Бен Ааронович

Реки Лондона

Ben Aaronovitch

Rivers of London

Copyright © 2011 by Ben Aaronovitch

First published by Gollancz, an imprint of the Orion Publishing Group, London

© Трубецкая Е.Г., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Посвящается памяти Колина Рейви, ибо есть на свете люди такого размаха, что одной Вселенной для них мало…

К чему провидеть, что грядет?

Беда в свой явится черед,

А радость может запоздать.

И мудрость – зло, не благодать,

Коль меньше знаешь – крепче спишь,

Безумство много знать.

Томас Грей, ода «Вид издали на Итонский колледж»

Глава 1

Ключевой свидетель

Все началось во вторник, в полвторого холодной январской ночи, когда Мартин Тернер, уличный актер и, по его признанию, начинающий жиголо, наткнулся на труп у западного портика храма Святого Павла, что в Ковент-Гардене. Мартин и сам-то был не слишком трезв, поэтому решил, что тело принадлежит одному из многочисленных гуляк, избравших храмовую площадь в качестве удобного туалета и ночлежки на свежем воздухе. Как истинный сын столицы, он тут же окинул лежащего «мгновенным лондонским» взглядом – его достаточно, чтобы понять, пьяный перед вами, псих или несчастная жертва. Тот факт, что один и тот же случай может легко сочетать в себе все три состояния, делает доброе самаритянство крайне экстремальным видом спорта в Лондоне – вроде прыжков с высоток или шоу крокодилов. Обратив внимание, что на теле неплохие туфли и пальто, Мартин квалифицировал его как пьяное. И только потом обнаружил, что у него не хватает головы.

Давая показания приехавшим детективам, Мартин отметил, что находился в подпитии, и это хорошо – потому что иначе он потратил бы много времени на бестолковую беготню и вопли, особенно когда обнаружил, что стоит в луже крови. А так, с серьезной методичностью человека пьяного и напуганного, Мартин Тернер медленно набрал 999 и вызвал полицию.

Оперативный штаб направил туда ближайшую группу быстрого реагирования, и через шесть минут первые полицейские уже прибыли. Один из них остался с резко протрезвевшим Мартином, в то время как его коллега засвидетельствовал наличие мертвого тела и то, что при прочих равных несчастным случаем это, скорее всего, не является. Голова нашлась в шести метрах от тела – она закатилась за одну из неоклассических колонн портика. Полицейские сообщили в свое управление, оттуда информацию передали в окружной отдел расследования убийств, и через полчаса приехал тамошний дежурный констебль, самый младший по должности в своей команде. Едва увидев мистера Безголового, он кинулся немедленно будить своего шефа. Вот тогда отдел расследования убийств лондонской полиции прибыл уже в полном своем блеске и расположился на брусчатке между портиком храма и зданием рынка. Явился патологоанатом, констатировал смерть, провел предварительную экспертизу и увез тело на вскрытие (с этим произошла небольшая заминка – голова никак не помещалась в пакет для улик). Приехала толпа криминалистов, и, чтобы продемонстрировать свою полезность, они тут же потребовали расширить зону контроля вплоть до западного края храмовой площади. Для этого требовалось больше патруля, и старший следователь из отдела расследования убийств связался с участком Черинг-Кросс, попросить дополнительных людей. Старший смены, услышав волшебные слова «оплачиваемая переработка», отправился прямиком в общежитие участка и устроил всем добровольно-принудительную побудку, выдернув их из теплых постелек. Таким образом, зона контроля была успешно расширена, экспертиза проведена, младшие следователи отосланы по неким таинственным поручениям, и в пять утра все кончилось. Тело увезли, детективы уехали, а криминалисты единогласно признали, что больше ничего не сделаешь до рассвета – то есть в ближайшие три часа. А пока им нужна лишь пара человек – охранять место происшествия до конца смены.

Вот так я и оказался у Ковент-Гардена в шесть утра, на леденящем ветру. И по этой же причине именно я повстречал призрака.

Иногда я спрашиваю себя: что было бы, если бы я вместо Лесли Мэй пошел тогда за кофе? Наверно, моя жизнь была бы гораздо скучнее, но уж точно спокойнее и безопаснее. Интересно, такое с кем угодно могло случиться или же именно мне было на роду написано? Размышляя об этом, я каждый раз вспоминаю один мудрый афоризм моего отца: «А кто его знает, почему в жизни случается всякая хренотень?»

Ковент-Гарден – это большая площадь в центре Лондона. С восточной ее стороны находится Королевский оперный театр, в центре – крытый рынок, а с западной стороны – храм Святого Павла. Когда-то здесь был главный зеленной рынок Лондона, но его перенесли на южный берег реки еще до моего рождения. История у этого рынка длинная и насыщенная – в основном эпизодами, связанными с криминалом, проституцией и театром, но сейчас это в основном ярмарка для туристов. А храм Святого Павла еще называют Церковью актеров, чтобы не путать с кафедральным собором Святого Павла. Построил его Иниго Джонс в 1638 году. Я знаю все это потому, что, если вас до костей пробирает ледяной ветер, очень хочется на что-нибудь отвлечься. А на стене церкви как раз висит памятная доска, большая и очень подробная. Вот вам, например, известно, что первая жертва эпидемии чумы 1665 года, после которой Лондон сгорел, похоронена здесь, на храмовом кладбище? А я это узнал за те десять минут, что провел за стеной, прячась от ветра.

Сотрудники отдела убийств перетянули сигнальной лентой выходы с западной стороны храмовой площади на Кинг-стрит и Генриетта-стрит, а также фасад здания рынка. Я охранял выход со стороны храма и мог спрятаться от ветра в его портике, в то время как моя коллега Лесли Мэй, тоже стажер, стояла с другой стороны площади и могла укрыться в стенах рынка.

Лесли – невысокая блондинка с беспардонно выпирающим бюстом, который не в силах скрыть даже бронежилет. Мы вместе проходили базовый тренинг в Хендоне, а потом нас направили на стажировку в Вестминстер. Отношения у нас с ней установились исключительно рабочие, несмотря на мое затаенное, но страстное желание пощупать ее задницу под форменными брюками.

Нас, стажеров, должен был контролировать опытный полицейский – каковую обязанность он и исполнял весьма усердно, сидя в круглосуточном кафе на Сент-Мартинс-корт.

У меня зазвонил телефон. Добраться до него было непросто – мешали бронежилет, пояс, дубинка, наручники, рация и объемистый, но, к счастью, непромокаемый светоотражающий жилет. Взяв наконец трубку, я услышал голос Лесли.

– Я пойду возьму кофе, – сказала она. – Ты будешь?

Я высунулся из портика и глянул в сторону рынка. Лесли махала мне рукой.

– Спасительница, – сказал я. Она побежала в сторону Джеймс-стрит, я проводил ее взглядом.

Меньше минуты спустя я вдруг заметил у портика силуэт человека. Какой-то невысокий тип в пиджаке прятался в тени ближайшей колонны.

Я поприветствовал его так, как принято у нас в столичной полиции:

– Эй! А ну стоять!

Незнакомец обернулся, я увидел бледное испуганное лицо. Одет он был в старомодный потрепанный костюм-тройку, при нем были часы на цепочке, а на голове ветхий цилиндр. Я решил, что это один из уличных артистов, которые выступают на территории храмовой площади, – вот только час для представлений малость неподходящий.

– Сюда, идите сюда, – сказал он и поманил меня к себе.

Я еще раз проверил, на месте ли телескопическая дубинка, и двинулся вперед. Предполагается, что полицейские должны всем своим видом довлеть над простыми гражданами, даже если те настроены помочь. Вот почему мы носим тяжелые ботинки и остроконечные вытянутые шлемы. Но подойдя ближе, я понял, что человек этот совсем тщедушный, не выше пяти футов. Чтобы наши лица оказались на одном уровне, мне пришлось наклониться.

– Я видел, как все произошло, сквайр, – проговорил он. – Жуткое зрелище, должен вам сказать.

В Хендоне студентам первым делом вбивают в голову следующее: прежде всего у свидетеля нужно спросить имя и адрес.

– Могу я узнать ваше имя, сэр?

– Конечно, можете, сквайр. Меня зовут Николас Уоллпенни, только не спрашивайте, как пишется – я не знаю, потому что никогда не получаю писем.

– Вы уличный артист? – спросил я.

– Если вам так угодно, – отвечал Николас, – ибо до этих пор мои представления воистину ограничивались улицей. Но в такую студеную ночь я бы отнюдь не возражал против того, чтобы обратить свою деятельность вовнутрь. Если вы понимаете, о чем я, сквайр.

К лацкану его пиджака был пришпилен значок – оловянный скелетик, застывший в прыжке. Я подумал, что это чересчур готично для оборванного трюкача из подворотни, но Лондон – всемирная сборная солянка, здесь чего только не встретишь.

«Уличный артист», записал я в блокнот.

– Теперь, сэр, расскажите мне, что именно вы видели, – попросил я.

– Многое, сквайр, многое.

– Вы что же, давно здесь?

Насчет опроса свидетелей я также получил четкие инструкции: никаких намеков. Они всегда должны сами выдавать информацию

– Да-да, я здесь и утром, и днем, и ночью, – закивал Николас. Лекций в Хендоне он явно не посещал.

– Ну, если вы действительно что-то видели, – сказал я, – вам стоит поехать со мной и дать показания.

– Это будет несколько затруднительно, – ответил Николас, – учитывая, что я мертв.

Я подумал, что не расслышал.

– Если вас волнует ваша безопасность…

– Меня ничто уже не волнует, сквайр, – сказал Николас, – с тех пор, как я умер, то есть последние сто двадцать лет.

– Но мы же разговариваем! – вырвалось у меня. – Как это возможно, если вы мертвы?

– Должно быть, у вас особое зрение, – ответил Николас. – Как у старушки Палладино [1].

Он пристально на меня посмотрел.

– Это у вас, верно, от отца. Кто он, моряк? Или работал на верфи? Вот и губы у вас его, и этими славными кудряшками тоже наверняка он вас наградил.

– Докажите, что вы мертвы, – попросил я.

– Как пожелаете, сквайр, – проговорил Николас и шагнул в круг света от фонаря.

Он был прозрачный, как голографическая картинка. Трехмерный, абсолютно реальный – но прозрачный, черт его дери! Сквозь него я ясно видел белый полог, растянутый криминалистами над местом, где нашли труп.

«Ну ладно, – подумал я. – Поехавшая крыша еще не повод пренебрегать служебными обязанностями».

– Расскажите, что вы видели, – попросил я.

– Я видел, как первый господин – тот, которого убили, – шел от Джеймс-стрит. Видный такой, бравый, с военной выправкой, элегантный весь – этакий щеголь. Во времена моей телесности я бы сказал «первого сорта».

Николас сплюнул – но на асфальт под ногами не упало ни капли. Он продолжал:

– Потом гляжу – идет второй, со стороны Генриетта-стрит. Не такой разряженный: штаны на нем самые простецкие были да клеенчатая рыбацкая накидка. Вон там они встретились. – Николас указал на пятачок метрах в десяти от портика. – И я вот что думаю: эти двое друг друга знали. Они кивнули друг другу, но чтобы остановиться и поболтать – это нет. И неудивительно: в такую погоду не дело на улице лясы точить.

– Так, значит, они просто разминулись, и все? – переспросил я, отчасти для ясности, но в основном чтобы успеть все записать. – И вы думаете, они знакомы?

– Да, но не более, – ответил Николас. – Вряд ли они были приятели, особенно если учесть случившееся потом.

Я спросил, что же именно случилось потом.

– Так вот, тот, второй, который убийца, вдруг надел колпак и красный сюртук, поднял свою трость и тихо, незаметно, очень быстро – так сон смежает веки – оказался за спиной у первого и одним ударом снес ему голову с плеч.

– Вы издеваетесь? – не поверил я.

– Нет, что вы, как можно! – Николас перекрестился. – Клянусь собственной смертью – а это самое сокровенное, чем может поклясться бедный бесплотный дух. Ужасное было зрелище. Голова слетела с плеч, и кровь хлынула рекой.

– А убийца?

– Он, сделав свое дело, исчез в Нью-Роуд, растворился, словно гончая в лесу, – ответил Николас.

«Нью-роуд, – подумал я, – ведет прямиком к Черинг-Кросс-роуд, а это идеальное место, чтобы поймать такси или мини-кеб, или даже сесть в ночной автобус, если повезет. Стало быть, убийца мог проскочить центр города меньше чем за четверть часа».

– Но это еще не самое страшное, – продолжал Николас, отнюдь не собираясь убавлять градус драматизма. – Этот, который убил, – в нем было что-то сверхъестественное.

– Сверхъестественное? – переспросил я. – И это говорите вы, призрак?

– Я дух, да, – заявил Николас, – потому и могу распознать сверхъестественное с первого взгляда.

– И как же вы его распознали?

– Убийца не стал снимать свой колпак и сюртук. Вместо этого он взял и сменил лицо, – проговорил Николас. – По-вашему, это естественно?

Тут меня окликнули – это Лесли шла обратно с двумя стаканами кофе.

Я на секунду обернулся на нее, и Николас мгновенно исчез.

А я все пялился на пустое место как идиот, пока Лесли не позвала меня снова.

– Ну ты будешь кофе или как?

Я направился к ней по брусчатке храмового дворика – Лесли, добрая душа, ждала меня, держа по стаканчику в каждой руке.

– Что-то случилось, пока меня не было? – спросила она.

Я отхлебнул, промолчав. Потому что сказать «я только что говорил с призраком, который видел, как все было», у меня язык не поворачивался.

Назавтра я проснулся в одиннадцать – гораздо раньше, чем планировал. Мы с Лесли сменились в восемь, доползли до общежития и немедленно завалились спать. В разные кровати, что печально.

Главные плюсы общежития – дешевизна, близость к работе и то, что живешь отдельно от родителей. А минусы в том, что под одной крышей с вами живут личности, настолько лишенные навыков быта, что не способны делить жилплощадь с нормальными людьми. А еще они всегда ходят в тяжелых ботинках. Первое превращает открывание холодильника в увлекательный микробиологический эксперимент, а второе во время пересменки дает полное ощущение горного камнепада.

Я лежал на узкой казенной кровати, уставившись на плакат с певичкой Эстелью на противоположной стене. И плевать, что там говорят, – нельзя стать слишком взрослым, чтобы не радоваться при виде красивой женщины с утра пораньше.

Я провалялся в постели минут десять в надежде, что воспоминания о встрече с привидением развеются вместе с остатками сна. Надежда эта не оправдалась, а потому я встал и направился в душ. Мне предстоял важный день, и требовалась свежая голова.

Полиция Лондона, вопреки мнению большинства, все еще состоит в основном из рабочего класса. И идею белых воротничков не приемлет. Вот почему каждый свежеиспеченный полицейский, независимо от полученной квалификации, обязан пройти стажировку – отпахать два года на улицах города простым постовым. Ибо ничто так не закаляет характер, как работа с гражданским населением, которое вас оскорбляет, плюет в лицо и поливает рвотными массами.

Ближе к концу стажировки вы уже можете подать заявление на вступление в какое-то подразделение, управление или оперативный отдел. Но большинство стажеров продолжают службу в качестве патрульных в своем округе. Управление всегда дает им понять, что решение остаться постовым и нести неоценимую службу на улицах города – это самый что ни на есть правильный выбор. Потому что кто-то должен принимать на себя оскорбления, плевки и рвотные массы, и лично я снимаю шляпу перед храбрыми леди и джентльменами, которые выбрали для себя такую службу.

Именно таково было благородное призвание моего начальника, инспектора Френсиса Неблетта. Он пришел в полицию в незапамятные времена, быстро дослужился до инспектора и остается им уже тридцать лет, чему вполне рад. Инспектор Неблетт – невозмутимый флегматик с прямыми темными волосами и таким плоским лицом, словно по нему ударили лопатой. Он настолько старомоден, что всегда надевает форменный китель поверх положенной белой рубашки – даже когда выезжает патрулировать улицы со «своими парнями».

На сегодня у меня было назначено собеседование с ним – нам предстояло «обсудить» мои дальнейшие карьерные перспективы. Номинально этот шаг в карьерном развитии должен был привести к результату, выгодному как для меня, так и для всего управления. После собеседования будет принято окончательное решение по моему распределению – и я сильно подозревал, что оно вряд ли совпадет с моими желаниями.

В зачуханной общей кухне нашего этажа я встретил Лесли, она выглядела прямо-таки неуместно свежей. В шкафу на полке я нашел парацетамол – в полицейской общаге без него никак. Я съел пару таблеток, запив их водой из-под крана.

– У мистера Безголового появилось имя, – сказала Лесли, пока я варил кофе. – Некий Уильям Скермиш, журналист. Жил где-то в Хайгейте.

– Какие еще новости?

– Да никаких. Зверское убийство, бла-бла-бла. В самом центре города, куда только катится Лондон – и все такое прочее.

– Понятно.

– А ты чего встал в такую рань? – спросила Лесли.

– У меня в двенадцать собеседование с Неблеттом насчет дальнейшей карьеры.

– Ни пуха ни пера, – сказала она.

Инспектор Неблетт назвал меня по имени, и я сразу заподозрил неладное.

– Скажите, Питер, – спросил он, – как вы себе представляете вашу будущую карьеру?

Я поерзал на стуле.

– Ну, вообще-то, – проговорил я, – я подумывал о Департаменте уголовного розыска, сэр.

– Вы хотите стать следователем?

Неблетт всю жизнь носил форму и поэтому воспринимает следователей в штатском так же, как рядовой гражданин – налоговых инспекторов. То есть готов их терпеть как неизбежное зло, но дочку свою замуж за такого не отдал бы.

– Да, сэр.

– Но зачем же так ограничивать себя? Почему не выбрать какое-то спецподразделение?

Потому что стажеру не положено говорить «я хочу работать в Суини [2] или отделе расследования убийств, разъезжать в большой красивой машине и носить ботинки ручной работы».

– Думаю, сэр, мне стоит начать с этого, а потом уже развиваться дальше, – ответил я.

– Что ж, разумный подход, – согласился Неблетт.

В голове вдруг пронеслась страшная мысль: а что, если меня хотят направить в Трайдент? Это спецподразделение по расследованию преступлений с применением огнестрела, совершенных чернокожими. Поэтому туда всегда стараются привлечь черных полицейских, для невероятно опасной работы под прикрытием. Нет, я вовсе не считаю эту деятельность ненужной, просто слабо подхожу для нее. Каждый должен знать свой предел – мне в свое время через край хватило переехать в Пекхэм и пообщаться там с ямайскими торговцами дурью, будущими уголовниками и странноватыми белыми пацанами, совершенно не понимающими глубин творчества Эминема.

– Я не люблю рэп, сэр.

– Спасибо, – неторопливо кивнул Неблетт, – буду знать.

Надо следить за языком, подумал я.

– Питер, – проговорил он, – за последние два месяца у меня сложилось крайне положительное мнение о вашей компетенции и способности справляться с трудными задачами.

– Спасибо, сэр.

– Кроме того, у вас глубокие научные познания.

В колледже на выпускных экзаменах я набрал балл С по математике, физике и химии [3]. Такие познания могут считаться научными исключительно в ненаучных кругах. И уж точно они не обеспечили бы мне вожделенного студенческого билета.

– У вас очень хорошо получается переносить свои мысли на бумагу, – добавил Неблетт.

Разочарование тяжелым холодным комком свалилось куда-то в желудок. Я вдруг понял, какую ужасную миссию собралось на меня возложить Управление столичной полиции.

– Нам бы хотелось, чтобы вы подумали насчет вспомогательного отдела, – сказал Неблетт.

Вообще концепция существования этого отдела очень логична. Офицеры полиции, как гласит молва, буквально погрязли в бумажной работе: то подозреваемых надо зарегистрировать, то показания правильно оформить, то требования властей и Закона о полиции неукоснительно соблюсти. Вспомогательный отдел как раз и призван выполнять за констеблей всю бумажную работу, чтобы они, сняв со своих плеч этот груз, могли спокойно возвращаться на улицы и вновь принимать на себя оскорбления, плевки и рвотные массы. Тогда в городе всегда будет достаточно патрульных, преступность будет повержена и добрые жители нашей славной страны станут читать свою «Дейли Мейл» в мире и покое.

По правде говоря, сама работа с документами не так уж утомляет – любой новичок легко справится с ней меньше чем за час и еще успеет маникюр сделать. Но дело в том, что полицейские в основном работают с людьми «живьем и на месте». Запоминают показания подозреваемых, на случай если они солгут при следующем допросе. Без колебаний мчатся на крик о помощи, раскрывают подозрительные свертки и всегда сохраняют хладнокровие. Не то чтобы это нельзя было совмещать с бумажной работой – но так бывает редко. И Неблетт как раз дал мне понять, что из меня не получится крутого полицейского, который ловит воров на улицах, но я принесу большую пользу, если возьму на себя работу с документами, освободив от нее таких ребят. Я готов был поклясться, что эти слова – «большая польза» – вот-вот сорвутся с его языка.

– Сэр, я надеялся на что-то более продуктивное, – проговорил я.

– Это очень продуктивная работа, – ответил Неблетт. – Ваша служба принесет управлению большую пользу.

Как правило, офицеры полиции могут ходить в паб когда захотят. Но в одном случае они делают это обязательно: по окончании стажировки происходит традиционная попойка, где патруль накачивает своих свежеиспеченных констеблей до непотребного состояния. В связи с этим нас с Лесли притащили на Стрэнд, в «Рузвельт Тоад», и принялись поить так, чтобы мы легли и не встали. По крайней мере, задумка была именно такая.

– Как прошло? – прокричала мне Лесли, пытаясь перекрыть гомон паба.

– Отвратно! – крикнул я в ответ. – Вспомогательный!

Лесли скривилась.

– А у тебя как?

– Даже говорить не хочу. Ты взбесишься.

– Ну давай уже, – сказал я, – как-нибудь выдержу.

– Меня временно направили в отдел расследования убийств.

На моей памяти такого еще не случалось.

– Следователем будешь?

– Нет, констеблем в штатском, – ответила она. – У них сейчас много работы, а людей не хватает.

Она была права: это меня выбесило.

Вечер был испорчен. Пару часов я сознательно страдал, но терпеть не могу, когда кто-то начинает себя жалеть, в особенности я сам. Поэтому вышел на улицу, надеясь охолонуть под дождем, который до того лил как из ведра

Не повезло: пока мы сидели в пабе, он кончился. «Ладно, – подумал я, – хоть ветер холодный, может, протрезвею».

Минут через двадцать ко мне присоединилась Лесли.

– Надень пальто, черт побери! – проворчала она. – Простынешь же насмерть!

– Да разве тут холодно?

– Так и знала, что ты расстроишься.

Я надел пальто.

– Твой клан уже знает? – спросил я.

У Лесли, помимо папы, мамы и бабушки, есть еще пять старших сестер. Все они до сих пор живут в Брайтлинси, на ста квадратных метрах родительского дома. Я их видел раз или два, когда они всей толпой совершали вылазку в Лондон, пройтись по магазинам. И шумели при этом так, что вполне могли сойти за банду (то есть семью) нарушителей спокойствия, и нуждались бы в полицейском эскорте, если бы он в лице Лесли и меня уже не сопровождал их.

– Да, сказала днем, – ответила Лесли. – Все очень обрадовались, даже Таня, а она толком и не понимает, что это значит. А ты своим рассказал?

– О чем? – спросил я. – Что буду сидеть в офисе?

– Ничего плохого в этом нет.

– Да, но я хотел быть настоящим копом.

– Я знаю, – сказала Лесли. – Но почему?

– Потому что хочу приносить пользу обществу, – ответил я. – Ловить злодеев.

– А может, носить китель с блестящими пуговицами, а? Застегивать наручники и говорить: «Вот ты и попался, приятель»?

– Хранить и поддерживать общественный порядок, – возразил я. – И возрождать его из хаоса.

Лесли грустно покачала головой.

– А кто тебе сказал, что он есть, этот порядок? Вот мы дежурили в субботу ночью – много ты видел порядка?

Я собирался небрежно облокотиться о фонарный столб, но не вышло – меня слегка повело в сторону. Лесли это позабавило гораздо больше, чем мне хотелось. Она так хохотала, что даже присела на ступеньку входа в книжный «Уотерстон», чтобы перевести дух.

– Ну ладно, – сказал я, – а ты-то почему выбрала эту профессию?

– Потому что это я действительно умею, – ответила Лесли.

– Скажешь, ты такой уж хороший коп?

– Еще какой! Давай будем объективными, я офигенный коп.

– А я?

– А ты слишком рассеянный.

– Вовсе нет.

– Канун Нового года, Трафальгар-сквер, толпа народу, кучка недоумков мочится в фонтан – помнишь? Ситуация начала выходить из-под контроля, недоумки стали бузить – и что же поделывал ты?

– Я всего-то на пару секунд отлучился.

– Ты изучал надпись у льва на заднице, – припечатала Лесли. – Я пыталась скрутить пьяных гопников, а ты тем временем занимался историческими исследованиями.

– А хочешь узнать, что там было написано? – спросил я.

– Нет, – ответила Лесли, – не хочу. Ни про надпись на львиной заднице, ни про принцип работы сообщающихся сосудов, ни про то, почему одна сторона Флорал-стрит на сто лет старше другой.

– Тебе это неинтересно?

– Да пойми, мне просто не до того, когда я скручиваю гопников, ловлю угонщиков или приезжаю на смертельные аварии. Ты мне нравишься, ты хороший парень – но ты видишь мир вокруг не так, как его должен видеть коп. Ты как будто видишь что-то, чего нет на самом деле.

– Например?

– Не знаю, – пожала плечами Лесли, – я ж не вижу того, чего нет.

– А между прочим, полезный был бы навык для копа, – сказал я.

Лесли фыркнула.

– Нет, ну правда, – продолжал я, – вчера ночью, пока ты потакала своей кофеиновой зависимости, я нашел свидетеля, которого на самом деле нет.

– Вот именно, – сказала Лесли.

– Но как свидетель мог что-то увидеть, если его не существует, спросишь ты?

– Спрошу.

– Мог, если он – призрак.

Лесли уставилась на меня и пару секунд молчала.

– Моя версия – это был ответственный за камеры наружного наблюдения, – наконец выдала она.

– Что? – не понял я.

– Ну, чувак, который просматривал запись с камеры наружного наблюдения. Это и есть свидетель, которого там не было. Но мне нравится эта выдумка про призрак.

– Это не выдумка, я действительно его допрашивал, – сказал я.

– Какая чушь.

Тогда я рассказал ей о Николасе Уоллпенни и об убийце, который прошел мимо жертвы, развернулся, сменил костюм и снес несчастному…

– Напомни-ка, как звали жертву?

– Уильям Скермиш, – ответила Лесли, – так сказали в новостях.

– …и снес несчастному Уильяму Скермишу голову с плеч.

– А вот этого в новостях не было.

– Отдел расследования не хочет афишировать такие детали, – сказал я. – Для проверки свидетеля.

– Это того, который призрак? – уточнила Лесли.

– Именно.

Она поднялась со ступеньки, слегка пошатываясь, но потом снова обрела устойчивость и сфокусировала взгляд.

– А вдруг он и сейчас там?

Холодный воздух наконец начал оказывать на меня отрезвляющее действие.

– Кто?

– Ну, этот твой призрак, как его – Николас Никлби[4]? Вдруг он там и остался, на месте преступления?

– Откуда же мне знать, – ответил я. – Я вообще в призраков не верю.

– Тогда пошли поищем, – предложила Лесли. – И если я тоже увижу его, это будет подтверд… тверж… довод, в общем.

– Ладно, – сказал я, – пойдем.

И мы с ней рука об руку пошли по Кинг-стрит в сторону Ковент-Гардена.

Тем вечером у храма наблюдалось полнейшее отсутствие призрака по имени Николас. Мы взяли за исходную точку портик, где я его встретил. И поскольку Лесли, даже в стельку пьяная, не растеряла ни капли полицейской дотошности, мы принялись методично прочесывать территорию храмовой площади, следуя по ее периметру.

– Нужна картошка, – проговорила Лесли, когда мы пошли по второму кругу. – Или кебаб.

– Может, он не появляется, потому что я не один? – предположил я.

– А может, сегодня просто не его смена, – отозвалась Лесли.

– Ну и хрен с ним, – сказал я. – Пошли возьмем по кебабу.

– Во вспомогательном отделе ты добьешься успеха, – проговорила Лесли. – И кроме того, ты…

– Только попробуй сказать «принесешь большую пользу» – и я за себя не отвечаю.

– Я хотела сказать «внесешь разнообразие», – сказала Лесли. – Сможешь, например, поехать в Штаты. Уверена, тебя возьмут в ФБР.

– В качестве кого?

– Ну, вдруг им нужен двойник Обамы.

– А вот за это ты угостишь меня кебабом, – сказал я.

Но в итоге у нас просто не хватило сил дойти до кебаб-хауса, и мы направились обратно в общежитие. Лесли была не в том состоянии, чтобы приглашать меня к себе. Я же находился в той стадии алкогольного опьянения, когда лежишь, уставившись в потолок, а комната кружится перед глазами. А ты размышляешь то о природе Вселенной, то о раковине – успеешь ли добежать до нее прежде, чем тебя вывернет наизнанку.

Назавтра был мой последний выходной, последняя возможность доказать, что способность видеть невидимое жизненно необходима современному офицеру полиции. Иначе – здравствуй, вспомогательный отдел.

– Извини за вчерашний вечер, – сказала Лесли.

Нынче утром мы с ней оказались одинаково неспособны вынести ужасы общажной кухни – а потому предпочли рабочую столовку. Несмотря на то что половину ее персонала составляют пухленькие полячки, а другую половину – тощие сомалийцы, меню здесь (как и во всех, наверно, казенных учреждениях) представляет собой стандартную кухню английской забегаловки. Кофе был дрянным, чай – горячим, сладким и подавался в кружках. Им я и ограничился. Лесли, напротив, выбрала полновесный английский завтрак.

– Да ладно, – ответил я, – но ты много потеряла.

– Да не за это! – Она шлепнула меня по руке плоской стороной ножа. – За то, что я сказала, какой из тебя коп.

– Ничего, – сказал я. – Я принял к сведению твое мнение и, конструктивно обдумав его сегодня утром, нашел изящный, действенный, а главное, творческий способ добиться карьерного роста.

– И что же ты собираешься делать?

– Взломать архив ХОЛМС, чтобы проверить показания того призрака, – ответил я.

В каждом полицейском участке есть хотя бы один кабинет с компьютером, подключенным к системе ХОЛМС. Это единая информационная система Министерства внутренних дел [5], благодаря которой копы, слабо подкованные в компьютерных технологиях, приобщаются к инновациям конца двадцатого века. Однако пока рано говорить о том, чтобы они в этом смысле шагнули в век двадцать первый.

В системе хранится вся информация, имеющая отношение к крупным преступлениям. Это позволяет следователям из разных отделов сопоставлять данные и избегать ошибок, ведущих к громкому конфузу, как случилось с долгой охотой на Йоркширского потрошителя. Новую версию этой системы хотели назвать ШЕРЛОК, но не смогли подобрать слова для расшифровки этой аббревиатуры. Поэтому назвали просто ХОЛМС‐2.

Теоретически в ХОЛМС‐2 можно зайти и с ноутбука, но в управлении предпочитают, чтобы сотрудники заходили туда со стационарных компьютеров: их нельзя, например, забыть в поезде или заложить в ломбарде. Когда расследуется крупное преступление, такие компьютеры, бывает, переносят в диспетчерские для большего удобства. Мы с Лесли могли бы пробраться непосредственно к компьютеру, но рисковали попасть кому-нибудь на глаза. И я решил просто подключиться с ноутбука к локальной сети в одной из свободных диспетчерских – так гораздо проще и спокойнее.

Три месяца назад я проходил ознакомительный тренинг по системе ХОЛМС‐2 и был полон энтузиазма: надеялся, что меня возьмут в отдел по расследованию крупных преступлений. Теперь-то стало ясно: меня просто натаскивали на вбивание данных в систему. Дело по убийству в Ковент-Гардене я нашел меньше чем за полчаса. Некоторые очень несерьезно относятся к безопасности паролей. Вот и инспектор Неблетт для входа в систему вбил имя и дату рождения своей младшей дочери – просто вопиющее легкомыслие. Под его паролем нужные нам документы открылись для чтения.

В старой системе было слишком мало памяти для тяжелых файлов, но ХОЛМС‐2, созданная всего десять лет назад, пока не очень отстала от технического прогресса. Следователи могут загружать туда фотографии улик, сканы документов и даже записи с камер видеонаблюдения. Для этих целей есть специальная папка «Видеоматериалы по делу». Это как YouTube для копов.

Следователи из отдела расследования убийств, работающие с делом Уильяма Скермиша, первым делом загрузили туда запись с камеры наружного наблюдения. Это был большой и тяжелый файл, и я немедленно приступил к его изучению.

Согласно протоколу, камера висела на углу Джеймс-стрит и была направлена на запад. Запись оставляла желать лучшего: очень темная и с частотой один кадр в секунду. Но даже на ней легко было узнать Уильяма Скермиша – он шел по направлению к Генриетта-стрит.

– А вот и подозреваемый, – показала пальцем Лесли.

На экране появился еще один силуэт – насколько я разобрал, мужчина в джинсах и кожаной куртке. Он прошел мимо Уильяма Скермиша и исчез за нижней гранью экрана. В комментариях он был обозначен как свидетель А.

На экране появился третий человек – он шел в обратную сторону, удаляясь от камеры. Я нажал на паузу.

– Это вроде бы не он, – сказала Лесли.

Однозначно – у этого второго на голове был колпак, как в мультике про смурфиков, а одет он был во что-то вроде смокинга времен короля Эдуарда. И не спрашивайте, откуда я знаю, как это выглядит. Допустим, просто люблю сериал «Доктор Кто». Николас сказал, смокинг был красный, но черно-белая запись не позволяла убедиться. Я отмотал пару кадров назад, потом снова вперед. Первый, свидетель А, исчез из поля зрения – и через два кадра на экране уже появился второй, в смурфошляпе.

– Он переоделся за две секунды, – сказала Лесли. – Это физически невозможно.

Я кликнул на следующий кадр. Человек в смурфошляпе достал бейсбольную биту и осторожно зашел в тыл Уильяму Скермишу. Момент занесения биты пришелся на разрыв между кадрами, но сам удар было четко видно. Следующий кадр – тело Скермиша валится на землю, а у портика появляется небольшое темное пятно – несомненно, голова.

– Боже мой, – охнула Лесли. – Он реально снес ему голову с плеч.

В точности как сказал Николас.

– Скорей уж это физически невозможно, – сказал я.

– Ты уже видел, как человеку сносит голову, – сказала Лесли. – И я тоже, помнишь?

– Автокатастрофа, – припомнил я. – Но там было две тонны железа, а здесь – бейсбольная бита.

– Да, но факт остается фактом, – сказала Лесли, постучав пальцем по экрану.

– Тут что-то не так.

– Помимо того, что убийство зверское?

Я кликнул обратно – на экране снова появился Смурфошляпа.

– Ты видишь тут биту?

– Нет, – призналась Лесли. – Обе руки у него свободны – может, он повесил ее за спину?

Я кликнул вперед. На третьем кадре бита возникла в руках у Смурфоршляпы из ниоткуда, как по волшебству, – но это мог быть просто визуальный эффект, вызванный секундным разрывом между кадрами. И все равно что-то тут не вязалось.

– Эта штука гораздо больше любой бейсбольной биты, – понял я.

Она лишь на треть уступала в высоте человеку, который ее держал. Я пару раз щелкнул клавишей туда-сюда, но так и не понял, откуда он ее извлек.

– Да, похоже, этот парень любит говорить очень тихо [6], – заметила Лесли.

– И где же продаются биты такого размера?

– «Биг Бэт Шоп»? – предположила Лесли. – Или «Бэтс Ар Юэс»?

– Давай-ка глянем, может, где-нибудь видно его лицо?

– Или в «Плюс Сайз Бэтс»? – не унималась Лесли.

Не удостоив ее ответом, я снова кликнул вперед. Все убийство заняло три секунды, уложившись, соответственно, в три кадра записи: замах, удар и падение. На четвертом кадре было видно лицо Смурфошляпы. Он стоял почти в профиль, можно было различить выступающий подбородок и крупный крючковатый нос. На следующем кадре он уже двинулся обратно, и гораздо медленнее, чем шел к месту убийства. Изображение было нечетким и слегка дрожало, но мне показалось, что шел он абсолютно спокойно. Бита исчезла из его рук спустя два кадра после убийства – и я опять-таки не понял, куда и каким образом.

Я решил увеличить картинку с лицом и стал искать, как это можно сделать.

– Идиот, – проговорила Лесли. – Отдел убийств наверняка уже все сделал сам.

Она оказалась права. Файл с видеозаписью содержал ссылки на увеличенные изображения Уильяма Скермиша, свидетеля А и Смурфошляпы. В отличие от телевидения у видеозаписи есть четкий предел, до которого можно увеличить кадр. Не важно, цифровая запись или нет – если там чего-то нет, ты этого не увидишь. Но ребята из фотолаборатории постарались на совесть. Лица на кадрах расплывались, и все равно было понятно, что это три разных человека.

– Получается, он был в маске, – сказал я.

– Ты начинаешь выдумывать, – отозвалась Лесли.

– Нет, ты глянь на его нос, – возразил я. – И на подбородок – разве у человека может быть такое лицо?

– Похоже, в отделе убийств с тобой согласны. – Лесли указала на примечание к увеличенным кадрам. Оно содержало список «шагов» по проработке улик, одним из них была проверка масок в театральных костюмерных, ателье и карнавальных магазинах. Правда, этот пункт значился как второстепенный.

– Ага! – воскликнул я. – Значит, это таки мог быть один и тот же человек?

– Но скажи на милость, как можно успеть переодеться за две секунды? – спросила Лесли.

Поскольку все файлы с материалами взаимосвязаны, я быстренько проверил, удалось ли отделу убийств найти свидетеля А. Оказалось, что нет, не удалось, и в списке дальнейших шагов его поиски были на первом месте. Я не сомневался – будет пресс-конференция, объявят о поиске свидетелей. Прямо-таки в ушах звучала первая фраза: Полиция крайне заинтересована в том, чтобы опросить…

Что касается Смурфоршляпы, камера отследила его перемещение по Нью-Роуд, что опять же совпадает со словами Николаса. Но потом, перед камерой на Сент-Мартинс-лейн, он исчез. Согласно плану, половина отдела расследования убийств сейчас прочесывала этот район, ища улики и потенциальных свидетелей.

Лесли поглядела на меня и поняла, что я собираюсь сделать.

– Нет, – проговорила она.

– Николас…

– Николас-призрак, – вставила Лесли.

– Материально неполноценная сущность по имени Николас, – поправил я, – дала верные показания о появлении убийцы, точно описала само убийство, назвала причину смерти. Он также был прав насчет того, куда убийца скрылся, а между тем у нас нет ни одного кадра, на котором были бы одновременно Смурфошляпа и свидетель А.

– Смурфошляпа?

– Подозреваемый, – сказал я. – Я должен сообщить об этом в отдел расследования убийств.

– И что же ты скажешь старшему следователю? – спросила Лесли. – Типа, я видел призрак, который утверждает, что убийца – свидетель А, надевший маску?

– Нет. Скажу, что со мной связался предполагаемый свидетель, который, хотя и не смог сообщить свое имя и адрес, тем не менее выдал потенциально интересную версию, способную ускорить раскрытие данного преступления.

После моей тирады Лесли немного помолчала. Потом спросила:

– И ты надеешься, это поможет тебе не попасть во вспомогательный отдел?

– Попытка не пытка.

– Но погоди, этого же недостаточно, – возразила Лесли. – Во-первых, они уже отрабатывают версии по свидетелю А, включая вариант с маской. Во-вторых, ты мог узнать все это, просто-напросто просмотрев видеоматериалы.

– Но они же не знают, что я подобрал пароль.

– Питер, – проговорила Лесли, – на записи один человек снес другому голову. К концу дня это видео расползется по всему интернету, если только не попадет еще раньше в вечерние новости.

– Тогда, – ответил я, – я найду новые зацепки.

– Ты опять собрался искать того призрака?

– Составишь компанию?

– Нет уж, – сказала Лесли. – Завтра самый важный день в моей карьере, и я собираюсь сегодня пораньше отправиться в постель, с чашкой горячего шоколада и Блэкстоновским «Справочником полицейского следователя».

– Ну и ладно, – сказал я. – По-моему, это ты его в прошлый раз спугнула.

Итак, экипировка охотника за призраками должна включать в себя: термобелье (важнее всего!), теплую куртку, термос, запас терпения. Ах да, еще нужен призрак.

Достаточно быстро я осознал, что большей глупости не совершал, наверно, за всю жизнь. Около десяти я занял наблюдательный пункт номер один – сел за столик в кафе и стал ждать, пока посетители разойдутся. Когда кафе закрылось, я неспешно подошел к портику храма и стал ждать там. Снова было очень холодно, а значит, подумал я, нетрезвые граждане, вываливаясь из пабов, не станут бить друг другу морды на улице. Мимо прошла компания подвыпивших девиц – человек двенадцать, все в огромных розовых футболках, в заячьих ушах и на высоких каблуках. Их бледные ноги пошли пятнами от холода. Одна, оглянувшись, заметила меня.

– Шел бы ты домой, – крикнула она, – он все равно не придет.

Ее подруги визгливо захохотали.

– Все симпотные парни – голубые, – пожаловалась одна другой.

Эта мысль посетила и меня, когда я увидел человека на другой стороне храмовой площади. Он внимательно наблюдал за мной. С появлением большого количества гей-клубов, пабов и тематических чатов одиноким мужчинам больше незачем холодными темными вечерами бродить возле общественных туалетов и кладбищ в поисках парня на ночь. Но некоторым все равно нравится, несмотря на риск отморозить себе нижний этаж. Кто их знает почему.

Ростом он был примерно метр восемьдесят (то есть шесть футов по-старому), одет в великолепный костюм, подчеркивающий широкие плечи и тонкую талию. На вид лет сорок с небольшим, овальное лицо с правильными чертами, темные волосы, старомодно зачесанные на косой пробор. Мне показалось, что глаза у него серые, но тусклый свет фонарей не давал разглядеть как следует. В руке он держал трость с серебряным навершием, и можно было не глядя сказать, что ботинки на нем ручной работы. Единственное, чего ему не хватало, – это молодого цветного бойфренда, и я в случае чего был готов банальнейшим образом позвать полицию.

Незнакомец двинулся в мою сторону, и я решил, что не ошибся насчет молодого цветного бойфренда.

– Добрый вечер, – сказал он. Выговор у него был самый что ни на есть классический, как у английских злодеев в голливудских фильмах. – Чем вы тут занимаетесь?

Я решил не врать.

– Охочусь на призрака.

– Занятно. На какого-то определенного?

– Да, его имя Николас Уоллпенни.

– Ваше имя и адрес?

Ни один нормальный лондонец не станет за просто так отвечать первому встречному на такой вопрос.

– Простите?

Незнакомец достал из кармана пиджака визитницу.

– Томас Найтингейл, шеф-инспектор отдела расследования убийств, – представился он, протягивая удостоверение.

– Констебль Питер Грант, – ошалело произнес я в ответ.

– Участок Черинг-Кросс?

– Да, сэр.

Он улыбнулся странной улыбкой.

– Работайте дальше, констебль, – сказал он и, развернувшись, неспешно направился в сторону Джеймс-стрит.

Ура. Я только что сообщил шеф-инспектору отдела расследования убийств, что ловлю призраков. Соответственно, если он поверил, то решил, что у меня поехала крыша. А если нет – подумал, что я тут пытаюсь снять какого-нибудь парня, дабы предаться непристойным действиям в нарушение общественного порядка.

Между тем искомый призрак так и не соизволил явиться.

Вам когда-нибудь случалось убегать из дома? Я за свою жизнь проделал это дважды. В первый раз в девятилетнем возрасте, тогда я дошел лишь до «Аргоса» на Кэмден Хай-стрит. А второй раз, в четырнадцать, – аж до железнодорожной станции Истон, и уже просматривал расписание, как вдруг решил вернуться. Ни в первый, ни во второй раз меня не искали, чтобы отвести домой, – и в обоих случаях мама вряд ли успевала заметить мое отсутствие. Папа так уж точно не успевал.

Оба этих приключения закончились одинаково – я просто в какой-то момент понимал, что мне так или иначе придется вернуться домой. Для меня, девятилетнего пацана, «Аргос» был границей изведанного мира. Дальше, за этой гранью, были станция метро и большое здание со статуями кошек, а еще дальше – другие улицы, по которым катили автобусы, везущие людей в унылые и пустые, пропахшие пивом клубы в подвальных этажах.

В четырнадцать я стал более сознательным. У меня не было знакомых ни в одном городе из железнодорожного расписания, и я сомневался, что, если уеду куда-нибудь, мне там будет лучше, чем в Лондоне. Денег у меня, вероятно, хватило бы только на билет до Поттерс-Бара, и даже если бы я умудрился проехать зайцем – на что бы я купил себе еды? Строго говоря, денег было достаточно, чтобы поесть раза три, но потом все равно пришлось бы возвращаться к маме с папой. Таким образом, я просто медлил, не спеша садиться в автобус, оттягивая момент возращения домой.

Вот и сейчас, в три часа ночи в Ковент-Гардене, на меня накатило сходное ощущение. Все возможные варианты развития событий сводились назад, к одному-единственному. Неизбежному. Не судьба мне разъезжать на красивой дорогой машине и говорить злоумышленникам: «Вот ты и попался, приятель». Я отправлюсь во вспомогательный отдел приносить «большую пользу».

Развернувшись, я поплелся назад, в участок.

