. мать Александра Васильевича – Елена Константиновна Чаянова обратилась во ВЦИК с просьбой об освобождении из заключения сына. Она писала: «Сын мой А.В. Чаянов, арестованный 2 июня 1931 г. и осужденный коллегией ОГПУ на 5 лет заключения без лишения прав, подал Вам заявление с просьбой о сокращении срока заключения. 9 июля 1933 г. повторное его заявление до сих пор Вами не рассматривалось, т. к. ответа на него он не получал. Через месяц исполнится 4 г., т. е. ⅘ всего, назначенного ему срока.

Прошу ускорить рассмотрение его заявления в виду того, что состояние его здоровья становится все хуже и хуже»[448].

В 1961 г., через много лет после смерти мужа, сама дважды необоснованно репрессированная О.Э. Чаянова направила в Комиссию по рассмотрению жалоб, посланных в адрес ХХII съезда КПСС, просьбу о реабилитации А.В. Чаянова. Так как ее обращение еще не рассматривалось, она просила приобщить к нему следующие соображения: «В книге «Каталог личной библиотеки В.И. Ленина», изданной Всесоюзной книжной палатой, можно видеть, что среди других книг, находившихся в кабинете Владимира Ильича, стоят три книги А.В. Чаянова: «Основные идеи и методы работы общественной агрономии», «Опыты изучения изолированного государства и номографические элементы экономической географии», «Русское льноводство, льняной рынок и льняная кооперация». Все книги изданы у нас в, советское время. Вряд ли В.И. Ленин разрешил бы издавать вражеские книги и, тем более, держать их в своей личной библиотеке. При жизни Владимира Ильича А.В. Чаянов был членом коллегии НКЗ и преподавал в СХТА и в Коммунистическом институте им. Свердлова.

И не странно ли, что всего лишь через 5 лет после смерти т. Ленина Сталин в своей речи на конференции аграрников-марксистов сказал: «Непонятно только почему антинаучные теории» советских экономистов типа Чаяновых должны иметь свободное хождение в нашей печати»? Этой фразы было вполне достаточно, чтобы смести с лица земли не только Чаянова, но и бросить меня в лагерь, как «изменника Родине». Что стоило состряпать на базе этого высказывания Сталина невероятное «дело» о принадлежности Чаянова к партии, о которой он не имел никакого понятия. Думаю, что не стоит говорить о методе добывания соответствующих показаний.

Недавно Никита Сергеевич говорил о проф. А.Г. Дояренко, что его большая заслуга перед сельским хозяйством нашей Родины состоит в том, что он боролся за пропашную систему против травокольной. А ведь Дояренко привлекался по тому же делу, что и Чаянов; был также осужден, как и он. Но Дояренко попал в Киров, а потом в Саратов, где ему дали возможность работать, и умер он своей смертью, не будучи реабилитированным. Я это пишу к тому, что если кто-либо из комиссии потрудится посмотреть хотя бы некоторые из печатных работ Чаянова, то убедится в том, что и Чаянов также ратовал за интенсификацию нашего С.Х. и боролся против экстенсивной системы, считая ее крайне нерентабельной»[449].

Переписка в отношении А.Г. Дояренко

24 октября 1932 г. Евгения Алексеевна Дояренко обратилась с заявлением к М.И. Калинину с просьбой о помиловании отца, который после двухлетнего пребывания во внутренней и Бутырской тюрьме был осужден на 5 лет изоляции и сослан в политизолятор города Суздаль. Она сообщает, что, находясь в заключении, А.Г. Дояренко продолжает работать. Им написан «Курс общего земледелия», где освещены все наиболее актуальные вопросы агротехники, методы поднятия урожайности. В работах «Рационализация работы трактора», «Использование соломы в энергетических целях» излагаются перспективы механизации сельского хозяйства и др. Сообщает, что в настоящее время отец разрабатывает курс «Агрофизика» и пишет научно-популярные очерки «Жизнь поля», где в общедоступной форме излагает новейшие достижения в области агротехники.

Учитывая то, что А.Г. Дояренко страдает болезнью сердца и функциональным расстройством кишечника, а в заключении его здоровье еще ухудшилось, она просила о досрочном его освобождении и предоставлении возможности работать[450].

17 августа 1933 г. Алексей Григорьевич Дояренко сам обратился к М.И. Калинину с просьбой об освобождении из заключения и предоставления возможность работать в области научно-агрономических исследований.

«Время моего заключения – в течение 3 ½ лет, я старался использовать для литературной работы и написал 4 больших книги («Основы полеводства», «Начала Агрофизики», «Жизнь поля» и «Агрономическая самопомощь») общим объемом около 150 печ. листов. Кроме того, мною разработан ряд тем (около 17) очередного научно-агрономического исследования, частью переданных в НКЗ, через ОГПУ. Наконец в разное время за этот срок и в разной форме мною разработан ряд конструкций, аппаратов и предположений, в разных областях научной и практической агрономии, числом около 28 (список прилагаю ниже), которые в той или иной форме переданы для разработки и частью, в копиях переданы через Вавилова в ВАСХНИЛ.

Однако в последнее время эта работа сходит на нет вследствие оторванности от живой экспериментальной деятельности в поле и лаборатории и естественного отставания от успехов научной агрономии.

Между тем мне кажется, что я еще был бы в силах продолжать научно-агрономические исследования соответственно своей 30-летней квалификации.

Особенно ценным было бы закончить две главные работы, которые я вел в течение 15–20 лет: 1) Утрата и восстановление плодородия поля и 2) Аэрация почвы в связи ее с структурой – которые близились к концу и, будучи прерванными, насколько мне известно, никем не ведутся, не смотря на громадное значение их результатов для повышения урожаев. (Предварительные данные их были доложены мною на одной из конференций НКЗ, под пред. А.И. Муралова и вызвали постановление о возможном расширении этих работ.)

Моя третья основная работа – об использовании солнечной энергии и полеводства – разрабатывается моими бывшими сотрудниками.

Уверенный в результативности и пользе этих работ, как и вообще в срочной очередности научно-агрономических исследований и чувствуя в себе достаточно еще силы работать в этой области, – обращаюсь к Вам с просьбой – дать мне возможность употребить свои немногие оставшиеся годы в жизни на дорогое для меня и, надеюсь, нужное дело – научно-агрономического исследования (не говоря уже о не менее дорогой для меня педагогической работе)»[451]. К своему письму он приложил список вопросов и предложений, разработанных им в течение 1930–1933 гг.

1 декабря 1933 г. Е.А. Дояренко вновь обратилась к М.И. Калинину с просьбой о досрочном освобождении отца. Она пишет, что ему 61 год, он серьезно болен, что если его не освободить, она может скоро потерять отца, а страна – большого ученого.

«А.Г. Дояренко заявлял неоднократно о своем горячем желании работать, о стремлении поделиться своими знаниями и помочь поднятию нашего сельского хозяйства, принести на пользу Союза последние годы своей жизни. А жить ему осталось недолго.

Я присоединяюсь к его просьбе и прошу:

1. О немедленном досрочном освобождении (осталось ему 1 год и 2 месяца из 5 лет).

2. О предоставлении ему после освобождения таких условий, в которых он мог бы принести максимальную пользу Союзу, приняв во внимание болезненное состояние и возраст.

3. Разрешить издательствам выпустить в свет его труды, написанные во время изоляции, список которых прилагаю»[452].

Так как никакой реакции не последовало, 30 мая 1934 г. Е.А. Дояренко обращается с аналогичной просьбой к А.С. Енукидзе. Она пишет, что глубоко убеждена в том, что с ее отцом произошло недоразумение. Скоро кончается срок его изоляции, и ее пугает состояние его здоровья, которое значительно ухудшилось в последнее время. Ее отец является одним из наиболее крупных ученых в области агрономии. В нем сочетались таланты теоретика и практика. В Европе он считается основоположником агрономической физики.

«Даже во время заключения мой отец продолжал неотступно следить за литературой и живо интересоваться всем происходящим в агрономическом мире. Его очень волнуют те многочисленные ошибки в области агротехники, которые имели место в прошлые годы (недооценка севооборотов, паров и т. д.).

До последнего времени Алексей Григорьевич все время усиленно работал, он написал за время изоляции огромный труд «Курс общего земледелия», размером в 69–80 печатных листов, где он изложил все свои теоретические обоснования агрономии на основе практического их приложения. Курс является ценнейшим руководством как для научных деятелей, практиков, так и для студентов ВУЗов. Но он лежит под спудом. Во-первых, издательство боится его печатать, во-вторых, там есть пропущенные места, которые А.Г. не смог проработать вне связи с жизнью. Затем им наполовину написан совершенно новый курс «Агрономическая физика». Продолжение этой работы остановилось из-за невозможности общения с физиками и за отсутствием возможности достаточно полно использовать иностранную литературу. Кроме этого он, предупреждая зародившееся движение об организации в колхозах научной работы (что рельефно выражено в передовице Известий за 24/V – 34 г.), написал небольшое руководство 8—12 печатных листов – «Самопомощь в колхозах», в которой приведены все способы пропаганды агрознаний в колхозе, изложены все простейшие методы полевых исследований применительно к колхозам. Введение к этой работе написано моим отцом осенью 33 г. и поразительно совпадает с содержанием вышеупомянутой передовицы.

Наряду с этим им изобретены ряд новых приборов, разработаны совершенно новые идеи и проблемы о путях поднятия урожайности.

Очень интересна еще последняя работа «Занимательная агрономия» для юношества.

Не буду перечислять всего написанного – наберется около 10-ти названий.

Но последнее время, в виду такого длительного отсутствия связи с внешним миром и нездоровья, мой отец почти перестал работать. Это меня больше всего и пугает. Он все время твердит, что он хочет живой настоящей работы, что одно писание, да еще которое не видит света, его не удовлетворяет, что зачем же писать впустую. В этом, конечно, начинает сказываться уже отчаяние. И вот я обращаюсь к Вам с просьбой – нельзя ли пересмотреть дело, повторяю, что это было, по-моему, сплошное недоразумение и ошибка. В крайнем же случае просто дать возможность работы и общения с близкими людьми. Кроме того, обращаюсь с просьбой посодействовать напечатанию написанных книг, чтобы работа А.Г. Дояренко могла принести пользу, а не лежать мертвым капиталом.

Очень боюсь, что до своего срока, хотя осталось всего 8 месяцев, мой отец или впадет в полное отчаяние или просто не выдержит»[453].

По-разному сложилась судьба членов т. н. Центрального комитета «Трудовой Крестьянской партии». Только 16 июля 1987 г. это дело было пересмотрено, а лица, проходящие по нему, реабилитированы.

«ВЕРХОВНЫЙ СУД СОЮЗА ССР

ОПРЕДЕЛЕНИЕ № 6н—0372/87

ВОЕННАЯ КОЛЛЕГИЯ ВЕРХОВНОГО СУДА СССР

В составе: Председательствующего – генерал-майора юстиции Марова М.А.

и членов:

генерал-майора юстиции Суркова И.Г.

генерал-майора юстиции Таланова П.М.

рассмотрела в заседании от 16 июля 1987 г.

протест Генерального прокурора СССР по делу Кондратьева Н.Д. и др.

Согласно постановлению Коллегии ОГПУ при Совнаркоме СССР от 26 января 1932 года на основании ст. ст. 58—4, 58—7, 58–11 УК РСФСР заключены в концлагерь:

КОНДРАТЬЕВ Николай Дмитриевич, 1892 года рождения, уроженец деревни Галуевская Кинешемского района Ивановской области, до 1930 года профессор Тимирязевской сельскохозяйственной академии, директор Конъюнктурного института,

МАКАРОВ Николай Павлович, 1886 года рождения, уроженец г. Харькова, до 1930 года профессор Тимирязевской сельскохозяйственной академии, член Президиума Земплана Наркомзема РСФСР,

ЮРОВСКИЙ Леонид Наумович, 1884 года рождения, уроженец г. Одессы, до 1930 года профессор Московского планово-экономического института, начальник валютного управления, член Коллегии Наркомфина СССР.