За спиной у меня вроде бы кто-то тихонько засмеялся.

Глава 2

С собакой за призраком

Наутро Лесли поинтересовалась, как прошла моя охота за призраком. Мы с ней околачивались возле кабинета Неблетта – места, откуда должен был последовать решающий удар судьбы. Вообще-то нас туда никто не звал, но дольше мучиться неопределенностью было невыносимо.

– А знаешь, в жизни есть вещи и похуже вспомогательного отдела, – заметил я.

Пару минут мы молчали, обдумывая эту мысль.

– Пробки, – сказала Лесли. – Они точно хуже.

– Да, зато ты будешь кататься на хороших машинах, – возразил я, – на «БМВ‐5» или на «Мерседесе» премиум-класса.

– Какой же ты все-таки меркантильный, Питер, – поморщилась Лесли.

Я хотел было возмутиться в ответ, но тут дверь кабинета открылась, и на пороге возник Неблетт. Похоже, он ничуть не удивился, увидев нас. Протянул Лесли письмо, но она почему-то не торопилась его распечатывать.

– Вас ждут в Белгравии [7], – сказал Неблетт, – давайте-ка, ноги в руки!

В Белгравии находится офис Вестминстерского отдела по расследованию убийств. Лесли нервно помахала мне и унеслась по коридору.

– Вот настоящая гроза воров, – сказал Неблетт, проводив ее взглядом. Повернулся ко мне и нахмурился.

– А вас, – сказал он, – я даже не знаю, как и назвать.

– Я инициативный сотрудник, который принесет управлению большую пользу, сэр, – напомнил я.

– Пройдоха вы редкостный, только и всего, – буркнул Неблетт и протянул мне вместо конверта листок бумаги.

– Будете работать с шеф-инспектором Томасом Найтингейлом.

На листке было название и адрес суши-бара на Нью-Роуд.

– А на какое подразделение, сэр? – спросил я.

– Насколько я понял, на отдел расследования экономических и профессиональных преступлений, – ответил Неблетт. – Им нужен сотрудник в штатском, и советую поторопиться.

Отдел расследования экономических и профессиональных преступлений – это такая «корзина для бумаг», куда попадают дела из самых разных спецподразделений, от связанных с искусством и антиквариатом до иммиграционных и «компьютерных». Но главное, не из вспомогательного отдела! Я решил и впрямь поторопиться, пока он не передумал, – но прошу заметить, удалился с достоинством, а не вприпрыжку, как некоторые.

Нью-Роуд, узкая пешеходная улица между Ковент-Гарденом и Сент-Мартинс-лейн, пролегает от супермаркета «Теско» до театров. Где-то в ее середине, между частной художественной галереей и магазином женской спортивной одежды, втиснулся ресторанчик «Токио Гоу-Гоу». В его узком и тесном зале едва хватает места для столиков в два ряда. Оформлен он в стиле традиционного японского минимализма – полированный деревянный пол, столы и стулья также из лакированного дерева, повсюду прямые углы, в декоре преобладает рисовая бумага.

Найтингейл обнаружился за дальним столиком, перед ним стоял коричневый лакированный поднос-бенто. Я подошел, инспектор поднялся и протянул мне руку. Я сел напротив, и он спросил, присоединюсь ли я к трапезе. Я вежливо отказался, поскольку взял за правило никогда не есть холодный рис, будучи на нервах. Найтингейл заказал чай и спросил, не возражаю ли я, если он закончит обедать.

Я сказал «конечно нет», и он вновь принялся ловкими движениями палочек извлекать еду из своего бенто.

– Вы его дождались? – внезапно спросил инспектор.

– Кого?

– Этого вашего призрака, – сказал он, – Николаса Уоллпенни. Он попрошайка, вор и плут. Покойный прихожанин святого Джайлса. Рискнете предположить, где его могила?

– На кладбище Церкви актеров?

– Точно, – сказал Найтингейл и ловко подцепил палочками ролл с уткой. – Так он вернулся?

– Нет, – ответил я.

– Призраки такие непредсказуемые, – вздохнул он. – Как свидетели они очень ненадежны.

– Хотите сказать, они действительно существуют?

Найтингейл аккуратно вытер губы салфеткой.

– Вы сами разговаривали с одним из них – так как, по-вашему?

– Я бы хотел услышать мнение старшего по званию.

Он отложил салфетку и взял с подноса свою чашку.

– Призраки существуют, – кивнул он и отхлебнул чай.

Я вытаращил глаза. Нет, сам я никогда не верил ни в призраков, ни в фей, ни в богов, но последние пару дней я как будто смотрел шоу иллюзионистов и ждал, что вот-вот откуда-нибудь из-за занавески появится волшебник и предложит мне вытянуть карту из колоды. Скажу больше, я и не готов был поверить в призраков, но, если сталкиваешься с чем-то нос к носу, приходится признать, что оно есть на самом деле.

А если призраки и вправду есть?

– То есть вы сейчас скажете, что у нас в столичной полиции есть некое секретное подразделение, которое занимается призраками, вурдалаками, феями, демонами, ведьмами и колдунами, эльфами и гоблинами? Прервите меня, пока я еще не всех сказочных существ перебрал.

– Вы даже еще толком не начали, – ответил он.

– Стоит добавить пришельцев? – предположил я, чтобы хоть что-то сказать.

– Нет, пока нет.

– А секретное подразделение все-таки есть?

– Боюсь, я его единственный сотрудник, – сказал инспектор.

– Но в чем же будет заключаться моя… служба?

– Будете мне помогать, – ответил он, – в расследовании этого дела.

– Так вы считаете, в этом убийстве было что-то сверхъестественное?

– Давайте вы расскажете мне о показаниях вашего свидетеля, – предложил Найтингейл, – а там посмотрим.

И я рассказал ему о Николасе, о том, как убийца переоделся перед нападением, о записи с камеры наблюдения и о версии отдела убийств насчет того, что это были два разных человека. Когда я умолк, Найтингейл жестом попросил у официантки счет.

– Жаль, я не знал этого всего вчера, – сказал он. – Можно было еще успеть найти следы.

– Какие следы, сэр? – удивился я.

– Следы сверхъестественного, – ответил он. – Они всегда остаются.

Ездил Найтингейл на самом настоящем «Ягуаре Марк 2», с двигателем XK6 на 3,8 литра. Мой папа ради возможности купить такую машину продал бы свою трубу – а тогда, в шестидесятые, это значило немало. Машина была уже не новая, на корпусе виднелось несколько вмятин, и через водительскую дверь тянулась здоровенная царапина. Кожа салона уже слегка потрескалась, но, когда Найтингейл завел мотор, шестицилиндровый двигатель издал совершенно идеальный звук, мягкий и мощный.

– Я знаю, вы сдали экзамены продвинутого уровня по естественным наукам, – сказал Найтингейл, выруливая с парковки, – так почему не пошли учиться дальше?

– Я отвлекся от занятий, сэр, – ответил я. – Мои баллы были слишком низкими, чтобы я мог поступить туда, куда хотел.

– Неужели? Что же вас отвлекло? – спросил он. – Не музыка ли? Возможно, вы играли в какой-то группе?

– Нет, сэр, все было гораздо прозаичнее, – ответил я.

Мы проехали Трафальгар-сквер и благодаря неброскому значку столичной полиции на лобовом стекле быстро проскочили через улицу Мэлл, мимо Букингемского дворца, и выехали на Виктория-стрит. Отсюда, если подумать, было только две дороги – либо в Белгравию, где отдел по расследованию убийств разместил свой временный штаб, либо в Вестминстерский морг, куда отвезли тело убитого. Я очень надеялся на первый вариант, но шеф-инспектор, конечно, выбрал второй.

– Но вы владеете научными методами, не так ли? – спросил Найтингейл.

– Разумеется, сэр, – ответил я. И отметил про себя: срочно почитать про методы Бэкона, Декарта и Ньютона. Наблюдения, гипотезы, эксперименты – все, что найду, когда доберусь до ноутбука.

– Отлично, – сказал Найтингейл. – Мне нужен кто-то, кто способен мыслить ясно и объективно.

«Ну точно, в морг», – подумал я.

Официально он называется «Центр судмедэкспертизы имени Иэна Веста» и представляет собой результат весьма удачной попытки Министерства внутренних дел превратить один из муниципальных моргов в пафосное заведение, как в американских фильмах. Здесь, чтобы не дать неряшливым копам случайно испортить следовые улики на телах, созданы специальные смотровые, в которых установлены телеэкраны. Изображение транслируется туда непосредственно из операционной, где проходит аутопсия. Таким образом, даже самые жуткие случаи воспринимаются не так тяжело, больше напоминая чернушный документальный фильм. Меня это более чем устраивало, но Найтингейл, напротив, сказал, что нам необходимо увидеть труп вблизи.

– Зачем? – спросил я.

– Затем, что кроме зрения есть и другие формы восприятия, – сказал Найтингейл.

– Имеете в виду экстрасенсорное восприятие?

– Просто будьте готовы ко всему.

Лаборанты заставили нас облачиться в специальные костюмы и надеть респираторы и только потом допустили в лабораторию. Мы не были родственниками погибшего, поэтому ради нас не стали прикрывать тканью место, где голова отделена от тела. И я вдруг очень порадовался, что не стал ничего есть в том ресторанчике.

Похоже, при жизни Уильям Скермиш ничем особо не выделялся. Средних лет, среднего роста, рыхлый, но без лишнего веса. Я с удивлением понял, что не боюсь смотреть на отрезанную голову и рваный край мышц и кожи на месте шеи. Люди привыкли думать, что первый труп, который видит полицейский, – это жертва убийства, но обычно это бывают погибшие в автокатастрофах. Я впервые увидел труп на второй день своей работы, когда курьера, ехавшего на велосипеде, переехал грузовик, оторвав ему голову. После такого к трупам не то чтобы привыкаешь – просто сознаешь, что могло бы быть гораздо страшнее. Я смотрел на безголового мистера Скермиша без всякого удовольствия, но ожидаемого отвращения тоже не было.

Найтингейл склонился над телом так низко, что его лицо почти соприкоснулось с изуродованной шеей мертвеца. Покачал головой, оглянулся на меня.

– Помогите перевернуть.

Я совсем не хотел прикасаться к мертвому телу даже в стерильных перчатках, но трусить и отказываться было поздно. Тело оказалось тяжелее, чем я ожидал, – холодное, негнущееся. Я перевернул его на живот, и оно с тихим шлепком легло на стол. Я тут же шагнул прочь от стола, но Найтингейл поманил меня обратно.

– Мне нужно, чтобы вы как можно ближе наклонили голову к его шее, закрыли глаза и сказали, что чувствуете.

Я не двинулся с места.

– Обещаю, вы сразу все поймете, – сказал инспектор.

Если бы не респиратор и защитный экран для глаз, я бы точно поцеловался с этим мертвым типом. Я закрыл глаза, как было велено. Вначале просто пахло спиртом, медицинской сталью и свежевымытой кожей, но несколько секунд спустя я почувствовал что-то еще. Как будто рядом чесался, пыхтел и вилял хвостом кто-то маленький, лохматый, с мокрым носом

– Итак? – поинтересовался Найтингейл.

– Собака, – ответил я. – Маленькая брехливая собачонка.

Рычание, лай, крик, булыжники мостовой, мелькнувшие перед глазами, удары палки, смех – визгливый, сумасшедший хохот.

Я резко выпрямился.

– Нападение, потом смех? – спросил Найтингейл.

Я кивнул.

– Что это такое? – спросил я.

– Это и есть сверхъестественное, – ответил шеф-инспектор. – Оно оставляет некий след, воспоминание. Если вы посмотрите на яркий свет, а потом закроете глаза, – ощущение останется. Так и здесь. Мы называем это вестигием – следовым отпечатком.

– А как убедиться, что мне не показалось? – спросил я.

– Нужна практика, – сказал Найтингейл. – Со временем научитесь.

К счастью, на этом мы закончили и вышли из лаборатории.

– Но я очень смутно это почувствовал, – сказал я, пока мы переодевались. – Они всегда настолько слабые, эти следы?

– Тело пролежало в холодильной камере два дня, – ответил инспектор, – а трупы не очень хорошо держат вестигии.

– Значит, появление отпечатка было вызвано чем-то очень мощным? – предположил я.

– Именно, – согласился Найтингейл. – Из этого следует, что собака играет здесь какую-то важную роль, и нам необходимо выяснить какую.

– Возможно, это была собака мистера Скермиша?

– Возможно, – сказал Найтингейл. – Давайте с этого и начнем.

Переодевшись, мы направились к выходу из морга, но тут нас подстерегло несчастье.

– Говорят, тут здорово воняет, – прогремело позади нас. – И чтоб я сдох, если это не так!

Мы замедлили шаг и развернулись.

Шеф-инспектор Александер Сивелл ростом два метра, у него грудь колесом, пивной живот и голос, от которого дребезжат стекла. Родом он вроде бы откуда-то из Йоркшира, и, как для многих чокнутых северян, переезд в Лондон был для него более дешевой альтернативой психиатрической лечебнице. Я его знал только по слухам, которые призывали никогда, ни при каких обстоятельствах не злить его. Он несся на нас как племенной бык, и, глядя на него, я с трудом подавил желание спрятаться за Найтингейла.

– Найтингейл, это гребаное дело расследую я! – взревел Сивелл. – Мне плевать, что вы там мутите, но я не позволю вам со своей потусторонней херней лезть в работу нормальных полицейских

– Уверяю вас, инспектор, – спокойно ответил Найтингейл, – я не собираюсь вмешиваться в ваше расследование.

Тут Сивелл заметил меня.

– А это еще кто, черт возьми? – спросил он.

– Это констебль Питер Грант, – сказал Найтингейл. – Мой подчиненный.

Эти слова явно ошарашили Сивелла. Он очень внимательно посмотрел на меня, потом снова повернулся к Найтингейлу.

– Вы что, взяли ученика?

– В ближайшее время будет окончательное решение.

– Еще посмотрим, – бросил Сивелл. – Было соглашение, не забывайте!

– Было, не спорю, – кивнул Найтингейл, – но обстоятельства меняются.

– Меняются они, хрена с два, – буркнул Сивелл. Как мне показалось, уже не так уверенно.

Он снова повернулся ко мне.

– Послушай совета, сынок, – тихо сказал он. – Сваливай-ка подальше от этого типа, пока не поздно.

– У вас все, инспектор? – поинтересовался Найтингейл.

– Просто не лезьте в мое расследование, – бросил Сивелл.

– Если я где-то нужен, я подключаюсь, – сказал Найтингейл. – Таковы условия соглашения.

– Обстоятельства, черт их возьми, могут измениться, – сказал Сивелл. – А теперь прошу прощения, джентльмены, я спешу на промывание прямой кишки.

Сказав это, он развернулся, пронесся по коридору и вышел вон, оглушительно хлопнув створчатыми дверьми.

– Какое соглашение? – спросил я.

– Не берите в голову, – уклонился от ответа Найтингейл. – Давайте лучше попробуем отыскать ту собачку.

Над районом Кэмден возвышаются два холма: Хэмпстед – на востоке, а Хайгейт – на западе. Между ними гигантской зеленой седловиной пролегает Хит, один из самых больших парков Лондона. Склоны обоих холмов спускаются к Темзе и к пойме, над которой высится центр Лондона.

Дартмут-парк, где проживал Уильям Скермиш, находится на самом пологом склоне Хайгейта, в шаговой доступности от Хита. Скермиш жил на усаженной деревьями тихой улице, по которой почти не ездили машины, на первом этаже многоквартирного углового дома, перестроенного из здания Викторианской эпохи.

Ниже по склону Хайгейта находятся Кентиш-Таун, Лейтон-роуд и жилой комплекс, где я вырос. Кое-кто из моих одноклассников жил в двух шагах от дома Скермиша, так что этот район я знал отлично.

Мы показали удостоверения дежурному копу, охранявшему вход, и тут за занавеской в окне второго этажа мелькнуло чье-то лицо. Как и во многих перестроенных домах, стены когда-то элегантного холла залепили гипсокартоном, что дало эффект тесноты и скудного освещения. В дальнем конце холла втиснули вплотную друг к другу две дополнительные входные двери. Правая была приоткрыта, хоть и перетянута полицейской оградительной лентой. А левая, очевидно, вела в ту квартиру, где при виде нас дернули занавеску.

У Скермиша была чистое, аккуратное жилище. Мебель представляла собой причудливое смешение стилей – так обставляют свое жилище люди простые, лишенные чрезмерных амбиций. Книжных стеллажей было меньше, чем я ожидал увидеть в доме журналиста. Фотографий, наоборот, было много, но все детские портреты были черно-белые либо абсолютно выцветшие, сделанные допотопным «Поляроидом».

– Так выглядит жизнь в тихом отчаянии, – сказал Найтингейл. Я знал, что это сказал кто-то умный, но не собирался доставлять ему удовольствие вопросом, кто именно.

Шеф-инспектор Сивелл при всех своих недостатках дураком не был. Отдел расследования убийств явно провел здесь большую работу. На телефоне, на рамках с фотографиями и ручках дверей остались следы дактилоскопического порошка. Книги, вынутые из стеллажей, были поставлены обратно вверх ногами. Последнее почему-то вызвало у Найтингейла неожиданно сильное раздражение.

– Какая небрежность, – покачал он головой.

Ящики стола были выдвинуты – их исследовали и оставили чуть приоткрытыми, чтобы не спутать, какие осмотрены, а какие еще нет. Все стоящее внимания обязательно бы зафиксировали и вбили в ХОЛМС (наверняка силами несчастных молокососов вроде Лесли), но в отделе убийств ничего не знали о моих экстрасенсорных способностях и вестигии лающей собаки.

А собака-то была. Либо Скермиш питал слабость к корму «Пол Мити Чанкс» в аппетитном соусе – но сомневаюсь, что градус его тихого отчаяния был настолько высок.

Я набрал Лесли.

– Ты сейчас можешь зайти в ХОЛМС?

– Да я, блин, отсюда не вылезаю с тех пор, как пришла! – взорвалась она. – Заставили, чтоб их, вбивать данные и сверять показания!

– О как, – проговорил я, стараясь не слишком злорадствовать, – а угадай, где я?

– В квартире Скермиша, в долбаном Дартмут-парке, – проворчала Лесли.

– Откуда знаешь?

– Оттуда. Шеф-инспектор Сивелл у себя в кабинете орет об этом так, что сквозь стену слышно, – ответила она. – Кто такой инспектор Найтингейл?

Я скосил глаза на Найтингейла, который выжидающе смотрел на меня.

– Потом расскажу, – пообещал я. – Нам тут нужна кое-какая информация, ты можешь посмотреть?

– Конечно, – сказала Лесли, – что тебя интересует?

– Отдел убийств при обыске случайно не обнаружил тут собаку?

Я услышал в трубке щелканье клавиш – Лесли просматривала нужные файлы.

– Никакая собака в отчете не упоминается, – ответила она наконец.

– Спасибо, – сказал я. – Мы очень ценим твой вклад.

– А вот за это ты сегодня угостишь меня выпивкой, – буркнула она и положила трубку.

Я сообщил Найтингейлу, что никакой собаки не было.

– Ну тогда пойдемте навестим любознательную соседку, – предложил он. Очевидно, тоже заметил лицо в окне, когда мы заходили.

У входной двери над звонками был установлен домофон. Не успел Найтингейл нажать кнопку, как раздался писк, дверь открылась, и голос в динамике домофона произнес: «Заходите, пожалуйста». Еще звонок, и вторая дверь тоже открылась. За ней обнаружилась лестница – пыльная, но в целом довольно чистая. Мы стали подниматься и тут услышали тявканье маленькой собачки. Дама, встретившая нас наверху, не закрашивала седину фиолетовой краской. Откровенно говоря, я плохо себе представляю, как выглядят волосы, выкрашенные фиолетовой краской, и почему некоторым вообще приходит в голову это делать. У нее не было ни перчаток без пальцев, ни стада кошек – но что-то в ее облике подсказывало: в недалеком будущем, возможно, появится и то и другое. Однако пока она выглядела очень стройной и подтянутой для пожилой леди и ничуть не казалась дряхлой. Звали ее миссис Ширли Пэлмарон.

Она тут же пригласила нас в гостиную с мебелью, оставшейся, наверное, аж с семидесятых, и предложила нам чаю с печеньем. Потом отправилась хлопотать на кухню, а пес, короткошерстный белый с рыжим метис терьера, вилял хвостом и без конца лаял. Похоже, никак не мог понять, кто из нас двоих страшнее, а потому вертел головой, глядя то на меня, то на Найтингейла, и не умолкал ни на секунду. В конце концов инспектор направил на него указательный палец и что-то прошептал себе под нос. Пес тут же улегся на бок и уснул.

Я глянул на Найтингейла, но тот только молча приподнял бровь.

– Тоби заснул? – спросила миссис Пэлмарон, заходя в гостиную. В руках у нее был поднос с чаем. Найтингейл тут же вскочил, помог примостить его на журнальном столике. Подождал, пока хозяйка сядет, только потом уселся обратно.

Тоби дернул лапой и заворчал во сне. Похоже, этот пес просто не способен лежать неподвижно, пока жив.

– Такой маленький, а столько шума, – проговорила миссис Пэлмарон, разливая чай.

Теперь, когда Тоби лежал относительно тихо, я огляделся вокруг. Вообще-то квартира мало походила на жилье собачницы. На камине в рамках стояли фотографии – очевидно, мистера Пэлмарона и детей, но никаких кружевных салфеток и веселенького ситца. И ни тебе шерсти на обивке дивана, ни собачьей корзины у камина. Я достал блокнот и ручку и спросил:

– Это ваш пес?

– Упаси бог, – сказала миссис Пэлмарон. – Его хозяином был несчастный мистер Скермиш, но я-то уж давненько за ним присматриваю. Славный малый, если к нему привыкнуть.

– Значит, он у вас оказался еще до гибели мистера Скермиша? – спросил Найтингейл.

– А как же, – с удовольствием сообщила миссис Пэлмарон, – видите ли, Тоби у нас скрывается от правосудия. У него тут политическое убежище.

– И в чем же он провинился? – спросил Найтингейл.

– Его разыскивают за нанесение тяжких телесных повреждений, – ответила миссис Пэлмарон. – Он укусил человека. Прямо за нос! Даже полицию вызывали.

Она глянула на Тоби. Тот во сне увлеченно гонялся за крысами.

– Так-то, дружок, – сказала она, – если б я тебя не приютила, светила бы тебе тюрьма, а потом и усыпление.

Я связался с участком в Кентиш-Тауне, они меня переключили на Хэмпстед, и там я узнал, что да, действительно, был такой вызов – перед самым Рождеством в парке Хит собака напала на человека. В отчете говорилось только, что потерпевший не стал писать заявление, но мне сообщили имя и адрес пострадавшего: Брендон Купертаун, Дауншир-хилл, Хэмпстед.

– Вы заколдовали эту собаку, – сказал я, как только мы вышли на улицу.

– Совсем немного, – ответил Найтингейл.

– Так, значит, магия существует. Получается, вы… кто?

– Маг.

– Как Гарри Поттер?

Найтингейл вздохнул.

– Нет, – проговорил он. – Не как Гарри Поттер.

– В каком смысле?

– Я, в отличие от него, не сказочный персонаж, – сказал Найтингейл.

Сев обратно в «Ягуар», мы направились на запад. Объехали по южной окраине Хит, потом свернули на север и стали подниматься на Хэмпстед. Верхняя часть его склона представляет собой лабиринт узких улочек, сплошь забитых «БМВ» и крутыми джипами. Стоимость домов исчисляется в семизначных цифрах. Если здесь и есть место тихому отчаянию, то оно, скорее всего, связано с вещами, которые нельзя купить за деньги.

Найтингейл оставил машину на парковке для жильцов, и мы принялись подниматься по Дауншир-хилл в поисках нужного дома. Им оказался один из величественных викторианских особняков, расположенных на северной стороне дороги. Очень красивый дом, в готическом стиле, с эркерами и ухоженным садом вокруг. Дом был рассчитан на двух хозяев, но, судя по отсутствию домофона, целиком принадлежал Купертаунам.

Подойдя к двери, мы услышали детский плач – монотонный писклявый вой, какой учиняет младенец, твердо вознамерившийся пореветь как следует и способный заниматься этим целый день напролет. В таком шикарном доме я ожидал увидеть няню или, по крайней мере, экономку – но женщина, открывшая нам дверь, выглядела слишком измученной, и я понял: хозяйка.

Августа Купертаун, лет тридцати или около того, была высокая, светловолосая и родом из Дании. Про свою национальность она объявила практически сразу. До появления ребенка у нее была подтянутая, спортивная фигура, но роды сделали свое дело: бедра раздались вширь, на ляжках отложился жир. Эти обстоятельства она тоже упомянула, и тоже почти сразу. Виноваты же, по ее глубокому убеждению, были англичане, не способные поддерживать в своей стране высокие стандарты сервиса, достойные уважающей себя скандинавской женщины. Не знаю, что она имела в виду – может, датские роддома все как один оборудованы спортзалами?

Для беседы с нами была выбрана проходная гостиная, она же столовая, с некрашеным деревянным полом и отделанными вагонкой стенами. Честно говоря, такое количество сосновой доски радует мой глаз исключительно в сауне. И, несмотря на все усилия хозяйки, присутствие младенца уже начало сказываться на бескомпромиссной чистоте этого дома. Под массивный дубовой сервант закатилась детская бутылочка, а на стереосистеме «Бэнг и Олафсен» валялись скомканные ползунки. Пахло прокисшим молоком и детской рвотой.

Младенец лежал в своей кроватке за четыре сотни фунтов и орал без умолку.

Над аккуратным гранитным камином, выполненным в минималистичном стиле, группами висели семейные фотографии. Брендон Купертаун был приятным мужчиной сорока с небольшим лет, с тонкими, изящными чертами лица. Как только миссис Купертаун отлучилась на минутку, я тайком сфотографировал этот портрет на мобильный.

– Я и забыл, что так можно, – шепнул Найтингейл.

– Добро пожаловать в двадцать первый век, – отозвался я и добавил: – Сэр.

Миссис Купертаун вернулась в гостиную, и инспектор вежливо встал. На этот раз я не замедлил последовать его примеру.

– Могу я узнать, кем работает ваш супруг? – поинтересовался он.

Супруг ее был телепродюсер, и довольно известный: получал премии Британской академии кино и телевидения, сотрудничал с американскими компаниями. Это объясняло возможность выложить семизначную сумму за дом. Он мог бы достичь и большего, но отсталость британского телевидения безжалостно перекрыла ему путь к высотам мирового продюсирования. Опять эти британцы в своем репертуаре – нет бы снимать передачи не только для своих сограждан или хотя бы подбирать более-менее привлекательных актеров.

Комментарии миссис Купертаун насчет закоснелости английского телевидения весьма впечатляли, однако нам пришлось перейти к инциденту с собакой.

– Это тоже в вашем духе, – сказала миссис Купертаун. – Разумеется, Брендон не стал писать заявление в полицию – он же англичанин, вот и предпочел все замять. Но тем не менее полиция должна была привлечь к ответу хозяина собаки. Животное опасно для общества, это же очевидно – оно вцепилось бедному Брендону прямо в нос.

Ребенок внезапно умолк, и мы вздохнули с облегчением – но оказалось, он прервался, только чтобы срыгнуть, после чего продолжил вопить. Я повернулся к Найтингейлу и взглядом указал на кроватку. Может, ребенка можно унять тем же заклинанием, что и Тоби? Но инспектор в ответ только нахмурился. Возможно, детей заколдовывать нельзя по этическим соображениям.

По словам миссис Купертаун, до инцидента с собакой ребенок вел себя идеально. А сейчас – ну, сейчас у него, должно быть, зубки режутся, а может, колики или отрыжка мучает. Педиатр в клинике не смог назвать причину и вообще был не очень любезен. Наверно, лучше будет подыскать частного доктора.

– Но как же пес умудрился укусить вашего мужа за нос? – спросил я.

– Что вы имеете в виду?

– Вы сказали, что собака укусила его за нос, – повторил я, – но она же очень маленькая. Как это могло произойти?

– Мой муж по глупости к ней наклонился, – сказала мисс Купертаун. – Мы пошли гулять в Хит, все втроем, и тут навстречу бежит эта собака. Мой муж наклонился ее погладить – а она цап его за нос, вот так, без предупреждения. Сначала это показалось мне забавным, но Брендон принялся кричать от боли, и тут прибежал маленький противный человечек и давай орать: «Ой, что вы делаете с моим бедным песиком, отпустите его немедленно!»

– «Маленький противный человечек» – это хозяин пса? – спросил Найтингейл.

– Да, он очень противный, и собачонка у него такая же.

– Ваш супруг, надо полагать, расстроился?

– Кто же вас, англичан, поймет? – пожала плечами миссис Купертаун. – Я побежала искать кровоостанавливающее, а когда вернулась, Брендон смеялся. Вам бы, англичанам, только смеяться надо всем без разбора. Мне пришлось самостоятельно вызывать полицию. Полиция приехала, Брендон показал свой нос, и они дружно покатились со смеху. Всем было весело, даже противной собачонке было весело.

– Только вам было не до смеха, – предположил я.

– Дело не в этом, – поджала губы миссис Купертаун. – А в том, что если собака кусает взрослого мужчину, что помешает ей укусить ребенка или, еще хуже, младенца?

– Могу я узнать, где вы были ночью во вторник? – спросил Найтингейл.

– Там же, где и в любую другую ночь, – сказала она, – здесь, рядом с сыном.

– А ваш супруг?

Августа Купертаун, блондинка, стерва, но далеко не дура, спросила в ответ:

– Почему это вас интересует?

– Неважно, – проговорил Найтингейл.

– Я думала, вы пришли из-за той собаки.

– Так и есть, – сказал инспектор, – но нам необходимо, чтобы кое-какие подробности ваш муж подтвердил лично.

– По-вашему, я все это выдумала? – спросила женщина. Теперь у нее был вид испуганного кролика – после пяти минут беседы со следователем так выглядит любой среднестатистический гражданин. А тот, кто сохраняет спокойствие дольше, либо опытный злоумышленник, либо иностранец, либо просто идиот. Все три варианта могут запросто привести за решетку, если вести себя неосторожно. Так что, если уж вам выпало пообщаться с полицейскими, мой совет – держитесь спокойно, но вид сделайте слегка виноватый, это самый надежный вариант.

– Что вы, разумеется, нет, – успокоил ее Найтингейл. – Но поскольку он потерпевший, нам необходимо получить его показания.

– Он сейчас в Лос-Анджелесе, – сказала Августа. – Вернется сегодня, очень поздно.

Найтингейл оставил ей свою визитку и заверил, что он, как и все добропорядочные полицейские, крайне серьезно относится к нападениям маленьких противных собак на людей, и этот случай он так не оставит.

– Вы что-нибудь ощутили в доме? – спросил инспектор, когда мы вышли.

– Вы имеете в виду вестигий?

– Вестигии, – поправил он. – Во множественном числе – вестигии, отпечатки. Вы почувствовали там какие-либо отпечатки?

– Честно говоря, нет, – ответил я. – Даже отпечатков не уловил.

– Без конца рыдающий младенец, измученная мать, а отца нет дома, – задумчиво проговорил инспектор. – Я уж молчу о возрасте этого самого дома. Нет, что-то там точно должно было быть.

– Она же помешана на чистоте, – сказал я. – Возможно, пылесос поглотил всю магию?

– Что-то ее поглотило, это факт, – согласился Найтингейл. – Что ж, завтра пообщаемся с ее мужем. А сейчас давайте вернемся в Ковент-Гарден и попробуем взять след там.

– Но прошло уже три дня, – возразил я. – Разве вестигии держатся так долго?

– Камень очень хорошо сохраняет их. Именно поэтому у старых зданий такая атмосфера. С другой стороны, там такой поток людей и столько своих собственных бесплотных черт, что выявить что-то новое будет непросто.

Мы дошли до «Ягуара», и тут я спросил:

– А животные способны чувствовать вестигии?

– Зависит от животного.

– Как насчет того, которое все равно уже замешано в этом деле?

– А чего это мы пьем у тебя? – поинтересовалась Лесли.

– Потому что с собаками в паб не пускают, – ответил я.

Лесли сидела на моей кровати. Она наклонилась почесать Тоби за ушами – тот заскулил от удовольствия и стал тыкаться ей лбом в коленку.

– А ты бы сказал, что это специальная охотничья собака, работает по призракам.

– Мы не охотимся на призраков, а ищем следы сверхъестественной энергетики, – уточнил я.

– Он что, правда волшебник? – спросила Лесли. – Так и сказал?

Я начинал жалеть, что рассказал ей.

– Правда. Я видел, как он колдовал и все такое.

Мы пили «Гролш» – Лесли умыкнула один ящик с общей рождественской вечеринки и припрятала в кухне под стенкой, за оторванным куском гипсокартона.

– Помнишь типа, которого мы на прошлой неделе задержали за разбойное нападение?

– Забудешь такое, как же.

Истинная правда – меня в тот раз крепко приложили о стену

– Так вот, похоже, ты тогда слишком сильно ударился головой, – сказала Лесли.

– Да нет же! – сказал я. – Все это существует на самом деле – и призраки, и магия.

– А почему же тогда я не чувствую, чтобы что-то изменилось? – спросила она.

– Потому что все это было и есть вокруг тебя, просто ты никогда не замечала. Ничего не изменилось, вот ты ничего и не чувствуешь. Прикинь? – сказал я и допил бутылку.

– А я думала, ты рационалист, – буркнула Лесли, – и веришь в научный подход.

Она протянула мне новую бутылку, я приподнял – мол, твое здоровье!

– Слушай, – стал я объяснять, – вот мой папа всю жизнь играл джаз – знаешь, да?

– Конечно, – ответила Лесли. – Помнишь, ты меня с ним даже знакомил? Он мне очень понравился.

От этих воспоминаний меня чуть не передернуло.

– А ты знаешь, что главное в джазе – это импровизация?

– Нет, – ответила она, – я думала, главное – петь про большие бабки и деревянные смокинги.

– Забавно, – усмехнулся я. – А вот я как-то раз застал папу трезвым да и спросил, как он понимает, что именно надо играть. И он сказал: «Свою». Идеальную сольную линию просто сразу чувствуешь. Надо только ее нащупать – и все, дальше она сама тебя ведет.

– Ну и к чему ты это?

– А к тому, что способности Найтингейла укладываются в мою картину мира. Это мое, моя «сольная линия».

Лесли расхохоталась.

– Так ты у нас волшебником стать решил?

– Не знаю.

– Врешь, – сказала она, – тебе хочется стать его учеником, овладеть магией и научиться летать на метле.

– Вряд ли настоящие маги летают на метлах.

– Сам-то понимаешь, что несешь? – спросила Лесли. – Ну откуда тебе знать? Вот мы тут сидим, а он, может, как раз носится где-то неподалеку.

– Ну когда у тебя есть такая машина, как «Ягуар», ты вряд ли будешь страдать фигней типа полетов на метле.

– Тоже верно, – согласилась Лесли, и мы чокнулись бутылками.

* * *

Снова ночь, снова Ковент-Гарден, снова я. На этот раз с собакой.

Плюс ко всему сегодня еще и пятница, то есть вокруг полно вдрызг пьяной молодежи, говорящей на дюжине разных языков. Тоби мне пришлось взять на руки, иначе он тут же потерялся бы в толпе. Пес был в восторге от прогулки – он то рычал на туристов, то вылизывал мне лицо, то пытался засунуть нос под мышку проходящим мимо людям.

Я предложил Лесли присоединиться ко мне в формате бесплатной переработки, но она почему-то отказалась. Переслал ей фото Брендона Купертауна, и она пообещала внести его данные в ХОЛМС. Было чуть больше одиннадцати, когда мы с Тоби добрались наконец до площади у Церкви актеров. Найтингейл поставил свой «Ягуар» максимально близко от храма, но вне зоны досягаемости эвакуатора.

Я подошел, как раз когда он выходил из машины. При нем была та же самая трость с серебряным навершием, с которой я его впервые увидел. «Интересно, – подумал я, – есть ли у этой штуки какое-то особое назначение, помимо того что она может послужить весомым и ухватистым аргументом, если возникнут трудности».

– Как планируете действовать? – поинтересовался Найтингейл.

– Вам виднее, сэр, – ответил я, – вы ведь эксперт.

– Я просмотрел справочную литературу на эту тему, – сказал он, – но безрезультатно.

– А что, об этом есть справочная литература?

– О чем только ее нет, констебль, вы себе просто не представляете.

– У нас есть два варианта, – сказал я. – Один из нас проведет пса по периметру места преступления, либо мы его отпускаем и смотрим, куда он направится.

– Думаю, оба варианта и именно в таком порядке, – решил Найтингейл.

– Хотите сказать, управляемый прогон будет результативнее?

– Нет, – ответил Найтингейл, – но если мы его отпустим с поводка, он тут же сбежит, и конец эксперименту. Оставайтесь здесь и наблюдайте.

За чем именно наблюдать, он не сказал, но что-то мне подсказывало, что я и так знаю. И точно – как только Найтингейл и Тоби скрылись за углом рынка, я услышал чье-то призывное «псст». Повернулся и увидел за одной из колонн Николаса. Он поманил меня к себе.

– Сюда, сквайр, сюда, – сипел он, – быстрее, пока он не вернулся.

Он завел меня за колонну – здесь, среди теней, его бестелесная фигура выглядела внушительней и уверенней.

– Известна ли вам природа того, в чьем обществе вы обретаетесь? – спросил он.

– Конечно, – ответил я, – вы призрак.

– Я не о себе – прошептал Николас, – а о том, другом. В славном костюме и с серебряной колотушкой.

– А, инспектор Найтингейл? Он мой начальник, – ответил я.

– Не подумайте, я не хочу вам указывать, – сказал Николас, – но если бы я выбирал себе начальника, то предпочел бы кого-то другого. С мозгами не набекрень.

– В каком смысле?

– Вот попробуйте-ка его спросить, в каком году он родился, – посоветовал Николас.

Послышался лай Тоби, и мой собеседник в тот же миг исчез.

– Вы, Николас, явно ищете себе проблем, – проворчал я.

Вернулся Найтингейл, с Тоби, но без новостей. Я не стал рассказывать ему ни о призраке, ни о том, что он про него наболтал. Почему-то мне кажется очень важным не нагружать начальство лишней информацией.

Я взял Тоби на руки, так что его придурковатая мордочка оказалась вровень с моим лицом. И сказал, стараясь не обращать внимания на запах «Мясных ломтиков в соусе»:

– Вот что, Тоби, твой хозяин умер. Я собак не люблю, а мой начальник может одним взглядом превратить тебя в пару варежек. Тебе светит билет в один конец в приют «Баттерси» и, соответственно, вечный сон. Единственный твой шанс не переселиться в небесную конуру – это напрячь все свои суперспособности и помочь нам выяснить, кто… или что убило твоего хозяина. Ты меня понимаешь?

Тоби шумно пыхтел, высунув язык. Потом коротко тявкнул.

– Вот и ладненько, – сказал я и спустил его наземь. Он тут же отбежал к колонне, чтобы задрать лапку.

– Я бы не стал превращать его в варежки, – проговорил Найтингейл.

– В самом деле?

– Он короткошерстный, так что эти варежки выглядели бы ужасно, – объяснил инспектор, – но вот шапка вышла бы неплохая.

На месте, где лежало тело Скермиша, Тоби вдруг приник носом к асфальту. Потом поднял голову, снова гавкнул и бросился бежать в сторону Кинг-стрит.

– Вот черт, – расстроился я. – Это не входило в план.

– Давайте за ним, – скомандовал Найтингейл.

Это я услышал уже на бегу. Шеф-инспекторам бегать не пристало, на это у них есть констебли. Я устремился за Тоби – а он, как и все мелкие крысоподобные собаки, мог, если хотел, лететь пулей. Прошмыгнул мимо «Теско» и понесся по Нью-роуд. Его короткие лапки мелькали, словно в плохо прорисованном мультфильме. Но я за те два года, что гонялся за пьяными идиотами на Лестер-сквер, все-таки выработал и скорость, и выносливость. На Сент-Мартинс-лейн я его почти догнал, но он успел скрыться в Сент-Мартинс-корт, а мне пришлось огибать длинный хвост голландских туристов, выходящих из театра Ноэля Кауарда.

– Полиция! – заорал я. – Дайте дорогу!

Кричать: «Хватайте собаку!» – постеснялся, я же профессионал все-таки.

Тоби пролетел мимо рыбного ресторана «Джей Сикей», мимо арабской закусочной на углу, молнией метнулся через Черинг-Кросс-роуд – одну из самых оживленных улиц Лондона. Чтобы ее перейти, надо было остановиться и посмотреть по сторонам, но Тоби, к счастью, тоже тормознулся – задрал лапу на автобусной остановке, возле билетного автомата. Он самодовольно глянул на меня. Такой вид бывает у всех маленьких собак, когда они полностью обманули ваши ожидания – например, набезобразили в палисаднике. Я посмотрел, какие автобусы здесь останавливаются. Одним из них был 24-й номер, маршрут Кэмден-Таун, Чок Фарм, Хэмпстед.

Подъехал Найтингейл, и мы вместе пересчитали камеры наблюдения. Пять из них были направлены точно на остановку, на них она просматривалась полностью. Плюс еще камеры, которые Лондонская транспортная служба вешает непосредственно в автобусах. Я отправил Лесли эсэмэску с просьбой срочно просмотреть запись камеры 24-го автобуса. Не сомневаюсь, она была в восторге, учитывая время суток.

Но отплатила тем же довольно быстро – позвонила уже в восемь утра.

Ненавижу зиму. Просыпаешься – а на улице темно.

– Ты вообще когда-нибудь спишь? – проворчал я.

– Кто рано встает, тому бог подает, – ответила она. – Помнишь, ты мне прислал фото Брендона Купертауна? Так вот, он сел в 24-й автобус на Лестер-сквер меньше чем через десять минут после убийства.

– Сивеллу уже сообщила?

– Разумеется, – ответила она. – Я тебя люблю, ценю и уважаю, но не настолько, чтобы похерить ради тебя карьеру.

– А что именно ты ему сказала?

– Что у меня появилась зацепка по свидетелю А, но вообще их за последние пару дней несколько сотен набралось.

– А он что?

– Велел проработать ее.

– По словам миссис Купертаун, ее муж должен был вернуться сегодня.

– Совсем хорошо.

– Заедешь за мной?

– Конечно, – согласилась Лесли. – А как же твой Волдеморт?

– У него есть мой номер.

Я успел принять душ и хлебнуть кофе, а потом вышел на улицу. Лесли прикатила на «Хонде Аккорд» десятилетней давности. На этой машине, судя по ее виду, частенько устраивали облавы на наркоторговцев. Тоби запрыгнул на заднее сиденье. Лесли скривилась:

– Если что, это чужая машина.

– Мне не хотелось оставлять его у себя в комнате, – сказал я, глядя, как Тоби вынюхивает что-то между сиденьями. – А это точно был Купертаун?

Лесли протянула мне пару распечатанных кадров. Угол, под которым висела камера в автобусе, позволял четко рассмотреть лица входящих пассажиров. Ошибка исключалась, это был именно он.

– А это у него что, синяки? – спросил я. На щеках и шее Купертауна были вроде какие-то пятна. Лесли не знала, но я подумал – ночь была промозглая, он мог выпить немного, вот и пошел пятнами на холоде.

По случаю субботы пробки были просто жуткие, и мы ехали через Хэмпстед целых полчаса. Увы, когда мы добрались до Дауншир-хилл, я увидел среди «БМВ» и «Рендж Роверов» знакомый обтекаемый силуэт «Ягуара». Тоби принялся тявкать.

– А он когда-нибудь спит? – спросила Лесли.

– Думаю, всю ночь работал, – сказал я.

– Ну ладно, мне он не начальник, – пожала плечами Лесли, – поэтому я намерена выполнить свою работу. Ты со мной?

Оставив Тоби в машине, мы направились к дому. Инспектор Найтингейл вышел из машины и перехватил нас у самых ворот. Я обратил внимание, что на нем снова вчерашний костюм.

– Добрый день, Питер. Констебль Мэй, – кивнул он Лесли. – Я так понимаю, ваше расследование принесло плоды?

Старшему по званию перечить нельзя, будь ты хоть сто раз королева бюста. Лесли это знала и потому рассказала Найтингейлу о записи камеры в автобусе. И о том, что благодаря собаке, работающей по призракам, мы на девяносто процентов уверены, что Брендон Купертаун если не убийца, то как минимум свидетель А.

– Вы запросили у аэропорта его полетные данные? – спросил инспектор.

Я глянул на Лесли, та пожала плечами.

– Нет, сэр, – ответил я.

– Следовательно, в момент убийства он мог еще быть в Лос-Анджелесе.

– Мы хотели спросить его самого, сэр.

Тоби внезапно начал лаять – не подтявкивать, как обычно, а именно лаять, громко и сердито. А меня на миг накрыло странное ощущение – как будто я на футбольном поле и вокруг шумит толпа болельщиков, радуясь забитому голу. Ощущение мелькнуло и исчезло.

Найтингейл вдруг резко развернулся лицом к особняку Купертаунов.

До нас донесся звон разбитого стекла, потом женский крик.

– Констебль, стойте! – крикнул Найтингейл, но Лесли уже бросилась к дому. Влетела через ворота в сад – и замерла так резко, что мы чуть не врезались в нее. На газоне перед домом что-то лежало, Лесли в ужасе смотрела туда.

– Боже милостивый, – прошептала она.

Я тоже посмотрел. В голове не укладывалось, что кто-то способен выбросить грудного ребенка из окна второго этажа. Нет, в ней метались шальные мысли, что там просто тряпка или, может, кукла. Но ни тряпкой, ни куклой это не было.