сроком на 8 лет;

ЧАЯНОВ Александр Васильевич, 1888 года рождения, уроженец г. Москвы, до 1930 года профессор Тимирязевской сельскохозяйственной академии, член Коллегии Института крупного хозяйства и консультант правления Зернотреста,

ДОЯРЕНКО Алексей Григорьевич, 1874 года рождения, уроженец Херсонской области, до 1930 года профессор Тимирязевской сельскохозяйственной академии и редактор журнала «Вестник сельского хозяйства»,

РЫБНИКОВ Александр Александрович, 1877 года рождения, уроженец г. Москвы, до 1930 года профессор Тимирязевской сельскохозяйственной академий и Московского государственного университета,

сроком на 5 лет

ЛИТОШЕНКО Лев Николаевич, 1896 года рождения, уроженец г. Купянска Харьковской области, до 1930 года профессор Тимирязевской сельскохозяйственной академии, научный сотрудник Госплана СССР,

ЧАЯНОВ Сократ Константинович, 1882 года рождения, уроженец пос. Дубовка Сталинградского округа Нижне-Волжского края, до 1930 года профессор Тимирязевской сельскохозяйственной академии, заведующий опытным отделом Наркомзема РСФСР,

КАФЕНГАУЗ Лев Борисович, 1885 года рождения, уроженец г. Проскурово Подольской области, до 1930 года профессор Московского государственного университета и Института промышленности и труда,

сроком на 3 года с заменой этого наказания высылкой на тот же срок;

ТЕЙТЕЛЬ Александр Владимирович, 1874 года рождения, уроженец г. Москвы, до 1930 года старший экономист Наркомзема РСФСР,

ЛЕОНТЬЕВ Иван Николаевич, 1895 года рождения, уроженец г. Горького, до 1930 года доцент Московского планового института и консультант Наркомфина СССР

сроком на 3 года с заменой этого наказания ограничением в месте жительства на тот же срок;

ФАБРИКАНТ Александр Осипович, 1881 года рождения, уроженец г. Могилева, до 1930 года профессор Тимирязевской сельскохозяйственной академии и редактор журнала «Агроном».

сроком на 3 года с последующим освобождением от наказания.

Постановлениями Особого совещания при НКВД СССР от 9 и 28 июня 1935 года соответственно Макаров после отбытия наказания лишен права проживания в режимных пунктах сроком на 3 года, а Чаянову А.В. на 3 года продлен срок ссылки.

В 1937–1938 гг. Кондратьев, Чаянов А.В., Тейтель, Юровский, Литошенко вновь были привлечены к уголовной ответственности по тому же обвинению и приговорены к расстрелу.

В 1956–1963 гг. Военной коллегией Верховного Суда СССР приговоры 1937–1938 гг. в отношении вышеназванных лиц отменены и дела прекращены за отсутствием состава преступления.

Заслушав доклад генерал-майора юстиции Марова М.А. и выступление военного прокурора отдела Главной военной прокуратуры полковника юстиции Пышкина Э.Д., обосновавшего протест, Военная коллегия Верховного Суда СССР

установила:

Согласно обвинительному заключению Кондратьев, Макаров, Юровский, Чаянов А.В., Дояренко, Рыбников, Литошенко, Чаянов С.К., Кафенгауз, Тейтель, Леонтьев и Фабрикант признаны виновными в том,

что входили в состав нелегальной «Трудовой Крестьянской партии», ставившей своей целью свержение советской власти и создание буржуазно-демократической республики. Им также вменялось в вину проведение вредительства в различных отраслях сельского хозяйства, связь с руководителями контрреволюционных организаций, вербовка в контрреволюционную организацию специалистов сельского хозяйства, а также преступная связь с иностранными гражданами.

В протесте ставится вопрос об отмене постановления Коллегии ОГПУ при Совнаркоме СССР от 26 января 1932 года и прекращении дела в отношении Кондратьева и других за отсутствием в их действиях состава преступления.

Кроме того, в протесте предлагается отменить постановления Особого совещания при НКВД СССР от 9 и 28 июня 1935 года в отношении Макарова Н.П. и Чаянова А.В.

Рассмотрев материалы дела и обсудив приведенные в протесте Генерального прокурора СССР доводы, Военная коллегия Верховного Суда СССР находит, что Кондратьев Н.Д., Макаров Н.П., Юровский Л.Н., Чаянов А.В. и другие указанные в настоящем определении лица привлечены к уголовной ответственности, признаны виновными во внесудебном порядке и осуждены за особо опасные государственные преступления необоснованно. Участниками антисоветской организации они не были и вредительской деятельностью не занимались.

Вывод о виновности Кондратьева Н.Д., Чаянова А.В., Макарова Н.П. и других основан лишь на их показаниях на предварительном следствии. Между тем эти показания в силу их противоречивости и несоответствия иным фактическим обстоятельствам дела не могут быть положены в основу вывода о виновности осужденных в антисоветской вредительской деятельности. В протесте Генерального прокурора СССР приведены убедительные данные, свидетельствующие о том, что призвание осужденными своей вины получено в результате незаконных методов ведения следствия.

Агранов, Радзивиловский, Славатинский и другие лица, причастные к рассмотрению данного дела, впоследствии сами были осуждены за незаконные методы ведения следствия по этому и другим уголовным делам.

С учетом изложенного и руководствуясь ст. 48 Основ уголовного судопроизводства Союза ССР и союзных республик, Военная коллегия Верховного Суда СССР

определила:

Постановление Коллегии ОГПУ СССР от 26 января 1932 года в отношении Кондратьева Николая Дмитриевича, Макарова Николая Павловича, Юровского Леонида Наумовича, Чаянова Александра Васильевича, Дояренко Алексея Григорьевича, Рыбникова Александра Александровича, Литошенко Льва Николаевича, Чаянова Сократа Константиновича, Кафенгауза Льва Борисовича, Тейтеля Александра Владимировича, Леонтьева Ивана Николаевича, Фабриканта Александра Осиповича отменить и уголовное дело прекратить за отсутствием в их действиях состава преступления.

Отменить также постановления Особого совещания при НКВД СССР от 9 и 28 июня 1935 года в отношении Макарова Николая Павловича и Чаянова Александра Васильевича.

Зам. председателя Военной коллегии

Верховного Суда СССР генерал-майор юстиции Маров

Секретарь Г. Власова»[454].

Также были реабилитированы и лица, проходящие по другим филиалам т. н. «ТКП». Однако в живых из членов этой мифической организации уже почти никого не осталось. Справки о их реабилитации были переданы родственникам.

* * *

Необходимо отметить, что с приходом к руководству органами ОГПУ В.Р. Менжинского оно, по существу, превратилось в учреждение обслуживающее интересы И.В. Сталина. Эта зависимость впоследствии сохранилась на многие годы, с помощью органов безопасности «вождь народов» уничтожал своих политических конкурентов.

В это время был отработан механизм принуждения арестованных в процессе следствия к даче заведомо ложных показаний. В процессе «обработки» они признавались во всем, что от них требовали. Документы показывают, каким образом, Экономическое управление и Секретный отдел ОГПУ с «помощью кнута и пряника» вскрыли Центральный комитет «Трудовой Крестьянской партии», руководивший контрреволюционной и вредительской работой на территории страны, ставивший перед собой цель, ни много ни мало, как свержение советской власти и установление буржуазно-демократической республики.

Письма Л.Н. Юровского и Н.Д. Кондратьева содержат интересные факты об этих приемах, используемых следователями. Они были направлены в Коллегию ОГПУ СССР и в копии в ЦК ВКП(б) И.В. Сталину и в СНК СССР В.М. Молотову, и, судя по всему, не могли серьезно искажать описываемые факты. Вместе с тем необходимо учитывать, что они писались в то время, когда Юровский и Кондратьев сидели вдвоем в одной из камер Суздальского политизолятора и имели возможность обговорить все промахи следствия, отразив в них только выгодные для себя моменты.

Заключение

По сценарию ОГПУ центр мифической контрреволюционной организации ЦК «ТКП» находился в столице нашей родины Москве.

До конца не понятно, кто придумал ее название. По одной из версий, название ей было дано следователями ОГПУ, с перспективой связать создаваемую ими организацию с масловской: «Крестьянской Россией – Трудовой Крестьянской партией». Однако наиболее правдоподобную версию высказали составители «Суздальских писем». «Название это было взято следователями из вышедшей в начале 20-х годов фантастической повести А.В. Чаянова «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии»[455].

Согласно показаниям Н.Д. Кондратьева, данным им 27 июля 1930 г. начальнику Секретного отдела ОГПУ Агранову, определенного наименования у партии не было. «Говорилось о желательности названия этой партии «Трудовой Крестьянской партией», или «Демократической крестьянской партии»[456].

Руководил этой организацией, естественно, тот, кто в узких кругах своих единомышленников возмущался проводимыми реформами в сельском хозяйстве. В начале следствия, судя по всему, на эту роль были два претендента – А.В. Чаянов и Н.Д. Кондратьев.

Гонения на них начались раньше. В 1928 г. А.В. Чаянов был освобожден от должности директора НИИСХЭ, а кафедра организации сельского хозяйства, которой он руководил, была ликвидирована. Н.Д. Кондратьев вынужден был покинуть НКЗ, а затем покинуть пост заведующего Конъюнктурным институтом. В дальнейшем под жестким прессингом они публично отреклись от своих прежних концепций и встали на путь социалистической реконструкции сельского хозяйства.

Из этих двух претендентов А.В. Чаянов оказался менее сговорчивым, первый оформленный протокол его допроса датируется 5 августа 1930 г., таким образом, можно предположить, что в течении полутора месяцев после ареста он отрицал свое участие в контрреволюционной, вредительской организации. В связи с этим выбор и пал на Н.Д. Кондратьева, его первого удалось «уговорить» дать следствию необходимые показания. Возможно, на это решение повлияло и то, что Кондратьев некоторое время был связан с ОГПУ в качестве осведомителя и даже перед поездкой за границу в 1924 г. получил аудиенцию у заместителя председателя ОГПУ Г.Г. Ягоды.

Далее в состав ЦК мифической партии ввели авторитетных ученых и руководителей государственных учреждений, которые определяли государственную политику в области сельского хозяйства. Это, кроме А.В. Чаянова, А.Г. Дояренко, Л.Н. Юровский, Н.П. Макаров, А.А. Рыбников, П.А. Садырин и другие. Именно между ними ОГПУ распределило «министерские портфели» якобы создаваемого ими правительства. Все они после давления и угроз со стороны работников ОГПУ выразили готовность сотрудничать со следствием.

Выбор на этих лиц пал в силу того, что они поддерживали интересы «крепких» слоев деревни или видели в кооперации основной путь развития сельского хозяйства страны, поддерживали идеи правого крыла ВКП(б) по реформированию крестьянских хозяйств.

Идеи правых в ВКП(б) несомненно были им ближе. Правые, во главе с Бухариным, считались проводниками ленинских взглядов на кооперацию, в соответствии с которой мелкие частные хозяйства, в том числе и зажиточные, должны были «врастать в социализм». Это движение противопоставило себя сталинским планам на т. н. «революцию сверху». Естественно, для Сталина и его окружения это представляло определенную опасность в борьбе за лидерство в партии.

Противоборство в партии и направления реформирования сельского хозяйства обсуждались в средствах массовой информации и обществе. В том, что арестованные по делу ЦК «ТКП» стояли на позициях правых и проповедовали схожие идеи, не было никакого секрета.

Так, Н.Д. Кондратьев в своих теоретических работах не видел различия между капиталистическими и крестьянскими хозяйствами, считая, что они строятся по одним и тем же принципам. В них он делал упор на поддержку интересов крепких кулацких крестьянских хозяйств, которые как локомотив должны были поднять всю сельскохозяйственную экономику.

А.В. Чаянов успехи кооперирования крестьянства связывал с демократическим режимом, который должен был прийти на смену большевистским порядкам. Такая «кооперативная коллективизация» мыслилась им и его коллегами А.Н. Челинцевым, Н.П. Макаровым, А.А. Рыбниковым и др., как осуществляемая исключительно на добровольной и сугубо хозяйственной основе. Реализация этого плана означала безболезненную, эволюционную перестройку аграрного сектора страны.

Однако при существующем политическом режиме это было невыполнимо. В связи с этим действия «спецов» должны были быть направлены на то, чтобы попытаться осуществить тактику «обволакивания». Этой теории придерживался и теоретик сменовеховства Н.В. Устрялов, считавший, что это гораздо эффективнее открытой конфронтации.

«Существо своих политических раздумий Чаянов изложил в письме родственнице по второй жене – эмигрантке и видной деятельнице российского политического масонства Е. Кусковой, в письме, написанном в период службы ученого в системе Наркомзема РСФСР и других советских учреждениях. К концессиям Запада для их получателей автор письма советовал добиваться политических гарантий, которые могут заключаться в том, что «один за одним в состав советской власти будут входить… несоветские люди, но работающие с советами». «Как все это практически осуществить? – спрашивал он и отвечал: – Надо договориться самим, т. е. всем, кто понимает, что делается в России, кто способен принять новую Россию. Надо частное воздействие на западно-европейских политических деятелей – необходим с ними сговор и некий общий фронт». Тактику «обволакивания» он связывал с интервенцией, но не военной, а экономической. «Мне представляется неизбежным, – разъяснял он адресату, – и в будущем проникновение в Россию иностранного капитала. Сами мы не выползем. Эта интервенция… идет и теперь в наиболее разорительных для России формах. Эта интервенция усилится, так как при денежном хозяйстве в России давление Запада будет всегда более реальным. Ведь если будет на Западе котироваться червонец, то любой солидный банк может получить концессию – стоит пригрозить и напугать. Это куда страшнее Врангеля и всяких военных походов!»[457]

Сталин не мог знать содержания этого письма, но совершенно очевидно, что он понимал опасность этих воззрений для режима. Его не могло не беспокоить возможное блокирование этих лиц, которых «собрали в ТКП» с правым крылом ВКП(б).

Необходимо отметить, что конец 1920-х – начало 1930-х гг. – время острейшего политического противоборства не только внутри большевистской партии. В нем в той или иной мере принимали участие самые различные силы, группировавшиеся как вокруг остававшихся полулегальных и нелегальных общественно-политических организаций в СССР, так и вокруг эмигрантских центров и союзов.

Еще в октябре 1922 г., выступая в Берлине на собрании русских литераторов и журналистов, эмигрант, профессор социологии П.А. Сорокин назвал потенциального массового союзника, утверждая, что вслед за вызванными введением НЭПа экономическими переменами в СССР в ближайшие пять лет произойдут и политические изменения. Он прогнозировал, что «будущее в стране будет принадлежать той партии, которая наиболее полно отразит интересы крестьянства – кулака и середняка»[458]. Особенно это было актуально для деятельности масловской организации «КР-ТКП», которая тогда пыталась воздействовать на крестьянство распространением своих идей на территорию Советской России из своего офиса в Праге.

То, что в СССР существовали кружки интеллигенции антисоветской направленности, на которых обсуждались вопросы политического устройства страны, развития ее экономики, знали сотрудники ОГПУ. С помощью агентуры они располагали подробной информацией о ведущихся в этой среде разговорах. Это подтвердил упоминавшийся член одной из таких групп – «Лиги наблюдателей» Н.В. Валентинов (Вольский), работавший в то время редактором периодического органа ВСНХ СССР «Торгово-промышленной газеты». Об этой группе стало известно гораздо позже, после того, как Валентинов, выехав за границу, подробно рассказал о ее существовании в своих книгах, где отразил даже основные положения манифеста этой организации.

Он писал, что по процессу «Союзного бюро ЦК РСДРП (меньшевиков)», были осуждены члены кружка с антисоветской направленностью под названием «Лига наблюдателей», о котором не было известно органам ОГПУ. По его словам, условия для консолидации антибольшевистских сил в Советском Союзе были крайне неблагоприятны, тем не менее в Москве в 1922–1927 гг. существовал небольшой кружок интеллигенции, нелегально собиравшейся для обсуждения текущих политических и экономических событий. В этот кружок под названием «Лига наблюдателей», кроме Валентинова, входили: член президиума ВСНХ СССР В.Г. Громан, начальник отдела того же учреждения Л.Б. Кафенгауз, министр последнего состава Временного правительства, адвокат П.Н. Малянтович. Большинство участников кружка сохраняли свои меньшевистские убеждения. В то же время они, по утверждению Валентинова, занимали важное место в советской системе хозяйства, и с ними «считалось советское правительство»[459].

В книге он пишет, что в 1923 г. один из его участников сделал небольшой доклад о том, как жизнь разгромила провозглашенные Лениным в 1917–1918 гг. идеи и привела к Новой экономической политике, и этот отход от утопизма к реалистической политике дал право оптимистически смотреть на ближайшее хозяйственное развитие России. «Этот доклад в «Лиге наблюдателей» в январе и феврале 1923 г. подвергся в течение нескольких собраний всестороннему рассмотрению, был развит, получил ряд важных дополнений и, в конце концов, стал выражением взглядов всего кружка»[460].

В «Лигу наблюдателей» входили восемь бывших меньшевиков как в прошлом, так и при советской власти, имевших общественный вес. «Конденсированное представление о чувствах и мыслях «людей 1925 года» дают собрания именно этой «Лиги наблюдателей» с ее докладами, сообщениями, всегда оживленным обменом мнений и оптимистическими взглядами на будущее». Немного позже в своей книге Валентинов указывает, что был и девятый член кружка[461]. Таким образом, этот кружок состоял из восьми – девяти человек.

Валентинов вспоминал, что «В.Г. Громан – был главным обвиняемым в меньшевистском процессе 1931 г., приговорен к 10 годам тюрьмы. Мне – его старому другу – абсолютно непонятно, как мог он дойти до унизительного и лживого покаяния на этом процессе. Все-таки он на суде ни слова не произнес о «Лиге наблюдателей». Проф. Кафенгауз – был сослан куда-то в Среднюю Азию. Неизвестно, жив ли он. П.Н. Малянтович – по слухам – расстрелян в эпоху кровавых чисток 1937–1938 гг. Смирнов (Гуревич) умер, и будто бы умер и Левитский. Остальные лица, может быть, еще живы. Из страха им повредить, пока ни в коем случае нельзя оглашать состав «Лиги наблюдателей»[462]. Таким образом, Валентинов назвал шесть из девяти членов этого кружка, включая себя.

После судебного процесса над бывшими меньшевиками Н.В. Валентинов рассказал своей знакомой Е.Д. Кусковой: «То, что произошло с Громаном и другими, до сих пор не дает мне покоя. Во время этого процесса я абсолютно спать не мог – дошел до такой точки, что прямо хоть отправляйте в психиатрическую больницу. Ведь до моего отъезда за границу – в самом начале декабря 1928 г. все эти «заседания» происходили у меня! Ведь всех этих людей я постоянно видел, знал, что они думают, и вдруг… Покаяние с таким унижением… Ужас в том, что очень большое количество лиц вело себя на допросах более чем скверно, но ужаснее то, что вся среда будущих арестованных уже с начала 1927 г. кишела тайными сотрудниками ГПУ. Только здесь, например, я узнал, что один очень милый профессор, который часто приходил ко мне в редакцию и с которым я не стесняясь болтал, как и другие, просто «сексот» – секретный сотрудник. Среди моих знакомых абсолютно нет ни одного, кто не был бы арестован: от Букшпана до Кафенгауза – все»[463].

Были ли точки соприкосновения «Лиги наблюдателей» с членами т. н. ЦК «ТКП»? Как оказалось – были. Так, Валентинов пишет, что один из участников «Лиги наблюдателей» спорил с Н.Д. Кондратьевым о широко пропагандируемой в то время теории Е.А. Преображенского[464]. Суть этой теории сводилась к тому, что социализм должен был строиться методами первоначального капиталистического накопления. Кто конкретно спорил с Кондратьевым, неизвестно, но, возможно, это был член «Лиги наблюдателей» Л.Б. Кафенгауз, прошедший затем по делу ЦК «ТКП».

Указанные Валентиновым В.Г. Громан и П.Н. Малянтович, осужденные по делу «Союзного бюро ЦК РСДРП(м)» проходили по показаниям членов ЦК «ТКП» и были знакомы с некоторыми из них.

Член «Лиги наблюдателей» Э.Л. Гуревич являлся отцом О.Э. Чаяновой – жены Александра Васильевича Чаянова, осужденного по делу ЦК «ТКП». Естественно, они должны были общаться.

Левицкий (Цедербаум) Владимир Осипович, социал-демократ, член РСДРП с 1901 г., также проходит по показаниям арестованных членов ЦК «ТКП».

Валентинов указывает и на существование других подобных кружков. «Опять нужно сознаться, что все это прошло мимо нас и, говоря «нас», я имею в виду не один только наш кружок («Лигу наблюдателей»), но и другие интеллигентские некоммунистические круги Москвы»[465]. Это косвенно подтверждается и материалами протоколов допросов арестованных по делу «Трудовой Крестьянской партии».

Бывший видный член исполкома Коминтерна Виктор Серж, характеризуя состояние умов идеологов небольшевистской оппозиции сталинскому курсу, вспоминал: «Н.Н. Суханов… как и осужденные вместе с ним Громан, Гинзбург, Рубин, держал что-то вроде салона, где среди своих говорили очень свободно и где в 1930 году положение в стране оценивали как совершенно катастрофическое… Для выхода из кризиса там предлагали создать новое советское правительство с участием лучших умов правого крыла партии (Рыкова, Томского, Бухарина), ветеранов российского революционного движения и легендарного командарма Блюхера…»[466]

Вышеизложенное подтверждает, что антибольшевистские подпольные кружки или салоны в Советской России действительно были и имели между собой точки соприкосновения. Естественно, в условиях прессинга со стороны органов государственной безопасности они могли существовать только небольшими группами. Причем никаких активных действий они не предпринимали, в связи с чем их было трудно выявить. «Сам факт существования подобных групп отрицать трудно. Открытыми остаются вопросы об уровне их организованности, степени враждебности к советской власти, способах и методах реализации своих политических планов и, конечно, связях с заграничными центрами борьбы с большевиками»[467].

Эмиграция связывала с грядущим провалом сталинского курса большие надежды на изменения в политике. Кризис хлебозаготовок и начавшееся насилие над крестьянством могли привести к стихийным социальным взрывам, которые в свою очередь могли привести к дворцовому перевороту в Кремле. Б.Д. Бруцкус в письме Прокоповичу в 1930 г. писал: «Я думаю, что правая оппозиция скоро победит Сталина…»[468] Таким образом, надежды эмиграции в большей степени были связаны с «правой» оппозицией, а не с малочисленными салонными группами антисоветской направленности.

Не вызывает сомнений то, что привлеченные по делу ЦК «ТКП» обсуждали вопросы политики и экономики Советской России в узком кругу единомышленников, только не в том, который очертили органы ОГПУ, «создавая» дело «Трудовой Крестьянской партии». Однако какого-либо оформленного членства в партии не было. Вопрос о создании партии, по показаниям Кондратьева, якобы обсуждался, однако она не была оформлена, не было также выборов центрального комитета. Она якобы существовала де-факто, как организация лиц, стоявших на более или менее условленной платформе[469]. Обвинения по делу ЦК «ТКП» опирались только на материалы допросов обвиняемых. Под влиянием Сталина эти показания корректировались, что видно из писем Юровского и Кондратьева. Вначале обвиняемым приписывалась поддержка правой оппозиции в ВКП(б), защита интересов экономически сильных слоев деревни, вредительство, затем содействие в подготовке интервенции капиталистических держав против СССР, в организации и проведении массовых крестьянских восстаний, и др.