– Вызывайте «Скорую», – велел Найтингейл и бросился вверх по ступенькам. Я судорожно схватился за телефон, Лесли кинулась к лежащему ребенку, с разбегу упала на колени. Я на автомате набрал «Скорую», сообщил адрес. Лесли пыталась реанимировать младенца, вдувая ему воздух в нос и рот, как нас учили.

– Грант, сюда, – скомандовал Найтингейл. Голос его звучал спокойно, по-деловому. Я поднялся по ступенькам на крыльцо. Очевидно, он успел вышибить дверь – сорванная с петель, она лежала внутри на полу. Я прошел по ней в холл. Тут пришлось остановиться: мы никак не могли понять, откуда доносится шум.

Женщина снова закричала – без сомнения, на втором этаже. Потом послышались глухие удары, словно ковер выбивали. А затем раздался голос, явно мужской, но высокий и какой-то писклявый.

– Что, теперь голова не болит? – провизжал он.

Я не помню, как взбежал наверх. Помню, что внезапно оказался на площадке перед дверью, рядом с Найтингейлом. Увидел Августу Купертаун – она лежала вниз лицом, одна рука свешивалась вниз, в проем балюстрады. Волосы намокли от крови, из-под щеки стремительно растекалась красная лужа. Над ней стоял мужчина. В руках у него была деревянная дубинка длиной метра полтора, не меньше. Он тяжело дышал.

Найтингейл не колебался ни секунды. Выставив плечо, он ринулся вперед, намереваясь, очевидно, остановить его захватом, как в регби. Я бросился следом, готовясь заломить злоумышленнику руки, как только он окажется на полу. Но он вдруг повернулся вокруг своей оси и легко, играючи ударил Найтингейла с такой силой, что тот отлетел назад, впечатавшись спиной в балюстраду.

Я изумленно пялился на лицо преступника. Умом я понимал, что это Брендон Купертаун, но опознать его не мог, хоть тресни. Один глаз было видно, второй залеплял кусок кожи, сорванный вкруговую с носа. На месте рта была кровавая яма, полная осколков костей и зубов. Я был так потрясен, что оступился и упал. Это и спасло мне жизнь – Купертаун как раз взмахнул дубинкой, и она просвистела прямо у меня над головой.

Как только я грохнулся, этот ублюдок рванул к выходу, прямо по мне. Удар тяжелого ботинка по спине вышиб воздух из легких. Было слышно, как грохочут по лестнице его шаги. Я перевернулся, встал на колени, опираясь на руки. Под пальцами было мокро и скользко. Я только сейчас увидел широкую кровавую полосу, которая тянулась через всю площадку и лестницу.

Потом снизу раздались грохот и несколько глухих ударов.

– Надо встать, констебль, – проговорил Найтингейл.

– Что это за хрень? – спросил я. Инспектор поддерживал меня под руку. Я глянул вниз. На полу холла лежал Купертаун – или черт его знает кто. Лицом вниз, к счастью.

– Понятия не имею, – ответил инспектор. – Пожалуйста, постарайтесь не наступать на кровь.

Я спускался по возможности быстро. Кровь на ступеньках была ярко-алая, артериальная. Я представил, как она фонтаном била из развороченного лица. Я наклонился и с опаской коснулся его шеи, ища пульс. Не нашел.

– Что тут случилось? – спросил я.

– Питер, – сказал инспектор Найтингейл, – я прошу вас отойти от тела и со всей осторожностью выйти наружу. Мы и так засорили место преступления, не нужно усугублять.

Вот зачем нужны инструктаж, тренинги и бесконечная практика – чтобы, если мозг не в состоянии соображать, тело сделало все само. Любой солдат вам это подтвердит.

Я вышел наружу, на свет.

Где-то далеко уже визжали сирены.

Глава 3

Безумство

Инспектор Найтингейл велел нам с Лесли ждать в саду, а сам вновь скрылся в особняке, проверить, нет ли там кого-то еще. Своей курткой Лесли накрыла тело младенца и теперь дрожала от холода. Я принялся было снимать пиджак, чтобы отдать ей, но она остановила меня:

– Он у тебя весь в крови.

И точно, рукава по самые плечи были заляпаны кровью. Брюки испачкались еще сильнее, на коленях пропитались насквозь. Мокрая ткань липла к коже.

У Лесли вокруг губ тоже осталась кровь после попытки реанимировать младенца.

– Я знаю, – сказала она, заметив мой взгляд. – До сих пор чувствую этот вкус.

Нас обоих трясло. Мне хотелось заорать, но я понимал, что ради Лесли должен быть сильным. И старался абстрагироваться, но кровавое месиво, оставшееся от лица Брендона Купертауна, все равно стояло перед глазами.

– Эй, – сказала Лесли, – давай, соберись.

Вид у нее был озабоченный, а когда я вдруг захихикал, она еще больше встревожилась. Но сдержаться я не мог.

– Питер?

– Прости, – выдохнул я. – Вот ты стараешься крепиться из-за меня – а я из-за тебя! Понимаешь? Так мы и сдюжим!

Я наконец успокоился, и Лесли едва заметно улыбнулась.

– Ладно, – сказала она, – если ты не будешь психовать, то и я не буду.

Она взяла мою ладонь, ободряюще сжала.

– Я не понял, они что, пешком сюда из Хэмпстеда идут? – возмутился я.

Первой приехала «Скорая», санитары бегом вбежали в сад и минут двадцать тщетно пытались вернуть ребенка к жизни. Они всегда пытаются реанимировать детей, невзирая на то, как сильно портят при этом картину улик. Повлиять на них нельзя, можно только смириться.

Не успели медики приступить к работе, как подъехал полный фургон полицейских. Они бестолково топились вокруг, а сержант подошел к нам, подозрительно поглядывая. Мы были в штатском, к тому же вымазаны в крови, вот он и принял нас за обывателей, которые могут оказаться подозреваемыми.

– Вы в порядке? – спросил он.

На такой идиотский вопрос я даже и не знал, что ответить.

Сержант покосился на врачей «Скорой», все еще возившихся с младенцем.

– Можете сообщить, что здесь произошло? – спросил он.

– Тяжкое преступление, – ответил Найтингейл, выходя из дома. – Вы, – обратился он к первому попавшемуся констеблю, – возьмите напарника и отправляйтесь на задний двор. Проследите, чтобы там никто не попытался войти или выйти.

Констебль вместе с напарником бросились исполнять. Сержант вроде хотел спросить у Найтингейла удостоверение, но тот не дал ему такой возможности.

– Перекройте улицу на десять ярдов в обе стороны от дома, – распорядился он. – С минуты на минуту здесь будут журналисты, проверьте, хватит ли у вас людей, чтобы не пустить их сюда.

Сержант не стал отдавать честь, у нас в лондонской полиции это не принято. Но развернулся он как на плацу, только что каблуками не щелкнул, и тоже отправился исполнять приказ. Взгляд Найтингейла упал на нас, все еще дрожащих от холода. Ободряюще кивнув нам, инспектор обернулся к одному из констеблей и принялся коротко, отрывисто давать указания.

Вскоре откуда-то появились пледы, для нас нашлись места в фургоне, в руках словно сами собой появились чашки с чаем и пара блюдец – по три кусочка сахара на каждом. Мы молча пили чай и ждали дальнейших неприятностей.

Инспектор Сивелл добрался сюда меньше чем через сорок минут. Учитывая субботние пробки, это означало, что он всю дорогу, от самой Белгравии, гнал с мигалками и сиреной. Открыв дверцу фургона, он хмуро глянул на нас.

– Вы в порядке?

Мы синхронно кивнули.

– Сидите тут, черт побери, и никуда не высовывайтесь, – распорядился он.

Ага, держите карман шире. Когда расследование крупного дела набирает обороты, по увлекательности это примерно как «Большой брат» [8], только с меньшим количеством сцен секса и насилия. Не гениальная дедукция помогает обезвредить преступника. Нет, это обычно заслуга какого-нибудь бедолаги, который, например, целую неделю где-нибудь в Хакни искал магазины, где продаются кроссовки определенной марки, а потом шерстил видеозаписи камер каждого из них. А хороший следователь – это тот, который знает наверняка, что его команда докопалась до всего, все проверила и зафиксировала. Не в последнюю очередь для того, чтобы ни один нечистоплотный судья не смог при помощи денег найти лазейку в деле и оправдать виновного.

Сивелл был одним из лучших следователей. Поэтому нас первым делом поочередно сопроводили в палатку, которую криминалисты поставили у передних ворот. Там, сняв с себя все, кроме белья, и распрощавшись со своей одеждой, мы облачились в весьма изящные защитные комбинезоны. Глядя, как мой любимый пиджак упаковывают в пакет для вещдоков, я впервые задумался: а возвращают ли улики такого рода их владельцам? И если да, отдают ли перед этим в химчистку?

Потом с наших лиц и рук осторожно сняли тампонами образцы крови. И только после этого сподобились выдать влажные салфетки, чтобы мы могли наконец вытереться как следует.

Закончив, мы вернулись в фургон, где нас ждал обед. Он состоял из покупных бутербродов – впрочем, хороших и дорогих, поскольку дело происходило в Хэмпстеде. Я внезапно понял, что очень проголодался, и как раз думал попросить добавки, когда к нам снова заявился инспектор Сивелл. Фургон качнулся и слегка просел, а мы с Лесли рефлекторно вжались в спинки сидений.

– Ну что, как вы? – спросил он.

Мы дружно заверили его, что все замечательно, мы в полном порядке и рвемся в бой.

– Брехня, – заключил он. – Однако вполне убедительная. Через пару минут мы с вами отправимся в Хэмпстедский участок, где одна милая дама из Скотленд-Ярда по очереди выслушает ваши показания. И поскольку мой главный принцип – абсолютная достоверность, хочу сразу предупредить: чтобы ни в одном протоколе никакой хренотени про ваше гребаное вуду, колдовство и прочие секретные материалы. Я понятно объясняю?

Мы дружно заявили, что да, он очень доходчиво обрисовал свою точку зрения.

– Чтобы все знали: нормальная полиция взялась разгребать это дерьмо, нормальная полиция и закончит.

С этими словами он вылез из фургона. Тот снова жалобно скрипнул подвеской.

– Это нам сейчас приказали врать старшему по званию? – уточнил я.

– Угу, – кивнула Лесли.

– Я чисто так, на всякий случай спрашиваю.

И вот мы полдня лжесвидетельствовали, каждый в отдельной комнате. При этом постарались, чтобы в общих чертах наши показания совпадали, но во многих мелочах различались – для достоверности. Мы, полицейские, очень хорошо знаем, как это делается.

Закончив врать, мы позаимствовали в общежитии участка кое-какие шмотки, переоделись и поехали обратно в Дауншир-хилл. Тяжкое преступление всегда вызывает большой переполох, особенно в таком районе, как Хэмпстед. Журналистов было море – в основном потому, что половина из них могла пешком дойти до места происшествия.

Приехав, мы выпустили из «Хонды» подозрительно тихого Тоби. Потом еще час отмывали заднее сиденье. А затем поехали к себе, в Черинг-кросс. С опущенными стеклами. Но ругать Тоби было нельзя: мы сами оставили его в машине на целый день. Мы заехали в «Макдоналдс» и купили ему «Хеппи Мил», так что пес, надеюсь, простил нас.

Потом мы пошли ко мне и допили «Гролш». Лесли скинула одежду и залезла ко мне в кровать. Я лег сзади и обнял ее. Лесли вздохнула и уютно прижалась ко мне, тактично «не заметив» моей эрекции. Тоби свернулся у нас в ногах – точнее, улегся на них как на подушку. Вот так мы все втроем и заснули.

Когда я проснулся, Лесли уже ушла, а у меня звонил телефон. Я поднял трубку и услышал голос Найтингейла.

– Вы готовы вернуться к работе? – спросил инспектор.

Я сказал «да».

Вернуться к работе. Снова посетить гриль-бар имени Иэна Веста, где мы с инспектором Найтингейлом были записаны на ознакомительную программу по осмотру жутких ран Брендона Купертауна. Меня представили Абдулу Хак Валиду – подвижному энергичному человеку лет пятидесяти с легким шотландским акцентом.

– Доктор Валид занимается особыми случаями, – сообщил Найтингейл.

– Моя специальность – криптопатология, – добавил доктор Валид.

– Салям, – сказал я.

– Al salam alaikum, – отозвался он, пожав мне руку.

Я очень надеялся, что сейчас-то уж точно будет дистанционная смотровая. Но, увы, Найтингейл не желал довольствоваться трансляцией вскрытия. Поэтому мы снова надели фартуки, защитные экраны для глаз, респираторы и вошли в операционную. Обнаженное тело Брендона Купертауна – или того, кого мы за него принимали, – лежало на столе. Доктор Валид уже вскрыл грудную клетку, сделав стандартный Y-образный разрез. И успел даже зашить снова, порывшись там предварительно в поисках того, что обычно ищут патологоанатомы. Личность погибшего мы подтвердили, сверившись с биометрическими данными в его паспорте.

– Если рассматривать все, что ниже шеи, – начал доктор Валид, – можно утверждать, что это физически здоровый мужчина лет сорока пяти – пятидесяти. Наш же интерес вызывает его лицо.

Точнее, то, что от него осталось. При помощи зажимов доктор Валид растянул и закрепил оторванные лоскутья кожи, отчего лицо Купертауна приобрело жутковатое сходство с огромной красно-розовой маргариткой.

– Начнем с черепа.

Взяв в руки указку, доктор Валид подошел и слегка склонился над телом. Найтингейл сделал то же самое, но я предпочел смотреть из-за его плеча.

– Как видите, имеет место обширное повреждение лицевых костей. Верхняя и нижняя челюсть, скуловые кости практически стерты в порошок, а зубы, которые обычно сохраняются целыми при тяжелых травмах, раздроблены на мелкие осколки.

– Сильный удар тяжелым предметом? – предположил Найтингейл.

– Да, такова была бы моя основная версия, – сказал доктор Валид, – если бы не это.

Он приподнял пинцетом один из лоскутков кожи – со щеки, насколько я мог судить, – и оттянул в сторону. Его длины хватило, чтобы прикрыть череп по всей ширине и еще ухо с противоположной стороны.

– Кожа лица растянута гораздо сильнее, чем ей положено по природе. Мышечная ткань почти отсутствует, что также свидетельствует об односторонней атрофии. Судя по линиям разрыва, можно утверждать, что что-то заставило его лицо вытянуться в районе между носом и подбородком, растянуло кожу и мышцы, раздробило кости и зафиксировало все в таком положении. Затем фактор, который это все удерживал, исчез, кости и мягкие ткани потеряли опору, и, как следствие, лицо фактически распалось на части.

– Вы полагаете, диссимуло? – спросил Найтингейл.

– Да, либо какая-то сходная практика, – кивнул доктор Валид.

Для меня Найтингейл пояснил, что диссимуло – это заклинание, с помощью которого можно менять внешность. Само слово «заклинание» не прозвучало, но подразумевалось.

– К сожалению, – прокомментировал доктор Валид, – это фактически смещает мышцы и кожу в неестественное положение, что может привести к необратимым повреждениям.

– Эта техника никогда не была особенно популярной, – сказал Найтингейл.

– Что вполне понятно, – добавил доктор Валид, указывая на то, что осталось от лица Купертауна.

– А есть признаки того, что он занимался магией? – спросил Найтингейл.

Доктор Валид достал закрытый стальной контейнер.

– Я предвидел этот вопрос, – сказал он, – и успел подготовиться.

Он поднял крышку контейнера, в котором обнаружился человеческий мозг. Я, конечно, не специалист, но мне показалось, что здоровый мозг не может так выглядеть: сморщенный, весь в пятнах, он как будто долго пролежал на солнце и совсем ссохся.

– Как можно заметить, – проговорил доктор Валид, – имеет место обширная атрофия коры головного мозга. Также есть симптомы внутричерепного кровоизлияния. Такое состояние мозга можно было бы связать с какими-то дегенеративными изменениями, если бы нам с инспектором не была известна его истинная причина.

Он сделал в мозге продольный разрез, чтобы показать нам его изнутри. На срезе мозг напоминал кочан цветной капусты, пораженный каким-то заболеванием.

– Вот так, – сказал доктор, – выглядит мозг, на который воздействовала магия.

– Магия так действует на мозг? – переспросил я. – Тогда неудивительно, что никто больше не пользуется ею.

– Так бывает, если не рассчитать свои возможности, – пояснил Найтингейл. – В его доме не обнаружено никаких следов практики. Ни книг, ни какого-либо инвентаря и ни одного вестигия.

– А возможно ли, чтобы кто-либо похитил у него магию? Высосал ее из мозга? – спросил я.

– Крайне маловероятно, – ответил Найтингейл. – Похитить чужую магию практически невозможно.

– Разве что в момент смерти, – добавил доктор Валид.

– Нет, гораздо больше шансов, что наш мистер Купертаун сам над собой такое сотворил, – сказал Найтингейл.

– В таком случае можно утверждать, что во время нападения маски на нем не было? – предположил я.

– Вероятнее всего, – кивнул инспектор.

– Значит, его лицо лопнуло во вторник, – принялся я развивать свою мысль. – Это объясняет пятна, которые мы видели на записи камеры в автобусе. Затем он летит в Америку, проводит там три дня и возвращается обратно. И все это – с практически разрушенным лицом?

Доктор Валид, помолчав, ответил:

– Да, это вполне возможно, учитывая характер повреждений и признаки начавшегося восстановления тканей вокруг осколков костей.

– Должно быть, он испытывал адскую боль, – сказал я.

– А вот это как раз не обязательно, – возразил Найтингейл. – Диссимуло не дает чувствовать боль, и это одна из главных его опасностей. Маг, использующий диссимуло, может вообще не знать, что наносит себе повреждения.

– Но до этого его лицо выглядело нормально только потому, что держалось на магии? – спросил я.

Доктор Валид посмотрел на Найтингейла.

– Да, – подтвердил тот.

– А что происходит с этими чарами, когда человек засыпает?

– Скорее всего, они разрушаются, – ответил инспектор.

– Но при таких жутких повреждениях лицо просто-напросто распадется на части, если чары перестанут действовать, так ведь? Тогда Купертаун должен был поддерживать их все время, пока был в Америке, – сказал я. – Получается, он не спал четыре дня?

– Вряд ли такое возможно.

– А могут чары работать по принципу программного обеспечения? – спросил я.

Найтингейл непонимающе поглядел на меня. Доктор Валид решил его выручить.

– То есть как? – спросил он.

– Можно ли заставить чей-либо разум, находящийся в бессознательном состоянии, удерживать чары? – спросил я. – Чтобы они продолжали действовать, пока человек спит.

– Теоретически это возможно, но даже если отбросить этику, я, например, не смог бы. И думаю, никто из магов-людей не смог бы.

Приехали. Магов-людей, значит. Найтингейл и доктор Валид молча смотрели на меня, и я понял: они давно свыклись с таким положением вещей и ждут от меня того же.

– Помните, я спрашивал про призраков, вампиров и оборотней, а вы сказали, что я еще толком никого не перечислил? Скажите, это была не шутка?

– Боюсь, что нет, – покачал головой Найтингейл. – Мне жаль.

– Вот ведь дрянь, – вздохнул я.

Доктор Валид улыбнулся.

– Ну прямо мои слова тридцать лет назад, – сообщил он.

– Значит, то, что погубило несчастного мистера Купертауна, возможно, имело нечеловеческую природу?

– Я не могу поручиться, – сказал доктор Валид, – но сделал бы ставку именно на это.

Потом мы с инспектором Найтингейлом поступили как все нормальные копы, когда у них выдается передышка среди дня: отправились на поиски ближайшего паба. Прямо за углом был дорогущий «Маркиз Квинсбери», под дождем, впрочем, довольно унылый. Найтингейл купил мне пива, и мы сели в уголке под плакатом в викторианском стиле, изображавшим боксерский поединок без перчаток.

– А как становятся магами? – поинтересовался я.

– Совсем иначе, нежели поступают на службу в Скотленд-Ярд, – покачал головой инспектор.

– Ну надо же, – сказал я. – А все-таки как?

– Сначала надо стать учеником, – ответил он. – Это означает преданность искусству, наставнику и отечеству.

– Должен ли я называть вас шифу [9]?

Найтингейл улыбнулся.

– Нет, – сказал он, – меня нужно называть мастером.

– Мастером?

– Да, такова традиция.

Я попробовал про себя – хоть тресни, получалось «маса».

– Может, можно инспектором?

– С чего вы решили, что я предлагаю вам должность?

Я глотнул пива, чтобы не отвечать. Найтингейл снова улыбнулся и тоже пригубил из своей кружки.

– Как только вы перейдете этот Рубикон, пути назад уже не будет, – сказал он. – И да, можете звать меня инспектором.

– У меня на глазах человек убил свою жену и ребенка, – сказал я. – Если существует разумное объяснение этому поступку, я хочу его знать. Если есть хоть малейшая вероятность, что он не сознавал, что творит, – я должен выяснить, так ли это. Потому что тогда, возможно, мы сможем предотвратить подобное в будущем.

– Не лучший повод, чтобы выбрать такую работу, – сказал Найтингейл.

– А разве для такой работы можно придумать хороший повод? – спросил я. – Я хочу служить, сэр, потому что просто обязан все об этом знать.

Найтингейл отсалютовал мне кружкой.

– Уже лучше.

– А теперь что будем делать? – спросил я.

– Ничего, – ответил Найтингейл, – сегодня воскресенье. Но завтра с утра мы отправимся на встречу с комиссаром.

– Отлично! – обрадовался я.

– Не торопитесь радоваться, – сказал Найтингейл. – Только он уполномочен принять окончательное решение.

Новый Скотленд-Ярд когда-то был обычным офисным зданием, столичная полиция занимает его с 1960 года. С тех пор в кабинетах старшего руководства несколько раз делали ремонт. Последний раз это было где-то в девяностых. С точки зрения дизайна муниципальных учреждений это самый бездарный период после семидесятых. Наверно, поэтому приемная комиссара представляла собой унылое пустоватое помещение с отделкой ламинированной фанерой. Мебель была представлена цельными пластиковыми стульями. Чтобы добить посетителей «расслабляющей обстановкой», со стен на них взирали портреты шести предыдущих комиссаров. Сэр Роберт Марк (1972–1977) глядел особенно неодобрительно. Сомневался, видимо, что я внесу значительный вклад в общее дело.

– Еще не поздно отказаться от принятого решения, – сообщил Найтингейл.

Да нет, было уже поздно – а вот мне как раз захотелось, чтобы не было. Вообще, если констебль попал в кабинет комиссара, он либо совершил подвиг храбрости, либо сделал очень большую глупость. И теперь я сидел и думал, который из двух вариантов мой.

Ждать нам пришлось всего минут десять, а потом секретарша комиссара пригласила нас в кабинет. Он был очень просторный, но такой же безвкусный и унылый, как остальная часть здания. Разве только стены были отделаны панелями из искусственного дерева цветом «под дуб». На одной стене висел портрет королевы, на другой – сэра Чарльза Рована, первого комиссара. Я худо-бедно изобразил парадную стойку «смирно» и чуть не покачнулся, когда комиссар протянул мне руку.

– Констебль Грант, – кивнул он. – Ваш отец – Ричард Грант, не так ли? У меня есть кое-какие его записи той поры, когда он играл с Табби Хейзом [10]. На виниле, разумеется.

Не дожидаясь моего ответа, комиссар пожал руку Найтингейлу и жестом пригласил нас сесть. Это был еще один северянин, чей путь к высокому посту оказался труден и извилист. В Северной Ирландии он отбыл повинность, обязательную, похоже, для всех будущих комиссаров лондонской полиции. Ибо считается, что борьба с религиозным экстремизмом очень закаляет характер. Комиссар с честью носил свой мундир и слыл среди подчиненных не совсем идиотом, что выгодно отличало его от многих предшественников.

– Дело приняло неожиданный оборот, инспектор, – сообщил комиссар. – Есть те, кто сочтет этот шаг неоправданным.

– Комиссар, – осторожно возразил Найтингейл, – я уверен, что обстоятельства требуют изменить условия соглашения.

– Когда меня вводили в курс относительно задач вашего отдела, то заверили, что он по большей части занимается остаточными явлениями, что… «магия» угасает и не несет серьезной угрозы общественному порядку. Я четко помню, что в Министерстве внутренних дел муссировалось слово «истощается». Еще я часто слышал, что магия «вытесняется наукой и техникой».

Слово «магия» давалось комиссару с видимым трудом, но он себя пересиливал.

– Сэр, в министерстве никогда по-настоящему не понимали, что наука и магия друг другу не противоречат. Основатель нашего сообщества в свое время сделал достаточно, чтобы это доказать. И я считаю, что сейчас налицо медленное, но неуклонное повышение магической активности.

– То есть магия восстанавливается? – спросил комиссар.

– Да, начиная с середины шестидесятых, – ответил Найтингейл.

– С шестидесятых, – повторил комиссар. – И почему я не удивлен? Это чертовски несвоевременно и неудобно. Есть догадки, почему она набирает силу?

– Нет, сэр, – ответил Найтингейл. – Но ведь нет и единого мнения насчет причины, по которой она однажды угасла.

– Я слышал, в связи с этим упоминали Эттерсберг, – проговорил комиссар.

Найтингейл поморщился, как от резкой боли.

– Эттерсберг, несомненно, сильно повлиял на этот процесс.

Комиссар вдохнул, надул щеки. Шумно выдохнул.

– Убийства в Ковент-Гардене и в Хэмпстеде связаны между собой? – спросил он.

– Да, сэр.

– И вы считаете, ситуация может измениться к худшему?

– Да, сэр.

– Настолько, что это оправдывает нарушение соглашения?

– Подготовка ученика занимает десять лет, сэр, – сказал Найтингейл. – Будет лучше, если останется второй человек, если вдруг со мной что-то произойдет.

Комиссар невесело усмехнулся.

– А он знает, на что подписывается?

– А разве кто-то знает, поступая на службу в полицию?

– Ну хорошо, – сказал комиссар. – Встань, сынок.

Мы встали. Найтингейл велел мне поднять руку и зачитал слова:

– Клянись же, Питер Грант из Кентиш-Тауна, хранить преданность нашей королеве и всем ее наследникам. Клянись верой и правдой служить своему мастеру, пока длится твое ученичество. Клянись почитать всех хранителей и облачение, принятое в сообществе. Чтобы соблюсти тайну сего сообщества, клянись молчать о нем за его пределами. Исполняй же все обеты с честью и достоинством и никогда не нарушай этой клятвы. И да поможет тебе в этом Господь Бог, королева и сила, которая движет вселенной.

И я поклялся, чуть не запнувшись на слове «облачение».

– Да поможет тебе Господь, – повторил комиссар.

Найтингейл сообщил, что, став его учеником, я должен переехать к нему в штаб-квартиру на Рассел-сквер. Назвал адрес, а потом подбросил меня до Черинг-Кросса.

Лесли помогала мне собирать вещи.

– Ты же сейчас должна быть в Белгравии, разве нет? – спросил я. – Как же твоя срочная работа в отделе убийств?

– Мне дали выходной, – ответила Лесли. – Посочувствовали, потом велели не попадаться журналистам, потом вообще отпустили.

Это как раз было понятно. Убийство семьи кого-то богатого и знаменитого наверняка голубая мечта редактора любой газеты. Газетчики соберут все самые жуткие подробности, но на этом не остановятся. Будут дальше нагнетать: что трагическая гибель семейства Купертаунов может поведать о состоянии нашего общества, да как эта трагедия связана с современной культурой / гуманизмом / уровнем политкорректности / ситуацией в Палестине, ненужное вычеркнуть. Если что и скрасит эту историю, то только присутствие симпатичной блондинки-констебля, которую совсем одну отправили на это опасное задание. Вопросов будет море, а ответы – да кому они нужны?

– А в Лос-Анджелес кто поедет? – спросил я. Кого-то же должны послать, чтобы проследить схему перемещений Брендона Купертауна в Штатах.

– Пара каких-то сержантов, – ответила Лесли. – Я их не знаю, я ведь всего ничего успела тут проработать, когда ты втравил меня в это дело.

– Ничего, ты вроде у Сивелла в любимчиках, – сказал я. – Он не будет к тебе придираться.

– Все равно за тобой должок, – пробурчала она, быстрыми, энергичными движениями сворачивая мое полотенце в компактный валик.

– И чего же ты хочешь? – спросил я.

Лесли спросила, могу ли я отпроситься на вечер. Я сказал, что попробую.

– Я не хочу торчать здесь, – сказала она, – хочу пойти куда-нибудь.

– Куда именно? – спросил я, глядя, как она разворачивает полотенце и складывает снова, на этот раз треугольником.

– Куда угодно, только не в паб, – ответила Лесли, протягивая мне полотенце. Я кое-как упихал его в рюкзак – правда, пришлось развернуть.

– Может, в кино? – предложил я.

– А давай. Но только на комедию.

Рассел-сквер находится в километре от Ковент-Гардена, по другую сторону от Британского музея. По словам Найтингейла, в начале прошлого века это место было культурным центром, оплотом литературы и философии. У меня же оно ассоциируется исключительно с ужастиком про каннибалов, живущих в метро.

Мне надо было на южную сторону площади. Там сохранился ряд старых георгианских особняков, каждый высотой в пять этажей, считая мансарды. За красивыми коваными оградами виднелись крутые ступеньки, ведущие в цокольные этажи. Нужный мне дом отличался гораздо более шикарной лестницей, которая вела к двойным дверям красного дерева с латунными ручками. Над дверями были высечены слова: SCIENTIA POTESTAS EST [11].

Я ничего не понял. «Снятие протестов»? Или, может, «специи для теста»? Или «селекция патиссонов»? Неужели я ненароком попал в подпольную контору, занимающуюся незаконными генетическими экспериментами над растениями?

Сгрузив рюкзак и оба чемодана на площадку перед дверью, я нажал на кнопку звонка. Однако звука не услышал – очевидно, его заглушили толстые двери. Через миг они распахнулись, словно сами собой. Наверно, из-за уличного шума, но я совершенно не услышал ни щелчка, ни какого-либо другого звука. Тоби, заскулив, прижался к моим ногам.

– Это совсем не страшно, – пробормотал я. – Ни капельки.

С этими словами я перешагнул порог, таща за собой чемоданы.

За дверью обнаружился вестибюль с полом из мозаичной плитки в романском стиле. В вестибюле была кабина со стенами из стекла и дерева. Она ничем не напоминала билетную кассу, но при виде нее как-то сразу становилось понятно, что есть прихожая и есть остальная часть дома. И чтобы пройти дальше, надо получить разрешение. «Это что угодно, – подумал я, – только не личный особняк Найтингейла».

Дальше, за кабиной, между двух неоклассических колонн, стояла мраморная статуя человека в академической мантии и бриджах. В одной руке он держал некий увесистый том, а в другой – секстант. На его квадратном лице застыла неукротимая жажда знаний. Я понял, кто это, еще до того, как прочел табличку, гласившую:

Природа жизни и ее закон

сокрыты были во мгле,

Но Бог сказал: «Да будет Ньютон»,

и свет настал на земле .

Возле статуи меня ждал Найтингейл.

– Добро пожаловать в Безумство, официальную штаб-квартиру английской магии начиная с 1775 года, – сказал он.

– А Исаак Ньютон – ваш святой-покровитель?

Найтингейл усмехнулся.

– Он основал наше сообщество, и он же первый систематизировал практическую магию.

– А нам в школе говорили, что это человек, который создал современную науку.

– Он успел и то и другое, – пояснил Найтингейл. – Такова природа истинного гения.

Открыв дверь, он провел меня в прямоугольный атриум, занимавший центральную часть здания. Над моей головой в два ряда располагались балконы, а вместо крыши был огромный стеклянно-металлический купол в викторианском стиле. Когти Тоби зацокали по полированному мраморному полу кремового цвета. Царила полная тишина, и, несмотря на идеальную чистоту и порядок, я ясно ощущал некое запустение.

– Там большая столовая – мы ею больше не пользуемся, дальше комната для отдыха и курительная. Их мы тоже уже не используем, – говорил Найтингейл, поочередно указывая на двери в стене атриума. – А там, – он показал на двери на другой стороне, – общая библиотека и лекторий. Внизу кухни, кладовые и винный погреб. Черная лестница – там, впереди. За задней дверью каретный сарай и конюшни.

– А сколько человек здесь живет? – спросил я.

– Только мы двое. И еще Молли.

Тоби внезапно припал к полу у моих ног и зарычал – громко, угрожающе, как истинный охотник, завидевший крысу в кухне. Я поднял глаза и увидел, что к нам, словно скользя над зеркально-гладким мрамором, приближается женщина. Тонкая, стройная, она была одета как горничная времен короля Эдуарда: в длинную черную юбку и белую рубашку, поверх которой был повязан крахмальный передник. Но лицо ее, длинное, костистое, с черными миндалевидными глазами, почему-то диссонировало с костюмом. Волосы под чепцом тоже не были стянуты, как полагается, в узел, а струились черным водопадом до самой талии. При виде этой женщины по коже у меня побежали мурашки, и не только оттого, что я пересмотрел в свое время японских ужастиков.

– Это Молли, – сказал Найтингейл. – Она нам помогает.

– В чем помогает?

– Во всем, что требует ее помощи, – пояснил инспектор.

Опустив глаза, Молли присела в неловком, едва заметном поклоне – видимо, это был реверанс. Тоби снова заворчал, и Молли вдруг огрызнулась в ответ, вздернув верхнюю губу и обнажив неприятно острые зубы.

– Молли, – строго одернул ее Найтингейл.

Застенчиво прикрыв рот ладонью, Молли развернулась и заскользила прочь, в ту же сторону, откуда явилась. Тоби коротко и самодовольно рыкнул ей вслед, чтобы хоть самому себе казаться храбрецом.

– А она… – начал было я.

– Незаменима, – безапелляционно заявил Найтингейл.

Перед тем как подняться наверх, мы подошли к нише в северной стене. Там, на постаменте, словно статуя домашнего бога, стоял закрытый музейный стеллаж. Внутри лежала книга в кожаном переплете, раскрытая на титульной странице. Слегка наклонившись, я прочел: Philosophiae Naturalis Principia Artes Magicis, Authore: I. S. Newton.

– Стало быть, не удовлетворившись запуском мировой научной революции, наш приятель Исаак решил изобрести магию? – спросил я.

– Не совсем, – поправил меня Найтингейл. – Он не изобрел магию, а лишь систематизировал ее основные принципы, как-то ее упорядочил.

– Итак, магия и наука, – резюмировал я. – Может, это еще не все?

– Да, еще он провел реформу Монетного двора и спас страну от банкротства.

Главных лестниц здесь, видимо, было две. Поднимаясь по восточной, мы добрались до одного из украшенных колоннами балконов. Здесь было много деревянных панелей и мебели, скрытой чехлами от пыли. Еще два пролета – и мы вышли в коридор на третьем этаже, с длинным рядом тяжелых дубовых дверей. Найтингейл открыл одну из них, похоже наугад, и жестом пригласил меня войти.

– Ваша комната, – сказал он.

Она была вдвое больше той, что я занимал в общаге, очень гармоничная и с высоким потолком. В одном углу стояла латунная двуспальная кровать, в другом – огромный платяной шкаф, как в «Хрониках Нарнии». Между ними был письменный стол, и свет равномерно падал на него из двух подъемных окон. Две стены полностью скрывались под книжными полками. Почти пустыми, если не считать нескольких книг. При ближайшем рассмотрении это оказалось полное собрание Encyclopaedia Britannica 1913 года, первое издание «О дивного нового мира» в потертом переплете, а также Библия.

Газовый камин, отделанный зеленой плиткой, был явно переделан из камина настоящего. Абажур настольной лампы был расписан под японскую гравюру, а рядом с лампой стоял дисковый телефон. Лет ему было, наверно, больше, чем моему папе. Пахло пылью и полиролью, которой, видимо, недавно натирали мебель. Было похоже, что эта комната тоже полвека спала под покровом пылезащитных чехлов и лишь недавно пробудилась.

– Спускайтесь вниз, когда будете готовы, – сказал Найтингейл. – И постарайтесь выглядеть презентабельно.

Я знал зачем – и нарочно медлил, пытаясь распаковывать вещи как можно дольше. Но их, к сожалению, было не так много.

Честно говоря, не наше это дело – встречать в аэропорту убитых горем родителей жертвы. Помимо того, что официально это дело ведет Вестминстерский отдел, эти люди вряд ли могут сообщить что-то важное по поводу убийства. Грубо, но правда: у следователей обычно есть дела поважнее, чем неумело утешать скорбящих родных жертвы. Для этого есть Служба психологической поддержки родственников. Но у Найтингейла был другой подход, вследствие чего мы теперь стояли в зале прилета Хитроу и ждали мистера и миссис Фишер, они уже прилетели и как раз проходили таможенный контроль. Я держал табличку с именами.

Я представлял их совсем другими. А оказалось, что папа Фишер – лысеющий коротышка, а мама – толстушка с волосами неопределенного цвета. Найтингейл представился на непонятном языке, видимо датском, и попросил меня отнести багаж в «Ягуар», что я с облегчением и проделал.

Спросите любого офицера полиции, что самое тяжелое в его работе, и он ответит, что это момент, когда сообщаешь родным жертвы страшную новость. Но это неправда. Самое тяжелое – находиться рядом с теми, кому ты эту новость только что сообщил, и смотреть, как на твоих глазах рушится их жизнь.

Кто-то скажет, что их такие вещи не волнуют – так вот, не верьте.

Фишеры наверняка выбирали отель поближе к дому дочери. Это было кирпичное здание на Хэверсток-хилл, нечто среднее между тюремным корпусом и автозаправочной станцией. В его обшарпанном вестибюле, где бестолково толпились люди, было неуютно, как на бирже труда. Найтингейлу, судя по всему, тоже не слишком понравилось тут, и я даже стал опасаться, что он готов предложить Фишерам остановиться в Безумстве.

Но он только вздохнул и велел мне сложить багаж возле стойки ресепшен.

– Дальше я сам разберусь, – сказал он и отправил меня домой. Я попрощался с Фишерами и исчез из их жизни со всей возможной поспешностью.

* * *

После всего этого мне уже не хотелось никуда идти. Но Лесли чуть не силой заставила меня.

– Нельзя сидеть и киснуть «потому что все плохо», – сказала она. – Давай-давай, ты же обещал, помнишь?

Спорить я не стал. И потом, в Вест-Энде всегда есть куда сходить в кино, этим он и хорош. Сначала мы зашли в кинотеатр «Принц Чарльз», но в нижнем зале там показывали «Двенадцать обезьян», а в верхнем шла дилогия Куросавы. Поэтому мы прошли немного дальше, до Лестер-сквер, в «Вояж». Это карликовая, так сказать, версия мультиплекса с восемью экранами, из которых по крайней мере два уж точно больше стандартного плазменного телевизора. Обычно мне нравится, когда в фильмах есть чуть-чуть лишнего насилия. Но сегодня я позволил Лесли убедить меня, что популярная романтическая комедия «Лимонный щербет» с Элисон Тайк и Денисом Картером обязательно поднимет нам настроение. Наверное, так бы и было, если б нам удалось ее посмотреть.

Большую часть фойе по всей его ширине занимал ряд киосков. Там было восемь платежных терминалов с кассами, воткнутых между ларьков с попкорном и хот-догами и щитов с рекламой детских сувениров с картонными фигурками из свежих блокбастеров. Над каждым терминалом висел широкий LCD-дисплей, по которому транслировались расписание фильмов, ограничение по возрасту и время, которое осталось до ближайшего сеанса. Через равные промежутки времени начинался какой-нибудь трейлер либо реклама сомнительных наггетсов или же просто появлялась надпись, гласившая, что в сети кинотеатров «Вояж» нас ожидает прекрасный отдых. Тем вечером из восьми терминалов работал только один, и туда выстроилась очередь человек в пятнадцать. Мы встали за хорошо одетой женщиной среднего возраста. С ней были четыре девочки лет примерно от девяти до одиннадцати. Нас не раздражала очередь: чему учишься в полиции первым делом, так это терпеливо ждать.

При дальнейшем разбирательстве выяснилось, что тем вечером терминал обслуживал только один человек – Садун Ранатунга, двадцатитрехлетний эмигрант из Шри-Ланки. Всего же в кинотеатре находилось четверо членов обслуживающего персонала. В момент происшествия двое из них чистили экраны в первом и третьем залах, готовя их к следующему сеансу. Третий же занимался очень неприятной работой в мужском туалете – кто-то «не попал» в писсуар.

Мистер Ранатунга продавал и попкорн, и билеты, поэтому очередь женщины с девочками подошла только через четверть часа. Девочки до этого где-то резвились, но тут вдруг все прибежали обратно. Они галдели, поскольку каждая хотела первой потребовать сладости. Но дама строго и категорично дала понять, что каждой положено только по одному напитку, одной порции попкорна или пакету конфет: «По одному, я сказала, и мне все равно, что вам покупает мама Присциллы, когда гуляет с вами. Нет, никаких начос – какие-такие начос? Ведите себя прилично, или вообще ничего не получите».

Как позже выяснили следователи из участка Черинг-Кросс, точка невозврата наступила, когда двое стоявших перед женщиной попросили билеты со скидкой. Их личности были установлены: Николя Фаброни и Эугенио Турко, героиновые наркоманы, приехали в Лондон лечиться. У них при себе были рекламные брошюры школы английского языка Пикадилли, и, по мнению молодых людей, это позволяло им считаться самыми настоящими студентами. Еще неделю назад мистер Ранатунга спокойно пропустил бы их. Но днем начальник сообщил ему: в головном офисе сети «Вояж» решили, что в кинотеатре на Лестер-сквер продается слишком много льготных билетов. И, соответственно, персонал не должен их продавать, если хоть немного сомневается в том, что покупателю положена льгота. В соответствии с этим распоряжением Ранатунга и сказал Турко и Фаброни, что, к сожалению, они должны заплатить полную цену. Это не слишком понравилось приятелям, которые уже рассчитали свой бюджет на вечер исходя из того, что в кино удастся просочиться на халяву. Они стали протестовать, но Ранатунга был непоколебим в своем решении. И, поскольку обе стороны говорили по-английски не слишком хорошо, спор изрядно затянулся. В конце концов Турко и Фаброни очень неохотно заплатили полную цену парой затрепанных пятифунтовых купюр и пригоршней десятипенсовиков.

Лесли, наверно, с самого начала следила за итальянцами наметанным глазом хорошего копа. А я, поскольку «легко отвлекаюсь на ерунду», размышлял, получится ли затащить ее к себе в комнату в Безумстве. И поэтому малость удивился, когда почтенная респектабельная леди, стоявшая перед нами, вдруг перегнулась через стойку и принялась душить мистера Ранатунгу.

Выяснилось, что зовут ее Селия Манро, живет в Финчли, приехала в Вест-Энд с двумя дочерьми, Джорджиной и Антонией, и их подругами, Дженнифер и Алекс, чтобы побаловать девочек кино и сладостями. Спор разгорелся, когда миссис Манро попыталась частично расплатиться за билеты купонами зрителя «Вояж Филм». Мистер Ранатунга с сожалением сообщил, что в данном кинотеатре оплата этими купонами не действует. Миссис Манро поинтересовалась почему, однако мистер Ранатунга не смог объяснить – начальство не сподобилось рассказать ему, как работает система скидок. В итоге миссис Манро выразила свое недовольство так эффектно и мощно, что сильно удивила мистера Ранатунгу, меня, Лесли, да и сама была в шоке, как потом призналась.

Как раз в этот момент мы с Лесли решили вмешаться. Хотели подойти и узнать, в чем проблема, но не успели: миссис Манро бросилась на кассира. Все произошло очень быстро, и, как обычно при внезапных нападениях, понадобилось несколько секунд, чтобы сориентироваться. Но мы, закаленные патрулированием улиц, привыкли не стоять столбом в таких случаях. Ухватив женщину за плечи, мы вдвоем стали оттаскивать ее от несчастного мистера Ранатунги. Но она так крепко вцепилась ему в шею, что мы и его практически выволокли из-за стойки. Одна из девочек в это время уже рыдала в голос, а вторая, постарше (видимо, Антония), принялась лупить меня кулачками по спине. Но я даже не почувствовал. Рот миссис Манро раскрылся в злобной гримасе, десны и зубы обнажились. На руках и шее вздулись вены. Лицо мистера Ранатунги стало темнеть, губы посинели.

Лесли резко надавила большим пальцем на чувствительную точку на запястье миссис Манро. Та тут же разжала руки, и по инерции мы с ней свалились на пол. Она упала на меня сверху, и я попытался зафиксировать ее руки, но она успела яростно вонзить локоть мне под ребра. Я использовал свое преимущество в весе и силе и, скинув ее с себя, уложил лицом вниз на пахнущий попкорном ковролин. Наручников у меня, разумеется, не было, поэтому я просто велел ей держать руки за спиной. Вообще, если вы схватили подозреваемого, то как бы обязаны его арестовать. После моего предупреждения женщина затихла. Я оглянулся. Лесли успела не только помочь пострадавшему, но и собрать в кучу детей, а также сообщить об инциденте в участок Черинг-Кросс.

– Обещаете вести себя смирно, если я позволю вам сесть? – спросил я.

Она кивнула. Я разрешил ей сесть и сам уселся рядом.

– Я просто хотела сходить в кино, – проговорила она. – В юности придешь, бывало, в «Одеон», скажешь: «Один билет, пожалуйста», заплатишь – и вот он, билетик! С каких пор появились такие сложности? Начос эти проклятые откуда-то взялись! Что такое начо, черт побери?

Одна из девочек, услышав это, украдкой хихикнула.

Лесли что-то писала в служебном блокноте. Ну, мы же не просто так предупреждаем: все, что вы скажете, может быть использовано против вас.

– А с мальчиком все в порядке? – спросила дама, встревоженно глядя на меня. – Я не знаю, что на меня нашло. Надеялась поговорить с кем-то на нормальном английском языке. Ездила вот отдыхать в Баварию, и там все прекрасно говорили по-английски. А тут выберешься с детьми в Вест-Энд – а вокруг одни иностранцы. Ни слова не понятно, что говорят.

У меня мелькнула мысль, что какой-нибудь мерзавец в прокуратуре запросто может состряпать из этого преступление на почве расизма. Поймал взгляд Лесли – она поняла, вздохнула, но перестала писать.

– Я просто хотела сходить в кино, – повторила миссис Манро.

Помощь прибыла в лице инспектора Неблетта. Едва увидев нас, он заявил:

– Вот оставь вас двоих без присмотра – и на тебе!

Я был уверен – он всю дорогу предвкушал эту фразу.

Потом мы дружно отправились в участок оформлять арест и заполнять соответствующие бумаги.

Это были не самые радостные три часа в моей жизни. В итоге мы оказались там, где обычно оказываются наши собратья, задержавшись на работе: в столовой, с кружками чая и формами для отчетов.

– Ну и где, спрашивается, вспомогательный отдел, когда он нужен? – проворчала Лесли.

– А я тебе говорил, пойдем на «Семь самураев», – напомнил я.

– Послушай, тебе не кажется, что все это очень странно? – спросила она.

– В смысле?

– Ну сам подумай – солидная дама внезапно сходит с ума и начинает бросаться на людей посреди кинотеатра на глазах у собственных детей. Ты уверен, что не ощутил ничего… ну, такого?

– Да как-то не задумывался.

А вот если задуматься, что-то таки было. Та же вспышка дикой ярости, тот же отголосок смеха. Хотя ощущалось не как воспоминание, а просто как образ – может, я это все просто выдумал теперь, когда Лесли спросила.

Мистер Манро с кейсом в руках приехал около девяти, с ним были родители двух других детей. Задержанная дама была отпущена под залог меньше чем через час. То есть гораздо раньше, чем мы с Лесли закончили с бумагами. К этому моменту я настолько вымотался, что уже не способен был ни на какой хитрый план. Поэтому распрощался с Лесли и попросил группу быстрого реагирования подбросить меня до Рассел-сквер.

Мне дали собственные ключи от всех дверей, в том числе и от черного хода. Это избавило меня от необходимости красться через холл под неодобрительным взглядом сэра Исаака. Из-за тусклого освещения в атриуме было темновато, но, поднявшись на первый этаж, я краем глаза заметил внизу чей-то светлый силуэт, бесшумно скользящий по залу.

Знаете, когда завтрак подают не просто с другими приборами, а даже и не в той комнате, где вчера был ужин, сразу понимаешь, что поселился в реально пафосном месте. Окна утренней столовой выходили на юго-восток, ловя скудные лучи январского солнца. Из них было видно конюшни и каретный сарай. Завтракали мы с Найтингейлом вдвоем, однако абсолютно все столы были застелены белоснежными скатертями. Человек пятьдесят можно было бы рассадить, не меньше. Сервировочный столик тоже впечатлял: на нем выстроились рядами серебряные подносы с копченым лососем, вареными яйцами, ломтиками бекона и кровяной колбасы. Была там и супница, наполненная смесью риса, лука и кусочков трески. Найтингейл сказал, это называется кеджери. Похоже, он не меньше меня был ошарашен количеством еды.

– Похоже, Молли сегодня немного перестаралась, – сказал он, накладывая себе кеджери. Я взял всего понемногу, а Тоби получил порцию сосисок, кровяной колбасы и миску воды.

– Нам же это все ни за что не съесть, – сказал я. – Куда она денет остатки?

– Я привык не задавать подобных вопросов, – ответил Найтингейл.

– Почему же?

– Не уверен, что хочу знать ответы.

Мой первый настоящий урок магии состоялся в одной из лабораторий в недрах первого этажа. В остальных лабораториях иногда проводили какие-то исследования, но эта была предназначена именно для обучения и очень напоминала школьный кабинет химии. Здесь были стойки высотой примерно по пояс, с вентилями для горелок Бунзена, расположенными через одинаковые интервалы. В лакированные деревянные столешницы были вмонтированы белые фаянсовые раковины. Даже периодическая таблица химических элементов висела на стене, но, как я заметил, в ней не хватало элементов, открытых после Второй мировой войны.

– Итак, сначала наполним раковину водой, – сказал Найтингейл и открыл один из кранов, выполненный в виде длинной лебединой шеи. Послышался отдаленный перестук, лебединая шея затряслась. Внутри забулькало, и наконец кран выплюнул некоторое количество бурой жидкости.

Мы попятились.

– Как давно вы пользовались этой лабораторией? – поинтересовался я.

Перестук становился все быстрее и громче, и затем из крана наконец хлынула вода – сначала грязно-рыжая. Но через некоторое время она очистилась и стала прозрачной. Найтингейл заткнул сток и подождал, пока раковина наполнится на три четверти.

– При отработке этого заклинания, – пояснил он, – техника безопасности требует всегда иметь рядом резервуар с водой.

– Мы зажжем с помощью магии огонь?

– Только если что-то пойдет не так, – сказал Найтингейл. – Я буду показывать, а вы должны предельно сосредоточиться – как тогда, при поиске вестигиев. Понимаете?

– Вестигиев, – повторил я. – Понял.

Найтингейл протянул руку ладонью вверх и сжал пальцы в кулак.

– Следите за моей рукой, – сказал он и медленно разжал пальцы. И я вдруг увидел шарик света в нескольких сантиметрах над его ладонью. Достаточно яркий, однако на него можно было смотреть, не щурясь и не мигая.

Найтингейл снова сжал пальцы, и шарик исчез.

– Еще?

Думаю, до этого момента некая часть моего сознания ждала все-таки рационального объяснения. Но когда я увидел, с какой легкостью Найтингейл создал волшебный световой шар, я понял, что рациональное объяснение только одно: магия работает. Но вот вопрос: как именно она работает?

– Еще, – сказал я.

Он раскрыл ладонь, и я снова увидел магический свет. Его источник был размером с мячик для гольфа, а гладкой, мягко сияющей поверхностью напоминал жемчужину. Я чуть подался вперед, чтобы рассмотреть получше, но так и не понял, исходит ли это сияние изнутри шара или же светится его поверхность.

Найтингейл сжал кулак.

– Осторожнее, – предупредил он, – берегите глаза.

Я моргнул, и перед глазами тут же поплыли фиолетовые пятна. Наставник был прав – я засмотрелся, купившись на обманчиво мягкий свет. Пришлось промыть глаза над раковиной.

– Готовы продолжать? – спросил Найтингейл. – Тогда попытайтесь сосредоточиться на ощущении, как я. Вы должны что-то почувствовать.

– Что-то? – не понял я.

– Магия подобна музыке, – пояснил Найтингейл. – Каждый ощущает ее по-своему, как по-своему слышит музыку. Мы используем термин «форма» – немногим лучше, чем «что-то», верно?

– А можно мне закрыть глаза? – спросил я.

– Безусловно.

«Что-то» я определенно ощутил. Как будто щелчок в сам момент возникновения шара. Мы повторили это упражнение несколько раз, пока я не удостоверился, что мне не кажется. Найтингейл спросил, есть ли у меня вопросы. Я спросил, как называется это заклинание.

– Между собой мы называем его «светлячком», – ответил он.

– А можете сделать то же самое под водой?

Найтингейл опустил руку в воду, согнул под неудобным углом, однако без всяких видимых усилий снова выпустил из ладони «светлячка».

– Значит, окисление здесь ни при чем, – заключил я.

– Сосредоточьтесь, – велел Найтингейл. – Сначала магия, а потом наука.

Я бы сосредоточился, но на чем именно?

– Через минуту, – сказал Найтингейл, – я попрошу вас протянуть руку ладонью вверх, как я показывал. Как только раскроете ладонь, попытайтесь мысленно создать образ, который у вас возник, когда я создавал «светлячка». Представьте, что образ – это ключ, который вы вставите в замок, чтобы открыть дверь. Поняли?

– Ладонь, – повторил я, – образ, ключ, замок, дверь.

– Верно, – сказал Найтингейл. – Начинайте.

Глубоко вздохнув, я вытянул руку ладонью вперед и разжал пальцы. Ничего не произошло. Найтингейл не стал смеяться, но от этого было не легче. Я вздохнул еще раз, попытался вызвать этот самый «образ» в сознании и снова раскрыл ладонь.

– Давайте еще раз покажу, – предложил Найтингейл, – потом попробуете сами.

Он снова засветил на ладони магический шарик, я попытался мысленно уловить, удержать форму и на этот раз вроде ощутил ее отголосок – так до слуха доносится музыка из проезжающей машины.

Мы повторили еще несколько раз, пока я не начал четко воспринимать «форму». Но все равно воссоздать ее в голове никак не получалось. Найтингейлу, похоже, было знакомо это состояние, ибо он четко определил, на какой стадии я нахожусь.

– Тренируйтесь еще часа два, – велел он. – Потом прервемся на обед, а затем поработайте еще два часа. Вечером можете быть свободны.

– Только это отрабатывать? – спросил я. – А древние языки, а теория магии?

– Это только первый шаг, – сказал Найтингейл. – Если не овладеете этой практикой, все остальное будет нецелесообразно.

– Значит, это такой тест?

– В этом суть ученичества, – ответил Найтингейл. – Овладеете этой формой, и я обещаю, вам будет чем заняться: латынь, греческий, арабский, технический немецкий. Это не считая беготни, которая вам предстоит в связи со всеми делами, которые я расследую.

– Отлично, – заявил я. – Вы меня замотивировали.

Найтингейл рассмеялся и вышел, оставив меня тренироваться.

Глава 4

У реки

Через десять минут после пробуждения некоторые вещи делать ну совершенно не хочется. Например, гнать как сумасшедший по Грейт-Вест-роуд. Даже в три часа ночи, с сиреной и мигалкой, по максимально свободной для Лондона дороге. Вцепившись в ремень пассажирской двери, я старался не думать о таких прискорбных недостатках шикарного раритетного «Ягуара», как отсутствие современной подушки безопасности и зоны деформации.

– Вы включили рацию? – спросил Найтингейл.

Когда-то давно в этой машине установили современный радиопередатчик. И Найтингейл, нисколько не смущаясь, сообщил мне, что не умеет им пользоваться. Я только-только его включил, как Найтингейл на полной скорости вылетел на развязку Хогарт, и я отвлекся – треснулся головой о стекло. Выждав, когда будет относительно прямой участок, я связался с группой округа Ричмонд – именно им, по словам Найтингейла, требовалась наша помощь. Мы услышали самый хвост оперативного доклада, и тот, кто его делал, судя по сдавленному голосу, отчаянно старался скрыть свою панику. Речь шла о каких-то гусях.

– Танго-Виски‐1 – Танго-Виски‐3, повторите.

ТВ‐1 – это, должно быть, дежурный инспектор в ричмондском участке, а ТВ‐3 – одна из тамошних групп быстрого реагирования.

– Танго-Виски‐3 – Танго-Виски‐1, мы у «Белого Лебедя», на нас напали чертовы гуси.

– У «Белого Лебедя»? – не понял я.

– Это паб в Туикенеме, – пояснил Найтингейл, – у моста на остров Ил-Пай.

Про Ил-Пай я знал, что это скопище лодочных мастерских и причалов на крохотном островке метров пятьсот длиной. Но однажды там даже играли «Роллинг Стоунз». Мой отец, кстати, тоже – от него я, собственно, и слышал про это место.

– А гуси при чем? – спросил я.

– Гуси лучшие сторожа в мире, – ответил наставник. – Не верите – спросите у римлян.

Но ТВ‐1 гуси не интересовали, она спросила, что произошло. За двадцать минут до этого поступило сразу несколько звонков в службу экстренной помощи. Речь шла о нарушении общественного порядка и предполагаемом конфликте между группами подростков. По опыту я знал: это могло означать все что угодно, начиная от драки на девичнике и заканчивая парой-тройкой лис, перевернувших мусорные баки.

ТВ‐3 сообщил, что на Риверсайд-роуд произошла драка между группой ИК1 мужского пола, в джинсах и спецовках, и группой ИК3 женского пола. На всякий случай поясняю: ИК – это идентификационный код, ИК1 обозначает белых, а ИК3 – чернокожих. Сам я в зависимости от загара балансирую где-то между ИК3 и ИК6, то бишь между арабами и североафриканцами. Драки между белыми и черными бывают, хоть и нечасто. Но чтобы парни дрались с девчонками – о таком я слышал впервые. ТВ‐1, видимо, тоже, поэтому переспросила.

– Женского пола, – повторил ТВ‐3, – определенно женского, причем одна из них абсолютно обнаженная.

– Вот этого я и опасался, – проговорил Найтингейл.

– Чего именно?

Ощущение пустоты снаружи мелькнуло и исчезло – это мы пролетели по мосту Чизик. После него Темза делает петлю вокруг Садов Кью, и мы теперь ехали через самое основание этой петли, к Ричмондскому мосту.

– Там неподалеку находится одно культовое место, – сказал Найтингейл. – И парни, возможно, на него покушаются.

«Вряд ли под «культовым местом» он имеет в виду поле для регби», – подумал я.

– Значит, девушки его защищают?

– Да, можно и так сказать, – ответил Найтингейл.

Машину он водил мастерски и так внимательно следил за дорогой, что даже на высокой скорости не о чем было беспокоиться. Но и ему пришлось сбавить скорость, когда улицы стали у2же. Центру Ричмонда, как и многим другим районам Лондона, похоже, не досталось сколько-нибудь грамотной планировки.

– Танго-Виски‐1 – от Танго-Виски‐4, я на Черч-лейн, у реки. Группа ИК1 мужского пола, пять или шесть человек, проникла на лодку. Следую за ними.

ТВ‐4 – еще одна ричмондская оперативная группа. То есть они вообще всех подняли на ноги.

ТВ‐3 сообщил, что ИК3 женского пола нигде не обнаружено – ни обнаженных, ни одетых. Но лодку они видят, она движется к противоположному берегу.

– Свяжитесь с ними и скажите, что мы скоро будем на месте, – велел Найтингейл.

– А какой у нас позывной? – спросил я.

– Зулус‐1.

Я вышел на связь.

– Зулус‐1 – Танго-Виски‐1, зафиксируйте – мы подключаемся.

Последовала небольшая пауза: ТВ‐1 переваривала услышанное. Я на миг усомнился, что дежурный инспектор знает, кто мы такие.

– Танго-Виски‐1 – Зулусу‐1, принято. – Голос был ровный и спокойный – очевидно, все же знает. – Внимание: подозреваемые, возможно, пересекли реку и находятся на южном берегу.

Я попытался осмыслить это, но получилось плохо – Найтингейл вдруг вильнул на одностороннюю Джордж-стрит, по которой даже с мигалкой и сиреной нельзя ехать не в ту сторону. Иначе есть немалый шанс лоб в лоб повстречаться с образчиком тяжелой техники, выкатившимся на улицы ради ночной уборки. Я со всех сил уперся ногами в пол, когда наши фары выхватили из темноты огромное сердце, помещенное в витрину магазина «Бутс» ко Дню святого Валентина.

В микрофоне раздался голос ТВ‐3:

– Внимание, внимание! Лодка, в которой находятся подозреваемые, загорелась. Люди прыгают с нее в воду.

Найтингейл снова дал по газам, но, к счастью, мы завернули за угол и теперь ехали по правильной стороне. Ричмондский мост был у нас справа, но Найтингейл, развернувшись на кругу, вырулил на дорогу, идущую параллельно Темзе. По рации мы слышали, как ТВ‐1 связывается с Лондонской противопожарной службой и вызывает пожарный катер. Досюда ему было идти минут двадцать, не меньше.

Найтингейл лихо завернул направо, а я даже не заметил, что там есть поворот. Теперь мы неслись в абсолютной темноте, и гравий летел из-под колес, стуча о днище автомобиля. Еще один внезапный поворот, теперь уже налево, – и мы снова гоним вплотную к воде, вслед за рекой поворачивая к северу. У противоположного берега на якоре стояло несколько прогулочных катеров. Их подсвечивало оранжевое зарево от горящей лодки. Это был даже не катер, а просто прогулочная моторка. Такие обычно покупают частники, катать туристов. Борта у таких лодок частенько бывают выкрашены вручную, а на крыше дрыхнет кот. Но на этой кот если и был, то, надеюсь, успел выпрыгнуть и уплыть, потому что сейчас посудина была охвачена огнем от носа до кормы.

– Вон там, видите? – проговорил Найтингейл.

Я глянул вперед и в свете фар разглядел на том берегу силуэты нескольких человек.

– Вижу подозреваемых, – сообщил я ТВ‐1, – на южном берегу в районе… вот черт, что у нас тут?

– Паромная переправа Хэммертон, – подсказал Найтингейл, и я повторил.

Найтингейл сбавил скорость, и мы затормозили прямо напротив горящей лодочки. В бардачке нашлись фонари, допотопные, страшненькие, с прорезиненными корпусами и лампами накаливания. Тяжесть такого фонаря в руке как-то даже успокаивала, когда мы с Найтингейлом вышли из машины и окунулись в непроглядную тьму.

Я посветил на тротуар, но подозреваемые, если они там и были, уже успели сбежать. Найтингейла же, похоже, больше интересовал не тротуар, а сама река. Я обшарил лучом фонарика пространство вокруг лодки, которую течение теперь медленно несло вперед, но в воде никого не было.

– Нужно проверить, не остался ли кто-нибудь на борту? – спросил я.

– Будет лучше, если там действительно никого нет, – громко объявил Найтингейл, обращаясь словно бы к реке, а не ко мне. – И я требую, чтобы пожар сейчас же потушили.

Из темноты долетел тихий смех. Я направил туда фонарик, но, кроме лодок у дальнего берега, не увидел ничего. Потом повернулся обратно – как раз чтобы увидеть, как горящая лодка исчезает под водой, словно кто-то там, внизу, схватил ее и потянул к себе. Угасли последние языки пламени, и в тот же миг лодка вынырнула обратно, словно резиновый утенок, и закачалась на воде. Гореть она, естественно, перестала.

– Кто это сделал? – спросил я.

– Духи реки, – ответил Найтингейл. – Оставайтесь здесь, я осмотрю берег.

От воды снова донесся смех. Потом, буквально метрах в трех от меня, послышалось: «О черт!» Голос был женский и, судя по выговору, принадлежал коренной жительнице Лондона. Затем я услышал скрежет, будто кто-то рвал пополам лист железа.

Я бросился вперед. Берег здесь был пологим и скользким и еще не обвалился в воду только благодаря корням деревьев и бетонным опорам. Подойдя к самой воде, я услышал всплеск и, направив фонарик на звук, как раз успел увидеть чей-то силуэт – гибкий, обтекаемый. Он мелькнул и исчез в глубине. Это могла быть выдра, но даже я знаю, что не бывает выдр без шерсти и размером с человека. Прямо у себя под ногами я заметил клетку из квадратной мелкоячеистой металлической сетки. Как потом выяснилось, такую сетку здесь кладут для борьбы с эрозией почвы. Одна стенка клетки была прорвана.

Найтингейл вернулся ни с чем. Он сказал, теперь остается только ждать пожарный катер, он возьмет сгоревшую лодку на буксир. Я спросил его, существуют ли, например, русалки.

– Это была не русалка, – ответил он.

– Значит, существуют, – заключил я.

– Сосредоточьтесь, Питер, – сказал наставник, – не все сразу.

– А что это было, дух реки? – не унимался я.

– Гений локорум, – ответил он. – Дух этого места, если хотите – богиня реки.

Но не сама богиня Темзы. Как он мне объяснил, ее прямое вмешательство в любой конфликт было бы серьезным нарушением соглашения. Я спросил, то ли это самое «соглашение» или, может, какое-то другое.

– Есть множество разных соглашений, – сказал Найтингейл. – И немалая часть нашей работы – следить, чтобы их никто не нарушал.

– Так, значит, еще богиня самой реки? – спросил я.

– Да, Мать Темза, – терпеливо пояснил наставник. – Еще есть бог реки – Отец Темза.

– Они родственники?

– Нет, – ответил Найтингейл, – отчасти в этом и проблема.

– А они правда боги?

– Теологическая сторона этого вопроса меня не волнует, – сказал Найтингейл. – Они существуют, обладают силой и способны нарушить общественный порядок – соответственно, попадают в поле зрения полиции.

Луч поискового прожектора вдруг прорезал темноту. Скользнул по темной реке раз, другой и в конце концов замер, остановившись на сгоревшем остове лодки. Это прибыла Лондонская пожарная служба. Запахло дизелем – пожарный катер медленно, осторожно подходил к сгоревшей лодке, люди в желтых шлемах ждали на палубе, держа наготове шланги и крюки. В свете прожектора стало видно, что верхняя часть моторки почти полностью выгорела, но еще можно было различить, что борта красные, с черной полосой по краю. Я слышал голоса пожарных, они перебрались на палубу, чтобы осмотреть судно. Обыденность этих действий странным образом успокоила меня и одновременно навела на мысль: я и Найтингейл вытряхнулись из постелей, сели в «Ягуар» и помчались на запад до того, как выяснилось, что это просто стандартные последствия вечера пятницы.

– Как вы узнали, что это происшествие по нашей части? – спросил я.

– У меня свои источники, – отозвался инспектор.

Вскоре приехала одна из ричмондских групп быстрого реагирования, а с ними и дежурный инспектор. Далее последовал чемпионат по формальностям, необходимым каждой стороне, чтобы показать свою добросовестность. Ричмонд выиграл по очкам, но только потому, что у них был термос с горячим кофе.

Найтингейл был краток. Он объяснил, что произошла драка между группами молодежи. Несколько подростков ИК1, разумеется пьяных, украли лодку, поплыли на ней от шлюза Теддингтон, а потом устроили драку с группой местных подростков ИК3, среди которых были и девушки. Потом ИК3 сбежали, но компания из Теддингтона случайно подожгла собственную лодку и, попрыгав за борт, тоже скрылась – по набережной, вдоль Темзы. Все согласно покивали: действительно, в пятницу ночью в городе такое действительно случается сплошь и рядом. Найтингейл заверил всех, что никто не утонул, но дежурный инспектор ричмондского участка все же решила на всякий случай вызвать поисково-спасательную группу.

Пометив таким образом каждый свое бюрократическое дерево, инспекторы распрощались.

Мы покатили обратно в сторону Ричмонда, но остановились, не доезжая до моста. До рассвета оставалось около часа, и, поднимаясь вслед за Найтингейлом к железным воротам, я глянул на дорогу, по которой нам предстояло проехать. Она тянулась через городские сады, спускавшиеся к самой реке. Впереди мерцал мягкий рыжеватый свет от фонаря-молнии, висевшего на одной из нижних веток огромного платана. Фонарь освещал ряд арок красного кирпича, прорезанных в насыпи, по которой шла дорога. Внутри этих рукотворных пещер я заметил спальные мешки, картонные коробки и ворох старых газет.

– Я должен побеседовать с этим троллем, – заявил Найтингейл.

– Сэр, – проговорил я, – я думал, мы называем таких субъектов бомжами.

– Этого – нет, – возразил инспектор. – Он действительно тролль.

Под одной из арок возникло какое-то движение. Мелькнуло бледное лицо, грязные взлохмаченные волосы, неопрятные многослойные лохмотья, призванные защищать от зимней стужи. На мой взгляд, самый натуральный бомж.

– Тролль? Настоящий? – уточнил я.

– Его зовут Натаниэль, – сказал Найтингейл, – раньше он спал под мостом Хангерфорд.

– А почему сюда перебрался?

– Очевидно, предпочитает пригород.

«Пригородный тролль, – подумал я, – что тут такого?»

– Вот он, ваш нюхач, верно? – спросил я. – Это была его наводка?

– Успехи полицейского – это успехи его осведомителей, – ответил Найтингейл. Я не стал пояснять, что в наши дни эта служба называется «Секретный информационный отдел».

– Не подходите слишком близко, – предупредил инспектор, – он вас пока не знает.

Натаниэль юркнул обратно в свое логово. Найтингейл подошел и вежливо остановился у самого входа в троллью арку. Я стал притопывать на месте и дышать на ладони. Надеть под пальто форменный джемпер я не додумался, но даже и в нем за три часа у реки февральской ночью задубел бы до смерти. И если б я не так мучительно пытался согреть ладони под мышками, то давно бы уже заметил, что меня разглядывают. Хотя, наверное, я вообще заметил это только потому, что целых две недели учился отличать вестигии от банальной паранойи.

Я вдруг почувствовал неловкость, неожиданное смущение. Как на дискотеке в восьмом классе, когда Рона Танг пересекла нейтральную зону танцпола, подошла ко мне и недвусмысленно дала понять, что Фанми Аджайи хочет потанцевать со мной. Но я наотрез отказался: еще бы, ведь целая шайка девчонок вовсю на меня глазела! Вот и теперь я кожей чувствовал чей-то взгляд – пристальный, насмешливый, дерзкий. Совсем как тогда. Я рефлекторно обернулся, но сзади никого не было. Только фонари все так же освещали пустое шоссе. Мне почудилось легкое теплое дуновение у щеки, словно чье-то дыхание. Пахнуло ароматом скошенной травы, запахом жженых волос. Развернувшись к реке лицом, я стал вглядываться, и на миг мне почудилось какое-то движение, вроде бы мелькнуло чье-то лицо…

– Что там? – раздался голос Найтингейла. Я вздрогнул от неожиданности.

– Господи Иисусе!

– Нет, только не на этой реке, – сказал инспектор. – Даже Блейка нет, хотя с него бы сталось.

Потом мы снова сели в «Ягуар», и его обогревательная система образца 1960 года раскрыла нам свои холодные объятия. Доехали до центра Ричмонда, на этот раз не нарушая правил, и я спросил Найтингейла, оправдал ли тролль Натаниэль его ожидания.

– Он подтвердил наши подозрения. Парни, что плыли на лодке, служат Отцу Темзе и спустились ниже по течению, чтобы проникнуть в место силы на острове Ил-Пай, а слуги Матери Темзы их там прихватили. Топлива у парней явно было достаточно, и они вполне могли поджечь собственную лодку, чтобы под шумок сбежать. В нижнем течении река принадлежит Матери Темзе, а верхнее – владения Отца Темзы. Граница проходит по шлюзу Теддингтон, а остров Ил-Пай находится в двух километрах ниже.

– Так вы считаете, Отец Темза решил устроить передел территории? – спросил я, словно речь шла не о богах, а о каких-то драгдилерах. Теперь, на обратном пути, машин стало гораздо больше: Лондон просыпался.

– Нет ничего странного, что духи места защищают свою территорию, – пояснил Найтингейл. – Так или иначе, у вас явно особое видение этой проблемы. Я хочу, чтобы вы отправились к Матери Темзе и переговорили с ней.

– А что мы с моим особым видением ей скажем?

– Вы должны выяснить причину конфликта и по возможности найти решение, устраивающее всех.

– А если у меня не получится?

– Тогда напомните ей, пожалуйста, что королевские законы и общественный порядок должны соблюдаться на всей территории страны и об этом не стоит забывать.

За руль «Ягуара» Найтингейл не пускал никого, что было вполне понятно. Будь у меня такая машина, я бы тоже ее никому не доверял. Но зато я мог взять ярко-голубой «Форд Эскорт» десятилетней давности, который раньше служил патрульной машиной, о чем красноречиво свидетельствовали надписи на боках. Найтингейл купил ее в том же салоне подержанных автомобилей, где Лесли взяла свою. Автомобиль, на котором ездили копы, ни с чем не спутаешь: как его ни мой, все равно пахнет копами.

Шордич, Уайтчепел, Уаппинг – Старый Ист-Энд смешался с новым благодаря деньгам и непримиримости, двум своим движущим силам. Мать Темза жила к востоку от Уайт Тауэр, в доме, перестроенном из склада, неподалеку от «Шедвелл Бэзин». Как раз напротив «Проспекта Уитби», знаменитого старинного паба. В свое время этот паб был настоящей джазовой Меккой. Отец иногда играл там с Джонни Китингом [12], но однажды, благодаря отлично развитой способности гробить собственную карьеру, он умудрился пропустить свое выступление с Литой Роса [13]. Думаю, вместо него пригласили Ронни Хьюза.

Одна стена бывшего склада была облицована декоративным камнем. Современные окна, прорезанные в ней, выходили на шоссе. С другой стороны, у реки, раньше был грузовой причал, но его переделали в автостоянку. Я втиснул свою машину между оранжевым «Ситроеном Пикассо» и ярко-красным «Ягуаром XF». На лобовом стекле последнего красовался стикер Urban Dance FM.

Выйдя из машины, я тут же ощутил вестигии, наверное, самые сильные за все время. Внезапно почувствовал запах перца и морской воды – резкий, пронзительный, словно крик чайки. Неудивительно, ведь раньше этот склад был частью Лондонского порта, одного из самых крупных и оживленных портов мира.

С реки дул пронизывающий ледяной ветер, и я поспешил ко входу. Где-то неподалеку звучала музыка, причем басы по громкости перекрывали уровень, безопасный для слуха. Мелодию, если она и была, я различить не мог, зато низкие частоты вибрировали, казалось, прямо в груди. Грохот музыки вдруг прорезал женский смех, стервозный и визгливый.

У входа, оформленного в неовикторианском стиле, висел современный домофон. Я набрал номер, который дал Найтингейл, и стал ждать. И уже хотел позвонить снова, как внутри раздались шаги: кто-то в шлепанцах шел по плитке. Дверь открылась, и я увидел юную чернокожую девушку с кошачьим разрезом темных глаз. Черная футболка с надписью «МЫ РУЛИМ ЖЫЗНЬЮ» на груди была ей на несколько размеров велика.

– Здрасте, – сказала она, – чего надо?

– Я констебль Грант из отдела расследования убийств, – представился я. – Мне нужно переговорить с миссис Темзой.

Девушка скользнула по мне оценивающим взглядом. Я, видимо, не соответствовал неким критериям.

– И что дальше? – спросила она, сложив руки на груди и сурово глядя на меня.

– Меня прислал Найтингейл.

Тяжко вздохнув, девушка развернулась ко мне спиной и прокричала куда-то в коридор:

– Тут какой-то чувак! Говорит, он от мага.

Сзади на ее футболке было написано «А НЕ ЖЫЗНЬ НАМИ».

– Пусть войдет, – ответил голос откуда-то из недр здания. В нем слышался несильный, но четкий нигерийский акцент.

– Давайте, заходите, – проговорила девушка.

– Как вас зовут?

– Беверли Брук, – сказала она. Я переступил порог. Она наблюдала за мной, склонив голову набок.

– Рад познакомиться, Беверли.

Внутри было жарко, влажно, почти как в тропиках. По лицу и спине сразу потек пот. Дверь в конце общего коридора была распахнута настежь, низкочастотные звуки неслись именно оттуда, текли вверх по кованой лестнице, соединявшей этажи. Дом, видимо, целиком принадлежал Матери Темзе – либо же в нем обитали самые терпеливые соседи за всю историю Англии.

Беверли вела меня в квартиру на первом этаже. Я шел за ней и старался не слишком пялиться на длинные стройные коричневые ноги, которые почти не скрывал подол футболки. В квартире было даже еще жарче, пахло пальмовым маслом и листом маниоки. Все здесь, от бледно-персиковых стен до запаха курицы с рисом и ванильного печенья «Моррисон» на столе, было мне знакомо, ибо я много раз бывал в таких квартирах.

У входа в гостиную мы остановились. Беверли заставила меня наклониться и прошептала на ухо:

– Будьте повежливее.

Я вдохнул аромат масла какао и средства для укладки волос. Как будто вернулся в прошлое и мне снова было шестнадцать.

Еще в девяностые, когда проектировщика этого дома нанимали на работу, ему наверняка объяснили, что он будет создавать роскошные апартаменты для молодых специалистов, с головой погруженных в свое дело. И он, естественно, тут же вообразил себе людей в пиджаках и брюках с подтяжками, предпочитающих жилье в стиле строгого минимализма из скандинавских детективов. Ему и в страшном сне не могло присниться, что благородные пропорции гостиной наведут кого-то на мысль запихнуть сюда аж четыре мебельных гарнитура, по дивану и паре кресел в каждом. Не говоря уж о плазменном телевизоре, по которому сейчас шел футбол (правда, без звука), а также огромном растении в кадке. Я с удивлением понял, что это мангровое дерево. Именно дерево, с шишковатыми, изогнутыми корнями, которые оплели края кадки, свесились вниз и проросли сквозь толстый ковер. Подняв глаза, я увидел, что верхние его ветви вросли в потолок. В тех местах, где отвалились куски штукатурки, видны были коричневые сосновые балки.

На одном из кожаных диванов, напоминая собрание в пятидесятнической церкви, уютно расположилась компания темнокожих женщин средних лет. Все они, подобно Беверли, окинули меня беглыми оценивающими взглядами. Непонятно как среди них затесалась худая белая дама в розовом кашемировом костюме и с жемчугом на шее, но она явно чувствовала себя свободно, словно по пути забежала в гости да так и осталась. От жары дама, похоже, ничуть не страдала. Она дружески кивнула мне.

Но все это было не важно. Потому что здесь присутствовала богиня реки Темзы.

Она восседала на самом роскошном из всех кресел. Ее волосы, переплетенные черной позолоченной лентой, венчали голову подобно короне. На круглом лице без единой морщинки, гладком и нежном, как у ребенка, выделялись полные, очень темные губы. У нее был тот же кошачий разрез глаз, что и у Беверли. Ее блузку и юбку с запахом украшало тончайшее австрийское кружево. Воротник блузки, расшитый серебряным и алым, был достаточно широк, чтобы являть миру покатое плечо и верхнюю часть роскошного бюста.

Одну идеально ухоженную руку она опустила на столик рядом с креслом. Под столиком виднелись мешки из грубой холстины и небольшие деревянные ящички. Я подошел ближе и ощутил запахи соленой воды и кофейных зерен, дизельного топлива и бананов, шоколада и рыбных потрохов. Тут я и без Найтингейла понял бы, что имею дело с чем-то сверхъестественным. Эта магия действовала мощно, завораживающе: как будто прилив захлестнул меня и несет в море. Сейчас, стоя перед богиней Темзы, я ни капли не удивлялся тому, что она нигерийка.

– Так вы, значит, ученик мага, – проговорила Матушка Темза. – Но разве это было в соглашении?

– Думаю, его дополнили, – с трудом пролепетал я.

Стремление немедленно броситься перед ней на колени, зарыться лицом в пышную грудь и биться в конвульсиях от восторга было почти непреодолимым. Она предложила мне сесть, и я сел, но в штанах стало так тесно, что я поморщился от боли.

Беверли тихо хихикнула, прикрыв рот ладошкой. Матушка Темза тоже улыбнулась, а затем отправила девчонку хозяйничать на кухню. Африканские женщины заводят детей, чтобы те помогали по дому, уж это я точно знаю.

– Хотите чашечку чая? – спросила Матушка Темза.

Я вежливо отказался. Найтингейл очень четко дал понять: в ее доме нельзя ничего есть или пить. «Стоит вам это сделать, – сказал он, – и все, вы в ее лапах».

Мою маму отказ от угощения оскорбил бы до глубины души, но Матушка Темза лишь милостиво кивнула. Возможно, это тоже было частью соглашения.

– Как там ваш мастер? Все хорошо? – спросила она.

– Да, мэм.

– С возрастом он вроде бы становится лучше, наш мастер Найтингейл, – заметила богиня.

Я не успел спросить, о чем речь. Она вдруг почему-то начала задавать вопросы о моих родителях:

– Ваша мама из Западной Африки, верно?

– Из Сьерра-Леоне.

– А ваш отец – он, наверно, уже не играет джаз?

– Вы знаете моего отца?

– Нет, – ответила она и многозначительно улыбнулась. – Просто все музыканты Лондона сродни мне, особенно те, что играют джаз и блюз. Таковы уж мы, реки.

– Может быть, вы и с Миссисипи знакомы? – спросил я.

Папа всю жизнь божился, что джаз, как и блюз, вышел из мутных вод Миссисипи. Мама же клялась, что он родом из бутылки, как и все, что придумал дьявол. Я временами подтрунивал над этим, но тут вдруг подумалось: если существует Мать Темза, может, есть и Старик Миссисипи? И если есть, общаются ли они между собой? Ведут ли долгие беседы по телефону о заиливании и водоразделах, обсуждают ли необходимость борьбы с последствиями наводнений в зонах прилива? А может, они по-современному пользуются электронной почтой, шлют друг другу эсэмэски или даже сидят в «Твиттере»?

Задумавшись об этом, я вдруг понял, что колдовское обаяние начинает рассеиваться. Матушка Темза, видимо, это почувствовала.

– Да уж, – кивнула она, бросив на меня проницательный взгляд, – теперь понятно. Вижу, ваш мастер поступил очень разумно, выбрав вас. А еще говорят, старую собаку новым трюкам не выучишь.

На протяжении последних двух недель я выслушивал столь же непонятные комментарии от Найтингейла. Поэтому успел разработать хитрый прием: услышав очередной туманный афоризм, сразу же менял тему.

– Как вы стали богиней Темзы? – поинтересовался я.

– Вы уверены, что хотите знать? – переспросила она, но было заметно, что ей льстил мой интерес. Все любят говорить о себе, это факт. Девять из десяти чистосердечных признаний происходят оттого, что человек по природе своей стремится рассказать внимательному слушателю о себе. В том числе и о том, как дошел до такой жизни, что укокошил своего партнера по гольфу клюшкой.

Матушка Темза в этом плане ничем не отличалась от других. Более того, боги, как я потом понял, даже больше людей любят поговорить о себе.

– Я приехала в Лондон в 1957 году, – начала она, – но тогда я не была богиней. А была просто глупой деревенской девчонкой, которую не помню как звали. Я приехала учиться на медсестру, но, сказать по чести, медсестра из меня получилась бы никудышная. Мне никогда не нравилось возиться с больными, и к тому же среди них было слишком уж много игбо [14]. Из-за этих идиотов я провалила все экзамены, и меня выгнали.

Матушка Темза досадливо цыкнула зубом.

– Да, выкинули прямо на улицу. А мой прекрасный Роберт, с которым мы гуляли целых три года, вдруг возьми да и скажи: «Я не могу больше ждать, пока ты решишься, и поэтому женюсь на белой сучке из Ирландии».

Она снова цыкнула, и по комнате словно прокатилось эхо: остальные женщины сделали то же самое.

– Мне было так плохо, – продолжала Матушка Темза, – что я решила покончить с собой. О да, тот парень напрочь разбил мне сердце. И вот я отправилась на мост Хангерфорд, чтобы броситься с него в реку. Но под ним вовсе не река, а железная дорога, и сбоку еще была пешеходная часть, очень грязная. Кто только не жил на том мосту – и бомжи, и тролли, и прочие гоблины! Не годится порядочной нигерийской девушке совершать самоубийство в таком месте. Мало ли кто может увидеть? И я пошла оттуда на мост Ватерлоо, но, когда дошла, солнце уже заходило и так красиво освещало все вокруг, что я просто не смогла заставить себя прыгнуть вниз. Потом стемнело, и я пошла домой ужинать. На другой день встала пораньше, села в автобус и поехала на мост Блэкфрайерс. Но там стоит эта проклятая статуя королевы Виктории. Стоит спиной к реке, да – но подумайте, какой был бы конфуз, если бы она вдруг повернулась и увидела меня на парапете?

Остальные женщины покивали, выражая полное согласие.

– С моста Саутворк я броситься уж никак не могла, – проговорила Матушка Темза. – И вот после долгих скитаний я оказалась – как вы думаете где?

– На Лондонском мосту?

Протянув руку, Матушка Темза потрепала меня по коленке.

– Да, это был старый Лондонский мост, который потом продали тому милому джентльмену из Америки [15]. Есть же люди, которые знают, как ублажить реку. Два барреля «Гиннеса» и ящик рома «Барбанкур» – вот это я понимаю!

Умолкнув, Матушка Темза отхлебнула чай. Вошла Беверли с тарелкой кремовых пирожных и поставила ее на самое видное место. Я и сам не заметил, как взял одно, но тут же положил обратно. Беверли хихикнула.

– Посреди старого Лондонского моста была маленькая часовня святого Бирина, и я, будучи доброй христианкой, решила, что это как раз самое подходящее место. И вот я встала там лицом к западу. Начинался прилив. Лондон тогда еще был портом, но порт этот уже умирал, подобно старому человеку, который прожил долгую, интересную жизнь и сохранил в памяти множество разных историй. И теперь боялся слабости, боялся, что никто о нем не позаботится, потому что в реке уже никого не осталось – ни Ориша [16], ни каких-либо духов. Вообще никого. Я услышала, как река зовет меня по имени, прежнему имени, которое я забыла. Она говорила: «Тебе плохо, мы видим это. Ты плачешь как дитя, и виной этому мужчина».

И я ответила:

– О река, мой путь сюда был так долог, из меня не вышло ни медсестры, ни нормальной женщины, и поэтому мой мужчина меня не любит.

И сказала река: «Мы можем унять твою боль, сделать тебя счастливой, подарить тебе много-много детей и внуков. Весь мир будет принадлежать тебе и положит к твоим ногам свои дары».

– Что ж, звучало заманчиво, – сказала Матушка Темза, – и я спросила: «Что я должна сделать? Чего вы хотите?»

«Ничего, – ответила река, – кроме того, что ты и так собиралась сделать».

И я прыгнула в воду – плюх! Опустилась на самое дно. И знаете что? Там, на дне реки, такое можно найти, вы просто не поверите! Скажу только одно: почистить бы ее, вот что.

Она томно повела рукой в сторону реки.

– Я вышла из воды у причала Уоппинга, там, где раньше казнили пиратов. И с тех пор не покидаю этого места. Темза – самая чистая из промышленных рек Европы. Думаете, это так от природы? Вспомните «свингующий» Лондон [17], «клевую Британию»[18], Барьер на Темзе [19] – думаете, это все случайные совпадения?

– А Купол тысячелетия? – спросил я.

– Да, сейчас это самая популярная концертная площадка в Европе, – кивнула Матушка Темза. – Девы Рейна специально навестили меня, чтобы посмотреть, как он устроен.

Она многозначительно глянула на меня. «Интересно, что это за девы Рейна?» – подумал я. Но вслух сказал другое:

– Возможно, Отец Темза видит все это несколько иначе.

– Папаша Темза! – фыркнула Матушка. – В молодости, стоя на том же мосту, где стояла я, он дал ту же самую клятву. А сам так и не появился ниже Теддингтонского шлюза ни разу после Великого зловония 1858 года [20]. Даже после того, как Базалгетт [21] установил свои коллекторы. Даже когда начался «Лондонский блиц» [22] и весь город был в огне. И он еще смеет заявлять, что это его река!

Богиня горделиво выпрямилась в кресле, словно позируя для парадного портрета.

– Я вовсе не жадная, – сказала она, – пусть забирает себе Хенли, Оксфорд и Стейнз. Но Лондон будет моим, и все дары мира лягут к моим ногам.

– Мы не можем допустить, чтобы ваши слуги конфликтовали друг с другом, – сказал я.

Королевское «мы» – очень важный фактор в работе полиции. Оно как бы напоминает людям, что за спиной у вас стоит могущественный Скотленд-Ярд – организация, облеченная огромной властью и располагающая таким штатом, что может, если надо, захватить небольшое государство. Главное, чтобы она и правда одобряла наши действия каждый раз, когда мы на нее ссылаемся.

– Папаша Темза сам нарушает границы, – заявила Матушка Темза, – это он должен отступить, а не я.

– Мы переговорим и с ним тоже, – сказал я. – А вас просим призвать к порядку ваших слуг.

Матушка Темза, склонив голову набок, поглядела на меня долгим, задумчивым взглядом.

– Вот что, – сказала она наконец, – даю вам срок до фестиваля цветов Челси. Если к этому времени вы не урезоните Папашу, мы сами возьмемся за дело.

В ее королевском «мы» слышалось гораздо меньше условности, нежели в моем.

Переговоры были окончены, мы обменялись любезностями на прощание, и Беверли Брук повела меня к выходу. Выходя в прихожую, она намеренно задела бедром мое бедро. Меня бросило в жар, но на сей раз центральное отопление было ни при чем. Лукаво глянув на меня, Беверли открыла дверь.

– Пока-пока, Питер, – улыбнулась она. – Увидимся.

Вернувшись в Безумство, я застал Найтингейла в читальном зале. Здесь в беспорядке стояли кресла, обитые зеленой кожей, подставки для ног и приставные столики. Вдоль стен два ряда книжных шкафов красного дерева смотрели друг на друга огромными стеклянными витринами. Найтингейл честно признался, что в прежние времена сюда в основном заходили с целью вздремнуть после обеда. Он же в данный момент разгадывал кроссворд в «Дейли Телеграф».

Я сел напротив, и он поднял на меня глаза.

– Что скажете?

– Она правда считает себя богиней Темзы, – сказал я. – Неужели это действительно так?

– Не слишком умный вопрос, – заметил наставник.

Молли появилась, как всегда, бесшумно, неся кофе и печенье с кремом. Я подозрительно глянул сначала на печенье, затем на экономку, но лицо у нее, как обычно, было совершенно непроницаемое.

– Но где же, – спросил я, – они черпают свою силу?

– Этот вопрос уже гораздо лучше, – сказал Найтингейл. – Существует несколько взаимоисключающих теорий: что боги черпают силу в вере своих последователей, что силой обладает место, к которому они привязаны, либо что они берут ее из некоего высшего источника, существующего вне мира смертных.