Касаясь вопроса степени прессинга со стороны работников ОГПУ при ведении следствия, можно констатировать, что почти по всем процессным делам, в том числе и конца 1920-х – начала 1930-х гг. он присутствовал. Однако показания допрашиваемых наряду с линией следствия передают также оттенки мнений подследственных, их позиции по вопросам следствия. Все протоколы допросов не могли быть полностью подготовлены следователями ОГПУ. Отдельные протоколы готовились следователями самостоятельно, но это делалось с целью сломить человека и в дальнейшем шантажировать его этими признаниями. По делу ЦК «ТПК» это отражено в публикуемых фрагментах писем Юровского, Кондратьева Макарова и др. В том числе и то, как сами подследственные самостоятельно «писали признания» по указанию следователей ОГПУ, но с увязкой к событиям, в которых они сами принимали участие.

В.И. Бакулин пишет, что процесс формирования «ТКП» «в качестве полноценной, «классической» политической партии не был доведен до конца по одной простой причине: ОГПУ нанесло удар на опережение»[470]. С тем, что арест и следствие по делу явились превентивной мерой против оппозиционного движения ведущих специалистов-аграрников, нельзя не согласиться. Но вместе с тем, если партия не была полноценной, не была сформирована, то значит, «ОГПУ нанесло удар» по несуществующей организации. То есть партии не было, а ее уже выявили и ликвидировали.

Совершенно очевидно, что группы единомышленников наподобие «Лиги наблюдателей» существовали. Другой вопрос – можно ли признать ведущиеся разговоры контрреволюционными, которые были направлены на свержение советской власти, скорее всего – нет, так как признаков состава преступления они не несли.

На периферии филиалы «Трудовой Крестьянской партии» создавалась территориальными органами безопасности строго по лекалам, полученным из центра, только в региональном масштабе. Во всех отчетах указана дата зарождения организации, обозначались ее контрреволюционные идеи, вырисовывался потенциальный круг лиц, оказывающих сопротивление коллективизации или осуществляющих акты вредительства в сельском хозяйстве. Как правило, таких лиц выявляли из числа «старых специалистов» – бывших земских агрономов, землеустроителей, ветеринарных врачей, ученых-аграрников, преподавателей высших учебных заведений и др. Чаще всего это были люди, состоявшие ранее в различных социалистических партиях или являвшиеся сторонниками монархии. Затем «выявляли» связи «руководителя» местной организации с кем-либо из ЦК «ТКП»: Н.Д. Кондратьевым, А.В. Чаяновым, А.Г. Дояренко и др. После этого или полностью фальсифицировали материалы следствия, либо, при наличии каких-либо преступлений в сфере сельского хозяйства, подгоняли протоколы допросов под якобы действующий филиал «ТКП».

Все следствие по делу «Трудовой Крестьянской партии» на периферии было фальсифицировано под диктовку Центрального аппарата ОГПУ. Территориальные органы ОГПУ были поставлены в такие условия, что вынуждены были репрессировать многих специалистов крупных сельскохозяйственных и экономических организаций, научно-исследовательские и педагогические кадры и лиц, непосредственно связанных с крестьянством, вскрывать «ячейки» заговорщиков либо «вредителей», искусственно привязывая их к «ТКП».

На наш взгляд, совершенно очевидно, что Центрального комитета «Трудовой Крестьянской партии» не существовало, естественно, не было и его филиалов на территории СССР.

Дело ЦК «ТКП», так же как и процессы «Промпартии» и «Союзного бюро ЦК РСДРП(м)», было полностью срежиссировано ВКП(б). Органы государственной безопасности в данном случае строго выполняли поставленные перед ними задачи.

В данном случае необходимо понимать, что этот вывод не относится к Пражской организации «КР-ТКП», малочисленные филиалы которой действительно были на территории СССР.

Именной комментарий

Дояренко Алексей Григорьевич (1874–1958), уроженец Херсонской области. Профессор ТСХА, заведующий кафедрой опытного дела, руководитель опытного поля Сельскохозяйственной академии, главный редактор «Вестника сельского хозяйства» и «Научно-агрономического журнала».

Репрессирован в 1930 г. по делу ЦК «ТКП». Приговорен к заключению в концлагерь на 5 лет. До 1935 г. находился в заключении в Суздальском политизоляторе. В 1935–1939 гг. в ссылке в г. Кирове.

В 1939–1948 гг. работал в Институте зернового хозяйства Юго-Востока (Саратов). С 1950 г. на пенсии.

16 июля 1987 г. реабилитирован.

Кафенгауз Лев Борисович (1885–1940), уроженец г. Проскурово Подольской области. Профессор МГУ и Института промышленности и труда,

Репрессирован в 1930 г. по делу ЦК «ТКП». Приговорен к заключению в концлагерь на 3 года с заменой этого наказания высылкой на тот же срок в Уфу. В декабре 1932 г. возвращен в Москву, с 1933 г. читал лекции в Московском промышленно-экономическом институте, руководил кафедрами в МИСиС, работал в Институте экономики АН СССР.

16 июля 1987 г. реабилитирован.

Кондратьев Николай Дмитриевич (1892–1938), уроженец деревни Галуевская Кинешемского района Ивановской области. Начальник управления сельскохозяйственной экономики НКЗ, директор Конъюнктурного института НКФ, профессор ТСХА.

Репрессирован в 1930 г. по делу ЦК «ТКП». Приговорен к заключению в концлагерь на 8 лет. 17 сентября 1938 г. ВК ВС СССР по обвинению в контрреволюционной деятельности приговорен к расстрелу и в тот же день расстрелян. По последнему приговору реабилитирован в мае 1963 г. 16 июля 1987 г. реабилитирован по делу ЦК «ТКП».

Леонтьев Иван Николаевич (1895—?), уроженец г. Горького. Доцент Московского планового института и консультант Наркомфина СССР.

Репрессирован в 1930 г. по делу ЦК «ТКП». Приговорен к заключению в концлагерь сроком на 3 года с заменой этого наказания ограничением в месте жительства на тот же срок.

16 июля 1987 г. реабилитирован.

Литошенко Лев Николаевич (1886–1943), уроженец г. Купянска Харьковской области. Профессор МГУ и ТСХА, научный сотрудник ЦСУ и Госплана СССР.

Репрессирован в 1930 г. по делу ЦК «ТКП». Приговорен к 3 годам лишения свободы, с заменой ссылкой на оставшийся срок в г. Саратов.

В 1932 г. вернулся в Москву, работал в НИИ обмена веществ и эндокринных расстройств заведующим отделом вариационной статистики и секретарем ученого совета. Читал лекции в Московском финансово-экономическом институте.

7 января 1938 г. вновь арестован, 9 апреля 1938 г. приговорен Особым совещанием НКВД к 8 годам исправительно-трудовых лагерей. Умер в Колымском лагере 28 ноября 1943 г. По последнему приговору реабилитирован в 1963 г. 16 июля 1987 г. реабилитирован по делу ЦК «ТКП».

Макаров Николай Павлович (1887–1980), уроженец г. Харькова. Профессор ТСХА, член Президиума Земплана Наркомзема РСФСР.

Репрессирован в 1930 г. по делу ЦК «ТКП». Приговорен к заключению в концлагерь на 8 лет. Постановлением Президиума ЦИК СССР от 6 июня 1933 г. срок заключения был сокращен на 3 года. Постановлениями Особого совещания при НКВД СССР от 9 июня 1935 г. Макаров после отбытия наказания лишен права проживания в режимных пунктах сроком на 3 года.

После освобождения работал агрономом, плановиком совхоза и МТС. Участник антифашистского подполья. С 1948 г. профессор Ворошиловградского сельскохозяйственного института и Всесоюзного сельскохозяйственного института заочного образования.

16 июля 1987 г. реабилитирован.

Рыбников Александр Александрович (1877–1938), уроженец г. Ряжск Рязанской губернии. Профессор ТСХА и МГУ.

Репрессирован в 1930 г. по делу ЦК «ТКП». Приговорен к заключению в концлагерь на 5 лет, однако в связи с обострившимся в результате следствия психическим заболеванием был освобожден.

Преподавал в МГУ и МГПИ им. В.И. Ленина, работал во Всесоюзном НИИ льна (г. Торжок) и в Институте экономики Московской области.

В декабре 1937 г. арестован, в сентябре следующего года по обвинению в террористической деятельности был расстрелян. По последнему приговору реабилитирован в 1963 г. 16 июля 1987 г. реабилитирован по делу ЦК «ТКП».

Тейтель Александр Владимирович (1874–1937), уроженец г. Москвы. Старший экономист Наркомзема РСФСР и консультант Земплана НКЗ РСФСР.

Репрессирован в 1930 г. по делу ЦК «ТКП». Приговорен к заключению в концлагерь сроком на 3 года с заменой этого наказания ограничением места жительства на тот же срок.

25 ноября 1937 г. ВКВС СССР по обвинению в антисоветской террористической и диверсионной деятельности приговорен к расстрелу. На следующий день был расстрелян. По последнему приговору реабилитирован 7 августа 1958 г. 16 июля 1987 г. реабилитирован по делу ЦК «ТКП».

Фабрикант Александр Осипович (1881–1963), уроженец г. Могилева. Профессор ТСХА и МГУ, редактор журнала «Агроном».

Репрессирован в 1930 г. по делу ЦК «ТКП». Приговорен к заключению в концлагерь сроком на 3 года с освобождением от наказания. 18 сентября 1948 г. вновь арестован и заключен в концлагерь на 3 года. Освобожден в 1953 г.

16 июля 1987 г. реабилитирован по делу ЦК «ТКП».

Чаянов Александр Васильевич (1888–1937), уроженец г. Москвы. Член Коллегии Наркомзема РСФСР, профессор ТСХА и консультант Правления Зернотреста.

Репрессирован в 1930 г. по делу ЦК «ТКП». Приговорен к заключению в концлагерь на 5 лет. Последний год заключения был заменен ссылкой в Алма-Ату. Там он работал в Сельскохозяйственном институте, НИИ сельскохозяйственной экономики и Наркомате земледелия Казахстана. Постановлениями Особого совещания при НКВД СССР от 28 июня 1935 г. срок ссылки продлен на 3 года. В марте 1937 г. А.В. Чаянов вновь арестован НКВД, а 3 октября 1937 г. расстрелян.

16 июля 1987 г. реабилитирован по делу ЦК «ТКП».

Чаянов Сократ Константинович (1882–1963), уроженец пос. Дубовка Сталинградского округа Нижне-Волжского края. Профессор ТСХА, заведующий опытным отделом Наркомзема РСФСР.

Репрессирован в 1930 г. по делу ЦК «ТКП». Приговорен к заключению в концлагерь на 3 года с заменой этого наказания высылкой на тот же срок.

С середины 1930-х гг. преподаватель в Воронежском сельскохозяйственном институте, Иваново-Вознесенском, Симферопольском сельскохозяйственных институтах, Московском зоотехническом институте коневодства.

16 июля 1987 г. реабилитирован.

Юровский Леонид Наумович (1884–1938), уроженец г. Одессы. Профессор Саратовского университета и Московского планово-экономического института, начальник Валютного управления НКФ СССР и член Коллегии Наркомфина СССР.

Репрессирован в 1930 г. по делу ЦК «ТКП». Приговорен к заключению в концлагерь на 8 лет. 13 декабря 1934 г. решением Политбюро в связи с ухудшением здоровья был освобожден, с запрещением жить в 15 крупных городах СССР. Жил в Ивановской области, работал бухгалтером. В конце 1936 г. добился разрешения вернуться в Москву. В конце 1937 г. вновь был арестован и 17 сентября 1938 г. осужден по обвинению в контрреволюционной деятельности к ВМН, в тот же день был расстрелян. По последнему приговору реабилитирован в мае 1963 г. 16 июля 1987 г. реабилитирован по делу ЦК «ТКП».