– А что об этом думал сэр Исаак?

– Сэр Исаак в вопросах божественности не очень разбирался, – ответил Найтингейл. – Он даже ставил под сомнение божественную природу Христа. Отрицал Святую Троицу.

– Почему?

– Он обладал слишком прагматичным умом.

– А сила? Она исходит из того же источника, что и магия? – спросил я.

– Вам будет гораздо легче все это понять, когда вы овладеете своим первым заклинанием, – сказал наставник. – Думаю, сейчас вам как раз не помешает потренироваться пару часов перед обедом.

И я, соответственно, устремился в лабораторию.

Мне снилось, что я в постели с Беверли и Лесли. Обе обнаженные, стройные, гибкие, и я посередине между ними. Но сон был не столь эротическим, как хотелось бы, – дело в том, что я боялся обнять одну из них и смертельно оскорбить тем самым другую. Наконец я придумал, как исхитриться и обнять одновременно обеих, но тут Беверли вдруг вонзила острые зубы мне в запястье, и я проснулся. Оказывается, я жутко отлежал правую руку. Она болела так, что я вскочил с кровати и пару минут бесцельно метался по комнате. Мучительная боль, как ничто другое, способствует пробуждению. И я, поняв, что уснуть уже не удастся, решил пойти чего-нибудь пожевать.

На цокольном этаже особняка есть множество комнат, оставшихся еще с тех времен, когда он мог похвастаться целой армией прислуги. Но я точно знал, что черная лестница ведет почти в самую кухню. На цыпочках, чтобы не потревожить Молли, я прокрался вниз по ступенькам. Но, спустившись, увидел, что в кухне горит свет. А подойдя ближе, услышал, как Тоби зарычал, потом тявкнул. Потом раздался странный ритмичный звук, напоминавший шипение. Хороший коп всегда чувствует, когда не надо себя обнаруживать. Я подкрался к двери и осторожно заглянул внутрь.

Молли, все еще в форменном платье, сидела на краешке громадного, во всю длину стены, исчерченного царапинами дубового стола. Рядом с ней стояла рыжая керамическая миска. А метрах в трех от нее сидел Тоби. Молли сидела к двери спиной и меня не видела. Зато я наблюдал, как она достала из миски кусочек сырого мяса – свежего, с кровью.

Тоби тявкнул от нетерпения. Молли слегка подразнила пса, помахав в воздухе кусочком мяса, а потом кинула ему этот кусочек, едва заметно шевельнув кистью. Тоби, исполнив впечатляющий прыжок из положения сидя, поймал мясо на лету. Глядя, как пес нарезает небольшие круги, методично пережевывая угощение, Молли рассмеялась. Ее смех и был тем ритмичным шипением, что я услышал на лестнице.

Потом она взяла из миски еще кусочек и помахала у Тоби перед носом. Пес, воодушевленно облизываясь, затанцевал на задних лапках. Но на этот раз Молли обманула его – зашипев, она положила кубик мяса себе в рот. Нарочно медленно, чтобы Тоби это увидел. Он сердито и обиженно залаял. Молли в ответ показала ему язык, неестественно длинный и гибкий.

Должно быть, я неловко шевельнулся или слишком громко вздохнул. Молли соскочила со стола и резко развернулась к двери. Ее глаза были широко распахнуты, открытый рот позволял видеть длинные острые зубы. С подбородка капала кровь, очень яркая на бледном лице. Молли прикрыла рот ладонями и со смущенным видом стремительно выбежала из кухни. Тоби раздраженно заворчал на меня.

– А чего сразу я-то виноват? – не понял я. – Уже зайти перекусить нельзя?

Нет, ему было грех жаловаться. Он получил остатки мяса, а я удовольствовался стаканом воды.

Глава 5

Действие на расстоянии

Мои попытки создать шар-светлячок до сих пор не дали другого результата, кроме периодических судорог и окрепших мышц руки. Каждый божий день Найтингейл с утра показывал мне, как это делается, а затем я тренировался сам по четыре часа кряду, целеустремленно раскрывая и закрывая ладонь. К счастью, в конце февраля мне выпала небольшая передышка: мы с Лесли Мэй должны были выступать в суде на процессе против Селии Манро, виновницы происшествия в кинотеатре на Лестер-сквер.

В то утро мы оба чинно явились в суд в форме – судейским нравится, когда констебли надевают форму. В положенные десять часов мы были на месте, но нисколько не сомневались, что слушание отложат самое раннее на два часа дня. А потому, будучи честолюбивыми и дальновидными констеблями, захватили с собой что почитать. У Лесли это было «Блэкстоновское руководство для следователей», а у меня – «Легенды долины Темзы» авторства Горация Питмана, 1897 года издания.

Здание Вестминстерского суда расположено на Хорсферри-роуд, за станцией метро «Виктория». Это унылое серое строение, возведенное в середине семидесятых. Оно считается настолько неудачным с точки зрения архитектуры, что были даже планы внести его в список охраняемых памятников – чтобы потомки знали, как не надо строить. Его залы ожидания – причудливая смесь суетной тесноты и холодной бесприютности, характерной для британской архитектуры второй половины двадцатого века.

У входа в зал суда стояли две скамьи. На одной из них разместились мы, на другой – обвиняемая Селия Манро, ее подруга, пришедшая ее поддержать, а также адвокат. Там же сидел мистер Ранатунга вместе со своим братом. Все они были очень недовольны тем, что оказались здесь, и каждый винил в этом нас.

– Есть новости из Лос-Анджелеса? – спросил я.

– Брендон Купертаун был на грани нервного срыва, – сказала Лесли. – Почти все его дела в Лос-Анджелесе пошли прахом, а продюсерский центр, которым он руководил, практически обанкротился.

– А дом как же?

– С ним бы они тоже скоро распрощались, – ответила Лесли. Я непонимающе посмотрел на нее. – Ипотека уже полгода как не плачена, – пояснила она, – а доход Купертауна в этом году даже до тридцати пяти тысяч не дотягивал.

Тут я к Купертауну особого сострадания не испытывал, поскольку сам получал минимум в десять раз меньше.

– Вообще все это похоже на классическую семейную трагедию, – сказала Лесли, которая начиталась книжек по судебной психологии. – Отец семейства разом теряет свой социальный статус и благосостояние. Он не в силах перенести этого позора и к тому же решает, что жена и ребенок жить без него не смогут. И вот он срывается, сносит голову знакомому журналисту, убивает семью и кончает с собой.

– То есть сам разрывает себе лицо?

– Ну, точной-то версии у нас нет, – не смутилась Лесли. – Мы ведь так и не установили, что привело Уильяма Скермиша в Вест-Энд в ту ночь.

– Может, он хотел снять кого-нибудь? – предположил я.

– Не хотел, – возразила Лесли, – я бы знала.

Поскольку данные об Уильяме Скермише несколько потеряли свое значение для дела по убийству Купертауна, их сбор поручили самому неопытному сотруднику отдела убийств. То есть Лесли. Она так много времени потратила на то, чтобы восстановить события последних часов его жизни, что охотно и даже с радостью делилась со мной их мельчайшими подробностями. Исследовав детали личной жизни Скермиша, Лесли выяснила, что он никогда не искал в Вест-Энде приключений на ночь. Наш бедняга Уильям был безнадежно моногамен, и с каждым из своих бойфрендов он знакомился либо на работе, либо через общих друзей. Лесли также отсмотрела записи со всех камер, мимо которых Скермиш проходил той ночью. Получалось, что он вышел из дома и направился к станции метро «Тафнелл Парк». Доехал до Тоттенхэм-Корт-роуд и оттуда по Мерсер-стрит пошел прямиком к Ковент-Гардену, навстречу Купертауну и своей смерти. Уверенно, никуда не сворачивая, словно его там ждали.

– Как будто что-то его заставило туда пойти, да? – спросила Лесли.

И я рассказал ей о заклятии диссимуло и о нашей гипотезе, по которой нечто проникло в сознание Купертауна, заставив его изменить собственное лицо, а потом убить Уильяма Скермиша и своих близких. Этот рассказ сам собой перетек в повествование о встрече с Мамой Темзой, о первых уроках магии и об экономке Молли, природа которой известна одному богу.

– А ты уверен, что имеешь право рассказывать это мне? – спросила Лесли.

– Почему бы и нет? Найтингейл мне не запрещал. И потом, твой шеф знает, что все это существует, правда, он от этого не в восторге.

– Так, выходит, что-то проникло в сознание Купертауна, верно? – не унималась Лесли.

– Верно, – согласился я.

– Это «что-то», – продолжила она развивать мысль, – могло точно так же просочиться в мозг Уильяму Скермишу. И, соответственно, заставить его появиться ночью в Вест-Энде, чтобы ему там снесли голову с плеч. То есть если оно влезло в голову одному человеку, то сможет проделать это с кем угодно, например со мной или с тобой?

Мне снова вспомнилось жуткое, развороченное лицо Купертауна, когда он бросился на меня там, на лестничной клетке, острый запах его крови.

– Спасибо тебе за идею, – проворчал я. – Век не забуду, особенно по ночам, пытаясь уснуть.

Лесли взглядом указала на Селию Манро – та все так же смиренно сидела на скамье.

– У нее ведь тоже был внезапный приступ буйного помешательства, помнишь? – сказала она. – А если и ей в голову влезли?

– Но лицо-то у нее не развалилось.

Заметив наши взгляды, Селия Манро вздрогнула.

– А что, если случай с Купертауном – это как камень, брошенный в воду, а ее помешательство – как круги от него? Тогда, возможно, были еще такие случаи, просто мы увидели только один.

– Надо проверить криминальную сводку, может, найдем что-то похожее, – сказал я. – Вдруг их действительно было много?

– Думаю, проверим Вестминстер и Кэмден, – сказала Лесли, – там всегда много чего происходит.

– Забей в поиске «нападения» и «арестован впервые», – посоветовал я. – Так будет проще, система быстрее найдет.

– А ты что будешь делать? – спросила Лесли.

– Учиться создавать магический свет, – гордо ответствовал я.

Два дня спустя Найтингейл вызвал меня вниз рано утром, я только вышел из ванной. Тренировка отменялась, завтрак, видимо, тоже. Мой наставник был одет в «рабочую форму», как я мысленно прозвал твидовый двубортный пиджак в тонкую косую полоску, с кожаными вставками на локтях. Фирменное пальто Burberry он перекинул через локоть, в руке держал уже знакомую трость с серебряным навершием. Я, кстати, ни разу не видел, чтобы он ее носил в дневное время.

– Мы едем в Пэрли, – сказал он и, к моему изумлению, бросил мне ключи от «Ягуара».

– А что там? – поинтересовался я.

– Я вам не скажу. Будет лучше, если вы составите собственное мнение.

– А это по полицейской части или по магической? – поинтересовался я.

– И то и другое.

Сев за руль «Ягуара», я повернул ключ зажигания и несколько секунд с наслаждением слушал ровный, мощный гул мотора. Не стоит торопиться, когда в жизни наступают по-настоящему приятные моменты.

– Жмите на газ, как будете готовы, – сказал Найтингейл.

Управлять этой машиной оказалось тяжелее, чем я ожидал. Но то, как двигатель реагировал на нажатие педали газа, искупало абсолютно все – в том числе заносы на повороте и горячий, сухой воздух, который периодически бил мне в лицо из обогревательной системы.

Мы проехали по мосту Ламбет. В будни в Лондоне всегда пробки, и мы медленно тащились мимо Овала и через Брикстон к Стритхэму. Дальше была уже южная окраина, и мимо неслись десятки двухэтажных террасных домов эпохи короля Эдуарда, прорезанные одинаковыми улицами. Время от времени в навигаторе мелькали неровные зеленые прямоугольники – все, что осталось от старинных деревень, сросшихся вместе, словно пятна плесени на чашке Петри.

Трасса А23 плавно перешла в Пэрли-вэй, мы проехали мимо опор, увенчанных огромным логотипом «Икеа». Следующий пункт – Пэрли, тот самый знаменитый Пэрли.

На парковке возле железнодорожной станции нас уже ждал красный «Фольксваген Транспортер» с маркировкой Лондонской противопожарной службы. Мы припарковались рядом, и из микроавтобуса вышел пухлый человек. Он приветственно помахал нам. Лет ему было, наверно, сорок с небольшим, нос у него был сломан, а коротко подстриженные темные волосы топорщились. Найтингейл представил его: Фрэнк Кэффри.

– Фрэнк служит в пожарной части Нью-Кросс, – пояснил Найтингейл. – Он наш агент в противопожарной службе.

– По какой части агент? – спросил я.

– А вот по какой, – ответил Фрэнк, протягивая мне холщовую сумку. Она оказалась такой тяжелой, что я ее чуть не выронил. Внутри приглушенно звякнуло: металл стукнулся о металл.

– Осторожнее, – предупредил Найтингейл.

Расстегнув сумку, я заглянул внутрь. Внутри лежали два металлических цилиндра размером с газовый баллончик, но гораздо тяжелее. Они были выкрашены в белый цвет и с маркировкой № 80 WP Gren. по кругу. Сверху у них были кольца, удерживаемые на месте мощной металлической чекой. Я в боеприпасах не сильно разбираюсь, но ручную гранату распознать могу. Я поднял глаза на Найтингейла.

– Спрячьте их, спрячьте, – проговорил он, раздраженно махнув рукой.

Я застегнул сумку и осторожно повесил на плечо.

Найтингейл повернулся к Фрэнку.

– Ваши люди готовы? – спросил он.

– Два расчета в полной готовности – на всякий случай.

– Отлично. Думаю, за полчаса управимся.

Мы сели обратно в «Ягуар». Внимая указаниям Найтингейла, я проехал по железнодорожному мосту, паре абсолютно одинаковых улиц, и тут инспектор попросил остановить машину.

– Приехали.

Мы нашли местечко на углу, припарковались и дальше пошли пешком.

Грасмир-роуд идет параллельно железнодорожному полотну и выглядит вполне заурядно: по обе ее стороны тянутся отдельные и смежные коттеджи двадцатых годов, с фахверковыми фасадами и эркерными окнами. Вокруг не было ни души: дети – в школе, родители – на работе. Мы шли вперед, я старался двигаться спокойно и непринужденно, насколько это возможно с мешком гранат, колотящим по бедру при каждом шаге. Если бы кто-нибудь нас увидел, наверняка принял бы за злобных агентов по недвижимости, вышедших на промысел.

Найтингейл вдруг резко свернул налево, в ворота одного из коттеджей, и направился к маленькой калитке, ведущей во внутренний дворик. Не замедляя шага, он протянул правую руку в сторону калитки и раскрыл ладонь. Раздался тихий щелчок, замок сам собой вылетел из пазухи и, звякнув, упал на плитку дорожки.

Мы вошли внутрь и остановились. Найтингейл кивнул на калитку, я прикрыл ее и подпер большим керамическим цветочным горшком. В горшке была земля, из которой торчал почерневший сухой стебель. Я оглядел другие горшки, расставленные вдоль дорожки по солнечной стороне, – во всех растения высохли. Найтингейл наклонился, взял из одного горшка щепотку земли и поднес ее к носу. Я последовал его примеру. Однако земля не пахла ничем, словно горшок долго-долго стоял в доме и все природные запахи выветрились.

– Да, они здесь уже давно, – задумчиво проговорил Найтингейл.

– Кто «они»? – спросил я, но ответа не дождался.

Сразу за домом проходила железная дорога, так что увидеть нас могли только соседи справа или слева. Сад не то чтобы совсем зарос, но газон явно не стригли уже несколько месяцев. Цветы на клумбах, когда-то ровных и аккуратных, высохли, как и те, что в горшках. Створчатые двери на террасу были заперты, занавески задернуты. Мы двинулись вокруг дома, к кухонному входу. Жалюзи в кухне были опущены, входная дверь заперта изнутри. Ожидая, что Найтингейл снова проделает свой фокус с выламыванием замка, я внимательно наблюдал, однако на сей раз он ограничился тем, что выбил стекло навершием трости. Просунул руку в получившуюся дыру, повернул ключ. Я вошел вслед за ним.

Если не считать неприятного полумрака, это была самая обыкновенная кухня загородного коттеджа. Деревянные столешницы из «Икеи», газовая плита с духовкой, микроволновая печь. На полках пластиковые емкости «под керамику» с надписями «сахар», «чай» и «кофе». На выключенном холодильнике записки и счета, прижатые магнитиками. Самый свежий – полугодовой давности, записка рядом с ним вопрошала: Дедушка? Ниже висела напоминалка, когда забирать детей из садика.

– Здесь есть дети, – заметил я.

– Уже нет, – с мрачным видом ответил Найтингейл. – Это в числе прочего нас и встревожило.

– То есть ничем хорошим это не кончится?

– Для семьи, которая здесь жила, – точно нет, – сказал наставник.

Мы осторожно вышли в коридор. Найтингейл велел мне осмотреть второй этаж. Держа наготове телескопическую дубинку, я начал подниматься по лестнице. Окно над ней было кое-как залеплено листами черной рисовальной бумаги, приклеенной к стеклу лентами скотча, чтобы внутрь не попадал свет. На одном листе был детский рисунок – домик с квадратиками окон, дым из кривоватой трубы поднимается к небу, завиваясь поросячьим хвостиком, а рядом с гордым видом стоят два человечка – мама и папа.

Я шагнул на окутанную мраком лестничную площадку, и вдруг меня в голове само собой всплыло слово. Оно состояло из двух слогов, начиналось на «в» и рифмовалось со словом «пир». Я застыл. Найтингейл сказал, всякие разные сверхъестественные сущности действительно существуют. И вампиры наверняка входят в их число. Вряд ли они похожи на книжных или киношных, но в одном я был абсолютно уверен – на солнце они не блестят.

По левую руку от меня была дверь. Я заставил себя открыть ее и войти.

Это была спальня, принадлежавшая мальчику. Маленькому мальчику, судя по конструктору лего и игрушкам-трансформерам на полу. Кровать была опрятно застелена одеялом в пододеяльнике практичного лилово-синего цвета, в изголовье лежала пара подушек в таких же наволочках. Мальчик, видно, увлекался мультиком «Бен 10» и футбольной командой «Челси»: на стене висели соответствующие постеры. В комнате пахло пылью, но затхлости и сырости, характерных для давно покинутого дома, не чувствовалось. В спальне взрослых все было точно так же: аккуратно заправленная кровать, запах пыли в сухом воздухе, однако никакой паутины под потолком. Электронный будильник на прикроватном столике был включен в сеть, но не работал. Я взял его в руку, и из корпуса посыпалось что-то вроде белого песка. Я осторожно поставил будильник на место и отметил про себя попозже осмотреть его более внимательно.

Детская была самой большой комнатой в этой части дома. Здесь стояли детская кроватка и манеж, на стенах – обои с персонажами из книг Беатрикс Поттер. Над кроваткой висел гипоаллергенный фанерный мобиль из «Развивающих игр Галтс», он слегка колыхался от сквозняка. Как и в других комнатах, здесь не было ни малейшего следа борьбы или поспешного бегства, все вещи были аккуратно расставлены по местам. Это было странно для детской. Так же странно, как отсутствие известкового налета в ванной и какого-либо запаха у воды в бачке унитаза.

На втором этаже осталось осмотреть всего одну комнату. Риелтор бы наверняка назвал ее мини-спальней для маленьких детей – или карликов, страдающих агорафобией. Хозяева превратили ее в миниатюрный кабинет: здесь стоял компьютер «Делл» двухлетней давности выпуска, шкафчик для документов и настольная лампа из «Икеи». Я прикоснулся к компьютеру, и на меня вдруг нахлынули запахи пыли и озона. Это был вестигий, тот же, что я почувствовал еще в главной спальне. Сняв боковую панель системного блока, я обнаружил тот же белый порошок, что и в будильнике. Растер между пальцами. Порошок был мелкий-мелкий, почти как пудра, но с четкими твердыми фракциями и имел золотистый блеск. Я уже собрался было вытащить материнскую плату, но тут на пороге появился Найтингейл.

– Какого черта вы так долго возитесь? – прошипел он.

– Решил осмотреть компьютер, – ответил я.

Найтингейл на миг задумался, прошелся пятерней по волосам.

– Бросьте, – сказал он, – нужно проверить еще одно помещение.

Я подумал: надо не забыть потом вернуться с пакетом для улик и просто забрать компьютер с собой.

В коридоре была дверь, а за ней – узкая лестница, ведущая вниз. Сложили ее тогда же, когда строили дом, об этом говорили стертые, потрескавшиеся ступеньки. Сразу за дверью на потолке висела лампа без плафона. Ее яркий свет неприятно бил в глаза, и мрак у подножия лестницы казался еще гуще.

«Подвал, – подумал я. – Почему я не удивлен?»

– Ну что ж, – сказал Найтингейл, – чему быть, того не миновать.

Я был рад, что он пошел первым.

Спускаясь по узким ступенькам, я начал дрожать. Холодно было, как в морозилке, но дыхание не застывало в воздухе паром. Я засунул руку под мышку, но разницы в температуре не почувствовал. Это наверняка был не настоящий, не физический холод, а еще один вестигий.

Найтингейл остановился. Переступил с ноги на ногу, распределяя вес, сгорбившись, как боксер перед поединком.

– Вы чувствуете? – спросил он.

– Да, – шепнул я. – Что это?

– Тактус дисвите, – ответил он, – запах не-жизни. Должно быть, они здесь.

Он не стал объяснять, кто «они», а я не стал спрашивать. Мы снова двинулись вниз. Подвал оказался довольно узким. К моему удивлению, его ярко освещала огромная люминесцентная лампа, длиной почти в половину потолка. Кто-то когда-то повесил на стенку несколько полок, а под ними в надежде на будущие труды установил верстак. Совсем недавно на бетонный пол бросили старый матрас. И вот сейчас на нем лежали два вампира. Больше всего они напоминали бродяг старой закалки – тех, что носили многослойные лохмотья и огрызались на вас из темных подворотен. Когда мы с Найтингейлом подошли ближе, холод усилился. Вампиры как будто спали, однако дыхания я не слышал, и воздух был вовсе не спертый, как бывает в замкнутом помещения, где спят люди.

Найтингейл протянул мне фото в рамке – семейный портрет, взятый, очевидно, с камина в гостиной. Переложил свою трость в правую руку.

– Я попрошу вас сделать две вещи, – сказал он. – Подтвердить их личности и проверить пульс. Справитесь?

– А вы что будете делать?

– А я вас прикрою, – ответил наставник, – если они проснутся.

Я замялся.

– А они могут?

– Такое бывало, – ответил Найтингейл.

– Как часто?

– Чем дольше мы будем тут стоять, тем больше рискуем дождаться.

Я нагнулся, протянул руку и осторожно отвел в сторону воротник с шеи ближайшего ко мне вампира, стараясь не коснуться кожи. Вампир выглядел как обычный мужчина средних лет, только кожа была неестественно гладкая, а губы очень бледные. Я сверился с фотографией в рамке. Черты лица совпадали, но и только – больше в нем ничего не было от счастливого отца семейства, улыбающегося на фото. Я повернулся и оглядел второе тело. Это была женщина, и ее внешность соответствовала лицу матери. К счастью, Найтингейл взял фото, где не было детей. Я потянулся было прощупать пульс, но не решился.

– На этих телах нет живых организмов, – сказал Найтингейл. – Ни микробов, ни бактерий.

Я прикоснулся к шее мужчины и слегка надавил. Кожа была холодной, пульс отсутствовал. С женщиной было то же самое. Я выпрямился и сделал пару шагов назад.

– Ничего.

– Теперь быстро наверх, – скомандовал Найтингейл.

Я, конечно, не бросился бежать, но не сказать чтобы поднимался совершенно спокойно. Найтингейл шел следом, держа трость наготове.

– Доставайте гранаты, – приказал он.

Я вынул гранаты из сумки. Найтингейл взял одну и показал, что нужно делать. Руки у меня слегка дрожали, и чеку оказалось выдернуть тяжелее, чем я ожидал, – наверное, так и задумано по технике безопасности. Найтингейл выдернул чеку из своей гранаты и жестом указал на подвальную лестницу.

– На счет «три», – сказал он. – Бросайте так, чтобы упала точно вниз.

Он сосчитал до трех. Мы бросили гранаты в лестничный колодец. Я тупо стоял и смотрел, как они отскакивают от ступенек, пока Найтингейл не потащил меня к выходу, ухватив за локоть.

Еще до того, как мы оказались у двери, я скорее ощутил, нежели услышал, два тяжелых удара где-то под нами. Выйдя из дома в сад, я увидел, как из подвала поднимаются клубы белесого дыма.

– Белый фосфор, – пояснил Найтингейл.

В доме вдруг закричали тонким, высоким голосом. Почти человеческим.

– Вы слышали? – спросил я.

– Нет, – отрезал Найтингейл. – И вы тоже не слышали.

Обеспокоенные соседи сбежались посмотреть, не чинится ли какого ущерба их собственности, но Найтингейл показал удостоверение:

– Не волнуйтесь, в доме никого не было, мы проверили, – сообщил он и добавил: – Хорошо, что мы здесь оказались.

Первая пожарная машина подъехала уже минуты через три; нас попросили отойти подальше от дома. Когда что-то горит, для пожарных существуют только два типа людей: жертвы и те, кто мешает работать. Если не хотите оказаться среди тех или других, лучше отойти в сторону.

Приехал Фрэнк Кэффри, они с Найтингейлом кивнули друг другу. Потом он ушел принимать рапорт у старшего расчета. Найтингейл не стал объяснять мне, что напишут в протоколе: когда пожар потушат, Фрэнк, как пожарный эксперт, осмотрит место происшествия, найдет какую-нибудь правдоподобную причину возгорания и исключит все лишние улики. Насчет останков в подвале наверняка имелись не менее секретные распоряжения, и в итоге данный инцидент внесут в базу как обычное бытовое возгорание. Возможно, какой-то электроприбор вышел из строя, слава богу, что в доме не было людей, не забывайте ставить дома пожарную сигнализацию.

Вот так, леди и джентльмены, мы в славном городе Лондоне поступаем с вампирами.

* * *

Сложно описать, что я почувствовал, когда у меня получилось. Еще до того, как мое первое в жизни заклинание сработало, я почувствовал, что вот-вот получится. Как автомобильный мотор на холоде начинает после долгих попыток все-таки заводиться, так и у меня в сознании словно что-то сдвинулось. На втором часу тренировки я замер, глубоко вдохнул и раскрыл ладонь.

И вот он – размером с мячик для гольфа, золотистый, сияющий, как утренний луч солнца. Мой шарик света.

Именно тогда я и понял, почему Найтингейл требовал, чтобы во время занятий раковина всегда была наполнена. В отличие от его шара мой получился золотисто-желтым и выделял тепло. Очень много тепла. Я обжег ладонь и, вскрикнув от боли, скорее сунул руку в воду. Шар зашипел и погас.

– Обожглись? – спросил Найтингейл. Я не слышал, как он вошел.

Вытащив руку из воды, я осмотрел ее. Ерунда – на ладони розовело небольшое пятнышко.

– У меня получилось, – похвастался я. Поверить не мог: я только что колдовал. Не Найтингейл, а я!

– Повторите, – велел наставник.

На этот раз я превентивно вытянул руку над раковиной. Вызвал в сознании «ключ» и раскрыл ладонь.

Ничего не произошло.

– Не думайте о боли, – посоветовал Найтингейл. – Попробуйте снова нащупать «ключ».

Я нащупал «ключ», ощутил, как заводится «мотор», и отпустил «сцепление» – раскрыл ладонь.

Снова обжегся, но меньше, чем в первый раз, к тому же я держал ладонь над самой водой. Но глянул на нее и понял: теперь-то кожа точно вздуется пузырями.

– И еще раз, – велел Найтингейл. – Уменьшите жар, дайте больше света.

Я послушался. И с удивлением ощутил, как это легко: найти ключ, приложить силу, потом отпустить – больше света, меньше жара.

Новый шар получился уже не горячим, а теплым, и светился мягким золотистым светом, как лампочка в 40 Вт.

Дальше я уже не стал дожидаться команды.

Разжал пальцы – и у меня на ладони оказался совершенно идеальный шар света.

– Теперь попробуйте удержать, – сказал наставник.

Это удерживать палочку стоймя на ладони – кажется, что просто, а на деле дольше пяти секунд не получается. И мой идеальный шар лопнул, как мыльный пузырь.

– Хорошо, – заключил Найтингейл. – Сейчас я скажу вам слово, которое вы будете говорить каждый раз в момент заклинания. Очень важно, чтобы его результат не исчезал сразу

– Почему?

– Сейчас объясню, – сказал Найтингейл. – Внимание, слово «люкс».

Я снова вызвал в сознании ключ и мотор, и, отпуская «сцепление», произнес услышанное слово. Шар продержался чуть дольше. Со словом, стало быть, заклинание сильней.

– Я попрошу вас повторять это заклинание, – сказал Найтингейл, – и только его, в течение как минимум недели. Вам захочется поэкспериментировать: сделать его поярче, заставить перемещаться…

– А что, так можно? – спросил я.

Найтингейл тяжело вздохнул.

– В течение следующей недели – нельзя. Вы будете повторять только это действие, пока заклинание не станет словом, а слово – заклинанием. Чтобы при слове «люкс» у вас возникал шар света.

– А «люкс» – это на каком языке? – спросил я

Найтингейл удивленно посмотрел на меня.

– Это «свет» по-латыни, – проговорил он. – Неужели в средних школах теперь не учат латыни?

– У нас не учили.

– Не страшно, – сказал Найтингейл. – Я могу научить вас и латыни тоже.

«Вот счастье-то привалило», – подумал я.

– А почему именно латынь? – спросил я. – Почему нельзя использовать английские слова или придумать свои собственные?

– Люкс, заклинание, которое вы только что освоили, мы называем формой. Все базовые формы имеют названия: Люкс, Импелло, Скиндере и другие. Как только эти формы у вас будут получаться на автомате, вы сможете строить из них комплексные заклинания – как предложения из слов.

– Как музыкальную фразу из нот?

– Именно, – улыбнулся Найтингейл. – Как музыкальную фразу из нот.

– А почему бы в таком случае не использовать ноты?

– Потому, – объяснил наставник, – что в общей библиотеке собраны тысячи книг о том, как творить магию. И все они содержат общепринятые формы с названиями на латыни.

– Очевидно, все формы сочинил сэр Исаак?

– Первоначальные формы собраны в Principia Artes Magicis, – сказал Найтингейл, – впоследствии некоторые из них подверглись изменениям.

– А кто изменял их?

– Люди, которым непременно надо так и эдак повертеть все, что попадает к ним в руки, – сказал Найтингел. – Такие, как вы, Питер.

Стало быть, Ньютон, как и любой уважающий себя ученый в семнадцатом веке, писал на латыни, международном языке науки, философии и, как я выяснил позже, эксклюзивной порнографии. Я спросил, есть ли перевод.

– Нет, Artes Magicis никто никогда не переводил, – ответил Найтингейл.

– Это для того, чтобы магия не пошла в народ, верно?

– Абсолютно.

– Дайте-ка я угадаю, – сказал я. – В других книгах не только формы, а весь текст на латыни, так?

– Да, кроме тех, что на греческом и арабском.

– А сколько времени уйдет на то, чтобы выучить все формы?

– Десять лет, – ответил Найтингейл, – если как следует постараетесь.

– Тогда я, пожалуй, приступлю.

– Тренируйтесь в течение двух часов, затем сделайте перерыв, – велел наставник. – Следующий подход сделаете через шесть часов, не раньше.

– Но я же совсем не устал, – возразил я, – я весь день могу тренироваться.

– Если перестараетесь, могут быть последствия, – предупредил Найтингейл.

Что-то мне не понравилось, как он это сказал.

– Какого рода последствия?

– Инсульты, апоплексические удары, аневризмы…

– А как понять, что перестарался?

– Вы это сразу поймете, как только у вас случится инсульт, апоплексический удар или аневризма.

Я вспомнил сморщенный мозг Брендона Купертауна, похожий на иссохший кочан цветной капусты. И слова доктора Валида: «Так выглядит мозг, на который воздействовала магия».

– Спасибо за инструктаж по технике безопасности, – сказал я.

– Два часа, – напомнил Найтингейл, обернувшись в дверях. – Потом встречаемся в моем кабинете, будет урок латыни.

Я подождал, пока он закроет дверь. Потом раскрыл ладонь и одновременно прошептал: «Люкс!»

На этот раз шар засиял ровно и мягко, а грел не больше, чем солнце в летний день.

«Охренеть можно, – подумал я. – Я умею колдовать!»

Глава 6

Каретный сарай

В дневные часы, если я был дома и при этом не занимался в лаборатории или библиотеке, я должен был открывать парадную дверь, когда в нее звонили. Однако это случалось так редко, что в первый раз я даже не сразу понял, что это за звук.

Открыв дверь, я обнаружил на пороге Беверли Брук в ярко-голубом пуховике с поднятым капюшоном.

– Что ж так долго-то? – проворчала она. – Холод же собачий.

Я жестом пригласил ее войти, но она, переминаясь на месте, сказала, что не может.

– Мама не велела, она сказала, это место враждебно для таких, как мы.

– Враждебно?

– Ну, там защитные магические поля и все такое прочее.

«Вполне может быть, – подумал я. – Тогда понятно, почему у Найтингейла здесь нет никакой охраны».

– Но откуда ты взялась?

– Ну, – начала Беверли, – понимаешь, когда мама-река и папа-река сильно-сильно полюбят друг друга…

– Очень смешно.

– Мама говорит, в университетский госпиталь привезли какую-то странную хрень, и вам надо бы взглянуть.

– Странную хрень?

– Она сказала, это было в новостях.

– У нас нет телевизора, – сказал я.

– Совсем? Что, и «Фривью» нету?

– Вообще никакого.

– Жуть, – сказала Беверли. – Так ты поедешь?

– Подожди, спрошу инспектора.

Найтингейла я нашел в библиотеке. Он делал пометки в каких-то записях – видимо, готовил мне на завтра задание по латыни. Я передал то, что рассказала Беверли, и он велел мне поехать и посмотреть. Я спустился обратно и увидел, что Беверли рискнула-таки переступить порог, правда, старалась держаться к нему как можно ближе. К моему удивлению, рядом с ней стояла Молли, они соприкасались головами, словно шушукаясь. Услышав мои шаги, они с подозрительной скоростью отскочили друг от друга. У меня почему-то начали гореть уши. Молли стремительно скользнула мимо меня и скрылась где-то в недрах особняка.

– Мы поедем на «Ягуаре»? – спросила Беверли, пока я надевал пальто.

– А ты что, тоже едешь?

– Придется, – сказала Беверли. – Мама велела оказывать содействие.

– В чем именно?

– Женщина, которая просит о помощи, поклоняется богам реки, без меня она не будет с тобой говорить.

– Ладно, – сказал я, – тогда пошли.

– Так мы поедем на «Ягуаре»?

– Не мели чепухи, – сказал я. – До университетского госпиталя пешком всего ничего.

– Ууу, – протянула Беверли. – А я так хотела на нем прокатиться.

В итоге мы поехали на «Ягуаре» и встряли в пробку на Юстон-роуд, а потом еще двадцать минут искали, где припарковаться. За это время, как я прикинул, можно было дойти пешком туда и обратно.

Университетский госпиталь занимает два корпуса между Тоттенхэм-Корт-роуд и Гауэр-стрит. Основанный в девятнадцатом веке, он знаменит тем, что стал клинической больницей при Университетском колледже Лондона, а также тем, что здесь на свет появился некий П. Грант, ученик мага. Со дня, когда произошло сие знаменательное событие, то есть с середины восьмидесятых, госпиталь сильно изменился. Один из корпусов снесли и выстроили вместо него сверкающую бело-голубую высотку. Как будто бразильский небоскреб воткнули посреди викторианского Лондона.

В приемном покое было просторно и очень чисто благодаря стеклу и ослепительно-белым стенам. Идиллию нарушали только больные, шаркая по коридорам туда и сюда. Мы, полицейские, довольно много времени проводим в приемных покоях: то надо расспросить пострадавшего, как он получил ножевое ранение, то утихомирить пьяного бузотера, а то и собственную шкуру залатать. Вот почему многие копы женятся на медсестрах. Плюс те хорошо понимают, что такое сумасшедший сменный график.

Женщина, о которой говорила Беверли, тоже оказалась медсестрой – бледной, тощей, с ярко-лиловыми волосами и австралийским акцентом. Она подозрительно уставилась на меня.

– Кто это? – спросила она Беверли.

– Он наш друг, – проговорила та, беря ее под руку. – Ему можно все рассказать.

Женщина заметно успокоилась и улыбнулась мне полной надежды улыбкой. Она напоминала подростков-пятидесятников из маминой предпоследней церкви.

– Здорово, наверно, быть частью чего-то настоящего? – спросила она.

Я ответил, что да, безусловно, частью чего-то настоящего быть и правда здорово, но будет вообще клево, если она расскажет мне, что конкретно видела. Я намеренно сказал «клево», но она даже не поморщилась, и это тревожило меня по нескольким причинам сразу.

Она сообщила, что «Скорая» привезла к ним велокурьера, которого сбила машина. Во время осмотра он вдруг ударил врача в глаз. Доктор не столько пострадал, сколько был шокирован, а курьер тут же сбежал из приемного покоя, и охрана не успела его задержать.

– Ну а нас-то зачем позвали? – не понял я.

– Из-за смеха, – сказала медсестра. – Я возвращалась в процедурную, как вдруг услышала писклявый хриплый смех – знаете, как будто говорящий скворец подражает человеку. Потом раздался голос Эрика, то есть доктора Фрамлина, который пострадал. Так вот, он бранился, а потом из процедурной вылетел курьер, и с лицом у него что-то было не так.

– В каком смысле «не так»? – спросил я.

– Ну… просто не так, и все тут, – объяснила медсестра. Типичный ответ свидетеля, вот за это мы их и «любим». – Он так быстро проскочил мимо, что я толком не разглядела, но лицо у него было… странное.

Она провела меня в процедурную, где все произошло. Это была небольшая палата в бело-бежевых тонах, с койкой и ширмой. Как только я переступил порог, вестигий (заметьте, я научился употреблять это слово в единственном числе) просто-таки ударил мне в лицо. Нападение, ярость, смех, запах высохшего пота и чего-то кожаного. Все то же самое, что я ощутил тогда, в морге, над телом несчастного Уильяма Скермиша. За исключением маленькой брехливой собачонки.

Два месяца назад, войдя в эту палату, я бы вздрогнул, подумал: «Как-то тут неуютно», – и тут же вышел бы.

Дверь приоткрылась, в палату заглянула Беверли. Спросила, выяснил ли я что-нибудь.

– Одолжи, пожалуйста, свой телефон, – попросил я.

– А твой где?

– Взорвался, когда я колдовал, – объяснил я. – Не нужно лишних вопросов.

Насупившись, Беверли протянула мне непривычно громоздкий «Эриксон».

– Только денег положи, – сказала она.

На корпусе были резиновые клапаны, а здоровенные кнопки защищал слой прозрачного пластика.

– Это чтобы с ним можно было плавать и нырять, – пояснила Беверли. – И не нужно лишних вопросов.

– А можешь узнать у этой вашей почитательницы адрес доктора Фрамлина? – спросил я.

– Не вопрос, – кивнула Беверли. – Но не забудь: кто разговаривает, тот и платит!

Отправив Беверли «на задание», я вместе с телефоном вышел на Бомонт-плейс, тихую пешеходную улочку, которая соединяет старую и новую части госпиталя. Набрав Найтингейла, я доложил о происшествии и описал вестигий. Найтингейл согласился, что стоит начать поиски этого курьера.

– Я бы еще за доктором понаблюдал, – заметил я.

– Интересно, – сказал Найтингейл. – Зачем же?

– Я все думаю о цепочке событий, связанных с убийством Скермиша, – начал я. – Тоби кусает за нос Купертауна, но тот не сходит с ума прямо сразу. Только потом, в Ковент-Гардене, случайно встретив Уильяма Скермиша.

– Вы полагаете, эта случайная встреча его спровоцировала?

– Именно, – ответил я. – Лесли сказала, отдел убийств не смог выяснить, что привело Скермиша в Ковент-Гарден в ту ночь. Он садится в автобус в сторону Вест-Энда, встречает Купертауна, и тот сносит ему голову с плеч. Все. Раньше они не встречались, общих друзей у них тоже не было.

– Значит, вы считаете, обе стороны подверглись воздействию? – спросил Найтингейл. – И чья-то чужая воля заставила их встретиться?

– А что, такое может быть?

– В принципе, все может быть, – ответил Найтингейл. – Если оно затронуло вашу собаку вместе с ее хозяином и Купертауном, то становится ясно, почему пес так восприимчив к вестигиям.

Ну ничего себе, Тоби уже «моя собака».

– Так, значит, это действительно возможно?

– Да, – ответил Найтингейл, но я чувствовал, что он сомневается.

– А что, если теперь вместо Тоби – курьер, а доктор играет роль Купертауна? – спросил я. – В любом случае надо бы проследить за доктором, пока курьера не нашли.

– Возьметесь за это?

– Конечно.

– Хорошо, – сказал Найтингейл и предложил, со своей стороны, заняться поисками курьера. Я положил трубку в тот самый момент, когда Беверли Брук упругой, летящей походкой вышла из дверей госпиталя. Ее бедра покачивались туда-сюда, притягивая мой взгляд словно магнитом. Она, конечно, заметила мой взгляд и, ухмыльнувшись, протянула мне листочек бумаги с адресом доктора Фрамлина.

– Ну что, шеф, куда теперь? – спросила она.

– Куда тебя подбросить?

– Не-не-не, – запротестовала она. – Мама сказала, я должна оказывать содействие.

– Ты уже посодействовала, – сказал я, – и теперь можешь отправляться домой.

– Не хочу домой, – надулась она. – Они же там собрались всей толпой – и Тай, и Эффра, и Флит, не говоря уже о старухах. Ты даже не представляешь, что это такое.

Вообще-то я еще как представлял, но ей признаваться не собирался.

– Ну пожалуйста, я обещаю вести себя хорошо, – сказала она, сделав большие грустные глаза, – хочешь, телефон тебе одолжу?

Не став дожидаться, пока в ход будет пущена следующая уловка – дрожащие губы, я сдался.

– Но ты должна слушаться меня, поняла?

– Есть, шеф! – козырнула она.

Раритетный «Ягуар» мало подходит для слежки за объектом, поэтому, к великому разочарованию Беверли, мы вернулись в Безумство, чтобы пересесть на бывшее полицейское авто. Гараж находится позади самого особняка и занимает весь нижний этаж бывшего каретного сарая. Если смотреть из конюшни, видно частично заложенный кирпичами старый вход, достаточно широкий и высокий, чтобы пропустить карету, запряженную четверкой. Теперь его заменила более скромная раздвижная дверь. На площади, достаточной аж для четырех экипажей, «Ягуар» и полицейское авто смотрелись как-то сиротливо.

В отличие от особняка каретный сарай Беверли не пугал.

– А как же враждебные магические поля? – спросил я.

– Здесь их нет, – ответила девушка, – разве что слабенькое защитное заклинание на двери.

Найтингейла в особняке не оказалось, но в холле меня встретила Молли с пакетом из магазина «Теско», полным сэндвичей. Она завернула их в вощеную бумагу и перевязала веревочкой. Я не стал спрашивать, с чем бутерброды – и так понятно, что не с курицей карри. Вернувшись в каретный сарай, я закинул сумку и пакет с сэндвичами на заднее сиденье. Убедившись, что Беверли пристегнулась, я нажал на газ, и мы отправились кошмарить несчастного ординатора.

Доктор Фрамлин жил в Ньюхэме, в двухэтажном викторианском коттедже, чуть в стороне от Ромфорд-роуд. Не люблю забираться так далеко на восток, но этот район в целом неплохой.

Я легко нашел, где припарковаться, – окно с водительской стороны давало хороший обзор. Поскольку Беверли все равно никакая сила не смогла бы удержать в машине, я взял ее с собой на том условии, что она будет держать язык за зубами.

Звонок у двери оказался только один. В палисаднике вместо газона был гравий, на котором стояли мусорные ящики и пара пустых ярко-красных цветочных горшков. Размышляя о том, принадлежит ли дом целиком доктору Фрамлину или он купил его на пару с кем-то из друзей, я нажал на кнопку звонка.

– Иду-иду! – послышался из-за двери чей-то бодрый голос. Как выяснилось, он принадлежал полной круглолицей женщине. Такие бывают либо веселыми и добродушными, либо кончают жизнь самоубийством.

Я показал ей удостоверение.

– Добрый день. Меня зовут Питер Грант, я из полиции. Это моя коллега, Беверли Брук, она служит рекой на юге Лондона.

Да, с представителями общества такое прокатывает: услышав слово «полиция», они обычно впадают в ступор, и дальше можно нести все, что в голову взбредет.

Но я, похоже, малость переборщил – женщина устремила внимательный взгляд на Беверли и подозрительно сощурилась

– Как вы сказали? Служит рекой? – переспросила она.

Так мне и надо – нечего выделываться на службе.

– Это мы так шутим в отделе.

– Слишком она молода для полиции, – недоверчиво сказала женщина.

– Вовсе нет, – возразил я. – Она на стажировке.

– Можно еще раз посмотреть ваше удостоверение?

Я со вздохом протянул ей корочку. Беверли тихонько хихикнула.

– Если нужно, я дам вам телефон своего начальника, – сказал я. Обычно это работает безотказно, ибо у большинства людей лень все-таки берет верх над подозрительностью.

– Вы здесь из-за происшествия в больнице? – спросила женщина.

– Да, – облегченно выдохнул я. – Именно из-за него.

– А Эрика-то нет, он в город уехал, – сказала она. – Минут пятнадцать назад, вы с ним чуть-чуть разминулись.

«Ну еще бы! – подумал я. – Понятно, куда он направился. В радиусе примерно пятисот метров от того места, где мы с Беверли сегодня были».

– А не знаете, куда он уехал?

– А вам зачем?

– Понимаете, мы практически выследили человека, который на него напал. Теперь нам просто нужно, чтобы доктор Фрамлин подтвердил кое-какие детали. Если это произойдет быстро, то, возможно, мы арестуем преступника уже к вечеру.

Она, похоже, малость воодушевилась, поскольку сообщила не только в какой гастропаб поехал доктор Фрамлин, но и номер его телефона. Беверли пришлось бежать, чтобы поспеть за мной.

– Куда ты так летишь? – спросила она, садясь в машину.

– Я знаю этот паб, – сказал я. – Он на углу Нил-стрит и Шелтон-стрит.

Я тронулся с места, не дожидаясь на сей раз, пока Беверли пристегнется.

– Там напротив пешеходная улица, а на ней магазин «Урбан Аутфиттерз».

– Ага, – сказала Беверли, – теперь понятно, откуда у тебя рубашечка «Доктор Деним».

– Нет, мне ее мама купила, – сказал я.

– Это, по-твоему, не так стремно?

Мы выехали на шоссе, и я рванул с места, насколько вообще можно «рвануть» на «Форде Эскорт» десятилетней давности. Несколько раз мы проехали на красный свет, сзади остервенело сигналили.

– Велокурьеры часто туда заходят выдохнуть, – сказал я. – Это неплохой паб, там и еда нормальная, и до клиентов потом добираться удобно.

По лобовому стеклу зашлепали капли дождя. Асфальт намок, и пришлось сбавить скорость.

За какое время доктор Фрамлин доедет до Ковент-Гардена на общественном транспорте? За час, не меньше, но он выехал раньше нас, а по Лондону бывает гораздо быстрее на метро, нежели на машине.

– Позвони доктору Фрамлину, – попросил я Беверли.

Она достала телефон, набрала номер и после небольшой паузы сообщила:

– У него включена голосовая почта. Наверно, в метро едет.

Тогда я продиктовал ей номер Лесли.

– Напоминаю, – сказала Беверли, – кто говорит, тот и платит.

– «Одолжу», называется, – хмыкнул я.

Беверли поднесла телефон к моему уху, так что я мог по-прежнему держать руль обеими руками. Когда Лесли взяла трубку, я понял по шуму на заднем плане, что она в диспетчерской, в Белгравии. Настоящий полицейский за настоящей работой.

– Что у тебя с телефоном? – спросила она. – Все утро не могла до тебя дозвониться.

– Я сломал его, когда колдовал, – ответил я. – И кстати, вот чего хотел попросить: закажи мне, пожалуйста, «Эйрвейв».

«Эйрвейв» – это навороченная мобильная гарнитура с рацией, разработанная специально для копов.

– А у вас что, своих нет?

– Издеваешься? – спросил я. – Найтингейл, наверно, такое и в руках никогда не держал. Да и обычную рацию тоже вряд ли. Вообще, я думаю, он и в телефонах слабо разбирается.

Лесли пообещала подъехать на Нил-стрит.

Дождь лил теперь как из ведра. Мы медленно пробирались по полупешеходной Эрлхэм-стрит. Доехав до угла, я остановил машину. Отсюда было хорошо видно паб и место, где собираются велокурьеры. Оставив Беверли в машине, я выскочил и забежал в паб. Доктора там не оказалось – видимо, еще не приехал.

Вернувшись в машину, я достал из служебной сумки полотенце и принялся вытирать насквозь промокшие волосы. Полотенце впитало большую часть воды. Беверли, глядя на меня, почему-то расхохоталась.

– Дай я, – сказала она.

Я отдал ей полотенце. Она придвинулась ближе и начала вытирать мне голову. Одна ее грудь задела мое предплечье. Руки у меня так и тянулись обнять ее за талию, я еле сдерживался. Ее пальцы пробежались по моим волосам.

– Ты вообще когда-нибудь причесываешься?

– Неа, мне лень, – ответил я. – Просто каждую весну бреюсь наголо, вот и все.

Ладонь Беверли, последний раз скользнув по моей голове, опустилась к шее и мягко легла на нее чуть ниже затылка. Я чувствовал ее дыхание близко-близко, у самого уха.

– А ты совсем не похож на отца, верно? – спросила она, отодвигаясь обратно на свое место. Полотенце она кинула на заднее сиденье. – Вот, наверно, твоя мама расстроилась. Она-то небось надеялась, у тебя будут крупные красивые кудряшки.

– Ну, могло быть и хуже, – возразил я. – Я вообще мог родиться девчонкой.

Беверли непроизвольно провела рукой по собственным волосам, выпрямленным плойкой и расчесанным на прямой пробор. Они черным шелком опускались до плеч.

– Ты даже представить себе не можешь, чего мне это стоило, – сказала она. – И поэтому вот туда вот, – она кивнула на стену дождя снаружи, – ты меня нипочем не выгонишь.

– Ну, ты же вроде бы богиня…

– Ориша, – поправила Беверли. – Мы Ориша. Не духи, не гении места – просто Ориша.

– А в таком разе вы не можете как-то повлиять на погоду? – спросил я.

– Во-первых, – медленно, раздельно проговорила Беверли, – в погодные дела вмешиваться нельзя. Во-вторых, мы в северной части Лондона, а здесь заправляют мои старшие сестры.

Я недавно просматривал карту рек Лондона, составленную в семнадцатом веке.

– Ты имеешь в виду Флит и Тайберн?

– Ты, конечно, можешь называть ее Тайберн, – сказала Беверли, – если хочешь болтаться в петле. Запомни, при встрече ее следует называть леди Тай и никак иначе. А вообще не надо бы тебе с ней встречаться, да и ей с тобой тоже.

– А ты, значит, с ними не ладишь?

– Флит нормальная, – сказала Беверли, – хотя и любит соваться не в свое дело. А Тай просто воображала. Живет в Мэйфэйре, ходит на всякие пафосные вечеринки и дружит с «большими людьми».

– Мамина любимица?

– Да, потому что она улаживает наши дела с политиками. Распивает чай на террасе Вестминстерского дворца. А я тут торчу в машине с посыльным Найтингейла.

– Если не ошибаюсь, это ты не хотела домой.

Подъехала Лесли, я увидел, как она паркуется позади нас. Помигав фарами, она вышла из машины. Я поспешно дотянулся открыть ей заднюю дверь. Дождь так хлестнул меня по лицу, что я чуть не захлебнулся. Лесли буквально рухнула на заднее сиденье.

– Нас всех смоет, не иначе, – выдохнула она. Взяла мое мокрое полотенце и принялась вытирать лицо и волосы. – Это кто? – спросила она, кивнув на Беверли.

– Беверли, это констебль Лесли Мэй, – сказал я и обернулся назад. – Лесли, это Беверли Брук, дух реки и победительница Лондонского открытого межрегионального чемпионата по болтовне, который длится уже пять лет. – Беверли двинула меня кулаком в плечо, Лесли ободряюще улыбнулась ей.

– Видишь ли, ее мать – Темза.

– Надо же, – сказала Лесли, – а кто тогда отец?

– Сложно сказать, – ответила Беверли. – Мама сказала, она нашла меня, когда я плыла по ручью вдоль магистрали Кингстон-Вейл.

– В корзине? – уточнила Лесли.

– Нет, просто плыла.

– Она была создана из ничего мидихлорианами, – сказал я. Обе девушки недоуменно воззрились на меня. – Ладно, проехали.

– Твой объект уже здесь? – спросила Лесли.

– Нет, никто не заходил в паб за то время, что мы здесь.

– А ты знаешь, как он выглядит? – спросила Лесли.

Только тут я понял, что не имею об этом ни малейшего представления. Правильно, я же собирался побеседовать с ним у него дома, а не ловить в городе.

– У меня есть словесный портрет, – сказал я. Лесли, взглянув на меня с некоторым даже сочувствием, достала из сумки копию фото с водительского удостоверения доктора Фрамлина, формата А4.

– Чуть больше внимания к деталям, – сказала она Беверли, – и из него получился бы вполне сносный коп.

Она протянула мне массивную штуковину, эдакую помесь «Нокии» и портативной рации, – гарнитуру «Эйрвейв». Я сунул ее во внутренний карман пиджака. Гарнитура оказалась тяжелее мобильного телефона и непривычно оттягивала карман.

– Это не он? – спросила вдруг Беверли.

За завесой дождя мы разглядели пару, идущую со стороны Ковент-Гардена. Лицо мужчины совпадало с изображением на фото, только под левым глазом был синяк, а расцарапанную щеку пересекали две параллельные полоски лейкопластыря. Он держал зонт и вел под руку свою спутницу, невысокую полную даму в ярко-оранжевом плаще-дождевике. Оба улыбались и выглядели вполне счастливыми.

Мы молча наблюдали, как они приближаются к гастропабу, останавливаются закрыть зонтик и входят внутрь.

– Напомни-ка мне, зачем мы здесь? – попросила Лесли.

– Вы уже нашли того курьера? – спросил я.

– Нет, – сказала Лесли. – И не думаю, что мой босс в восторге от того, что твой босс делает из него мальчика на побегушках.

– Скажи ему, добро пожаловать в клуб, – сказал я.

– Вот сам и скажи, – фыркнула Лесли.

– А сэндвичи-то у тебя с чем? – вклинилась Беверли.

Открыв пакет из «Теско», я развернул обертку. Внутри оказались хрустящие ломтики белого хлеба с жареной говядиной и маринованными огурцами. Все это было приправлено хреном. Вполне себе вкусно, но я, с тех пор как развернул однажды вот такой сверток с ланчем и обнаружил там зажаренные телячьи мозги, приучился относиться к сэндвичам Молли с осторожностью. Лесли, которая ест все подряд и почитает заливное из угрей изысканным деликатесом, принялась с аппетитом закусывать, но Беверли никак не решалась.

– Если я съем, это не наложит на меня никаких обязательств?

– Не переживай, – улыбнулся я. – Если что, тут есть освежитель воздуха.

– Это не шутка, – нахмурилась девушка. – У мамы в доме есть один тип, который в 1997 году явился конфисковать часть мебели. Одна чашечка чая с печеньем – и все, он никогда больше не покидал наш дом. Я прозвала его Дядюшка Пристав. Он у нас служит поденщиком, чинит всякие вещи, прибирается – и мама никогда, никогда его не отпустит. Вот поэтому, – Беверли ткнула меня в грудь указательным пальцем, – я и хочу знать, каковы твои намерения относительно этого сэндвича и меня.

– Мои намерения абсолютно честны, – заверил я ее. И вдруг вспомнил: а ведь и я чуть было не отведал чаю с пирожными в гостиной у Матушки Темзы.

– Поклянись своей силой, – потребовала Беверли.

– Да нет у меня никакой силы, – сказал я.

– Логично, – заметила она. – Тогда поклянись жизнью матери.

– Вот еще, – возмутился я. – Детский сад какой-то.

– Окей, – фыркнула Беверли, – тогда я сама куплю себе поесть.

Она выскочила из машины и обиженно зашагала прочь, не потрудившись захлопнуть дверцу. Я отметил, что она устроила эту сцену, только когда ливень малость утих.

– Это все правда? – спросила Лесли.

– Что ты имеешь в виду?

– Колдовство, еда, обязательства, маги. И Дядюшка Пристав. Боже мой, Питер, это же как минимум незаконное лишение свободы!

– Кое-что – правда, – сказал я. – Правда, не знаю, что именно. Думаю, быть хорошим магом как раз и означает уметь отличать истину от вымысла.

– Но неужели ее мать действительно богиня Темзы?

– Она так считает, и я, когда увидел ее, сначала запросто поверил, – сказал я. – Она обладает реальной силой, и в связи с этим я настроен всерьез воспринимать ее дочь. Если не выясню, что это не так.

Лесли перегнулась через спинку переднего сиденья и пристально посмотрела мне в глаза.

– А ты умеешь колдовать? – тихо спросила она.

– Я знаю только одно заклинание.

– Покажи.

– Не могу, – сказал я. – Иначе наши гарнитуры взорвутся вместе с магнитолой и, возможно, системой зажигания. Свой телефон я так и убил – он был у меня в кармане, когда я тренировался.

Лесли, склонив голову набок, скептически уставилась на меня.

Я уж было собрался начать доказывать, что не вру, когда Беверли постучала в стекло. Я опустил его.

– Дождь, если хотите знать, уже кончился, – заявила она, – а тот велокурьер как раз идет по улице

Мы тут же ломанулись наружу. Что доказывало нашу неопытность в деле слежки за подозреваемыми – исходно-то мы планировали не привлекать внимания и делать вид, что просто сидим и болтаем. В нашу защиту могу сказать, что мы два года проходили в форме, а констебль в форме просто обязан привлекать внимание.

Должно быть, у Беверли отличное зрение, потому что курьера она заметила, когда он еще только вывернул из-за угла Шефтсбери-авеню. Он шел медленно и осторожно и катил велосипед рядом. Мне это показалось подозрительным. Присмотревшись, я понял, что заднее колесо сильно погнуто. Мне вдруг стало очень не по себе, но я никак не мог понять, сам себя накручиваю или причина в чем-то другом.

Где-то рядом залаяла собака. Позади нас мама вразумляла маленького ребенка, который требовал, чтобы его взяли на ручки. Я слышал, как дождевая вода стекает в сток, и поймал себя на том, что внимательно прислушиваюсь, стараясь уловить… что именно? А потом уловил – высокий, тонкий, визгливый смех, который плыл, казалось, откуда-то издалека.

Курьер ничем особо не выделялся. Одет он был в туго облегающий черно-желтый велосипедный костюм. На плече висела прямоугольная сумка с прикрепленной к ремню рацией, на голове был бело-голубой шлем. У него было узкое лицо с тонкими бледными губами и острым носом. Но меня встревожили его пустые глаза. И еще мне очень не нравилось, как он шел. Искореженное заднее колесо задевало за вилку, и голова курьера неестественно дергалась в такт. Я подумал, что близко его лучше не подпускать.

– Ублюдок! – крикнул кто-то позади нас. Раздался звон стекла.

Обернувшись, я не увидел ничего, но Лесли протянула руку, указывая на двойные стеклянные двери магазина. Внутри кого-то с размаху ударили спиной об эти двери. Он исчез из виду, но тут же снова треснулся спиной о стекло. На этот раз удар был такой силы, что одна из дверных петель сорвалась, и избиваемый вылез через получившуюся дыру. Он смахивал на туриста или студента-иностранца, одет был прилично и по-европейски. У него были светло-каштановые нестриженые волосы, на плече болталась подарочная сумочка, выданная при перелете «Свиссэйр». Парень потряс головой, словно не понимая, что происходит, и успел отскочить в сторону, когда дверь магазина распахнулась. Нападавший двинулся к нему. Это был невысокий полный мужчина с редеющими темными волосами, в белой рубашке, с бейджем сотрудника магазина. На носу у него были очки в металлической оправе. Он весь взмок, круглое лицо покраснело от ярости.

– Твою мать, с меня хватит! – заорал он. – Я с ним по-человечески, а этот хрен меня за сраную прислугу держит!

– Эй! – крикнула Лесли. – Полиция!

Она направилась к ним, одной рукой доставая удостоверение, а другой доставая телескопическую дубинку. – Что здесь произошло?

– Он на меня напал, – с явным акцентом сказал молодой человек. «Скорее всего, немец», – подумал я.

Разъяренный менеджер магазина замолчал и повернулся лицом к Лесли. Несколько раз моргнул, потом сказал:

– Он говорил по телефону.

Его злость, похоже, начала постепенно утихать.

– Болтал, стоя у кассы. Но не ему позвонили, нет – это он сам кому-то названивал, одновременно расплачиваясь. Я собираюсь любезно пообщаться с ним к нашей взаимной выгоде, а этот козел игнорирует меня и начинает по телефону трепаться!

Лесли вклинилась между ними и аккуратно, но уверенно оттеснила менеджера в сторону.

– Почему бы нам не пройти внутрь? – предложила она. – Тогда вы мне все спокойно расскажете.

Ничего не скажешь, одно удовольствие смотреть, как она работает.

– Нет, но почему, скажите мне? – не унимался менеджер. – Важные вопросы решали, подождать не могли?

Беверли вдруг хлопнула меня по руке.

– Питер, смотри!

Я развернулся, и вовремя: доктор Фрамлин вылетел из паба и бросился бежать по улице, держа наготове толстую палку длиной в половину своего роста. Следом выскочила его спутница. Она растерянно окликнула его. Я мчался изо всех сил, но понимал, что не перехвачу доктора Фрамлина, прежде чем он достигнет своей цели.

Курьер даже руку не успел поднять, чтобы заслониться, когда доктор с размаху ударил его палкой по плечу. Рука отпустила руль, дернулась и безвольно повисла. Велосипед завалился набок.

– На, получи! – заорал доктор, замахиваясь снова. – И чем больше, тем лучше!

Я совершил бросок и ударил его плечом в чувствительное место ниже пояса. Он начал падать на бок и тем смягчил мое падение, хотя могло быть и наоборот. Велосипед, дребезжа, свалился на асфальт, палка со стуком покатилась по тротуару. Я попытался зафиксировать доктора Фрамлина, но он с невероятной силой ударил меня локтем в грудь, так что я аж задохнулся. Я схватил было его за ноги, но получил коленом в лицо и выругался от жуткой боли.

– Полиция! – вскричал я. – Прекратить сопротивление!

И он неожиданно затих.

– Спасибо, – сказал я. Ну надо же быть вежливым. Начал подниматься на ноги, но тут внезапный и страшный удар в лицо бросил меня обратно на тротуар. Я даже не успел увидеть замаха. В уличной драке тротуар всегда против тебя, независимо от серьезности твоих повреждений. Поэтому я перевернулся и снова попытался встать. В это время курьер поднял палку с тротуара и замахнулся на доктора Фрамлина. Доктор попытался увернуться, но не получилось – удар пришелся ему в предплечье. Он охнул от боли, покачнулся и упал.

И тут мое сознание захлестнула волна эмоций: эйфория, возбуждение, подспудная ярость. Все, что переполняет болельщиков на стадионе, когда любимая команда вот-вот забьет противнику гол.

На этот раз я увидел диссимуло «живьем»: лицо курьера словно бы вздулось в нескольких местах, раздался отчетливый хруст ломающихся костей и зубов. Черты лица вытянулись вперед, заострились. Рот исказил злобный оскал, а нос удлинился почти в два раза. Это не было, не могло быть настоящим человеческим лицом, такие только в страшных комиксах рисуют. Рот широко раскрылся, я увидел кровавое месиво, в которое превратились челюсти.

– Вот как надо! – взвизгнул он, снова замахиваясь палкой.

Дубинка Лесли опустилась ему на затылок. Он пошатнулся, Лесли ударила снова. Издав булькающий звук, курьер рухнул рядом со мной. Я подполз и перевернул его на спину, но было поздно. Его лицо расползлось, словно намокшее папье-маше. Кожа вокруг носа и на подбородке была разорвана, со лба тоже свисал лоскут, широкий и окровавленный. Я пытался заставить себя сделать хоть что-нибудь, но на курсах первой помощи нас не готовили к тому, что человеческое лицо может внезапно раскрыться, как лучи морской звезды

Я осторожно подсунул ладонь под кусок кожи со лба. Он был влажный и неприятно теплый. Меня передернуло, но я все же попытался пристроить его на место. В голове мелькнуло: надо хотя бы попытаться остановить кровотечение.

– Пустите меня! – закричал доктор Фрамлин. Обернувшись через плечо, я увидел, что Лесли уже надела на него наручники. – Отпустите! Я могу помочь ему.

Лесли в замешательстве смотрела на него.

– Лесли, – окликнул я. Она принялась расстегивать наручники.

Но было слишком поздно. Курьер внезапно напрягся, его спина выгнулась, кровь прилила к голове и фонтанами брызнула из-под пальцев, которыми я пытался свести вместе края разорванной кожи.

Доктор Фрамлин поднялся, подошел к курьеру, прикоснулся двумя пальцами к его шее. Чуть сместил их и несильно нажал, пытаясь нащупать пульс. Судя по выражению его лица, пульса не было. В конце концов он покачал головой и велел мне убрать руку. Я послушался, и края кожи снова разошлись в разные стороны.

Кто-то закричал – кто-то другой, не я. А мог бы и я, кричать хотелось безумно, но я помнил, что мы с Лесли представляем здесь полицию, а граждане не любят, когда полицейские начинают истошно кричать. Ибо это дает им, гражданам, понять, что общественного порядка здесь нет и не будет. Я поднялся на ноги и только тут заметил, что вокруг уже собралась толпа зевак.

– Леди и джентльмены, – громко проговорил я, – пожалуйста, отойдите, не мешайте полиции.

Толпа резко отхлынула. Немудрено: когда ты весь в крови, люди обычно так и реагируют.

Мы остались охранять место происшествия до прибытия оперативно-следственной группы. Но пока те ехали, две трети собравшихся засняли на телефоны и нас, и изуродованное тело курьера. И даже успели выложить фото и видео в интернет еще до того, как приехала «Скорая» и медики накрыли беднягу простыней. В последних рядах зевак я заметил Беверли. Поймав мой взгляд, она помахала мне, развернулась и пошла прочь.

Устроившись под козырьком входа в магазин, мы с Лесли принялись ждать криминалистов с палаткой, ватными тампонами и защитными комбинезонами.

– Если так пойдет и дальше, – заявила Лесли, – у меня вообще не останется одежды.

Мы невесело рассмеялись. Во второй раз не легче – просто уже понимаешь, что завтра утром проснешься тем же человеком, что был вчера.

Вскоре явилось ответственное лицо – сержант из отдела расследования убийств. Невысокая коренастая женщина средних лет с сердитым лицом и прямыми темными волосами. Судя по виду, схватки с ротвейлерами были для нее скорее хобби, чем тренировками. Это была легендарная сержант Мириам Стефанопулос из отдела убийств, правая рука Сивелла, страхолюдная лесбиянка. Единственная шутка про нее, ходившая среди коллег, звучала так: «Знаете, что сталось с последним, кто пошутил про сержанта Стефанопулос?» – «Не знаю, а что?» – «Вот и никто не знает».

Заметьте, я сказал, что это единственная шутка, но не сказал, что удачная.

К Лесли она, похоже, питала некую слабость. Так или иначе, но на этот раз с нами закончили гораздо быстрее. Но потом сразу усадили в машину без полицейской маркировки и увезли в Белгравию. Найтингейл и Сивелл выслушали наш рапорт в закрытой переговорной, протокол никто не вел. Но чаю нам все же предложили.

Сивелл свирепо глядел на Лесли: он был очень недоволен. Лесли была недовольна недовольством своего шефа, поэтому так же свирепо глядела на меня. Один Найтингейл казался рассеянным. И заинтересовался, только когда я рассказал о своих ощущениях перед нападением. Закончив рапорт, мы вместе с начальством отправились в Вестминстерский морг. К моему удивлению, Сивелл и Стефанопулос тоже решили присутствовать на вскрытии. А мы с Лесли встали позади них, надеясь, что про нас забудут.

Курьер лежал на операционном столе. Лицо его было растянуто во все стороны уже знакомым образом, я начинал привыкать к этому жуткому зрелищу. Доктор Валид заключил, что неизвестное лицо или лица обманом заставили пострадавшего сначала изменить свою внешность с помощью магии, а затем нападать на случайных прохожих.

Сержант Стефанопулос при слове «магия» зыркнула на Сивелла, но тот лишь едва заметно покачал головой, что означало «не здесь и не сейчас».

– Его имя Дерек Шэмпвелл, – проговорил доктор Валид. – Двадцать три года, гражданин Австралии, в течение трех последних лет проживал в Лондоне. К уголовной ответственности не привлекался. Анализ волос показывает периодическое употребление марихуаны в последние два года.

– Есть версии, почему это случилось именно с ним? – спросил Сивелл.

– Нет, – ответил Найтингейл. – Но в обоих случаях все началось с чувства несправедливости. Купертауна укусила чья-то собака, на Шэмпвелла наехал автомобиль.

Сивелл вопросительно глянул на Стефанопулос.

– На Стрэнде, сэр, водитель скрылся. Куда – неизвестно, попал в слепую зону камеры.

– В слепую зону? – переспросил Сивелл. – Это на Стрэнде-то?

– Такое бывает, хотя и крайне редко.

– Мэй, – не оборачиваясь, рявкнул Сивелл, – по-вашему, было еще что-то подобное?

– Если считать происшествие, которое мы с Грантом наблюдали в кинотеатре, и события перед гибелью Шэмпвелла, всего имело место пятнадцать случаев, когда правонарушители проявляли несвойственную им агрессию. Ни один из этих нарушителей ранее не привлекался к ответственности и не состоит на учете в психиатрической лечебнице. Все случаи произошли в радиусе полумили от Кембридж-серкус.

– О скольких пострадавших нам точно известно, что они… – замялся Сивелл, – одержимы?

– Только о тех, у кого развалились лица, – ответил Найтингейл.

– Так, ясно. Комиссар не хочет огласки, поэтому, констебль Мэй, все детали координируйте с Грантом, но любую мало-мальски важную информацию сообщайте мне лично. Томас, у вас нет возражений?

– Никаких, Александер, – ответил Найтингейл. – Это в высшей степени разумно.

– Завтра прилетают его родители, – сообщил доктор Валид. – Поэтому, если не возражаете, я зашью ему лицо.

Найтингейл бросил взгляд на тело курьера.

– Вот дрянь, – сказал он.

По дороге в Безумство Найтингейл не проронил ни слова. Уже в особняке, у подножия лестницы, он попросил меня выспаться как следует. Я спросил, чем он займется, он ответил, что идет в библиотеку навести кое-какие справки, вдруг удастся хотя бы приблизительно понять, что убило этих людей. Я спросил, чем можно помочь.

– Тренируйтесь больше, – сказал наставник. – Учитесь быстрее.

Поднимаясь по лестнице, я встретился с Молли, неслышно скользившей вниз. Она остановилась, вопросительно глянула на меня.

– А я откуда знаю? – сказал я. – Вам видней, вы его лучше знаете.

Начальнику не стоит говорить, что вам нужен высокоскоростной интернет, лучше всего оптоволоконная линия, чтобы смотреть футбол. Нет, ему надо сказать, что интернет вам необходим, чтобы иметь постоянный прямой доступ к системе ХОЛМС, а то каждый раз приходится просить Лесли Мэй. А что он вдобавок дает возможность смотреть трансляции матчей, скачивать любые фильмы и играть в сетевые игры, так это просто счастливая случайность.

– Для этого нужно будет проводить кабель внутрь особняка? – уточнил Найтингейл. Во время практики в лаборатории я решился-таки задать ему этот вопрос.

– Ну да, на то он и кабель, – ответил я.

– Теперь левой рукой, – сказал наставник, и я послушно раскрыл левую ладонь, над которой поднялся шар-светлячок.

– Удерживайте, – велел Найтингейл. – В это здание нельзя проводить внешне линии передач.

Я уже настолько овладел техникой этого заклинания, что мог одновременно держать светлячок и разговаривать на отвлеченные темы. Правда, было трудновато сохранять при этом непринужденный вид.

– Почему?

– Потому что его защищает комплекс охранных заклинаний, – сказал Найтингейл. – Его восстановили в 1941 году, сразу после проведения новых телефонных линий. Если сейчас появится новая материальная линия связи с внешним миром, это пробьет брешь в защите.

Я бросил притворяться и полностью сконцентрировался на своем «светлячке». И вздохнул с облегчением, когда Найтингейл разрешил наконец передохнуть.

– Очень хорошо, – похвалил он. – Думаю, еще немного, и можно переходить к следующей форме.

Погасив шар, я перевел дух. Найтингейл подошел к дальнему столу, где я бросил свой сломанный телефон, и принялся налаживать микроскоп, который я нашел в одном из здешних шкафов красного дерева.

– Знаете, что это? – спросил он, положив руку на медный тубус.

– Подлинный микроскоп Чарльза Пэрри, пятый номер, – ответил я. – Изготовлен в 1932 году, я посмотрел в интернете.

Кивнув, Найтингейл склонился над окуляром и принялся изучать внутренности моего телефона.

– Думаете, это магия его повредила? – спросил он.

– Я в этом уверен, – ответил я. – Осталось узнать, как и почему.

Найтингейл поменял положение.

– Питер, – проговорил он, – вы не первый мой ученик, обладающий пытливым умом. Однако я не хочу, чтобы ваш пытливый ум мешал вам выполнять свои обязанности.

– Хорошо, сэр, – сказал я. – Я займусь этим в свободное время.

– Кстати, подумайте насчет каретного сарая, – сказал Найтингейл.

– Сэр?

– О том, чтобы провести связь туда. Сложные защитные заклинания пугали лошадей, поэтому их сеть обходит каретный сарай. Уверен, вам очень пригодится этот ваш кабель.

– Да, сэр.

– Чтобы развлекаться как пожелаете, – закончил свою мысль Найтингейл.

– Сэр.

– А теперь, – сказал он, – следующая форма: Импелло.

Сложно сказать, был ли у каретного сарая второй этаж изначально, для выездных лакеев или еще для кого, и его потом где-то в 20-е годы перестроили, или же он появился позже, когда делали новый потолок и закладывали кирпичами старый въезд. Потом кто-то решил прикрутить к стене снаружи шикарную кованую винтовую лестницу, и теперь она вела прямиком на второй этаж сарая. Когда я впервые рискнул подняться по ней, то с удивлением обнаружил, что минимум треть покатой крыши с южной стороны занимает большое окно. Оно было мутное, грязное, несколько секций треснуло, но тем не менее оно пропускало достаточно света, чтобы можно было разглядеть груду каких-то вещей, затянутых чехлами от пыли. В отличие от мебели в особняке здесь пыль покрывала чехлы пушистым ковром – видимо, Молли никогда не заглядывала сюда с тряпкой.

При виде тахты, китайской ширмы, разнообразных маленьких столиков и вазочек для фруктов еще можно было задуматься, для чего служила эта комната. Но мольберт и высохшие от времени беличьи кисточки позволяли сделать однозначный вывод. Кто-то устроил здесь художественную мастерскую, об этом говорила и батарея пивных бутылок, ровным рядком составленных у южной стены. Возможно, какой-то ученик вроде меня или даже маг, страдавший алкоголизмом.

В углу, аккуратно завернутые в коричневую бумагу и перевязанные веревочкой, стояли картины. Холст, масло. Несколько натюрмортов, а также портрет молодой женщины, написанный довольно неопытной рукой. Но даже несмотря на это, от картины прямо-таки веяло беспокойством изображенной на ней женщины. Следующий портрет был написан гораздо более профессионально. Он изображал джентльмена эпохи короля Эдуарда. Джентльмен сидел, откинувшись назад, на той самой тахте, которую я обнаружил под одним из чехлов. В руках у него была трость с серебряным навершием. На миг я подумал, что это Найтингейл, но человек этот казался гораздо старше, и глаза у него были ярко-голубые. Может, это Найтингейл-старший? Следующая картина, работы, вероятно, того же мастера, была выполнена в стиле ню. Увидев лицо натурщицы, я был так поражен, что поднес картину поближе к окну, чтобы присмотреться получше. Но нет, ошибки быть не могло. Это была Молли. Бледная, обнаженная, она полулежала на тахте и смотрела куда-то в сторону из-под тяжелых полуопущенных век. Одна ее ладонь была опущена в вазочку с вишнями, стоявшую на столике рядом. Точнее, хотелось верить, что там вишни. Полотно было импрессионистским, с крупными мазками, и сказать точно я не мог. Что-то мелкое и темно-красное, точь-в-точь как губы Молли.

Осторожно завернув картины обратно в бумагу, я вернул их на место. Потом тщательно осмотрел комнату на предмет прогнивших или потрескавшихся балок – в общем, всего того, что может внезапно свалиться на голову.

В дальнем конце комнаты я обнаружил запертую служебную дверцу со стороны двора, над ней висела подъемная балка – вероятно, чтобы класть сено в кормушки упряжным лошадям. Я потянулся проверить, надежно ли она закреплена, и, случайно обернувшись, увидел в одном из окон особняка лицо Молли. Не знаю, чему я удивлялся больше – что кто-то уломал ее раздеться донага или же что за последние семьдесят лет она ничуть не изменилась. Молли тут же исчезла, вряд ли она успела меня заметить.

Обернувшись, я вновь оглядел комнату.

Годится.

В разное время то один, то другой мамин родственник обязательно зарабатывал на жизнь уборкой офисов. Это занятие стало для целого поколения эмигрантов из Африки такой же устойчивой традицией, как процедура обрезания и любовь к футбольной команде «Арсенал». Мама сама так работала и частенько брала меня с собой на службу, чтобы сэкономить на няне. А когда африканская мама берет ребенка с собой на работу, это подразумевает, что он будет работать вместе с ней. Поэтому я очень быстро выучился обращаться со шваброй и салфеткой для стекол. И вот на следующий день после практики я вернулся в каретный сарай с пачкой резиновых перчаток и пылесосом «Ньюматик», позаимствованным у дяди Тито. Должен сказать, убираться при помощи пылесоса мощностью в 1000 ватт – это совсем другое дело! Теперь главное было не повредить пространственно-временную ткань Вселенной. Через интернет я нашел мойщиков окон, и пара склочных румын теперь оттирала мою застекленную крышу, в то время как я сам прилаживал шкив к подъемной балке. Тут как раз и грузчики приехали, привезли телевизор и холодильник.

Кабель должны были провести только через неделю, а пока я принялся усердно тренироваться и заодно начал выяснять, где искать Отца Темзу.

– Эти поиски – хорошая практика для вас, – сказал Найтингейл. – Они дадут вам базовое представление о том, какие сущности населяют долину Темзы.

Я попросил хоть какую-то подсказку, и Найтингейл сообщил, что Отец Темза всегда считался духом-перипатетиком. Согласно Гуглу, это слово означало «странствующий, бродячий, кочующий». Понятнее не стало. Мои представления о существах, населяющих долину Темзы, были весьма противоречивы и сейчас, несомненно, расширились, только вот вряд ли мне удастся блеснуть ими на ближайшей викторине в пабе.

Чтобы отметить свое воссоединение с технологиями двадцать первого века, я заказал пиццу и решил зазвать Лесли «послушать музыку». В ванной комнате на моем этаже стоит огромная фаянсовая ванна с ножками в виде когтистых лап. Я долго в ней отмокал и в который раз мысленно клялся, что непременно установлю душевой смеситель. Вообще я совсем не пижон, но иногда хочется пофорсить. Хотя, как и большинство копов, я не ношу никаких цацок, особенно на шее, ибо есть правило «не носи на шее ничего такого, чем можно удушить». Я достал из холодильника несколько бутылок «Бекс», поскольку Лесли любит бутылочное, и в ожидании ее прихода включил спортивный канал.

Среди прочих достижений современной техники, установленных мною в каретном сарае, был домофон у ворот гаража. Поэтому, когда Лесли позвонила, мне осталось только нажать кнопку, чтобы впустить ее.

Я открыл дверь. Лесли стояла на верхней ступеньке витой лестницы. И не одна.

– Я решила позвать Беверли, – сообщила она.

– Вижу.

Я предложил дамам пива.

– Я требую подтвердить, что, если я здесь что-то выпью или съем, это не наложит на меня каких-либо обязательств, – заявила Беверли. – А шуточки свои оставь при себе.

– Ладно, – сказал я. – Можешь спокойно есть и пить, никаких обязательств. Слово скаута.

– Не пойдет, – сказала Беверли. – Поклянись силой.

– Клянусь своей силой, – послушно сказал я.

Беверли цапнула бутылку, плюхнулась на диван, взяла пульт и стала переключать каналы.

– Можно мне выбрать кино по кабельному? – спросила она.

За этим последовала трехсторонняя дискуссия на тему «что будем смотреть». Я выбыл с самого начала, а победила в итоге Лесли путем банального отъема пульта у Беверли. Она включила канал с бесплатными фильмами.

Беверли принялась было ныть, что мы не заказали пепперони, и в этот момент входная дверь чуть приоткрылась. В узком проеме показалось бледное лицо. Это была Молли. Она молча смотрела на нас, а мы на нее.

– Заходите, пожалуйста, – проговорил я.

Молли беззвучно скользнула в комнату и мягко опустилась на диван рядом с Беверли. Я вдруг понял, что никогда не видел ее так близко. Ее неестественно бледная кожа была идеально гладкой, как у Беверли. От пива она отказалась, но кусочек пиццы все-таки взяла, хоть и нерешительно. Когда начала есть, то чуть отвернулась к стене, держа ладонь так, чтобы рта не было видно.

– Когда вы разберетесь со Стариком Темзой? – спросила Беверли. – Мама теряет терпение, а Ричмондской бригаде надоело сидеть без дела.

– Ричмондской бригаде, надо же, – фыркнула Лесли.

– Его еще надо найти, – сказал я.

– Тоже мне проблема – сказала Беверли. – Он же должен быть где-то у реки. Наймите лодку, отправляйтесь вверх по течению. Когда будете на месте – остановитесь.

– А как мы узнаем, что на месте?

– Я бы уж узнала.

– Тогда почему бы тебе не отправиться с нами?

– Не вариант, – отрезала Беверли. – Мне нельзя подниматься выше Теддингтонского шлюза. Я живу в приливной зоне, и точка.

Молли вдруг резко повернула голову к двери. Через пару секунд кто-то постучался. Беверли вопросительно посмотрела на меня, но я пожал плечами: больше я никого не ждал. Убрав звук у телевизора, я пошел открывать. За дверью оказался инспектор Найтингейл, в спортивной куртке поверх синей футболки поло. На моей памяти он еще никогда не одевался так неформально. Пару секунд я изумленно пялился на него, потом пригласил войти.

– Я просто хотел взглянуть, во что вы превратили это место, – сказал он.

Как только Найтингейл вошел, Молли стремительно вскочила с дивана. Лесли тоже встала, приветствуя старшего по званию. Что касается Беверли, то она поднялась либо благодаря зачаткам вежливости, либо заранее готовясь дать деру. Я представил ее моему шефу – оказалось, что они уже встречались, но очень давно, когда ей было всего десять.

– Сэр, будете пиво? – спросил я.

– Да, спасибо, – ответил Найтингейл. – И пожалуйста, зовите меня Томасом.

«Вот уж это вряд ли», – подумал я. Протянул ему бутылку пива, жестом пригласил присесть на тахту. Он сел с краю, держа спину прямо, я занял другой край. Беверли снова плюхнулась на середину дивана, Лесли аккуратно уселась рядом, а бедняжка Молли долго топталась на месте, но в конце концов тоже села, правда, на самый краешек. Все это время она не смела поднять взгляд.

– Какой большой телевизор, – заметил Найтингейл.

– Плазменный, – сказал я, и он задумчиво кивнул. Беверли, сидевшая вне поля его зрения, закатила глаза.

– А со звуком что случилось? – спросил Найтингейл.

– Ничего, – ответил я, – я его отключил.

Нащупал пульт, и секунд десять, пока я пытался с ним совладать, музыка орала на полную громкость.

– Очень четкий звук, – сказал Найтингейл. – Прямо-таки персональный кинотеатр.

Несколько секунд все молчали: несомненно, наслаждались высококачественным объемным звуком.

Я предложил Найтингейлу пиццы, но он отказался – мол, уже обедал. Спросил Беверли, как поживает ее мама, та ответила, что хорошо. Допив пиво, он поднялся с тахты.

– Сожалею, но мне надо идти, – сказал он. – Спасибо за угощение.

Мы все снова встали, и я проводил шефа до двери. Как только она за ним закрылась, Лесли, облегченно выдохнув, плюхнулась обратно на диван. А я чуть не вскрикнул, когда Молли вдруг скользнула мимо, шелестнув платьем, и тоже скрылась за дверью.

– Странно, однако, – заметила Беверли.

– Думаешь, они с Найтингейлом?.. – спросила Лесли.

– Фу, – скривилась Беверли. – Не может быть.

– Ну вы же с ней вроде как подруги, – сказал я.

– Ага. Но она, знаешь ли, из детей ночи, – сказала Беверли, – а он просто-напросто старый.

– Ну, не такой уж и старый, – возразила Лесли.

– Ооо, еще какой, – сказала Беверли, но как я потом ни пытался разговорить ее на эту тему, не проронила больше ни словечка.

Глава 7

Кукольная ярмарка

Впервые это случилось, когда я приступил к занятиям, не выложив телефон из кармана. Я едва обратил внимание на краткое, но резкое усиление яркости «светлячка», когда он взлетал над ладонью. И не придал этому особого значения, потому что всего пару дней как освоил заклинание. Только потом, собравшись позвонить Лесли, я обнаружил, что телефон не работает. Снял заднюю панель, и оттуда тонкой струйкой потек такой же мелкий песок, какой я видел в доме с вампирами. Явившись с телефоном в лабораторию, я вытащил из него микропроцессор. Из него опять посыпался тот же песок. Разъемы и игольчатые контакты были в порядке, а вот кремниевый чип рассыпался на мельчайшие частицы.

Шкафы в лаборатории наполняли запах сандалового дерева и самые невероятные образцы раритетных исследовательских приборов, в том числе микроскоп Чарльза Пэрри. Все это было расставлено так тщательно и аккуратно, что вряд ли это было делом рук студентов. Под микроскопом я увидел, что песок состоит в основном из кремния, с некоторыми примесями – вероятно, арсенид галлия или германия. Радиочастотный передатчик в целом не пострадал, однако по всей поверхности был покрыт микроскопическими щербинками. Это напомнило мне испещренный вмятинами мозг Купертауна. Вот, стало быть, что магия сделала с моим телефоном. Значит, нельзя колдовать с ним в кармане, вблизи компьютера, айпода и вообще любых полезных электронных штук, изобретенных после моего рождения. Тогда понятно, почему Найтингейл ездит на «Ягуаре» 1967 года. Вопрос теперь, а на каком расстоянии от электроники можно безопасно колдовать? Я начал было разрабатывать эксперимент, с помощью которого можно это выяснить, но тут Найтингейл отвлек меня – пора было осваивать новую форму.

Мы сели за один из лабораторных столов, друг напротив друга. Найтингейл положил на середину предмет, с которым предполагалось работать, – небольшое яблоко.

– Импелло, – произнес он, и яблоко поднялось в воздух. Оно повисло над столом, медленно вращаясь вокруг своей оси. Я покрутил головой в поисках проводов, или веревки, или еще чего-то подобного. Потом ткнул яблоко пальцем – оно держалось как приклеенное и не сдвинулось ни на миллиметр.

– Все понятно?

Я кивнул, и наставник достал корзину яблок – самую настоящую, плетеную и с салфеткой. Второе яблоко он положил передо мной. Я сообразил, что будет дальше. Он заставил яблоко подняться в воздух и произнес форму. Я сосредоточился на своем яблоке и тоже сказал «Импелло».

И даже не особо удивился отсутствию эффекта.

– Потом станет легче, – сказал Найтингейл. – Но далеко не сразу.

Я глянул на корзину.

– А зачем так много яблок?

– Они имеют обыкновение взрываться, – ответил Найтингейл.

На следующее утро я пошел и купил трое пластиковых защитных очков и толстый лабораторный фартук. Насчет того, что яблоки взрываются, Найтингейл не шутил, и я весь день дышал ароматом яблочного сока и счищал с одежды зернышки и хвостики. Я спросил Найтингейла, почему нельзя тренироваться на более прочных объектах типа шарикоподшипников, и он ответил, что магия требует абсолютной концентрации с самых первых шагов.

– Молодежь всегда стремится использовать грубую силу, – сказал он. – Это как учиться стрелять из ружья: поскольку стрельба несет потенциальный риск для жизни, необходимо отрабатывать безопасность, точность и скорость – именно в таком порядке.

При первом подходе мы извели огромное количество яблок. Мне удавалось поднять их в воздух, но рано или поздно – хрясь! Сначала это было забавно, но очень быстро наскучило. После недели тренировок девять из десяти яблок у меня уже поднимались в воздух не взрываясь. Но счастливым и довольным я себя не чувствовал.

Беспокоил меня вот какой вопрос: откуда берется эта сила? В электротехнике я никогда особо не разбирался, поэтому не знал, какое количество силы нужно для формирования шара-светлячка. Но чтобы заставить одно яблоко преодолеть земное притяжение, явно нужен по крайней мере один ньютон силы и расходоваться будет как минимум один джоуль энергии в секунду. Законы термодинамики на этот счет ужасно строги и гласят, что из ничего ничего и не получится. Соответственно, откуда-то этот джоуль энергии должен взяться – но откуда? Неужели из моего мозга?

– Стало быть, это что-то вроде телепатии, – сказала Лесли во время очередного визита в мой каретный сарай. Официально она приходила держать связь по нашему общему делу, истинной же причиной были спутниковое телевидение, вкусняшки и нереализованное сексуальное влечение. По делу, кстати, ничего больше не накопали, разве что была пара беспорядков, случившихся, по неподтвержденным данным, в то же время.

– Ну, помнишь чувака из шоу, который перемещал предметы силой мысли?

– Да это вообще не так ощущается, – сказал я. – Понимаешь, у меня в голове возникает некий образ, который воздействует на что-то, и на выходе получается какое-то действие. Вот ты знаешь, что такое терменвокс?

– Такой мудреный музыкальный инструмент с антеннами, да?

– Именно, – сказал я. – Штука в том, что это единственный инструмент, на котором играют не прикасаясь. Ты двигаешь руками возле антенн, и получается звук. Движения совершенно произвольные, но играть ты сможешь, только когда научишься соотносить определенное движение рук с конкретной нотой.

– А Найтингейл что говорит?