Список сокращений

АПРФ – Архив Президента Российской Федерации

АССР – Автономная Советская Социалистическая Республика

б., быв., бывш. – бывший, – ая, – ое

БССР – Белорусская Советская Социалистическая Республика

быв., бывш. – бывший

ВАО – Всеукраинское агрономическое общество

ВКП(б) – Всесоюзная коммунистическая партия (большевиков)

ВМН – высшая мера наказания

Внудел – внутренних дел

ВСНХ – Высший совет народного хозяйства

ВУЗ – высшее учебное заведение

ВЦИК – Всероссийский центральный исполнительный комитет

г., гг. – год, годы

гор. – город

Госплан – Государственная плановая комиссия

ГПУ – Государственное политическое управление

губ. – губерния, губернский

губком – губернский комитет

Д. – дело

дер. – деревня

ДВК – Дальний Восток

ДОПР – Дом принудительных работ

др. – другой

ЕТКП – Единая трудовая крестьянская партия

Заготзерно – Всесоюзное государственное объединение по заготовке и сбыту зерновых культур

зам. – заместитель

зам. нач. – заместитель начальника

ЗСК, Запсибкрай, Зап. Сиб. – Западно-Сибирский край

им. – имени

инж. – инженер

исполком – исполнительный комитет

КК – контрольная комиссия

клм. – километр

Комзаг – Комитет по заготовке при СНК СССР

Компартия – коммунистическая партия

крайком – краевой комитет партии

Л. – лист

МГУ – Московский государственный университет

мес. – месяц

млн – миллион

МО – Московская область

МОЗО – Московский областной земельный отдел

МОСХ – Московское общество сельского хозяйства

МТС – машинотракторная станция

м-ц – месяц

Наркомзем – Народный комиссариат земледелия

Наркомпрос – Народный комиссариат просвещения

Наркомфин, НКФ – Народный комиссариат финансов

нач., н-к – начальник

НВК – Нижне-Волжский край

НК – народный комиссариат

НКВД – Народный комиссариат внутренних дел

НКЗ – Народный комиссариат земледелия

НЭП – новая экономическая политика

обл. – область

ОблЗУ – областное земельное управление

ОГПУ – Особое государственное политическое управление

Иллюстрации

Революционная молния. Советский плакат. 1930 г.

Трубка Сталина. Советский плакат. 1930 г.

А.Я. Чаянов в молодости

А.Я. Чаянов в конце 1920-х гг.

Н.П. Макаров. Дореволюционное фото

Н.П. Макаров в конце 1920-х гг.

Л.Б. Кафенгауз в 1918 г.

Л.Н. Юровский. Фото 1913 г.

А.Г. Дояренко

Н.Д. Кондратьев (слева) с женой, родителями и братом Сергеем

А.А. Рыбников

М.И. Калинин

А.И. Рыков

Г.Я. Сокольников

В.М. Молотов

А.Я. Вышинский

Я.С. Агранов

Примечания

1

ЦА ФСБ РФ. № Р-33480.

2

РГАЭ. Ф. 766. Оп. 1; Ф. 731. Оп. 1; Ф. 769. Оп. 1; Ф. 9474. Оп. 1.

3

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394; РГАНИ. Ф. 17. Оп. 71. Д. 30.

4

Чаянов В.А., Петриков А.В. А.В. Чаянов в следствии ОГПУ по делу Трудовой Крестьянской партии (1930–1932 гг.) // Сельский мир. 1998. Март. С. 4—146.

5

Кондратьев Н.Д. Особое мнение // Избранные произведения в 2 кн. М. 1993. С. 608.

6

Н.Д. Кондратьев. Суздальские письма / Сост. П.Н. Клюкин, Е.А. Тюрина и др. М., 2004.

7

Дело «Украинского филиала Трудовой Крестьянской партии» / Сост. Т.Ф. Григорьева, В.И. Очеретянко. К., 2010.

8

Папков С.А. Сталинская коллективизация и специалисты-аграрники Сибири. Дело «Трудовой Крестьянской партии» о «заговоре в сельском хозяйстве западносибирского края. В 1930–1933 гг.» / Книга памяти жертв политических репрессий в Новосибирской области. Правительство Новосибирской области. Новосибирск, 2014. С. 609–617.

9

Безнин М.А., Димони Т.М. Итоги деятельности Вологодских эсеров в документе НКВД 1937 г.: Дело Трудовой Крестьянской партии // Вестник Вологодского государственного университета. 2019. № 3 (14). С. 19–26.

10

Галас М.Л. Разгром аграрно-экономической оппозиции в начале 1930-х годов: Дело ЦК Трудовой Крестьянской партии (По материалам следствия) // Отечественная история. 2002. № 5. С. 89—112.

11

Елфимов Е.А., Щетинов Ю.А. Три процесса над старой интеллигенцией (1928–1931 гг.) // Политическое образование. 1989. № 16. С. 69–76.

12

Гончаров В., Нехотин В. Дела «Промпартии» и «Трудовой Крестьянской партии» (1930–1932) М.: Современный писатель, 1998. С. 173–177.

13

Щагин Э.М. Очерки истории России, ее историографии и источниковедения. М., 2008. С. 497–509.

14

Кругов А.И. Дело «Трудовой Крестьянской партии». Научные проблемы гуманитарных исследований. 2009. № 4. С. 70–76.

15

Баберовски Йорг. Красный террор: история сталинизма. М., 2007; Рейфилд Дональд. Сталин и его подручные. М., 2008; Мозохин О.Б. ВЧК – ОГПУ – НКВД на защите экономической безопасности государства. 1917–1941 годы. М., 2016; Он же. Дело ЦК «Трудовой Крестьянской партии». Органы государственной безопасности на защите отечества. Одиннадцатые уральские военно-исторические чтения. Сборник научных статей. Екатеринбург. 2018. С. 31–41; Он же. История создания ЦК «Трудовой Крестьянской партии» // Тайная стража России Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Кн. 3. М.: Алгоритм, 2019. С. 230–260; Он же. Дело академика М.С. Грушевского // Известия высших учебных заведений. Поволжский регион. Гуманитарные науки // Пензенский государственный университет. 2019. № 3. С. 39–50 и др.

16

Бакулин В.И. Нижегородская краевая организация трудовой крестьянской партии: история возникновения и гибели / Сборник научных статей: Листая истории страницы: Вятский край и вся Россия в XX веке Федеральное агентство по образованию, Вятский государственный гуманитарный университет. Киров, 2006. С. 159–178.

17

Плаксин В.Н. Дело Трудовой Крестьянской партии / Сборник научных статей: Воронежская энциклопедия ВЭ. В 2 т. Воронеж, 2008. С. 244–245; Подлесных С.Н. Крестьянская утопия (Дело «Трудовой Крестьянской партии в Центрально-черноземной области») / Подъем. 2010. № 12. С. 189–200.

18

Куренышев A.A. Сельскохозяйственная интеллигенция и власть в эпоху сталинизма. М.: РОССПЭН, 2017; Он же. Трудовая Крестьянская партия в контексте политической и идеологической борьбы в СССР в 1920—1930-е годы // Забелинские чтения. 2004. Исторический музей – энциклопедия отечественной истории и культуры. М., 2005; Он же. Крестьянские организации русского зарубежья (1920–1951 гг.). М.: АИРО-ХХI, 2008.

19

Соколов М.В. Из истории республиканско-демократического крыла русской эмиграции // Новая и новейшая история 2008. № 2. С. 172–183; Он же. Война в эфире. Русская эмиграция в попытках радиовещания на СССР // Родина. 2008. № 11. С.97—102; Он же. «Террористический акт должен исполнить роль детонатора» // Родина. 2011. № 5. С. 126–129; Базанов П.Н., Соколов М.В. Своим путем. «Крестьянская Россия», она же трудовая крестьянская партия // Родина. 2008. № 2. С. 74–79; Они же. «Крестьянская Россия – Трудовая Крестьянская партия»: из истории политического «активизма» русской эмиграции // Клио. 2009. № 1 (44). С. 62–69. № 2. С. 78–84.

20

Соколов М.В. «Крестьянская Россия – Трудовая Крестьянская партия»: создание, этапы развития, механизм функционирования (1920–1953 гг.): дис. … канд. ист. наук. М., 2011; Соблазн активизма. Русская республиканско-демократическая эмиграция 20—30-х гг. XX века и ОГПУ СССР. М., 2011.

21

Димони Т.М., Виноградов И.А. Политическая деятельность С.С. Маслова // Краеведческий альманах. Вып. 4. Вологда, 2007. С. 81–94.

22

Симонов В.В., Фигуровская Н.К. Послесловие. Особое мнение. // Н.Д. Кондратьев. Особое мнение. Избранные произведения. В 2 кн. М., 1993.

23

Ефимкин А.П. Дважды реабилитированные: Н.Д. Кондратьев, Л.Н. Юровский. М., 1991.

24

Тюрина Е.А. Источники по истории планирования сельского хозяйства. 1921–1925 гг. (По материалам Госплана СССР и Наркомзема РСФСР.) Дис. на соискание уч. ст. кандидата исторических наук. М., 1991.

25

Луцишин А.В. Участие Н.Д. Кондратьева в хозяйственной и общественно-политической жизни России 1917–1930 гг. Дис. на соискание уч. ст. кандидата исторических наук. М., 1999.

26

Данилов В.П. Автобиография. Н.Д. Кондратьева // Исторический архив. 1992. № 1; Кузнецов И.А. Аграрный вопрос и аграрная политика Н.Д. Кондратьева // Экономическая история. Ежегодник. 2016/17. М., 2017. С. 413–434 и др.

27

Юровский Л.Н. Денежная политика советской власти (1917–1927); Избранные статьи / Вступ. ст. Ю. Голанда. М.: Начала-пресс, 1996.

28

Виноградова И.Н. Учение А.В. Чаянова об организации крестьянского хозяйства: дис. … канд. экон. наук. М., 2003.

29

Домников С.Д. Мировоззрение А.В. Чаянова. Дис. Канд. Ист. наук. М. 1994; Кабанов В.В. Краткий биографический очерк // A.B. Чаянов «Крестьянское хозяйство. Избранные труды» М., 1989; Он же. Школа A.B. Чаянова, или организационно-производственное направление русской экономической мысли // История СССР. № 6 1990; Фигуровская Н.К. A.B. Чаянов и его теория семейного крестьянского хозяйства // Чаянов A.B. Крестьянское хозяйство. Избранные произведения. М., 1989; Данилов В.П. Русская революция в судьбе А.В. Чаянова // Крестьяноведение. Теория. История. Современность. М., 1996. С.112–125; Щагин Э.М. А.В. Чаянов об агрикультурных сдвигах в крестьянском хозяйстве в предреволюционной России. Арзамас, 1999. С. 184–198 и др.

30

Чаянов В.А. А.В. Чаянов человек, ученый, гражданин. М., 1998.

31

Макарова А.Ю. Н.П. Макаров – сподвижник Чаянова. Подъем. М., 1988. № 11. С. 125–138.

32

Галас М.Л. Вопросы истории и теории крестьянского хозяйства в трудах А. Н. Челинцева и Н.П. Макарова: дис. … канд. ист. наук. М., 2000.

33

Галас М.Л. Судьба и творчество русских экономистов-аграрников и общественно-политических деятелей А.Н. Челинцева и П.Н. Макарова. М., 2007.

34

Крамар А.А. А.Н. Челинцев как ведущий представитель организационно-производственной школы: дис. … канд. экон. наук. М., 2005.

35

Куренышев А.А. Он слышал музыку полей…: Жизнь и деятельность А.Г. Дояренко… М., 2011.

36

Оришев А.Б. Профессор А.Г. Дояренко: У истоков опытного дела и женского сельскохозяйственного образования в России. Вестник Научно-методического совета по природообустройству и водопользованию. 2018. № 12 (12). С. 217–222.