– Говорит, что если бы я меньше отвлекался, то не ходил бы вечно в ошметках яблок.

В конце марта часы переводят на час вперед: в Великобритании наступает летнее время. В этот день я проснулся довольно поздно. В Безумстве царила непривычная пустота. В утренней столовой меня не ждал привычный фуршет, и стулья были задвинуты под столы. Найтингейла я обнаружил в одном из мягких кресел на балконе второго этажа. Он читал вчерашний «Телеграф».

– Дело в переводе часов, – сказал он. – Дважды в год она берет выходной.

– И куда девается?

– Думаю, остается у себя в комнате, – ответил он, кивком указав наверх.

– Мы куда-то едем? – спросил я, поскольку Найтингейл был одет в спортивную куртку поверх свитера аранской вязки с широким горлом. Перчатки для вождения и ключи от «Ягуара» лежали на столике рядом.

– Посмотрим по обстоятельствам, – ответил он. – Скажите, вам известно, где сейчас находится Старик Темза?

– На Трусбери-Мид, – сообщил я. – Он прибыл туда ориентировочно в день весеннего равноденствия и останется там до Дня дураков.

– Ваши доводы?

– Там исток его реки, – сказал я, – так куда ж ему еще отправляться по весне?

Найтингейл улыбнулся.

– Я знаю одно неплохое кафе на съезде с М4, – сказал он, – можем позавтракать там.

И вот нам предстал послеполуденный Трусбери-Мид под бледно-голубым небом. Согласно данным Картографического управления, именно здесь, в ста тридцати километрах к западу от Лондона, Темза берет свое начало. К северу от него находятся остатки то ли крепости железного века, то ли римского форта. Когда-нибудь «Команда времени» [23] приедет туда и докопается до истины. Что там точно есть, так это сырая луговина и памятный камень, отмечающий исток. После влажной зимы есть шанс даже немножко воды увидеть. Подъезжать туда надо по узенькой дороге, которая идет мимо частных домов, а после них превращается в грунтовку, посыпанную гравием. Густая поросль деревьев и кустарников отмечает русло реки, а сам источник находится выше.

Там-то, на лугу у источника, и собрался Двор Старика Темзы. Мы услышали его еще прежде, чем увидели. Ревели дизельные генераторы, звенели стальные каркасы шатров, из динамиков гремела музыка на низких частотах. Орали громкоговорители, визжали девчонки, лучи неоновых фонарей метались между древесных стволов. В общем, слышался обычный шум отдаленного парка аттракционов. Я вдруг вспомнил, как в детстве в праздничный день папа вел меня за руку в такой парк. В другой руке я сжимал драгоценную горсть фунтовых монет. И конечно же, потратил их сразу все.

Припарковав «Ягуар» на обочине, мы пошли пешком. Над кронами деревьев виднелась верхняя часть колеса обозрения. А еще такая штука, где вас фиксируют на конце длинного каната и надо прыгать с высоты – никогда не понимал, в чем там прикол.

Дорогу пересекал ручей, заключенный в современную бетонную трубу. По ней, судя по следам, недавно проезжали тяжелые грузовики. Через пару минут мы вошли под густую сень деревьев. А как только вновь вышли на солнце, тут же увидели первые фургоны. Большинство из них были старые, с продавленными крышами и дурацкими узкими дверцами. Но было и несколько современных, с обтекаемыми капотами и продольными «гоночными» полосами по бокам. Позади скопища газовых баллонов, шезлонгов, растяжек и спящих ротвейлеров я даже заметил подковообразный торец деревянной цыганской повозки – раньше я думал, такими только туристов завлекают. Казалось, хозяева фургонов просто воткнули их где попало, но потом я с удивлением заметил, что их расстановка имеет некую схему. Казалось, вот-вот пойму какую – но ее принцип все же ускользал от меня. Во всяком случае, граница у лагеря точно была, и крепкий коренастый мужчина, несомненно, охранял ее, стоя у открытой дверцы своего фургона. У него были густые черные волосы, зализанные в «кок», и длинные баки – такие носили в конце пятидесятых, когда мой папа играл вместе с Тедом Хитом. К боку фургона было прислонено ружье двенадцатого калибра, явно нелегальное.

– Добрый день, – поздоровался Найтингейл, не замедляя шага.

– Добрый, – кивнул обладатель ружья.

– С погодой-то как повезло, – заметил Найтингейл.

– Да, вроде ничего погодка, – согласился незнакомец. В его речи сквозил акцент. Я не разобрал, ирландский или валлийский, но определенно какой-то кельтский. По спине у меня побежали мурашки. Лондонские копы не посещают такие места без группы быстрого реагирования в полной защитной экипировке, иначе местные подумают, что их не воспринимают всерьез.

Саму ярмарку охватывал полукруг «домов на колесах». Там собрались монстры ярмарочных площадей – они ревели и сигналили, из чьей-то магнитолы неслась «I feel good» Джеймса Брауна. Каждый коп знает, что все ярмарки у нас в стране устраивает Гильдия балаганщиков, состоящая из нескольких семей, породнившихся друг с другом. Они так тесно связаны, что уже, можно сказать, образовали самостоятельную этническую группу. Их фамилии пишут на боках грузовиков с генераторами, выводят на рекламных щитах. Я с ходу насчитал как минимум шесть разных фамилий на щитах у разных аттракционов. И еще примерно столько же попалось мне на глаза, пока мы шли через ярмарку. Похоже было, что каждая семья гильдии решила отрядить делегата на праздник в Трусбери-Мид.

Мимо пробежала ватага тощих девчонок, в вихре смеха и струящихся по ветру рыжих локонов. Их старшие сестры демонстративно разгуливали в белых ультракоротких шортах, лифчиках от купальников и сапогах на высоких каблуках. Сквозь клубы сигаретного дыма и ресницы, удлиненные тушью «Макс Фактор», они стреляли глазками в парней постарше. А те, стремясь скрыть неловкость, строили из себя крутых и с показным равнодушием проходили мимо каруселей и других аттракционов. Их мамы в это время работали в киосках и балаганах, разрисованных аляповатыми портретами кинозвезд прошлого десятилетия и увешанных плакатами и объявлениями. Было похоже, что все катались на каруселях и угощались сахарной ватой совершенно бесплатно. Очевидно, именно поэтому дети выглядели такими счастливыми.

Сама ярмарка тоже располагалась полукругом. В центре стоял грубо сколоченный кораль, какие показывают в вестернах. Внутри него находился собственно исток великой и могучей Темзы. Выглядел он как обыкновеннейшая лужа, в которой плавали утки. А снаружи, прислонившись спиной к брусьям загона, стоял Старик Темза собственной персоной.

В Трусбери-Мид раньше стояла статуя Батюшки Темзы. Потом ее перенесли в Лехлейд – тамошний приток реки выглядит несколько более внушительно. Статуя изображала пожилого, но могучего мужчину с окладистой бородой, как у Уильяма Блейка. Он сидел на своем постаменте, положив на плечо лопату. У ног его стояли бочонки и перетянутые бечевкой свертки – плоды мануфактурного производства и торговли, существующих за счет реки. Даже я способен распознать при случае имперскую пропаганду, поэтому в принципе не ожидал, что вживую Отец Темза будет похож на свою статую. Однако все-таки думал увидеть кого-то попредставительнее человека, облокотившегося на ограду.

Он был невысокого роста, на узком лице выделялись крючковатый нос и кустистые брови. Выглядел не моложе семидесяти, но в каждом его движении сквозила какая-то скрытая мощь, ясные серые глаза блестели. Одет он был в старомодный, несколько выцветший черный костюм. Двубортный пиджак был расстегнут, являя миру красный бархатный жилет. Из одного его кармана свешивалась медная цепочка часов, а из другого выглядывал краешек аккуратно сложенного носового платка, ярко-желтого, как весенний нарцисс. На голове у него была потрепанная фетровая шляпа, из-под которой свисали растрепанные седые пряди, а изо рта торчала сигарета. Опершись спиной на ограду, одну ногу он поставил на нижнюю штакетину и вполголоса беседовал с приятелем – одним из нескольких таких же неестественно бодрых стариков, которые тоже прислонились к ограде. Он периодически указывал рукой на лужу и крепко затягивался своей сигаретой.

Когда мы подошли ближе, Батюшка Темза поднял взгляд. При виде Найтингейла нахмурился, затем посмотрел на меня. И я ощутил, как мощная харизма его личности буквально охватывает меня, увлекает, суля выпивку и развлечения, скачки и прогулку домой из паба лунной ночью, тепло очага и общество развязных подруг. Хорошо, что я к этому времени уже успел пообщаться с Матушкой Темзой и был готов к чему-то подобному. Иначе тут же подошел бы и предложил ему содержимое своего кошелька совершенно безвозмездно. Подмигнув мне, Батюшка Темза полностью переключил свое внимание на Найтингейла.

Он поприветствовал его на каком-то странном языке, гэльском или валлийском, а то и вообще на древнем кельтском диалекте доримской эпохи – кто его знает. Мой наставник ответил на том же языке, а я подумал, не придется ли мне и его теперь учить. Компания стариков чуть потеснилась, чтобы дать Найтингейлу местечко возле ограды – но именно чуть, для двоих этого места бы не хватило. Найтингейл встал рядом с Батюшкой Темзой, они обменялись рукопожатием. Найтингейл со своим ростом и солидным видом смотрелся как поместный лорд среди простолюдинов, однако Батюшка Темза глядел на него без всякого пиетета.

Говорил в основном он, то и дело подкрепляя свои слова жестами и щелчками пальцев. Найтингейл специально так облокотился на ограду, чтобы по возможности сократить разницу в росте. И в соответствующие моменты рассказа кивал и усмехался.

Я уже подумывал подойти ближе – авось пойму, о чем они говорят. Но вдруг зацепился взглядом за одного из мужчин, стоящих возле ограды. Он был моложе остальных, повыше и поплотнее, чем Батюшка Темза, но с такими же длинными жилистыми руками и узким лицом.

– Вам неинтересно это слушать, точно говорю, – сказал он, – они только через полчаса с любезностями покончат.

Шагнув ко мне, он протянул широкую мозолистую ладонь.

– Оксли.

– Питер Грант, – представился я.

– Пойдемте, с женой познакомлю.

Жена оказалась прелестной женщиной с круглым лицом и потрясающими черными глазами. Она сидела на ступеньке небольшого фургона 1960 года выпуска, припаркованного в стороне, слева от самой ярмарки.

– Моя жена, Айсис [24], – сказал Оксли. – Питер, новый ученик, – представил он меня.

Она пожала мою руку. Ее ладонь оказалась теплой, кожа была такая же нереально гладкая, как у Беверли и Молли.

– Очень рада, – сказала Айсис. Выговор у нее был совершенно классический.

Мы уселись на складные стулья вокруг карточного столика со столешницей, обитой потрескавшимся линолеумом. На столике стояла высокая и тонкая стеклянная ваза с одним-единственным нарциссом.

– Хотите чашечку чаю? – предложила Айсис. Я нерешительно молчал, и она сказала:

– Я, Анна-Мария де Бург Коппингер Айсис, торжественно клянусь жизнью своего супруга (Оксли хихикнул) и будущим оксфордской команды по академической гребле: вкусив что бы то ни было в моем доме, вы не будете иметь передо мной никаких обязательств.

Она перекрестилась и вдруг лукаво улыбнулась мне.

– Спасибо, – кивнул я, – с удовольствием.

– Вижу, вам не терпится узнать, как мы познакомились? – спросил Оксли.

Ему, похоже, самому ужасно хотелось об этом рассказать.

– Я полагаю, она упала в реку? – предположил я.

– Вы полагаете неверно, сэр. В былые времена я питал большую слабость к театру. Бывало, разоденусь в пух и прах, сяду в лодку – и в Вестминстер, на вечерний спектакль. Да, франт я был еще тот! И, думается, привлекал немало восхищенных взглядов.

– Да, особенно проходя через скотный рынок, – сказала Айсис, внося чай. Чашки и чайник были совершено новые, без единой трещины, и очень изящные, со стильным платиновым ободком по краям. Меня принимали по высшему разряду, и я задумался, с чего бы такая честь.

– Впервые я увидел мою Айсис в старом Королевском театре на Друри-Лейн [25] – том, который вскоре после этого выгорел дотла. Я сидел на галерке, а она – в ложе, со своей лучшей подругой Анной. Красота Айсис сразила меня, но, увы, у нее уже был кавалер.

Сказав это, Оксли умолк и принялся наливать чай. Закончив, он добавил:

– Но, скажу я вам, его постигла просто ужасная неудача.

– Не надо, любимый, – сказала Айсис. – Уж это-то молодому человеку точно не нужно слышать.

Я взял чашку. Настой был очень светлый, я вдохнул знакомый аромат «Эрл Грея». Немного помедлил, держа чашку у самых губ, но ведь когда-то же надо начинать учиться доверию. И я решительно пригубил. Чай был превосходен.

– Но я же как река, – сказал Оксли. – Бегу, бегу, а сам все время на месте.

– Только не во время засухи, – заметила Айсис, протягивая мне кусочек кекса «Баттенберг» с глазурью.

– Я всегда рядом, всегда у самой поверхности, – продолжал Оксли. – Так и в тот раз. У ее подруги был замечательный дом в Строуберри-Хилл, просто прелестное местечко. В те времена там не было еще этих псевдотюдоровских домишек. Если вы имели удовольствие бывать там, то знаете, что он похож на самый настоящий замок. А моя Айсис была принцессой, запертой в самой высокой башне.

– Я просто приехала на выходные в гости к подруге, – пояснила Айсис.

– Судьба улыбнулась мне, когда они устроили у себя в замке бал-маскарад, – рассказывал Оксли. – Я надел свой лучший костюм и, скрыв лицо под маской лебедя, проник в замок через черный ход и вскоре влился в блестящую толпу гостей.

Я подумал, что если уж хлебнул чаю, то теперь, если угощусь кексом, хуже не будет. Кекс оказался покупной, приторно-сладкий.

– Это был великолепный бал, – вспоминал Оксли. – Там были знатные лорды, леди в длинных платьях с декольте и джентльмены в бриджах и бархатных жилетах. И каждый из них скрывал под маской мысли мрачные и порочные. Но порочнее всех была моя Айсис, в своей маске египетской царицы.

– Я была Изидой, – сказала Айсис, – и тебе это хорошо известно.

– И вот я бесстрашно приблизился к ней и вписал свое имя напротив каждого танца в ее бальной книжке [26].

– Неслыханная наглость и бесстыдство, – вставила Айсис.

– Но я уберег тебя от множества неуклюжих кавалеров, – сказал Оксли.

Айсис нежно погладила его по щеке.

– Не могу с этим не согласиться.

– Но маскарад на то и маскарад, что в конце его гости снимают маски, – продолжал Оксли. – В приличном обществе, по крайней мере, но я подумал…

– О, это всегда тревожный поворот, – ввернула Айсис.

– …а почему, собственно, маскарад должен заканчиваться? И дело у меня последовало за мыслью, как сын следует за отцом. Я схватил мою желанную Айсис, вскинул ее на плечо и бросился бежать через поля к Чертси.

– Оксли, – улыбнулась Айсис, – бедный юноша представляет здесь закон. Ну зачем ты ему рассказываешь, как похищал меня? Ведь по долгу службы он обязан будет тебя арестовать.

И продолжила, адресуясь уже мне:

– Уверяю вас, это было абсолютно добровольно. Я тогда уже дважды побывала замужем и родила детей, и я всегда четко знала, чего хочу.

– О да, она показала себя опытной женщиной, – сказал Оксли и подмигнул мне, отчего я ужасно смутился.

– Ну, разве по нему скажешь, что он бывший священник? – сказала Айсис.

– Монах из меня был никудышный, – кивнул Оксли, – но это было давно, совсем в другой жизни. Ну вот, – сказал он, пристукнув ладонью по столу, – мы вас накормили, напоили и утомили болтовней. Думаю, самое время обсудить наши дела. Так чего же хочет Большая Леди?

– Понимаете, я ведь только посредник, – сразу сказал я. В Хендоне у нас был тренинг по урегулированию конфликтов. На нем учили, что главное – сразу и четко обозначить свой нейтралитет. И одновременно дать понять каждой из противоборствующих сторон, что лично ты поддерживаешь именно ее. Тренинг включал ролевые упражнения и всякое такое, и это была единственная тема, по которой я обгонял Лесли.

– Матушка Темза полагает, что вы вознамерились пробраться ниже Теддингтонского шлюза.

– Но ведь все это одна река Темза, – сказал Оксли. – А он и есть Старик Темза.

– Она утверждает, что он покинул приливную зону в 1858 году, – сказал я.

Точнее говоря, во время Великого зловония (именно так, с заглавной буквы), когда вода в Темзе загустела от нечистот, а воздух наполнился таким жутким смрадом, что парламент чуть было не сбежал из Лондона в Оксфорд.

– Тем летом все убрались из города, кто мог, – возразил Оксли. – Ни зверь, ни человек не могли там оставаться.

– Но она говорит, он так и не вернулся. Это правда? – спросил я.

– Правда, – проговорил Оксли. – И, если по правде, Батюшка никогда не любил город, особенно после того, как он убил его сыновей.

– Каких сыновей?

– Вы, конечно же, их знаете, – сказал Оксли. – Ими были Тай, Флит и Эффра. Все они захлебнулись потоком грязи и дерьма, и умный, хитрый гад Базалгетт, ну тот, что построил коллекторы, добил их, чтоб не мучились. Я встретился с ним как-то – такой, знаете, важный, с бакенбардами пышнее, чем у самого Уильяма Гладстона. И я отвесил этому проклятому убийце хорошего пинка под зад.

– Вы считаете, это он погубил реки?

– Нет, – сказал Оксли, – он их похоронил. Мне пришлось оставить это дело дочерям Большой Леди, они как-то покрепче моих братьев.

– Но если он так не любит город, зачем же стремится к устью? – удивился я.

– Кое-кого из нас все еще манят яркие огни, – сказал Оксли и улыбнулся жене.

– Должна сказать, я была бы счастлива снова посетить театр, – сказала она.

Оксли налил мне еще чаю. Где-то позади фургона из динамика с помехами неслось «Давайте будем веселиться» – Джеймсу Брауну по-прежнему было хорошо.

– И вы намерены сразиться за это право с дочерьми Мамы Темзы?

– Думаете, они такие грозные, что мы испугаемся?

– Думаю, вам самим не очень-то этого хочется, – сказал я. – И потом, можно же что-то организовать.

– Что именно, автобусную экскурсию? – с иронией спросил он. – Паспорта с собой брать?

Вопреки расхожему мнению, чаще всего люди не хотят драться, особенно если силы равны. Толпа может растерзать одиночку, человек с огнестрельным оружием и навязчивой идеей способен расстрелять множество невинных людей, включая детей и женщин. Но честно драться стенка на стенку мало кто рискнет. Вот почему пьяные подростки так часто орут: «Пустите, щас я ему врежу», а сами втайне надеются, что кому-то на них не плевать и их все же удержат. Они всегда радуются приезду полиции, потому что наш долг выручать их независимо от нашего к ним отношения.

Оксли пьяным подростком не был, но тем не менее точно так же хотел, чтобы его удержали от опрометчивого шага. Или, может быть, его отца?

– А ваш отец – он чего хочет? – спросил я.

– Того же, чего хочет любой отец, – ответил Оксли. – Чтобы дети уважали его.

Я чуть было не сказал, что уважения заслуживает далеко не всякий отец, но вовремя прикусил язык. В конце концов, не каждому же достается папа вроде моего.

– Будет здорово, если вы все немного успокоитесь, – примирительно сказал я, – и не будете ничего предпринимать. А мы с инспектором пока кое-что разрулим.

Оксли внимательно посмотрел на меня поверх своей чашки.

– Весна началась, – сказал он, – выше Ричмонда сейчас есть чем заняться.

– Окот у овец, – подсказал я, – и все такое прочее.

– А я вас представлял совсем не таким, – задумчиво проговорил он.

– Каким же?

– Я полагал, Найтингейл подберет кого-нибудь похожего на него самого, – ответил Оксли, – из высших слоев, может быть?

– Более серьезного, – вклинилась Айсис, – сухого профессионала.

– А вы-то оказались настоящим пронырой, – сказал Оксли.

– И очень напоминаете магов, которых мы знавали в прежние времена, – добавила Айсис.

– Это хорошо или плохо? – поинтересовался я.

Оксли и Айсис рассмеялись.

– Пока не знаю, – проговорил Оксли, – но тем интереснее будет выяснить.

Уходить с ярмарки оказалось неожиданно трудно. Ноги внезапно отяжелели, как бывает, когда выходишь из воды. Только когда мы подошли к «Ягуару» и звуки и голоса начали понемногу утихать, я почувствовал – отпускает.

– Что это было? – спросил я Найтингейла, садясь в машину.

– Седусере, – ответил он. – Притяжение, или, как говорят в Шотландии, чары обольщения. Бартоломью пишет, что многие сверхъестественные существа используют их для самозащиты.

– А когда я буду этому учиться? – полюбопытствовал я.

– Лет через десять, – ответил он, – если сейчас наберете темп.

Мы ехали через Сайренсестер, направляясь к М4, и я принялся рассказывать Найтингейлу о разговоре с Оксли.

– Он же правая рука Отца Темзы, верно? – спросил я.

– Да, его советник, если вы это имеете в виду, – сказал Найтингейл. – Вероятно, вторая по важности персона в этом лагере.

– Вы знали, что он захочет поговорить со мной, верно?

Найтингейл глянул в зеркало проверить, нет ли машин, а затем вырулил на главную дорогу.

– Его долг – добиваться преимущества, – сказал он. – Вы ели у него кекс с глазурью, не так ли?

– Надо было отказаться?

– Нет, – сказал наставник, – пока вы под моей защитой, он не станет заманивать вас в ловушку. Но с этой публикой надо быть очень осторожным – нельзя ожидать, что все остальные будут так же следовать здравому смыслу. И все же непонятно, почему Батюшку так внезапно потянуло вниз, к устью. Вот вы теперь, повидав обоих богов реки, что скажете?

– Они оба, несомненно, обладают огромной силой, – ответил я. – Но сила эта разная. У Матушки она явно связана с морем, портом и всем таким прочим. А Батюшка черпает свою силу из земли и воздуха, от эльфов и лепреконов. Так я понял.

– Тогда понятно, почему именно Теддингтонский шлюз разделяет их владения, – сказал Найтингейл. – Ниже шлюза русло Темзы становится приливным. Кроме того, эта часть реки находилась под непосредственной юрисдикцией Лондонского порта. Не думаю, что это простое совпадение.

– Значит, мое предположение верно? – спросил я.

– Полагаю, да, – кивнул Найтингейл. – Думаю, некая граница между соленой и пресной частями всегда была. Возможно, поэтому Батюшке Темзе так легко было покинуть город.

– Оксли дал понять, что Старик вообще не хочет иметь никакого касательства к городским делам, – сказал я. – Просто требует, чтобы его уважали.

– Тогда, возможно, его удовлетворит какая-то официальная церемония, – предположил Найтингейл. – Присяга на верность, к примеру.

– А что это?

– Ленная клятва, – пояснил Найтингейл. – Вассал клянется верой и правдой служить своему сеньору, а сеньор дает обещание защищать своих вассалов. В Средневековье по такому принципу строилось общество.

– Средневековье мы получим, если попытаемся заставить Матушку Темзу поклясться служить верой и правдой кому бы то ни было, – сказал я, – тем более Батюшке Темзе.

– Вы уверены? – спросил Найтингейл. – Это же будет чисто символически.

– Вот именно это ее и разозлит, – пояснил я. – Для нее это будет означать потерю репутации. Она ведь считает себя полноправной владычицей величайшего города мира и не склонится ни перед кем. Особенно перед мужланом в цыганской повозке.

– Какая жалость, что их нельзя поженить, – заметил Найтингейл.

Мы расхохотались. За окном автомобиля уже мелькали улицы Суиндона.

Когда мы наконец выбрались на М4, я спросил Найтингейла, о чем он беседовал с Батюшкой.

– Ну, я-то от силы поддерживал разговор. В основном мы обсуждали технические вопросы: перерасход грунтовых вод, нерегулярность обновления водоносных слоев и состав породы в районе водосбора. Очевидно, от всего этого будет зависеть, сколько воды вольется в реку нынешним летом.

– А о чем бы вы беседовали, – поинтересовался я, – лет двести назад?

– О том, какие цветы зацвели, – ответил Найтингейл, – какая была зима и как поют птички весенним утром.

– А это был бы тот же самый Батюшка?

– Не знаю, – сказал наставник, – по крайней мере, в 1914 году был тот же.

– А вы откуда знаете?

Найтингейл, немного помолчав, ответил:

– Я старше, чем вам кажется.

В кармане зазвонил телефон. Я не хотел отвечать, но на звонке играла «That’s not my name», это означало, что звонит Лесли. Я взял трубку. Лесли поинтересовалась, где нас черти носят. Я сказал, что в данный момент мы едем через Рединг.

– У нас еще случай, – сообщила она.

– Насколько серьезный?

– Серьезнее некуда.

Я шлепнул на крышу мигалку, Найтингейл нажал на газ, и мы понеслись к Лондону со скоростью 120 миль в час. Заходящее солнце светило нам в спину.

На Черинг-Кросс-роуд стояло три пожарных машины. Пробка тянулась аж до площади Парламента и Юстон-роуд. Добравшись наконец до Сент-Мартинс-корт, мы сразу ощутили удушливый запах гари. Повсюду стрекотали и попискивали рации. Лесли с парой защитных комбинезонов ждала нас у ограничительной ленты.

Переодеваясь, я успел заметить, что витрина ресторана «Джей Шикей» выгорела почти наполовину. В переулке криминалисты растянули целых три тента. Стало быть, трупов тоже три.

– Сколько человек внутри? – спросил Найтингейл.

– Никого, – ответила Лесли, – все успели покинуть здание через аварийные выходы и отделались легкими повреждениями.

– Ну хоть одна хорошая новость, – вздохнул Найтингейл. – А вы уверены, что это наш случай?

Лесли молча кивнула и повела нас к ближайшему тенту. Там мы обнаружили доктора Валида, он склонился над телом человека в ярко-оранжевом, легко узнаваемом одеянии кришнаита. Он лежал так же, как упал, – на спине, руки раскинуты в стороны. Как будто тренировал доверие, когда один партнер падает, а другой ловит. Вот только его никто не поймал. Вместо лица у него было такое же кровавое месиво, как у Брендона Купертауна и того велокурьера.

Больше у нас вопросов не было.

– Это еще не все, – сказала Лесли и повела нас к следующему тенту. Там было два трупа. Один принадлежал чернокожему мужчине во фраке. Его волосы торчали слипшимися клоками, жесткими от запекшейся крови. Удар по голове, который он получил, был такой силы, что раскололся череп и в широкой трещине виднелась поверхность мозга. Вторым был еще один почитатель Кришны. Кто-то сердобольный, вероятно, перевернул его на бок, чтобы облегчить дыхание, но это, судя по лопнувшему лицу, уже не могло ему помочь

Внезапно я понял, что воздуха в легких не хватает, а удары сердца гулко отдаются в ушах. Кровь – скорее всего, другой жертвы – фонтаном брызнула на одежду погибшего, расцветив ее алым по оранжевому. Получился своеобразный зловещий узор, напоминающий шелкографию. Под тентом было душно, я в своем защитном комбинезоне мгновенно взмок. Найтингейл что-то спросил у Лесли. Я не расслышал, что она ответила. Пошатываясь, вышел из тента. К горлу подкатил комок, я сглотнул его и на всякий случай отошел подальше, к самой ограничительной ленте. Но баттенбургский кекс с глазурью как-то умудрился удержаться в желудке.

Вытерев рот жестким клеенчатым рукавом защитного костюма, я привалился спиной к стене. Напротив висела афиша театра Ноэля Кауарда – там шла комедия «Судью на мыло!».

Два трупа с развороченными лицами. Соответственно, еще двоих в одно и то же время охватила «одержимость». Но оставался еще третий тент. Неужели и это не все?

Глупый вопрос.

Последний труп находился в сидячем положении, со скрещенными ногами, руки лежали на коленях ладонями вверх. Но позой он напоминал не йога, а скорее сидящего ребенка. Одежда насквозь пропиталась кровью, плечи и руки выше локтей были обмотаны чем-то красным и волокнистым. Головы не было, над плечами виднелся неровный обрубок шеи. Среди окровавленных рассеченных мышц что-то белело – очевидно, позвоночник.

Под этим тентом нас ждал Сивелл.

– Кто-то издевается над нами, не иначе, – проворчал он.

– Оно нарастает, – сказал я. Найтингейл строго глянул, однако промолчал.

– Что нарастает? – спросила Лесли. – И почему вы не можете это остановить?

– Потому, констебль, – холодно проговорил Найтингейл, – что мы не знаем, с чем имеем дело.

Людей, которых нужно было опросить, набралось очень много: и свидетели, и подозреваемые, и просто жаждущие помочь. Мы разделились на пары, чтобы по возможности ускорить процесс. Мне достался Сивелл, а Найтингейл объединился с Лесли, чтобы хоть один член команды смог понять, в чем дело, если его вдруг накроет вестигием. Сержант Стефанопулос взяла на себя сбор улик и просмотр записей камер наружного наблюдения.

Вот мне и выпала честь посмотреть, как работает Сивелл. Со свидетелями он вел себя совершенно иначе, чем с коллегами. Предельно четкая и корректная техника допроса, никакого панибратства, ни одной фразы на повышенных тонах. Я принял это к сведению.

Цепочка событий, когда нам удалось ее восстановить, оказалась печально знакомой – с той только разницей, что масштабы увеличились. Был теплый весенний воскресный день, и на Сент-Мартинс-корт гуляло много народу. Сама Клоуз – узкая пешеходная улица, на которую выходят служебные входы трех театров, а также «Браунс» и знаменитого устричного бара «Джей Шикей». Актеры забегают сюда между спектаклями выпить кофе и перекурить. «Джей Шикей» – достаточно богемное место, и неудивительно: он в шаговой доступности от самых известных театров Вест-Энда и при этом работает допоздна. Метрдотели здесь ходят во фраках и цилиндрах. Именно в этом заведении все и началось.

В два сорок пять, как раз когда я распивал чай с Оксли и Айсис, шесть представителей Международного общества сознания Кришны вышли на Клоуз со стороны Черинг-Кросс-роуд. Это стандартный маршрут бхакта – «преданных», почитателей Кришны. Они проходят здесь по пути от Лестер-сквер к Ковент-Гардену. Вел их Майкл Смит, его личность мы позже установили при помощи дактилоскопической экспертизы. Раскаявшийся героиновый наркоман, алкоголик, угонщик и предположительно насильник. Вступил в Общество девять месяцев назад и с тех пор вел жизнь добропорядочного гражданина. В МОСК, как сокращенно именуется данная организация, хорошо понимают, сколь тонка грань между привлечением общественного внимания и доведением окружающих до откровенной неприязни. Их основная цель – привлечь публичными танцами и пением новых последователей, не слишком раздражая при этом всех остальных. Соответственно, время и место «представления» выбирается очень тщательно и с таким расчетом, чтобы не очень мешать людям. Майкл Смит оказался весьма талантлив в выборе места, он точно знал, откуда их не прогонят, поэтому именно за ним в этот день тянулась оранжевая змейка «преданных».

И, по словам Уилларда Джонса, бывшего спасателя из Лландидно, чудом выжившего сегодня, все очень удивились, когда эта змейка остановилась у дверей «Джей Шикей» и Майкл Смит заявил, что настало время немного пошуметь. Ну, они ведь для того и вышли на улицу, чтобы шуметь и привлекать внимание. Вот и принялись за дело

– Но это был гармоничный шум, – сообщил Уиллард Джонс. – В наш век меркантильности и лицемерия ничто так не помогает раскрыть духовный потенциал, как пение мантр. Это как для матери первый крик младенца… – и в таком духе он вещал еще некоторое время.

А вот звон коровьего колокольчика решительно выбивался из общей гармонии. Уиллард Джонс распознал этот звон моментально, поскольку его отец и братья, настоящие фермеры, едва сводят концы с концами в Уэльских холмах.

– Если вы когда-нибудь слышали коровий колокольчик, – заявил Уиллард, – то понимаете, что он не создан для гармоничных звуков.

И вот без десяти три пополудни Майкл Смит извлек откуда-то из складок своих одежд огромный коровий колокольчик и принялся громко звонить в него, энергично размахивая рукой. Метрдотелем в этот день работал Гуркан Темиз, эмигрант из Анкары, ныне проживающий в Тоттенхэме. И, как положено истинному лондонцу, он обладал повышенной терпимостью ко всякого рода глупостям. В конце концов, если вы живете в большом городе, нет смысла сетовать, что он такой большой. Но всякая терпимость имеет свой предел и иссякает, когда начинается откровенное издевательство. Громкое противное звяканье колокольчика у дверей ресторана раздражало посетителей и было несомненным издевательством. Поэтому Гуркан вышел на улицу призвать Майкла Смита к порядку, и тот принялся колотить его колокольчиком по голове и плечам. По словам доктора Валида, четвертый по счету удар оказался смертельным. Гуркан Темиз упал, и тут же еще двое «преданных» – новозеландец Генри Макилвой из Веллингтона и местный уроженец Уильям Каттрингтон – бросились к нему и принялись пинать ногами. Но это не могло повлечь серьезные повреждения – на ногах обоих нападавших были мягкие сандалии.

В этот момент за стойкой «Джей Шикей» взорвалась емкость с зажигательной смесью. Гости ресторана, по большей части туристы и богема, покинули здание довольно быстро и неожиданно организованно. Те, кто воспользовался аварийным выходом в задней части ресторана, ушли по Сесил-стрит. Остальные устремились на улицу через главный вход, мимо мертвых тел Гуркана Темиза, Генри Макилвоя и Уильяма Каттрингтона. Многие, конечно, заметили и тела, и кровь, но сообщить какие-либо детали затруднялись. И только Уиллард Джонс видел, что именно приключилось с Майклом Смитом.

– Он просто сел на асфальт, – сообщил Уиллард, – а потом его голова взорвалась.

Существуют вполне материальные предметы, которые способны разнести голову на мелкие кусочки. Например, крупнокалиберная винтовка. Отдел расследования убийств проделал серьезную работу, чтобы отсеять версии использования чего-то подобного. А я тем временем выяснил, что вызвало взрыв внутри здания ресторана. И как раз вовремя, ибо этим случаем заинтересовалась не только Служба по борьбе с терроризмом, но и внешняя разведка, а их внимание нам было совсем не нужно.

Ключом к разгадке послужил наполовину тайный эксперимент, с помощью которого я хотел выяснить, каким образом мой телефон вышел из строя. Ставить этот эксперимент на своем компьютере или даже на другом телефоне мне совершенно не хотелось. Поэтому я сбегал в офис компании «Компьютеры – в Африку», которая ремонтирует выброшенные компьютеры и переправляет их в качестве помощи в развивающиеся страны. Там я разжился целым пакетом микрочипов и материнской платой, вынутой, видимо, из компьютера «Атари 16/32». Вернувшись, я разметил один из столов в лаборатории кусочками изоленты с интервалами в двадцать сантиметров. И, выкладывая по микрочипу на каждый кусочек ленты, осторожно раскрывал ладонь, выпуская шар-светлячок. В научном эксперименте главное – исследовать и изменять только одну переменную зараз. Но я чувствовал, что уже достаточно овладел заклинанием, чтобы несколько раз подряд создать «светлячки», совершенно одинаковые по мощности. На что и потратил весь день, а потом внимательно изучал каждый микрочип под микроскопом на предмет повреждений. Безрезультатно, разве что Найтингейл рассердился и заявил, что, имея так много свободного времени, я давно уже должен был преуспеть в латыни и усвоить разницу между винительным и творительным падежами.

После этого мне пришлось отвлечься от опытов: он начал учить меня заклинаниям класса Аджективум. Это формы, которые могут менять функции и качества других форм. Мой первый Аджективум назывался Иактус и в связке с Импелло должен был заставить яблоко летать по комнате. После того как я две недели взрывал яблоки, они у меня начали уже довольно уверенно и аккуратно пролетать через всю лабораторию. Потом Найтингейл объявил следующий этап: учиться перехватывать предметы, летящие в меня. Таким образом, я снова вернулся к взрыванию яблок. И был как раз на этой стадии, когда пришло время перевести часы и засвидетельствовать свое почтение Батюшке Темзе.

Меня осенило в переговорной, в тот самый момент, когда Сивелл осторожно и ненавязчиво вытягивал детали происшествия из Уилларда Джонса. Оказывается, в магии, как и в науке, иногда всего-то и нужно, что заметить самое очевидное. И, подобно Галилею, открывшему, что сила тяжести действует на все объекты независимо от их веса, я вдруг понял, в чем разница между микрочипами, которые я испытывал, и моим телефоном. В телефоне, когда он взорвался, была батарейка.

Просто подсоединять мои микросхемы б/у к элементу питания было бы слишком долго и не очень продуктивно. Но, слава богу, кое-где за пятерку можно купить штук десять самых обычных калькуляторов, надо только знать места. Я и купил. Оставалось разложить их по размеченному изолентой столу, засветить шарик и продержать его минут пять. А потом изучить изменения под микроскопом.

Тот, что лежал прямо под моей рукой со «светлячком», просто-напросто оплавился. Остальные в радиусе двух метров имели более или менее серьезные повреждения, в зависимости от близости ко мне. Исходит ли сила от меня как побочный продукт заклинания и от этого ломается электроника? Или же я, наоборот, вытягиваю из устройств некую энергию, и это становится причиной их поломки? И почему из всех составных частей портятся именно микрочипы? Вопросов была масса, но самое главное я выяснил – колдовать с телефоном в кармане можно, надо только сначала вытащить батарейку.

– И что все это значит? – поинтересовалась Лесли.

Отхлебнув «Бекс», я махнул рукой с зажатой в ней бутылкой в сторону телевизора.

– Это значит, что я выяснил, почему в ресторане начался пожар.

Следующим утром Лесли прислала мне по электронной почте рапорт об этом пожаре. Я нашел контакты фирмы, которая поставляет торговое оборудование, и заказал у них такой же кассовый аппарат, какой они продали ресторану «Джей Шикей». Во исполнение установленного Найтингейлом правила Недопуска Посторонних Никуда, Кроме Каретного Сарая, я должен был собственноручно нести эту проклятую штуковину от черного хода до самой лаборатории. Молли наблюдала, как я, пошатываясь, ее тащу, и украдкой усмехалась, прикрывая рот ладонью. Я полагал, Лесли в данном случае посторонней не считается, и позвонил ей, пригласил посмотреть мой эксперимент. Но она отказалась – Сивелл ее припахал что-то делать. Подготовив все что нужно, я попросил Молли пригласить Найтингейла в лабораторию.

Я расчистил пятачок в углу подальше от газовых горелок, перенес туда кассовый аппарат и, водрузив на стальную тележку на колесиках, включил его в сеть. Когда пришел Найтингейл, я вручил ему лабораторный халат и защитный экран для глаз и попросил отойти от кассы на шесть метров.

– И какова же цель всего этого? – поинтересовался наставник.

– Сэр, потерпите еще немного, и вы все поймете, – пообещал я.

– Как скажете, Питер, – пожал он плечами. – Должен ли я надеть шлем?

– Думаю, в этом нет необходимости, сэр, – ответил я. – Сейчас я начну обратный отсчет с цифры три. Когда дойду до нуля, пожалуйста, выдайте максимально сильный и по возможности безопасный магический импульс.

– Максимально сильный? – переспросил Найтингейл. – Вы уверены?

– Абсолютно, сэр, – кивнул я. – Готовы?

– Да, жду вашего сигнала.

Я отсчитал от трех до нуля, и Найтингейл взорвал лабораторию. По крайней мере, так мне сначала показалось. Над его раскрытой ладонью появилась огненная пылающая сфера, похожая на очень-очень неудачный «светлячок». Меня обдало волной жара, запахом жженых волос. Я чуть не свалился на пол и тут вдруг сообразил, что жар этот не настоящий, не физический. Иначе Найтингейл сам сгорел бы. Каким-то образом весь жар помещался внутри сферы над его ладонью. Это означало, что я ощущаю всего лишь вестигий, пусть и необычайно мощный.

Найтингейл, приподняв бровь, спокойно взглянул на меня.

– Как долго мне это держать? – спросил он.

– Не знаю, – растерялся я, – а сколько вы можете?

Найтингейл рассмеялся. Боковым зрением я заметил какое-то неясное движение и обернулся. На пороге лаборатории стояла Молли. Она не сводила с Найтингейла глаз, в которых отражалось сияние огненной сферы.

Едва я успел обернуться, как кассовый аппарат взорвался. Верхняя его часть отлетела в сторону. На пол посыпался град из осколков пластика. Черный дым столбом рванулся вверх, заклубился под потолком. Молли восторженно вскрикнула. Я схватил огнетушитель и направил на кассовый аппарат широкую струю пены. Вскоре дым прекратился. Найтингейл погасил свой сгусток пылающей смерти и включил вытяжные вентиляторы. Я и не знал, что они тут есть.

– Почему кассовый аппарат взорвался? – спросил Найтингейл.

– Моментальное сгорание внутренних деталей приводит к выбросу летучего газа – водорода или еще какого-то. Не знаю точно, у меня же только С по химии. Этот газ, все еще находясь внутри аппарата, смешивается с воздухом, возникает электрический разряд, и – бабах! К вам же у меня такой вопрос: вытягивает ли колдовство магию из предмета или же, наоборот, сообщает ее ему?

Конечно же, и то и другое – мог бы и сам догадаться.

– По-хорошему, это нельзя изучать, пока вы не освоите основные формы, – сказал Найтингейл. Магию, по его словам, вырабатывают живые существа. Таким образом, маг может расходовать либо собственную силу, либо присвоенную с помощью колдовства. Звучало захватывающе, но вроде бы не имело отношения к взорвавшейся кассе. Еще он объяснил, что живые существа способны защищаться – чем сложнее организм, тем больше магической энергии он вырабатывает. И тем труднее ее отнять.

– У человека невозможно отнять магическую энергию, – сказал наставник. – Даже у собаки невозможно, если уж на то пошло.

– А вампиры? – спросил я. – Помните, они же высосали магию из всех, кто был в доме.

– Вампиры, несомненно, паразитируют в этом смысле на всех возможных формах жизни, – пояснил Найтингейл, – однако мы не знаем, как они это делают. А также каким образом ваша подруга Беверли Брук и ей подобные черпают магическую энергию из окружающей среды.

– Именно в доме с вампирами я впервые увидел поврежденные микросхемы.

– Машины стали похожи на людей, – вздохнул Найтингейл. – И, думаю, поэтому начали вырабатывать собственную магию. Честно говоря, не представляю, как это может помочь нашей работе…

Слушая эти псевдонаучные рассуждения, я старался не кривиться. И решил до поры до времени глубже не копать.

– Ну, во‐первых, – сказал я, – это означает, что некая сущность поглощает магическую энергию в огромных количествах. А во‐вторых, у нас теперь есть что искать.

Искать-то мы искали, но безрезультатно. Команду Сивелла тем временем вызвали к пабу рядом с Пикадилли-серкус, где буквально на ровном месте произошла жестокая поножовщина. Я покрутился вместе с ними у этого паба, но никаких вестигиев не обнаружил. Мотив преступления был хоть и дурацкий, но вполне обычный.

– Девчонка изменила парню, – сообщила Лесли, заглянув ко мне вечерком посмотреть кино. Все было просто: парень встречался с девушкой, она переспала с другим парнем, первый ударил второго ножом и сбежал.

– Мы уверены, он скрывается где-то в Уолтемстоу [27], – добавила она. Многие посчитали бы это достаточным наказанием.

Убийства у ресторана «Джей Шикей» повесили в итоге на Майкла Смита. В деле говорилось, что он предположительно убил троих человек из нелегального пистолета, а потом из него же сам застрелился. Журналисты бы так просто это дело не оставили, но, по странному совпадению, как раз в этот момент звезду мыльной оперы застали с известным футболистом в туалете клуба в Мэйфэйре. Эта тема муссировалась целых две недели, затмив все остальные новости. По мнению Лесли, для простого совпадения это было слишком уж удачно.

Весь апрель я отрабатывал формы, зубрил латынь и испытывал новые способы взрывать микросхемы. Каждый день после обеда я гулял с Тоби вокруг Ковент-Гардена и Кембридж-серкуса: надеялся, что один из нас что-нибудь учует. Но тщетно. Пару раз звонил Беверли Брук, но она заявила, что мама запретила ей со мной общаться до тех пор, пока я не разберусь с Отцом Темзой.

Май начался обычной для праздников погодой: два дня лило и еще три моросило. И только воскресное утро выдалось ясным и теплым. Только в такую погоду молодежь тянет на романтику, мороженое и пьесы о Панче и Джуди.

В этот день в Ковент-Гардене состоялась Майская ярмарка, ее ежегодно проводят в честь самого первого спектакля про Панча и Джуди [28]. Играл духовой оркестр, в Церкви актеров шла особая служба, в которой участвовали марионетки. И на каждом клочке площади какая-нибудь труппа давала спектакль о Панче и Джуди. Когда я проходил стажировку в Черинг-кроссе, то в день ярмарки всегда стоял в оцеплении. Поэтому сегодня я позвал Лесли сходить на это мероприятие как обычные горожане. Мы купили в «Теско» мороженое и колу и неспешно двинулись сквозь толпу туристов к переднему портику церкви. У самого входа были возведены небольшие подмостки. Совсем рядом, в полуметре отсюда, несчастный Уильям Скермиш в феврале расстался со своей головой.

– Четыре месяца прошло, – вслух сказал я.

– Да уж, и скучать не приходилось, – добавила Лесли.