37

Баутин В.М. Алексей Григорьевич Дояренко / Электрон. текстовые дан. // Известия Тимирязевской сельскохозяйственной академии: Научно-теоретический журнал Российского государственного аграрного университета – МСХА имени К.А. Тимирязева, 2010. Вып. 1. С. 3–7 и др.

38

Валентинов Н.В. (Вольский). Наследники Ленина. М., 1991.

39

Валентинов Н.В. (Вольский). Новая экономическая политика и кризис партии после смерти Ленина: Годы работы в ВСНХ во время НЭП. Воспоминания / Сост. и авт. вступ. ст. С.С. Волк. М.: Современник, 1991.

40

Письма Б.Д. Бруцкуса к Е.Н. Кусковой и С.Н. Прокоповичу // Вопросы экономики. 1997. № 11. С. 145–160.

41

Щагин Э.М. Власть и оппозиция в СССР в конце 20-х – начале 30-х гг. // История Отечества на рубеже веков: Материалы межрегиональной научно-практической конференции. Оренбург, 2001. Ч. 1. С. 17.

42

Луцишин А.В. К вопросу об использовании материалов следственных дел политических процессов 20—30-х гг. в качестве исторических источников // Преподаватель XXI век. 2009. № 4. С. 234.

43

Агеев А.И. Николай Кондратьев: в жерновах истории / Тезисы докладов и выступлений участников X Международной Кондратьевской конференции «Научное наследие Н.Д. Кондратьева и современность». М., 2017 г. С.18.

44

Бакулин В.И. Нижегородская краевая организация ТКП: история возникновения и гибели // Листая истории страницы: Вятский край и вся Россия в XX веке: сборник научных статей. Киров, 2006. С. 176.

45

Галас М.Л. Разгром аграрно-экономической оппозиции в начале 1930-х годов: дело ЦК Трудовой Крестьянской партии: (по материалам следствия) // Отечественная история. 2002. № 5.

46

Кузнецов И.А. Аграрный вопрос и аграрная политика Н.А. Кондратьева // Экономическая история. Ежегодник 2016/17. М., 2017. С. 429.

47

Валентинов Н. (Н. Вольский). Новая экономическая политика и кризис партии после смерти Ленина: Годы работы в ВСНХ во время НЭП. Воспоминания / Сост. и авт. вступ. ст. С.С. Волк. М.: Современник, 1991. С. 185–186.

48

ЦА ФСБ России. Ф. 2. Оп. 6. Д. 608. С. 34.

49

ЦА ФСБ России. Ф. КПИ. Д. 1451. С. 17.

50

ЦА ФСБ России. Ф. 2. Оп. 7. Д. 5. Л. 3–7.

51

ЦА ФСБ России. Ф. 2. Оп. 6. Д. 607. Л. 1, 1 г, 2, 5—10, 14, 18–21, 23–30.

52

РГАНИ Ф. 3. Оп. 30. Д. 193. Л. 1.

53

ЦА ФСБ России. Ф. 2. Оп. 7. Д. 5. Л. 14–15.

54

ЦА ФСБ России. Ф. 2. Оп. 7. Д. 5. Л. 14–15.

55

ЦА ФСБ России. Ф. 2. Оп. 7. Д. 5. Л. 12–13.

56

ЦА ФСБ России. Ф. 66. Оп. 1. Д. 208. Л. 668–677.

57

ЦА ФСБ России. Ф. 2. Оп. 8. Д. 35. Л. 230–238.

58

Мозохин О.Б. ВЧК – ОГПУ – НКВД на защите экономической безопасности государства. 1917–1941 годы. М.: Алгоритм, 2016. С. 380.

59

Данилов В.П. Коллективизация: как это было. Страницы истории Советского общества. М., 1989. С. 244.

60

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 30. Д. 165. Л. 13–19.

61

ЦА ФСБ России. Ф. 2. Оп. 8. Д. 682. Л. 316–321, 329.

62

ЦА ФСБ России. Ф. 66. Оп. 1. Д. 196. Л. 368.

63

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 30. Д. 164. Л. 1–8.

64

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 30. Д. 164. Л. 9.

65

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 30. Д. 164. Л. 28–33.

66

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 30. Д. 164. Л. 34–37.

67

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 30. Д. 164. Л. 160–170.

68

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 30. Д. 165. Л. 1–7.

69

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 30. Д. 165. Л. 10–11.

70

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 30. Д. 165. Л. 12.

71

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 30. Д. 165. Л. 43–45.

72

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 30. Д. 165. Л. 65–67.

73

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 30. Д. 165. Л. 84–99.

74

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 30. Д. 165. Л. 113–115.

75

Телеграмма ОГПУ № 1399 от 12.08.1930 г.

76

ЦА ФСБ России. Ф. 2. Оп. 8. Д. 682. Л. 331–337.

77

Мозохин О.Б. ВЧК – ОГПУ – НКВД на защите экономической безопасности государства. 1917–1941 годы. М.: Алгоритм, 2016. С. 367.

78

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 380. Л. 1—15.

79

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 380. Л. 17.

80

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 380. Л. 35–81.

81

Гончаров В., Нехотин В. Дела «Промпартии» и «Трудовой Крестьянской партии» (1930–1932). М.: Современный писатель, 1998. С. 173–177.

82

АПРФ Ф. 3. Оп. 58. Д. 190. Л. 24.

83

ЦА ФСБ России. Ф. 66. Оп. 1. Д. 261. Л. 454–455.

84

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 380. Л. 82–91.

85

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 399. Л. 235.

86

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 393. Л. 1–7.

87

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 393. Л. 121–123.

88

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 393. Л. 28–32.

89

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 393. Л. 33–38.

90

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 393. Л. 39–43.

91

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 393. Л. 34–35.

92

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 393. Л. 44.

93

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 171 об.

94

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 393. Л. 54.

95

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 183 об. – 187.

96

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 188.

97

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 188 об.

98

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 230–231.

99

Письма И.В. Сталина В.М. Молотову. 1925–1936 гг. Сборник документов. М., 1995. С. 192–193.

100

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 397. Л. 1.

101

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 393. Л. 26–27.

102

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 223–223 об.

103

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 224.

104

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 225.

105

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 177 об.

106

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 178.

107

Там же.

108

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 178 об.

109

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 179.

110

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 393. Л. 97.

111

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 248.

112

Письма И.В. Сталина В.М. Молотову. 1925–1936 гг. Сборник документов. М., 1995. С. 193–194.

113

Там же. С. 198–199.

114

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 240 об.

115

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 399. Л. 289.

116

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 399. Л. 289.

117

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 399. Л. 295.

118

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 399. Л. 145.

119

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 199.

120

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 200.

121

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 393. Л. 167.

122

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 209 об.

123

Там же.

124

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 210 об.

125

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 399. Л. 285.

126

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 211 об.

127

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 212.

128

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 213.

129

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 214.

130

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 214 об.

131

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 215.

132

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 244 об.

133

Там же.

134

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 242.

135

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 234 об.

136

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 229.

137

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 229 об.

138

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 393. Л. 233.

139

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 177.

140

Куренышев А.А. Сельскохозяйственная интеллигенция и власть в эпоху сталинизма. М.: РОССПЭН, 2017. С. 61.

141

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 393. Л. 55–60.

142

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 393. Л. 196–203.

143

ЦА ФСБ России. Ф. 66. Оп. 1. Д. 208. Л. 668–677.

144

ЦА ФСБ России. Ф. 66. Оп. 1. Д. 208. Л. 670.

145

ЦА ФСБ России. Ф. 66. Оп. 1. Д. 208. Л. 668–677.

146

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 399. Л. 40

147

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 399. Л. 271.

148

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 399. Л. 273.

149

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 399. Л. 293.

150

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 399. Л. 296.

151

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 226 об.

152

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 237 об.

153

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 247.

154

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 207.

155

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 209.

156

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 228.

157

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 228 об.

158

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 234.

159

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 234 об.

160

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 399. Л. 211.

161

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 194 об.

162

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 171.

163

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 180 об.

164

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 170 об.

165

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 182 об.

166

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 201 об.

167

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 202.

168

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 203.

169

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 393. Л. 162–165.

170

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 393. Л. 166.

171

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 238 об.

172

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 217 об.

173

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 218 об.

174

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 219.

175

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 219.

176

Там же.

177

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 219.

178

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 219 (об.) – 220.

179

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 220 об.

180

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 399. Л. 306.

181

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 399. Л. 307.

182

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 399. Л. 308.

183

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 399. Л. 309.

184

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 212–212(об).

185

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 393. Л. 172.

186

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 393. Л. 173.

187

Чаянов В.А., Петриков А.В. А.В. Чаянов в следствии ОГПУ по делу Трудовой Крестьянской партии (1930–1932 гг.) // Альманах «Сельский мир». 1998. Март. С. 64.

188

Чаянов В.А., Петриков А.В. А.В. Чаянов в следствии ОГПУ по делу Трудовой Крестьянской партии (1930–1932 гг.) // Альманах «Сельский мир». 1998. Март. С. 65.

189

Там же. С. 67–73.3

190

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 192.

191

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 193 об.

192

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 192 об.

193

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 184 об.

194

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 399. Л. 212.

195

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 399. Л. 147.

196

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 399. Л. 253.

197

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 399. Л. 254.

198

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 399. Л. 255.

199

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 234 об.

200

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 235 об.

201

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 226 об.

202

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 227.

203

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 1.

204

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 266–266 об.

205

Письма И.В. Сталина В.М. Молотову. 1925–1936 гг. Сборник документов. М., 1995. С. 220–221.

206

Аналогичное письмо Кузнецов направил Молотову. АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л 261–265.

207

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 255–259.

208

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 395. Л. 2.

209

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 395. Л. 10–11.

210

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 395. Л. 13.

211

Агеев А.И. Николай Кондратьев: в жерновах истории / Тезисы докладов и выступлений участников X Международной Кондратьевской конференции «Научное наследие Н.Д. Кондратьева и современность». М., 2017. С. 22.

212

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 395. Л. 14.

213

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 395. Л. 15.

214

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 395. Л. 26–27.

215

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 395. Л. 28.

216

Газета «Правда» № 320/4265 от 21 ноября 1930 г.

217

Газета «Правда» № 320/4265 от 21 ноября 1930 г.

218

Газета «Правда» № 320/4265 от 21 ноября 1930 г.

219

Газета «Правда» № 320/4265 от 21 ноября 1930 г.

220

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 395. Л. 64–66.

221

Коммунист. 1990. № 11. С. 99—100.

222

Ипполитов С.С. Три столицы изгнания. Константинополь. Берлин. Париж / С.С. Ипполитов, В.М. Недбаевский, Ю.И. Руденцова. М., 1999. С. 168.

223

Политическая история русской эмиграции. 1920–1940: документы и материалы. М., 1999. С. 142–146.

224

Агеев А.И. Николай Кондратьев: в жерновах истории. / Тезисы докладов и выступлений участников X Международной Кондратьевской конференции «Научное наследие Н.Д. Кондратьева и современность». М., 2017. С. 22.

225

Лубянка: Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. Январь 1922 – декабрь 1936: Документы. М., 2003. С. 257.

226

Чаянов В.А., Петриков А.В. А.В. Чаянов в следствии ОГПУ по делу Трудовой Крестьянской партии (1930–1932 гг.) // Альманах «Сельский мир». 1998. Март. С. 78.

227

Чаянов В.А., Петриков А.В. А.В. Чаянов в следствии ОГПУ по делу Трудовой Крестьянской партии (1930–1932 гг.) // Альманах «Сельский мир». 1998. Март. С. 79–80.

228

Чаянов В.А., Петриков А.В. А.В. Чаянов в следствии ОГПУ по делу Трудовой Крестьянской партии (1930–1932 гг.) // Альманах «Сельский мир». 1998. Март. С. 81.

229

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 395. Л. 56–59.

230

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 395. Л. 62–63.

231

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 45.

232

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 46.

233

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 8.

234

ЦА ФСБ России. Ф. 66. Оп. 1. Д. 192. Л. 395.

235

Чаянов В.А., Петриков А.В. А.В. Чаянов в следствии ОГПУ по делу Трудовой Крестьянской партии (1930–1932 гг.) // Альманах «Сельский мир». 1998. Март. С. 95–96.

236

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 49–50.

237

Письма И.В. Сталина В.М. Молотову. 1925–1936 гг. Сборник документов. М., 1995. С. 211–213.

238

Там же. С. 224.

239

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 397. Л. 2.

240

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 397. Л. 3.

241

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 836. Л. 180.

242

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 397. Л. 4.

243

РГАЭ. Ф. 766. Оп. 1. Д. 236. Л. 5.

244

Куренышев А.А. Сельскохозяйственная интеллигенция и власть в эпоху сталинизма. М.: РОССПЭН, 2017.

245

Базанов П.Н., Соколов М.В. «Крестьянская Россия – Трудовая Крестьянская партия»: из истории политического «активизма» русской эмиграции» // Клио. 2009. № 1 (44). С. 62.

246

Димони Т.М., Виноградов И.А. Политическая деятельность С.С. Маслова // Краеведческий альманах. Вып. 4. Вологда, 2007. С. 81–94.

247

Соколов М.В. «Крестьянская Россия – Трудовая Крестьянская партия»: создание, этапы развития, механизм функционирования (1920–1953 гг.): автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 2011. С. 13.

248

Димони Т.М., Виноградов И.А. Политическая деятельность С.С. Маслова // Краеведческий альманах. Вып. 4. Вологда, 2007. С. 81–94.

249

Базанов П.Н., Соколов М.В. «Крестьянская Россия» – Трудовая Крестьянская партия»: из истории политического «активизма» русской эмиграции // Клио. 2009. № 1 (44). С. 62.

250

Бессонов С.А. (1892–1941) – советский государственный, общественный и партийный деятель, дипломат. В 1918 г. – член исполкома Вологодского губернского Совета крестьянских депутатов, эсеровского губкома. Репрессирован.

251

Безнин М.А., Димони Т.М. Итоги деятельности Вологодских эсеров в документе НКВД 1937 г.: Дело Трудовой Крестьянской партии // Вестник Вологодского государственного университета. Серия: Исторические и филологические науки. 2019. № 3 (14). С. 25.

252

Димони Т.М., Виноградов И.А. Политическая деятельность С.С. Маслова // Краеведческий альманах. Вып. 4. Вологда, 2007. С. 81–94.

253

ЦА ФСБ России. Ф. 66. Оп. 1. Д. 259. Л. 521.

254

ЦА ФСБ России. Ф. 66. Оп. 1. Д. 259. Л. 522.

255

ЦА ФСБ России. Ф. 66. Оп. 1. Д. 259. Л. 520–523.

256

«Северов» – бывший эсер, близкий знакомый Маслова, с которым он поддерживал нелегальную переписку с 1931 г. «Северов» – нелегальная кличка адресата.

257

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 397. Л. 5.

258

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 397. Л. 8—12.

259

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 397. Л. 13.

260

Дойков Ю.В. «Крестьянская Россия – Трудовая Крестьянская Партия» в Северном Крае (1930–1931); https://dojkov.livejournal.com/40629.html

261

ЦА ФСБ России. Ф. 66. Оп. 1. Д. 261. Л. 279.

262

ЦА ФСБ России. Ф. 66. Оп. 1. Д. 261. Л. 280.

263

Соколов М.В. «Крестьянская Россия – Трудовая Крестьянская партия»: создание, этапы развития, механизм функционирования (1920–1953 гг.): автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 2011. С. 11.

264

Соколов М.В. «Крестьянская Россия – Трудовая Крестьянская партия»: создание, этапы развития, механизм функционирования (1920–1953 гг.): автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 2011. С. 14.

265

Там же. С. 14–15.

266

ЦА ФСБ России. Ф. 66. Оп. 1. Д. 261. Л. 280 об.

267

ЦА ФСБ России. Ф. 66. Оп. 1. Д. 261. Л. 281.

268

ЦА ФСБ России. Ф. 66. Оп. 1. Д. 261. Л. 282.

269

Соколов М.В. «Крестьянская Россия – Трудовая Крестьянская партия»: создание, этапы развития, механизм функционирования (1920–1953 гг.): автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 2011. С. 20.

270

ЦА ФСБ России. Ф. 66. Оп. 1. Д. 261. Л. 287.

271

Нина Васильевна Воленс (1893–1937), работала Институте изучения Севера, в Академии наук. В 1928 г. была арестована, в 1929 г. приговорена к 10 годам заключения, которое отбывала в Ярославском политизоляторе. Расстреляна по постановлению Ярославского УНКВД в 1937 г. Ленинградский мартиролог. 1937–1938. Книга Памяти жертв политических репрессий. 1937. СПб., 2007. Т. 6. С. 71.

272

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 237 об.

273

Соколов М.В. «Крестьянская Россия – Трудовая Крестьянская партия»: создание, этапы развития, механизм функционирования (1920–1953 гг.): автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 2011. С. 16.

274

Агеев А.И. Николай Кондратьев: в жерновах истории / Тезисы докладов и выступлений участников X Международной Кондратьевской конференции «Научное наследие Н.Д. Кондратьева и современность». М., 2017. С. 22.

275

ЦА ФСБ России. Ф. 66. Оп. 1. Д. 261. Л. 279–287 об.

276

Соколов М.В. «Крестьянская Россия – Трудовая Крестьянская партия»: создание, этапы развития, механизм функционирования (1920–1953 гг.): автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 2011. С. 18.

277

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 88.

278

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 87–90.

279

Соколов М.В. «Крестьянская Россия – Трудовая Крестьянская партия»: создание, этапы развития, механизм функционирования (1920–1953 гг.): автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 2011. С. 3.

280

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 399. Л. 250–251.

281

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 399. Л. 256.

282

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 399. Л. 257.

283

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 399. Л. 258.

284

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 233 об.

285

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 399. Л. 287.

286

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 247 об.

287

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 393. Л. 199–200.

288

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 394. Л. 188.

289

Чаянов В.А., Петриков А.В. А.В. Чаянов в следствии ОГПУ по делу Трудовой Крестьянской партии (1930–1932 гг.) // Альманах «Сельский мир». 1998. Март. С. 85.

290

Центральный архив (ЦА) ФСБ России. Ф. 66. Оп. 1. Д. 208. Л. 433 об. – 434.

291

ЦА ФСБ России. Ф. 66. Оп. 1. Д. 208. Л. 432–436 об.

292

ЦА ФСБ России. Ф. 2. Оп. 9. Д. 610. Л. 19.

293

ЦА ФСБ России. Ф. 2. Оп. 9. Д. 610. Л. 21.

294

ЦА ФСБ России. Ф. 2. Оп. 9. Д. 610. Л. 23.

295

ЦА ФСБ России. Ф. 2. Оп. 9. Д. 610. Л. 25.

296

ЦА ФСБ России. Ф. 2. Оп. 9. Д. 610. Л. 27.

297

ЦА ФСБ России. Ф. 2. Оп. 9. Д. 610. Л. 29.

298

ЦА ФСБ России. Ф. 2. Оп. 9. Д. 610. Л. 31.

299

ЦА ФСБ России. Ф. 2. Оп. 9. Д. 610. Л. 33.

300

Там же.

301

ЦА ФСБ России. Ф. 2. Оп. 9. Д. 610. Л. 33.

302

ЦА ФСБ России. Ф. 66. Оп. 1. Д. 208. Л. 677.

303

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 395. Л. 74.

304

Эти статистические сведения подтверждаются В. Базилевской в ее письме в журнал «Знамя». Она писала: что всего по делу проходило 779 человек, осуждено 547 и выделено в особое производство 100 чел. // Знамя. 1991. № 2. С. 240.

305

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 395. Л. 84.

306

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 399. Л. 310–311.

307

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 395. Л. 90–91.

308

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 395. Л. 91.

309

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 395. Л. 93.

310

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 395. Л. 94, 97.

311

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 395. Л. 98.

312

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 395. Л. 114–115.

313

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 395. Л. 115.

314

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 395. Л. 118.

315

Там же.

316

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 395. Л. 121–122.3

317

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 395. Л. 122.

318

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 395. Л. 122.

319

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 395. Л. 125–126.

320

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 395. Л. 133.

321

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 396. Л. 6 об.

322

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 396. Л. 12 об.

323

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 396. Л. 12 об. – 13.

324

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 396. Л. 13 об. – 14.

325

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 396. Л. 15 об.

326

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 396. Л. 17 об.

327

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 396. Л. 21 об.

328

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 396. Л. 28.

329

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 396. Л. 62.

330

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 396. Л. 62–62 об.

331

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 396. Л. 66–66 об.

332

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 396. Л. 72 об.

333

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 396. Л. 123.

334

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 396. Л. 123.

335

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 396. Л. 125 об.

336

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 396. Л. 126.

337

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 396. Л. 130 об. – 131 об.

338

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 396. Л. 131 об.

339

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 396. Л. 132–133.

340

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 396. Л. 137.

341

Папков С.А. Сталинская коллективизация и специалисты-аграрники Сибири. Дело «Трудовой Крестьянской партии» и о «Заговоре в сельском хозяйстве Западно-Сибирского края» в 1930–1933 гг. Книга памяти жертв политических репрессий в Новосибирской области. Вып. 4. Новосибирск, 2014; http://nkvd.tomsk.ru/content/editor/Knigi%20Pamati/Nowosibirsk%20T%204/Kniga-Pamyati-Novosibirskoj-obl-Tom-4.pdf

342

Папков С.А. Сталинская коллективизация и специалисты-аграрники Сибири. Дело «Трудовой Крестьянской партии» и о «Заговоре в сельском хозяйстве Западно-Сибирского края» в 1930–1933 гг. Книга памяти жертв политических репрессий в Новосибирской области. Вып. 4. Новосибирск, 2014; http://nkvd.tomsk.ru/content/editor/Knigi%20Pamati/Nowosibirsk%20T%204/Kniga-Pamyati-Novosibirskoj-obl-Tom-4.pdf

343

Архив Президента Российской Федерации (АПРФ). Ф. 3. Оп. 58. Д. 395. Л. 62–63.

344

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 36.

345

Российский государственный архив новейшей истории (РГАНИ). Ф. 3. Оп. 61. Д. 836. Л. 129–130.

346

Зинченко А.Л. «Миф Михаила Грушевского или Мессия для Украины». Историческая правда. http://www.istpravda.com.ua/articles/2016/09/28/149214/

347

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 836. Л. 166.

348

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 836. Л. 167.

349

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 836. Л. 168.

350

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 836. Л. 167–169.

351

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 836. Л. 170—172

352

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 836. Л. 173–174.

353

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 836. Л. 174.

354

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 836. Л. 177.

355

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 836. Л. 177–178.

356

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 836. Л. 160–164.

357

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 836. Л. 156–157.

358

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 836. Л. 157.

359

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 836. Л. 158–159.

360

Ломов (Оппоков) Георгий Ипполитович (1888–1938) – член ЦК ВКП(б), в 1927–1934 гг. член ЦК ВКП(б).

361

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 836. Л. 155–159.

362

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 836. Л. 153–154 об.

363

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 836. Л. 131–133.

364

На письме рукописная помета: «Получено от т. Ломова 31 окт. Балицкий 2/XI».

365

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 836. Л. 143–148.

366

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 61. Д. 836. Л. 180.

367

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 397. Л. 4.

368

Дело «Украинского филиала Трудовой Крестьянской партии». Сборник документов и материалов / Сост. Т.Ф. Григорьева, В.И. Очеретянко. К., 2010. С. 90.

369

Дело «Украинского филиала Трудовой Крестьянской партии». Сборник документов и материалов / Сост. Т.Ф. Григорьева, В.И. Очеретянко. К., 2010. С. 91–97.

370

Дело «Украинского филиала Трудовой Крестьянской партии». Сборник документов и материалов / Сост. Т.Ф. Григорьева, В.И. Очеретянко. К., 2010. С. 99.

371

Дело «Украинского филиала Трудовой Крестьянской партии». Сборник документов и материалов / Сост. Т.Ф. Григорьева, В.И. Очеретянко. К., 2010. С. 100–101.

372

Там же. С. 163–169.

373

Дело «Украинского филиала Трудовой Крестьянской партии». Сборник документов и материалов / Сост. Т.Ф. Григорьева, В.И. Очеретянко. К., 2010. С. 102.

374

Балицкий Всеволод Аполлонович (1892–1937) – с 01.09.1923 – 25.07.1931 гг. – председатель ГПУ УССР и полномочный представитель ОГПУ по УССР.

375

Дело «Украинского филиала Трудовой Крестьянской партии». Сборник документов и материалов / Сост. Т.Ф. Григорьева, В.И. Очеретянко. К., 2010. С. 109–163.

376

Дело «Украинского филиала Трудовой Крестьянской партии». Сборник документов и материалов / Сост. Т.Ф. Григорьева, В.И. Очеретянко. К., 2010. С. 163–169.

377

Архив УФСБ РФ по г. Санкт-Петербургу. Ф. 16. Д. П-85912. Обвинительное заключение по делу ТКП. Т. 2. Л. 13.

378

Архив УФСБ РФ по г. Санкт-Петербургу. Ф. 16. Д. П-85912. Обвинительное заключение по делу ТКП. Т. 2. Л. 25–26.

379

Архив УФСБ РФ по г. Санкт-Петербургу. Ф. 16. Д. П-85912. Обвинительное заключение по делу ТКП. Т. 2. Л. 145–146.

380

Архив УФСБ РФ по г. Санкт-Петербургу. Ф. 16. Д. П-85912. Обвинительное заключение по делу ТКП. Т. 2. Л. 150–156.

381

Политбюро и «вредители». Кампания по борьбе с вредительством в сельском хозяйстве СССР. Сборник документов. М., 2018. С. 232–233.

382

Там же. С. 234.

383

Политбюро и «вредители». Кампания по борьбе с вредительством в сельском хозяйстве СССР. Сборник документов. М., 2018. С. 235–237.

384

Политбюро и «вредители». Кампания по борьбе с вредительством в сельском хозяйстве СССР. Сборник документов. М., 2018. С. 238–241.3

385

Политбюро и «вредители». Кампания по борьбе с вредительством в сельском хозяйстве СССР. Сборник документов. М., 2018. С. 243–244.

386

Советская деревня глазами ВЧК – ОГПУ – НКВД: 1918–1939. Документы и материалы. В 4 т. Т. 3. 1930–1934 гг. Кн. 2. 1932–1934 гг. М.: РОССПЭН, 2005. С. 373.

387

Советская деревня глазами ВЧК – ОГПУ – НКВД: 1918–1939. Документы и материалы. В 4 т. Т. 3. 1930–1934 гг. Кн. 2. 1932–1934 гг. М.: РОССПЭН, 2005. С. 373–374.

388

По уточненным данным, по делу проходило 144 человек.

389

Дело «Украинского филиала Трудовой Крестьянской партии». Сборник документов и материалов / Сост. Т.Ф. Григорьева, В.И. Очеретянко. К., 2010. С. 259

390

Дойков Ю.В. «Крестьянская Россия – Трудовая Крестьянская Партия» в Северном Крае (1930–1931); https://dojkov.livejournal.com/40629.html

391

Димони Т.М., Виноградов И.А. Политическая деятельность С.С. Маслова // Краеведческий альманах. Вып. 4. Вологда, 2007. С. 81–94.

392

РГАЭ. Ф. 731. Оп. 1. Д. 101. Л. 3

393

Правда. 1932. № 176. Декрет о революционной законности. Статья «Зорко охранять революционную законность». С. 1.

394

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 1.

395

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 8–9.

396

Н.Д. Кондратьев. Суздальские письма / Сост. П.Н. Клюкин, Е.А. Тюрина и др. М., 2004. АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 25.

397

Н.Д. Кондратьев. Суздальские письма / Сост. П.Н. Клюкин, Е.А. Тюрина и др. М., 2004. АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 26.

398

Там же. Л. 56.

399

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 59–60.

400

Н.Д. Кондратьев. Суздальские письма / Сост. П.Н. Клюкин, Е.А. Тюрина и др. М., 2004. АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 23.

401

Н.Д. Кондратьев. Суздальские письма / Сост. П.Н. Клюкин, Е.А. Тюрина и др. М., 2004. АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 28.

402

Н.Д. Кондратьев. Суздальские письма / Сост. П.Н. Клюкин, Е.А. Тюрина и др. М., 2004. АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 35.

403

Н.Д. Кондратьев. Суздальские письма / Сост. П.Н. Клюкин, Е.А. Тюрина и др. М., 2004. АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 36.

404

Фото автора Zhiyi Cai (КНР) Л. 37.

405

Н.Д. Кондратьев. Суздальские письма / Сост. П.Н. Клюкин, Е.А. Тюрина и др. М., 2004. АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 42.

406

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 2.

407

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 3.

408

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 4–5.

409

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 6.

410

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 6–7.3

411

Чаянов В.А., Петриков A.B. А.В. Чаянов в следствии ОГПУ по делу Трудовой Крестьянской партии (1930–1932 г.) // Альманах «Сельский мир». 1998. Март. С. 7.

412

Там же. С. 8.

413

Чаянов В.А., Петриков A.B. А.В. Чаянов в следствии ОГПУ по делу Трудовой Крестьянской партии (1930–1932 г.). // Альманах «Сельский мир». 1998. Март. С. 9.

414

ЦА ФСБ России. Д. Р-33480. Т. 11. Л. 125. Печ. по: Чаянов В.А., Петриков A.B. А.В. Чаянов в следствии ОГПУ по делу Трудовой Крестьянской партии (1930–1932 г.). // Альманах «Сельский мир». 1998. Март. С. 10. Грамматические ошибки в тексте исправлены.

415

Кондратьев Н.Д. Особое мнение // Избранные произведения: В 2 кн. М., 1993. С. 602–603.

416

РГАЭ. Ф. 766. Оп. 1. Д. 236. Л. 1–2.

417

РГАЭ. Ф. 766. Оп. 1. Д. 236. Л. 6–7.

418

РГАЭ. Ф. 731. Оп. 1. Д. 100. Л. 9.

419

Так в тексте документа.

420

РГАЭ. Ф. 731. Оп. 1. Д. 100. Л. 9—12.

421

Часть переписки в отношении Кондратьева не публикуется, т. к. она была опубликована ранее в работе: Н.Д. Кондратьев. Суздальские письма / Сост. П.Н. Клюкин, Е.А. Тюрина и др. М., 2004.

422

Н.Д. Кондратьев. Суздальские письма / Сост. П.Н. Клюкин, Е.А. Тюрина и др. М., 2004. С. 155–156.

423

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 85.

424

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 86.

425

Н.Д. Кондратьев. Суздальские письма / Сост. П.Н. Клюкин, Е.А. Тюрина и др. М., 2004. С. 238–239.

426

РГАЭ. Ф. 766. Оп. 1. Д. 234. Листы не пронумерованы.

427

РГАЭ. Ф. 766. Оп. 1. Д. 234. Листы не пронумерованы.

428

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 16–17.

429

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 91–96.

430

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 116.

431

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 128–131.

432

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 128.

433

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 147–148 об.

434

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 154–155 об.

435

РГАЭ. Ф. 766. Оп. 1. Д. 233. Л. 5–5 об.

436

РГАЭ. Ф. 766. Оп. 1. Д. 233. Л. 9.

437

РГАЭ. Ф. 766. Оп. 1. Д. 232. Л. 1–1 об.

438

РГАЭ. Ф. 766. Оп. 1. Д. 231. Л. 1–1 об.

439

РГАЭ. Ф. 766. Оп. 1. Д. 234. Листы не пронумерованы.

440

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 397. Л. 14.

441

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 159–164.

442

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 158.

443

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 156–157.

444

Чаянов В.А., Петриков А.В. А.В. Чаянов в следствии ОГПУ по делу Трудовой Крестьянской партии (1930–1932 гг.) // Альманах «Сельский мир». 1998. Март. С. 105–106.

445

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 18.

446

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 142.

447

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 136.

448

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 149.

449

РГАЭ. Ф. 731. Оп. 1. Д. 104. Л. 3.

450

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 20–20 об.

451

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 104–107.

452

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 119–120.

453

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 150–151.

454

РГАЭ. Ф. 731. Оп. 1. Д. 105. Л. 6–9.

455

Н.Д. Кондратьев. Суздальские письма / Сост. П.Н. Клюкин, Е.А. Тюрина и др. М., 2004. С. 126–127.

456

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 393. Л. 28.

457

Цит. по: Новейшая отечественная история. XX – начало XX века. В 2 кн. 2-е изд., испр. и доп / Под ред. Э.М. Щагина. Кн. 1. М., 2008. С. 491.

458

Шкаренков Л.К. Агония белой эмиграции. 3-е изд. М.: Мысль, 1987. С. 191.

459

Валентинов Н. (Н. Вольский). Новая экономическая политика и кризис партии после смерти Ленина: Годы работы в ВСНХ во время НЭП. Воспоминания / Сост. и авт. вступ. ст. С.С. Волк. М.: Современник, 1991. С. 207.

460

Там же. С. 32.

461

Валентинов Н. (Н. Вольский). Новая экономическая политика и кризис партии после смерти Ленина: Годы работы в ВСНХ во время НЭП. Воспоминания / Сост. и авт. вступ. ст. С.С. Волк. М.: Современник, 1991. С. 26, 83.

462

Там же. С. 363.

463

Цит. по: Новейшая отечественная история. XX – начало XX века. В 2 кн. 2-е изд., испр. и доп. / Под ред. Э.М. Щагина. Кн. 1. М., 2008. С. 497.

464

Валентинов Н. (Н. Вольский). Новая экономическая политика и кризис партии после смерти Ленина: Годы работы в ВСНХ во время НЭП. Воспоминания / Сост. и авт. вступ. ст. С.С. Волк. М.: Современник, 1991. С. 218.

465

Валентинов Н. (Н. Вольский). Новая экономическая политика и кризис партии после смерти Ленина: Годы работы в ВСНХ во время НЭП. Воспоминания / Сост. и авт. вступ. ст. С.С. Волк. М.: Современник, 1991. С.85.

466

Цит. по: Бакулин В.И. Нижегородская краевая организация ТКП: история возникновения и гибели // Листая истории страницы: Вятский край и вся Россия в XX веке: сборник научных статей. Киров, 2006. С. 168.

467

Куренышев А.А. Сельскохозяйственная интеллигенция и власть в эпоху сталинизма. М., РОССПЭН, 2017. С. 74.

468

Письма Б.Д. Бруцкуса к Е.Н. Кусковой и С.Н. Прокоповичу // Вопросы экономики. 1997. № 11. С. 156.

469

АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 393. Л. 28.

470

Бакулин В.И. Нижегородская краевая организация ТКП: история возникновения и гибели // Листая истории страницы: Вятский край и вся Россия в XX веке: сборник научных статей. Киров, 2006. С. 176.

Content

Олег Мозохин
Дело «Трудовой Крестьянской партии»

Предисловие

Глава I. Противодействие крестьянского населения страны «революции сверху»

Глава II. Центральный комитет «Трудовой Крестьянской партии»

Глава III. «Крестьянская Россия – Трудовая Крестьянская партия»

Глава IV. Филиалы «Трудовой Крестьянской партии»

Глава V. После вынесения приговора

Заключение

Именной комментарий

Список сокращений

Иллюстрации

Примечания