– Кому как – некоторым вот не надо учить латынь.

Вокруг сцены были разложены туристические коврики для детей. Нам, взрослым, предлагалось смотреть, стоя позади них. На подмостках появился человек в пестром шутовском наряде и принялся завлекать публику. Он рассказал, что за века своего существования пьеса о Панче и Джуди многократно меняла повороты сюжета. Но сегодня, для общего образования и ко всеобщему удовольствию, знаменитый профессор [29] Филипп Пойнтер представит именно ту «Трагическую комедию, или Комическую трагедию, о Панче и Джуди», которую Джованни Пиччини в 1827 году пересказал Джону Пейну Кольеру.

Действие началось с того, что пес по имени Тоби укусил Панча за нос.

Глава 8

Версия для новичков

Пес по имени Тоби кусает Панча, тот наносит смертельный удар дубинкой его хозяину, мистеру Скарамушу. Потом Панч приходит к себе домой, выбрасывает из окна своего маленького ребенка и убивает дубинкой Джуди, свою жену. Потом падает с лошади и бьет приехавшего доктора в глаз. Доктор нападает на него с палкой, но Панч отнимает ее и бьет доктора насмерть. Потом трезвонит в колокол возле дома богача и, когда слуга выходит призвать его к порядку, убивает слугу. К этому моменту пьесы мое мороженое успело растаять и стечь мне на ботинки.

«Трагическая комедия, или Комическая трагедия, о Панче и Джуди», записанная Джоном Пейном Кольером со слов Джованни Пиччини в 1827 году. Теперь мы поняли, что нам нужна она, и ждать не стали. Сразу после представления подошли к профессору, и, показав свои удостоверения, попросили у него бумажную распечатку пьесы, каковой он с радостью нас и снабдил. Потом мы отправились в Раундхаус на углу Нью-роуд и Гэррик-стрит, и там, заказав по двойной водке, принялись читать.

– Таких совпадений просто не бывает, – заявил я.

– Думаешь? – спросила Лесли. – Хочешь сказать, что-то заставляет живых людей действовать как персонажи в дурацкой пьесе?

– Твой шеф не оценит.

– А я не буду ему ничего говорить. Пусть лучше твой шеф сообщит моему, что чертов призрак Панча убивает всех, кто попадается ему на пути.

– По-твоему, это призрак?

– Откуда же мне знать? – пожала плечами Лесли. – Это по вашей части, копы-волшебники.

В Безумстве было целых три библиотеки. Об одной я тогда еще не знал, во второй, магической, хранились трактаты о заклятиях, формах и алхимии. Все как один на латыни, которая для меня по-прежнему оставалась китайской грамотой. А третья была общая – на втором этаже, сразу за читальным залом. Кому где копать, было ясно: Найтингейл оккупировал магическую библиотеку, а я засел в общей – штудировать труды на человеческом языке.

В общей библиотеке было столько красного дерева, что хватило бы засадить весь бассейн Амазонки. Стеллажи высились до самого потолка, и до верхних полок можно было добраться по лестнице, которая скользила вдоль стеллажей по блестящим медным рельсам. Великолепные ящики из ореховой древесины содержали картотечную базу – здешний аналог поисковой системы. Выдвинув пару ящиков, я ощутил слабый запах пыли и старого картона. Мысль о том, что Молли нечасто заглядывает сюда, как-то успокаивала. Карточки были распределены по темам и снабжены алфавитным указателем по названиям. Начал я с поиска упоминаний о Панче и Джуди, но ничего не нашел. Найтингейл дал мне для поиска еще одно ключевое слово: неупокоенный. Пару раз слазив на полку впустую, я обнаружил книгу доктора Джона Полидари «Размышления о природе жизни и смерти», изданную, судя по переплету, в 1819 году. Там же была приписка на латыни: «Vincit qui se vincit [30], август 1821» – размашистым, летящим почерком. Я задумался, что бы это значило.

Полидари писал, что неупокоенный – это дух, вернувшийся после смерти, чтобы сеять хаос среди живых. Чаще всего жаждет возмездия за некую несправедливость или оскорбление, истинное или кажущееся, которое получил при жизни.

– Да, это, похоже, наш случай, – сказал я Найтингейлу за обедом. На столе были отварной картофель, говядина Веллингтон и тушеный пастернак. – Все эти мелкие обиды, которые вылились потом в бешеную ярость. Это совпадает с теорией Лесли о том, что крупные события вызывают мелкие отголоски.

– Думаете, помешательство может передаваться?

– Мне кажется, это своеобразный эффект поля, – сказал я. – Как радиоактивное излучение или свет электрической лампочки. Человек попадает в поле этого излучения, его мозг «заряжается» негативными эмоциями – и пожалуйста, у него едет крыша.

– Но в таком случае этому воздействию подвергалось бы больше людей, разве нет? – спросил наставник. – Помните, в фойе кинотеатра было минимум десять человек, считая вас и констебля Мэй, но воздействию поддалась только мать семейства.

– А может быть, оно усиливает уже испытываемое человеком раздражение? – спросил я.

– Или действует как катализатор? В любом случае научно доказать какой-либо из вариантов будет очень сложно.

Найтингейл улыбнулся.

– Что такое, сэр? – спросил я.

– Вы напоминаете мне одного мага, которого я знал, – Дэвида Мелленби. У него была такая же страсть к экспериментам.

– А что с ним случилось? – поинтересовался я. – И оставил ли он какие-либо записи?

– Боюсь, что он погиб на войне, – сказал Найтингейл, – так и не успев провести и половины всех запланированных экспериментов. У него, кстати, была теория о жизнедеятельности genii locorum, вам бы она наверняка показалась интересной.

– Что же это за теория? – спросил я.

– Думаю, cмогу изложить вам ее суть, как только вы овладеете следующей формой, – сказал он. – Кстати, я заметил некоторое несоответствие между сюжетом пьесы и действиями мистера Панча. Я имею в виду Прелестную Полли.

В тексте «Трагической комедии» мистер Панч, убив жену и ребенка, поет веселую песню о том, как полезно приканчивать жен. А потом отправляется добиваться благосклонности Прелестной Полли. За всю пьесу она не произносит ни слова, однако «ничуть не возражает», когда наш развеселый маньяк-убийца принимается ее целовать.

– Но мы же не можем утверждать, что он действует именно по этой версии пьесы, – сказал я.

– Верно, – кивнул Найтингейл. – Пиччини ставил свою пьесу на основе устных рассказов, которые как источник весьма ненадежны.

Если верить потенциально ненадежному Пиччини, следующей жертвой должен стать слепой попрошайка, который кашлянул Панчу в лицо и был сброшен за такую наглость со сцены. Остался ли он после этого в живых – пьеса умалчивает.

– Если наш неупокоенный Пульчинелла следует сюжету, – сказал я, – то самая вероятная жертва – какой-нибудь жестянщик из Королевского национального общества слепых.

– Кто такой жестянщик?

– Волонтер, который собирает пожертвования в пустые жестяные банки, – пояснил я, – люди туда обычно бросают мелочь.

– Слепой бродяга, просящий милостыню, – задумчиво проговорил Найтингейл. – Если бы можно было выяснить, кем этот Панч был при жизни и где его могила, это бы нам очень помогло.

– Соответственно, если мы выясним, кем он был, то сможем разобраться с его делами, и тогда он упокоится с миром?

– Или же, найдя его могилу, выкопаем кости, сотрем их в прах, смешаем с каменной солью и развеем по ветру над морем, – предложил Найтингейл.

– А это поможет?

Найтингейл пожал плечами.

– Виктор Бартоломью пишет, что следует поступать именно так, – сказал он. – Его книга как раз и посвящена борьбе с призраками и выходцами с того света.

– А знаете, мне кажется, мы пренебрегаем источником информации, который находится прямо у нас под носом, – сказал я.

– Да? И что же это за источник?

– Николас Уоллпенни, – объявил я. – Ведь все нападения произошли в непосредственной близости от Церкви актеров. На мой взгляд, это может означать, что наш неупокоенный похоронен где-то рядом. Возможно, Николас даже знаком с ним, ведь духи иногда не прочь потусоваться в обществе себе подобных.

– Не уверен, что это правильная формулировка, – сказал Найтингейл. Огляделся и, удостоверившись, что Молли не видит, быстро сунул свою полупустую тарелку под стол. Тоби тут же ее очистил, его хвостик благодарно мотнулся туда-сюда, хлестнув меня по ногам.

– Нам нужна или собака побольше, – заметил я, – или порции поменьше.

– Проверьте, вдруг он захочет пообщаться с вами сегодня вечером, – предложил Найтингейл. – Только помните: наш Николас при жизни был ненадежным свидетелем, и я сомневаюсь, что после своей кончины он стал правдивее.

– А вам известно, от чего он скончался? – спросил я.

– Перепил, – ответил Найтингейл. – Не худшая кончина.

* * *

Тоби все-таки официально числился у нас охотником за призраками, и я взял его с собой, а то беднягу так разнесло, что он уже еле ковылял по дому. От Рассел-сквер до Ковент-Гардена полчаса пешком. Идете мимо «Запретной Планеты» [31], переходите Шефтсбери-авеню и попадаете прямиком на Нил-стрит. Именно там и погиб велокурьер. Но я подумал, что если стану избегать какие-то улицы потому, что там кто-то погиб, то проще будет уж сразу перебраться в Аберистуит [32].

Было уже довольно поздно и далеко не жарко. Но возле гастропаба по-прежнему тусовалась поддатая компания. Лондонцы лишь недавно прониклись традицией зависать вечером на улице возле питейных заведений и отказываться от нее из-за прохладной погоды ни в коем случае не собирались, особенно после того, как вступил в действие запрет курить в помещениях.

Совсем рядом с тем местом, где доктор Фрамлин ударил курьера, Тоби остановился. Но только для того, чтобы задрать лапку у столба.

В Ковент-Гардене, несмотря на поздний час, народу было полным-полно. Из Оперы выплеснулась толпа зрителей: там закончился спектакль, и теперь люди искали, где перекусить и пофотографироваться. А стайки подростков, приехавших сюда на школьные каникулы со всей Европы, вовсю пользовались своим исконным правом тусоваться на тротуаре, мешая всеобщему движению.

Когда все кафе, рестораны и пабы закрылись, церковный дворик опустел довольно быстро, осталось всего несколько человек. Я решил, что теперь уже настало время поохотиться на призраков.

Авторитетные источники спорят о том, какова истинная природа призрака. Полидори утверждает, что это души умерших, которые не могут покинуть место, где обитали при жизни. Согласно его теории, силу такие духи теряют и, если не подпитывать их магически, вскоре полностью рассеиваются. Ричард Спрус в своей работе «Устойчивость фантасмагории в Йоркшире», опубликованной в 1860 году, в целом соглашается с Полидори, но добавляет, что призраки способны брать магию от окружающей среды, подобно тому как лишайник вытягивает питательные вещества из поверхности скалы, на которой растет. А Питер Брок в 1930 году выдвинул теорию, согласно которой призраки – всего лишь образы, отпечатанные на магической материи окружающего мира, как запись на виниловой пластинке. Я же для себя решил, что призраки – это своего рода грубые копии личностей живых людей, оставшиеся после их смерти. Они как магическая матрица низкого качества, в которой «пакеты информации» передаются от одного магического узла к другому.

Поскольку обе мои встречи с Николасом Уоллпенни произошли возле Церкви актеров, начать я решил именно отсюда. Копы смотрят на мир иначе, чем все остальные. Полицейского легко распознать хотя бы по тому, как он оглядывает помещение. У него холодный, цепкий взгляд, который ему подобные распознают моментально. И самое странное, мы очень быстро учимся так смотреть. Помню, я всего-то месяц прослужил в отделе общественной поддержки и заехал как-то раз в гости к родителям. Даже если бы я не знал, что мой отец наркоман, то все равно заметил бы это, едва переступив порог. Чтобы вы понимали, у моей мамы просто-таки маниакальное стремление к чистоте: на ковре в гостиной можно смело сервировать обед. И тем не менее все признаки были налицо, потому что я научился их распознавать.

То же самое теперь было и с вестигиями. Стоило мне положить руку на известняковую поверхность портика, и cнова возникло то же неясное, холодное ощущение присутствия, тот же запах – кажется, сандалового дерева. Но теперь я как будто снова цепко осматривал улицу во время патруля. И примерно знал, что означают эти ощущения. Только ожидал, что они будут сильнее, и попытался вспомнить: а какими они были в прошлый раз, когда я трогал эти камни?

Удостоверившись, что никто не видит, я прошептал прямо в стену:

– Николас, вы здесь?

И тут же почувствовал ладонью какие-то колебания – так бывает, когда поезд метро идет по тоннелю и перрон вибрирует под ногами.

Жалобно заскулив, Тоби отскочил от стены, забуксовал когтями на камнях мостовой. А я не успел даже отшатнуться: передо мной, прямо в стене, возникло лицо Николаса, бледное и прозрачное.

– Помогите мне, – прошептал он.

– А что с вами?

– Он пожирает меня, – выдохнул Николас, и тут же его лицо втянулось обратно в стену. На миг у меня в затылке возникло странное тянущее ощущение, и я резко отшатнулся. Тоби тявкнул один-единственный раз, а потом развернулся и дал стрекача в сторону Рассел-сквер. Не удержав равновесия, я упал на спину и больно ударился. Несколько секунд я тупо лежал, потом все-таки поднялся. Осторожно подошел к храму и снова опасливо прикоснулся к стене.

Она была холодная и твердая – и все. Больше я ничего не почувствовал. Из камней как будто высосали все вестигии, совсем как в доме с вампирами. Отдернув руку, я быстро отошел назад. В храмовом дворике было темно и тихо. Развернувшись, я побрел в ночь, время от времени поглядывая по сторонам в поисках Тоби.

А он, оказывается, галопом несся всю дорогу, до самого особняка. Я обнаружил его в кухне – он свернулся клубочком на коленях у Молли. Поглаживая пса, она бросила на меня укоризненный взгляд.

– Он должен привыкать к опасностям, – сказал я. – Если хочет тут жить, пускай работает.

Расследование отнюдь не освобождало меня от занятий. Я уговорил Найтингейла показать мне заклинание фаербола. Как я и думал, в его основе лежал все тот же Люкс, к которому добавился Иактус – движение. Когда наставник убедился, что я способен справиться с первой частью и не сжечь себе при этом руку, мы отправились в подвал, в тир. До этого момента я и не подозревал, что в Безумстве он есть. Спустившись по черной лестнице, надо повернуть не направо, а налево и войти через две пары армированных дверей. Раньше я всегда думал, что за ними находится кладовка для угля. Оказалось, что это вовсе не кладовка, а зал длиной в пятьдесят метров, с мешками песка, выставленными в ряд у дальней стены. У ближней стояли металлические контейнеры. На стене в ряд висели столетние каски Броди, под ними противогазы цвета хаки, опять же аккуратным рядком. Еще там был плакат с надписью белым по темно-красному: «Сохраняйте спокойствие и продолжайте в том же духе». «Актуальный совет», – подумал я. В дальнем конце стояло несколько фигур-мишеней из плотного картона. Они потрескались и облупились от времени, однако еще вполне сохранили вид немецких солдат, в касках и со штыками наготове. Следуя указаниям Найтингейла, я выстроил их в ряд напротив мешков и отошел на огневой рубеж. Прежде чем начать, я еще раз удостоверился, что выложил из кармана свой новый телефон.

– Смотрите внимательно, – велел Найтингейл и выбросил вперед руку. Что-то ярко вспыхнуло, раздался треск, как будто рвалась ткань. А потом крайняя слева мишень осыпалась на пол пылающими клочьями.

Услышав аплодисменты, я обернулся. Молли стояла на цыпочках, как ребенок у циркового балагана, и шипела от восторга.

– А где же ваша латынь? – удивился я.

– Это заклинание отрабатывают молча, – пояснил Найтингейл, – с самого начала. Оно представляет собой оружие и создано с одной целью – убивать. Как только вы им овладеете, будете подчиняться тем же правилам, что и все вооруженные полицейские. Поэтому советую уже сейчас изучить действующий регламент использования огнестрельного оружия.

Молли зевнула, прикрывая рот ладонью, чтобы я не увидел, насколько широко он раскрывается. Найтингейл посмотрел на нее с мягким укором и сказал:

– Ему все-таки приходится жить среди людей.

Молли пожала плечами, словно говоря: «Ну и что дальше?»

Найтингейл показал все еще раз с самого начала, в четверть скорости. Я попытался повторить. Фаербол у меня уже давно получался, но когда настало время добавить Иактус, огненный шар вдруг показался мне скользким, и, в отличие от яблок, там было совершенно не за что зацепиться. Я, как и полагалось, сделал картинный пасс рукой, шар легко скользнул через всю комнату, прожег в одной из мишеней небольшую дырочку и опустился на мешок с песком.

– Питер, вы должны отпустить его, – сказал Найтингейл, – иначе не взорвется.

Я отпустил. Где-то за шеренгой мишеней раздался глухой удар, легкий дымок, клубясь, стал подниматься к потолку. Молли позади меня хихикнула.

Мы занимались около часа, по прошествии которого я уже мог послать шар в цель с головокружительной скоростью шмеля, который только что сдал дневную норму пыльцы и теперь неспешно летит домой, любуясь окрестностями.

Мы сделали перерыв на чай, и я изложил свою мысль насчет того, чтобы вернуть Николаса – при условии, что от призрака что-то осталось после того, как его «пожрали».

– Полидори упоминает заклинание для вызова призраков, – сказал я. – Оно действительно работает?

– Это скорее не заклинание, а ритуал, – сказал Найтингейл. Стремясь помешать Молли закормить нас до смерти, мы повадились пить чай в кухне. Идея была в том, что ей не придется накрывать шесть столов в утренней столовой, и тогда порций будет всего две. Сработало, только порции были очень большие.

– А в чем разница?

– Вы, Питер, по-прежнему задаете мне вопросы, – сказал наставник, – время для которых придет как минимум через год.

– Ну хоть основы мне объясните, – попросил я, – облегченную версию для новичков.

– Заклятие – это ряд форм, соединенных вместе для достижения определенного эффекта. «Ритуал» можно понимать буквально: это применение форм в определенном порядке и с помощью определенного инвентаря, чтобы активизировать некий процесс, – объяснил наставник. – Все подобные заклятия довольно старые, разработаны в первой половине восемнадцатого века.

– А элементы ритуала важны? – спросил я.

– Не знаю, честное слово, – ответил Найтингейл. – Такие заклятия используются очень редко, иначе в начале двадцатого века подверглись бы глобальному обновлению.

– Можете научить меня? – спросил я.

Тоби, заметив, что я мажу маслом ломтик хлеба, сел рядом и выжидающе на меня уставился. Я отломил ему маленький кусочек.

– Проблема в том, – сказал Найтингейл, – что любой ритуал как таковой требует принесения в жертву животного.

– Ну что ж, – проговорил я, – Тоби как раз довольно упитанный.

– Современное общество не одобряет подобных действий, – сказал Найтингейл. – Особенно возражает церковь, в чьих владениях, кстати, нам бы пришлось проводить ритуал.

– А для чего нужна жертва?

– Бартоломью пишет, что в момент смерти живого существа высвобождается его магическая энергия, которая может «питать» призрак. Что помогает ему стать до какой-то степени материальным.

– То есть жизненная энергия животного играет роль магического топлива? – спросил я.

– Именно.

– А можно приносить в жертву не животных, а людей? – спросил я. – И забирать таким же образом их энергию?

– Да. Но есть одно «но».

– В чем же оно заключается?

– Вас будут преследовать, перевернут небо и землю. А когда найдут, казнят без суда и следствия.

Я предпочел не спрашивать, кому будет поручено преследовать и казнить.

Тоби тявкнул, настоятельно требуя колбасы.

– Ну, если дело за источником магии, – сказал я, – то, полагаю, без жертв мы обойдемся.

По Бартоломью, чем ближе вы находитесь к могиле искомого призрака, тем лучше. Поэтому я пару часов потратил на изучение приходских книг, в то время как Найтингейл старался убедить настоятеля, что мы ищем хулиганов, оскверняющих храмы. Этот храм выглядит, кстати, очень необычно: огромный прямоугольный каменный сарай, возведенный Иниго Джонсом. Восточный вход, возле которого я впервые повстречал Николаса Уоллпенни, оказался ложным, а настоящая дверь обнаружилась с западной стороны. Через нее можно было попасть из храма на церковное кладбище, давным-давно превращенное в сад. В этот сад со стороны Бедфорд-стрит вели тяжелые кованые ворота. Найтингейлу в конце концов удалось уговорить настоятеля дать ему ключи.

– Если вы собираетесь устроить здесь засаду, – предложил тот, – не лучше ли будет мне остаться? Мало ли что.

– Боюсь, что они следят за вами, – возразил Найтингейл. – Нам нужно, чтобы они убедились, что поле чисто, тогда они явятся, и мы схватим их с поличным.

– Мне грозит опасность? – быстро спросил настоятель.

Найтингейл пристально посмотрел ему в глаза.

– Только если вы останетесь сегодня ночью в храме, – ответил он.

Сад с трех сторон окружали кирпичные стены террасных домов той же эпохи, что и сама площадь. Все окна, выходящие сюда, были затянуты шторами. Эти дома ограждали сад от городского шума, создавая тихий, мирный зеленый уголок, и над ним возвышался храм, словно оберегая. Вишневые деревья вдоль дорожки утопали в розовом кружеве цветов, радуясь ласковому майскому солнцу. Найтингейл сказал, что это красивейшее место в Лондоне. Что ж, тем печальнее, что в полночь нам придется проводить здесь некромантский ритуал.

Записи о захоронениях в приходских книгах были весьма сумбурны. Могила Николаса Уоллпенни находилась где-то в северной части сада, ближе к центру. Точнее выяснить не удалось. Поскольку Николас не желал появляться в присутствии Найтингейла, тот намеревался занять пост на Бедфорд-стрит, у ворот – достаточно близко, чтобы в случае опасности можно было докричаться. Сразу после полуночи я вошел в сад. Время от времени какие-то птички сонно чирикали в ветвях. Ночь была ясная, но звезды прятались в городском смоге. Кованая сталь ворот холодила пальцы. Я закрыл створки и направился к предполагаемой могиле. С собой у меня был туристический налобный фонарик – читать шпаргалку по ритуалу, записанную в казенный полицейский блокнот.

На упругом дерне просто так пентаграмму не вычертишь, для этого потребуется как минимум экскаватор. В любом случае я не собирался портить такую прелестную лужайку. Поэтому нарисовал звезду в круге при помощи холщового мешка с угольной пылью. Мешок я держал за два уголка, еще в одном была проделана дырка, как в кондитерском кульке. Линии получились какие надо, ровные и жирные. Это было очень важно: Полидори красноречиво и подробно объяснил, чем может грозить разрыв пентаграммы во время призывания духа. Вашу собственную душу в этом случае могли отнять и низвергнуть в ад – и это для начала.

На кончик каждого луча я положил по калькулятору. Тоби я собирался взять с собой на самый крайний случай, если мой вариант не сработает. Но когда пришло время выходить, не нашел пса, хоть и обыскал весь особняк. В туристическом магазине я заранее приобрел светящиеся палочки и теперь установил их там, где, согласно шпаргалке, должны быть свечи. Призывающему – то есть мне в данном случае – полагалось вложить часть своей сути. На современном языке это означало «направить магический импульс» в центр пентаграммы. Вообще для этого существует специальная форма, но у меня пока не было времени освоить ее. Поэтому Найтингейл сказал, что можно просто запустить в центр пентаграммы шар-светлячок.

Глубоко вдохнув, я засветил его и мягко направил в центр круга. Закрепив на лбу фонарик, открыл блокнот и принялся читать заклинание. Оригинальная версия помещалась на четырех страницах манускрипта, но с помощью Найтингейла я ее малость ужал.

– Николас Уоллпенни, – воззвал я, – услышь меня, прими мои дары, явись и говори со мной.

И Николас появился – как обычно, нервно озираясь вокруг.

– Я с самого первого взгляда понял, что вы не такой, как все, – заявил он. – А ваш наставник – где он?

– Там, – ответил я, – за воротами.

– Вот пусть там и остается. А я был прав насчет того господина, что убил. Верно ведь?

– Мы подозреваем, что это был дух Пульчинеллы.

– Кто-кто? – переспросил Николас. – Мистер Панч? Вы, сэр, лишнего выпили, это точно. Вам бы проспаться не помешало.

– А ведь вы просили меня о помощи вчера ночью, – напомнил я.

– Кто? Я просил? Но тогда получается, что я трепач и шваль, а никто еще не болтал, будто Николас Уоллпенни дает на лапу, чтобы откупиться от карателей.

Сказав это, он многозначительно глянул на меня. Трепач – это осведомитель по-старому, а карателями, опять же в прежние времена, назывались люди, которых посылали наказывать кого надо – соответственно, за «треп».

– Ну и слава богу, – осторожно ответил я. – Скажите, как вам там… в мире ином?

– Ничего, – ответил Николас, – грех жаловаться. Только вот народу теперь маловато. Но здесь все же Церковь актеров, поэтому по вечерам у нас нет недостатка в развлечениях. Мы даже принимали знаменитого гастролера, который явился, чтобы наставлять нас в мастерстве. Да, мы принимали здесь великого Генри Пайка! Пишется через «ай» – большой оригинал, доложу я вам! А его длинный нос так полюбился дамам!

Очень мне не нравился мой собеседник: напряженный, нервный, если б мог, наверняка бы и испариной покрылся. Хотелось оставить его в покое, но суровая реальность такова, что нам приходится использовать осведомителей независимо от того, живые они или мертвые.

– А этот ваш Генри Пайк – он долго собирается тут гастролировать?

– Знаете, проще сказать, что он решил купить театр, – заявил Николас.

– Здорово! – сказал я. – Как думаете, у меня есть шансы попасть хоть на один спектакль?

– Ох, констебль, я бы на вашем месте не лез так рьяно на этот рожон, – сказал Николас. – Мистер Пайк, он иногда бывает неожиданно суров с актерами второго плана – а у него, осмелюсь сказать, есть для вас роль.

– И тем не менее мне бы очень хотелось увидеть…

Договорить я не успел. Николас Уоллпенни внезапно исчез.

Пентаграмма была пуста, только мой «светлячок» все так же сиял в центре. Не успев погасить его, я ощутил, как что-то хватает меня за голову и тянет внутрь круга. Я запаниковал, забился, пытаясь вырваться. Найтингейл особо подчеркнул: ни шагу внутрь пентаграммы. И я вовсе не горел желанием узнать почему. Резко дернул головой, отпрянул. Пытался упираться ногами, но что-то все же тащило меня вперед, к пентаграмме. А потом я увидел: в самом ее центре, прямо под моим светлячком, в земле раскрылся темный провал ямы. Обнажились корни растений, и черви отчаянно извивались, стараясь зарыться обратно. Открылись нижние слои почвы, и под ними, еле заметная в кромешной тьме, проступила лондонская глина.

Я был уже почти на самом краю, когда вдруг понял: что бы ни тянуло меня в эту яму, оно пользуется моим собственным заклятием, подпитывается его силой. Попытался погасить шар, но он не поддался, а только ярче засиял, внезапно приняв странный желтоватый оттенок. Я так сильно отклонился назад, что перебирал ногами уже почти в горизонтальном положении. И все-таки меня тащило вперед, каблуки моих ботинок вспахивали мягкую землю.

Услышав вопль Найтингейла, я обернулся. Наставник бежал ко мне со всех ног. Я с ужасом понял, что он не успеет. В отчаянии я сделал то единственное, что еще мог. Когда тебя затягивает в инферно, трудно сосредоточиться, но я заставил себя глубоко вдохнуть и создать нужную форму. И желтый шар вдруг вспыхнул огненно-алым. Я вызвал в сознании образ, надеясь с его помощью влить туда еще магии, но не мог понять, получается у меня или нет.

Мои ноги пересекли границу пентаграммы. Я тут же ощутил чье-то жадное предвкушение, жажду крови, лютую ярость. Меня накрыло волной невыносимого, жгучего стыда, унижения и отчаянной жажды мести.

Я опустил фаербол на глубину примерно метра и взорвал.

Звук оказался неожиданно тихим, как будто тяжелый словарь уронили на пол. А потом земля подо мной поднялась на дыбы, сбила меня с ног. Я отлетел назад, упал спиной на вишневый куст. Краем глаза успел увидеть столб земли, рванувшийся вверх из провала, как товарный поезд из тоннеля. Потом я свалился с куста, и в тот же миг земляной столб, рассыпавшись, рухнул обратно.

Найтингейл ухватил меня за воротник и потащил прочь. Мы бежали, а земля вперемешку с вишневым цветом сыпалась нам на головы. Довольно объемистый кусок дерна свалился аккурат мне на макушку и рассыпался от удара, песок и соринки тонкой струйкой потекли мне за воротник.

Наступила тишина. Лишь где-то далеко шумела дорога, а немного ближе пищала автомобильная сигнализация. Мы остановились на пару минут перевести дыхание и осмотреться – мало ли что.

– А знаете что? – сказал я. – У нас теперь есть его имя.

– Вам, черт возьми, повезло, что у вас все еще есть голова, – проворчал Найтингейл. – И что же это за имя?

– Генри Пайк, – сообщил я.

– Впервые слышу.

Мой налобный фонарик, естественно, приказал долго жить, и Найтингейл рискнул зажечь «светлячка». Там, где в земле разверзлась яма, теперь осталась лишь неглубокая впадина диаметром метра три, формой напоминающая блюдце. Верхний слой дерна был буквально уничтожен, вырванная с корнем трава смешалась, будто в блендере, со стертой в порошок почвой. У себя под ногой я заметил нечто округлое, грязно-белое. Это оказался череп. Я наклонился и поднял его.

– Николас, это вы? – вопросил я.

– Питер, положите немедленно, – сказал Найтингейл. – Вы и понятия не имеете, откуда он.

Критическим взглядом окинув развороченную лужайку, он добавил:

– Настоятель вряд ли скажет нам спасибо.

Я положил череп обратно, как было велено, и вдруг заметил в земле что-то еще. Это был оловянный нагрудный значок – танцующий скелет, который, как я помнил, «носил» Николас. Очевидно, с этим значком его и похоронили.

– Мы же сказали, что ловим вандалов.

Взяв значок в руки, я ощутил едва уловимые запахи табачного дыма, пива и лошадей.

– Допустим, – сказал Найтингейл. – Но вряд ли он удовлетворится этим объяснением.

– Тогда, может быть, утечка газа?

– Под зданием церкви нет газовых труб, – возразил Найтингейл. – Он может что-то заподозрить.

– Не заподозрит, если мы скажем, что утечка газа – это фальшивая версия, придуманная для конспирации, чтобы можно было спокойно выкопать неразорвавшуюся бомбу.

– Бомбу? – переспросил Найтингейл. – Но зачем так все усложнять?

– Чтобы можно было нанять землекопов и потом хорошенько здесь порыться, – ответил я. – Тогда, возможно, удастся отыскать этого самого Генри Пайка и стереть-таки его кости в порошок.

– У вас, Питер, изворотливый ум, – заметил Найтингейл.

– Спасибо, сэр, стараюсь, – скромно ответил я.

Помимо изворотливого ума я также обладал синяком на спине размером с суповую тарелку. Еще пара-тройка красовалась на груди и ногах. В травмпункте я объяснил доктору, что неудачно повстречался с деревом. Он посмотрел на меня очень странно и, кроме нурофена, не стал ничего выписывать.

* * *

Итак, мы узнали имя. Генри Пайк. Николас намекнул, что он не местный, то есть не лежит на церковном кладбище, но мы на всякий случай решили проверить. Найтингейл связался с Центральным регистрационным управлением в Саутпорте, а я тем временем проверял всевозможных Пайков онлайн, на генеалогических сайтах типа «Генофонда». Никто из нас особо не преуспел – выяснилось только, что эта фамилия почему-то очень популярна в Калифорнии, Мичигане и штате Нью-Йорк. На совещание мы собрались в каретном сарае, что позволяло мне продолжать поиски, а Найтингейлу – смотреть матч по регби.

– Николас сказал, он был артистом, – сообщил я. – Возможно, даже «профессором», панчменом. Пьеса Пиччини была издана в 1827 году, но Николас сказал, что дух Пайка старше. Соответственно, он жил в конце восемнадцатого – начале девятнадцатого века. Но записи тех времен ничего не дали.

На экране «Черные» забили «Львам», сбив с ног их защитника. Судя по выражению длинного лица Найтингейла, исход игры был предрешен.

– Вам бы побеседовать с кем-то из завзятых театралов того времени, – посоветовал он.

– Снова вызывать духов? – встревожился я.

– Да нет, я вспомнил кое-кого живого, – сказал наставник. – В некотором роде.

– Вы имеете в виду Оксли? – догадался я.

– Да, и его возлюбленную невенчанную супругу, также известную как Анна-Мария де Бург Коппингер. Любовница Джона Монтегю, четвертого графа Сэндвича, сожительница Генри Айленда [33], известного специалиста по Шекспиру. Она бросила его, оставила эту юдоль скорби ради пышных лугов Чертси.

– Чертси?

– Да, именно там течет река Оксли.

Коль скоро я собирался снова навестить Оксли, то решил убить двух зайцев одним выстрелом: позвонил Беверли на ее водонепроницаемый мобильный и спросил, как насчет поездки на природу. На случай если мамин запрет все еще действовал, у меня был аргумент, что она должна помочь мне «разобраться» с Батюшкой Темзой. Но до этого дело не дошло.

– А мы поедем на «Ягуаре»? – спросила Беверли. – Извини, но в другой твоей машине жутко воняет.

Я сказал «да», и через четверть часа она позвонила в домофон каретного сарая. Очевидно, уже тусовалась где-то в Вест-Энде, когда я позвонил.

– Мама послала меня вынюхивать, где шляется этот ваш неупокоенный, – пояснила она.

На ней были черные легинсы и красная водолазка, а поверх нее – черное болеро с вышивкой.

– А ты сможешь распознать его, если увидишь? – спросил я.

– Не знаю, – пожала плечами Беверли, – но все когда-нибудь бывает в первый раз.

Я очень хотел понаблюдать, как она со своими длинными стройными ногами будет устраиваться на неудобном переднем сиденье, но потом передумал: и без того было жарковато. Папа как-то поведал мне секрет счастливой жизни. Он сказал: никогда не начинай отношения с девушкой, если не готов последовать туда, куда они могут завести. Это лучший из всех его советов, и, возможно, я сам на свет появился благодаря этому принципу. Поэтому я перестал глазеть и сосредоточил все внимание на том, чтобы аккуратно вырулить из гаража. А потом выехал на шоссе и взял курс на юго-восток, на территорию враждебной стороны.

В 671 году от Рождества Христова на месте современного Чертси, на высоком южном берегу Темзы, было основано аббатство. Самое что ни на есть традиционное учреждение англо-саксонского периода – наполовину учебно-научная база, наполовину центр экономического развития. А также прибежище для тех наследников благородных фамилий, которые решили, что им скучно всю оставшуюся жизнь тыкать мечами себе подобных. Двести лет спустя викинги, которым означенное занятие никогда не приедалось, разграбили аббатство и сожгли его дотла. Потом его отстроили заново, но, видно, его обитатели чем-то не угодили королю Эдгару Миролюбивому, ибо в 964 году он вышвырнул их, отдав аббатство ордену бенедиктинцев. Монахи этого ордена видели смысл жизни в созерцании, молитвах и очень обильной еде. Поскольку еды требовалось много, они, естественно, возделывали любой доступный кусок пахотной земли. В числе прочих результатом этого где-то в одиннадцатом веке стал канал между Пентон-Хук и плотиной Чертси. Монахи прорыли его для отвода воды из Темзы к мельницам. Я говорю «монахи прорыли», но на самом деле они, конечно, припрягли к этому каторжному труду местных крестьян. Этот искусственный приток Темзы нанесен на карты под названием Эбби-Ривер. Но когда-то его называли по-другому – Оксли-Миллз-стрим.

Я не стал говорить Беверли, куда мы едем. Но она сама догадалась, как только я свернул с развязки Клокхаус и покатил по Лондон-роуд в сторону знаменитого Стейнса [34].

– Мне нельзя туда, – запротестовала она, – это чужая территория.

– Успокойся, – отозвался я, – все согласовано.

Странная штука: я вроде родился и вырос в Лондоне, а некоторых его уголков не видел никогда в жизни. И одним из них был Стейнс. По факту он находится за пределами Лондона, и из-за малоэтажной застройки показался мне каким-то провинциальным. Проехав по мосту, мы очутились на безымянном ответвлении трассы, в коридоре высоких изгородей и заборов, из-за которых ничего не было видно. Вскоре показалась развязка, я сбавил скорость, чтобы сориентироваться, и подумал, что зря не купил GPS-навигатор.

– Налево, – сказала вдруг Беверли.

– Откуда ты знаешь?

– Ты же ищешь одного из сыновей Старика? – спросила она.

– Да, – ответил я, – Оксли.

– Тогда поворачивай налево, – безапелляционно заявила она.

Я выбрал первый же съезд, чувствуя себя довольно неуютно. Так всегда бывает, когда дорогу показывает кто-то другой, а ты слепо двигаешься по его указанию. Слева на реке я увидел пристань: ряды бело-голубых прогулочных катеров покачивались на воде. Иногда среди них попадались баркасы.

– Это его река? – спросил я.

– Скажешь тоже, – фыркнула Беверли, – это Темза. Езжай прямо.

Мы проехали по небольшому современному мостику над рекой, которая, по словам Беверли, принадлежала Оксли. За мостиком была развязка, узкая и неудобная. Было ощущение, что вокруг город лилипутов и ты едешь по их узким, тесным улочкам, мимо игрушечных коттеджей в розовой облицовке. Мы свернули направо и поехали вдоль реки. Я сбросил скорость, на случай если вдруг какой-нибудь недоумок выскочит прямо перед нами на дорогу и примется, например, распевать песни.

– Приехали, – сказала Беверли, и я припарковался. Вышел, но она осталась сидеть.

– Не думаю, что это хорошая мысль.

– Они очень милые люди, правда, – сказал я.

– Я не сомневаюсь, что они цивилизованные и воспитанные и все такое прочее, – проворчала Беверли, – но Тай это не понравится.

– Беверли, – проговорил я, – твоя мама попросила меня разобраться. Вот я и приехал разбираться. А ты приехала оказывать мне содействие. Только вряд ли у нас что-то получится, если ты будешь сидеть в машине.

Вздохнув, Беверли расстегнула ремень безопасности и вылезла. Потянулась, грациозно прогнувшись в спине, да так, что водолазка на высокой груди чуть не лопнула. Заметила, что я пялюсь, и подмигнула.

– Все косточки ноют.

Найтингейл сказал, что не стоило есть кекс, которым меня потчевала Айсис. Соответственно, близкие контакты с местными речными нимфами он тоже вряд ли одобрит. Поэтому я безуспешно пытался отвести взгляд от круглой попки Беверли и изо всех сил старался думать о работе. А заодно напоминал себе, что у меня есть еще Лесли – правда, в отдаленной и весьма туманной перспективе.

Позвонив в дверь, я тактично отступил на шаг назад.

– Кто там? – послышался голос Айсис.

– Питер Грант.

Айсис открыла дверь и лучезарно улыбнулась.

– Питер, – сказала она, – какой приятный сюрприз.

Заметив Беверли, она не перестала улыбаться, однако во взгляде промелькнула некая настороженность.

– А это у нас кто?

– Это Беверли Брук, – сказал я. – Думаю, настало время официально представить вас друг другу. Беверли, это Айсис.

Беверли нерешительно протянула руку, Айсис ее пожала.

– Рада познакомиться, Беверли, – улыбнулась она. – А мы как раз отдыхаем во дворе. Заходите, можно пройти насквозь.

Она, конечно, была далека от того, чтобы броситься бежать, потеряв всякое достоинство. Однако торопливо засеменила вперед, как поступила бы любая жена, стремясь предупредить мужа о совершенно нежданных гостях, которые уже переступили порог. Следуя за ней, я краем глаза успел оглядеть опрятные комнаты: на стенах обои в цветочек, мебель обита ситцем. Пройдя через кухонную дверь, мы оказались на заднем дворе. Он выходил прямо к реке, и Оксли построил там деревянную пристань, далеко вперед выдающуюся над водой. Две громадные плакучие ивы росли с обеих ее сторон, отгораживая кусок реки, словно маленькое озеро, и скрывая от посторонних глаз. Здесь было прохладно и спокойно, словно под сводами сельской церкви. В пруду стоял обнаженный Оксли. Буроватая вода плескалась вокруг его бедер. Он широко улыбался Айсис, а та отчаянно пыталась жестами внушить ему: «Веди себя прилично». Потом глянул мимо жены и заметил нас с Беверли.

– Кто это? – спросил он. Плечи у него напряглись, и я мог бы поклясться, что именно в этот момент солнце скрылось за набежавшим облаком. Хотя, скорее всего, это было просто совпадение.

– Это, – сказал я, – Беверли Брук. Поздоровайся, Беверли.

– Привет, – сказала Беверли.

– Я решил, что вам пора познакомиться с представителем другой стороны, – заявил я.

Оксли переступил с ноги на ногу. Беверли у меня за спиной отшагнула назад.

– Ну вот и отлично, – бодро прощебетала Айсис, – а теперь почему бы нам не выпить по чашечке чаю?

Оксли собрался было что-то сказать и даже открыл рот, но внезапно передумал. И кивнул жене:

– Да, чаю выпить хорошо бы.

Я выдохнул. Беверли нервно хихикнула, а из-за облака снова выглянуло солнце. Я взял ее за руку и повел к берегу. У Оксли было крепкое, жилистое тело человека, привыкшего к физическому труду. Айсис, очевидно, импонировала грубая сила. Но Беверли, как ни странно, больше заинтересовала вода.

– Здесь очень красиво, – сказала она.

– Хочешь присоединиться? – спросил Оксли.

– Да, конечно! – обрадовалась Беверли и, к моему изумлению, в единый миг выскользнула из болеро и водолазки, стянула легинсы и нырнула в воду, оставив перед моим мысленным взором блеск обнаженной коричневой кожи. Она подняла тучу брызг, мы с Айсис еле успели отскочить.

Подмигнув мне, Оксли обратился к супруге:

– А ты, любимая, не хочешь к нам?

– У нас есть еще один гость, – чопорно проговорила Айсис. – А я, в отличие от некоторых, еще помню, что такое хорошие манеры.

Беверли вынырнула и встала по пояс в воде, с довольной улыбкой и обнаженной грудью. Затвердевшие соски (ну не мог я не смотреть) были крупные и темные. Она устремила на меня многообещающий взгляд из-под полуопущенных век. Если ее мать была похожа на мощную морскую волну, то Беверли манила к себе, как быстрая прозрачная речка под жарким летним солнцем.

Я уже принялся было расстегивать рубашку, когда мне на плечо опустилась ладонь Айсис.

– Вы самый легковерный молодой человек, каких я только встречала, – вздохнула она. – Ну и что же нам с вами делать?

Оксли нырнул. Беверли, склонив голову набок, с лукавой улыбкой смотрела на меня. Потом тоже погрузилась в воду.

Айсис усадила меня за пластиковый садовый столик. Сама же, бормоча что-то под нос, собрала разбросанные вещи Беверли и повесила на сушилку за дверью. Оксли и Беверли были под водой уже больше минуты. Я глянул на Айсис – та казалась абсолютно спокойной.

– Они еще полчаса точно будут плавать, – пояснила она и пошла заваривать чай. А я все поглядывал на воду, но там даже ни единого пузырька не появилось. Я стал себя убеждать: ну выплыли за пристань или их просто не видно из-за деревьев. Но получалось как-то совсем ненатурально. Айсис произнесла ставшую уже привычной клятву насчет обязательств и налила мне чаю. Предложила к нему кусочек лимонного кекса, но я вежливо отказался. И спросил, не припомнит ли она некоего Генри Пайка. Это имя показалось ей знакомым.

– Я точно помню, был такой актер, – сказала она, – но их было так много, актеров и прочих разных мужчин, молодых и привлекательных. У моей старой подруги Анны Сеймур был лакей-мулат, ну один в один как вы. Кухаркам просто проходу не давал. А вы, Питер, тоже гроза кухарок? – спросила она, пристально глядя мне в глаза.

– Должен признаться, нет, – ответил я, вспомнив Молли.

– Да, я так и думала, – кивнула Айсис и откинулась на спинку кресла. – Его убили, – сказала она вдруг.

– Кого, лакея?

– Генри Пайка. По крайней мере, ходили такие слухи. Он будто бы стал очередной жертвой скандально известного Чарльза Маклина.

– А кто это?

– Ирландец, абсолютно невыносимый, – ответила Айсис. – Но актер талантливейший. Как-то раз убил человека прямо в Опере – поругался с ним из-за парика и убил, ткнув тростью в глаз.

– Какая прелесть, – заметил я.

– Что поделать, ирландская кровь взыграла, – вздохнула Айсис.

Маклин был актером, и его карьера развивалась удачно, но в ее расцвете он ушел со сцены и открыл питейное заведение. Дела у него там не пошли, он быстро обанкротился и вынужден был вернуться на подмостки. Он стал любимым постоянным гостем в Королевском театре.

– Да, его все любили, – вспоминала Айсис. – Как ни придешь – он всегда там, на своем излюбленном месте в оркестровой яме, за музыкантами. Анна вечно говорила: «Смотри, вон он сидит».

– Так это он убил Генри Пайка?

– По слухам – да. Но была по крайней мере дюжина свидетелей, которые утверждали, что Маклин этого не делал.

– А эти свидетели были его друзьями?

– Не только друзьями, но и поклонниками.

– А вам известно, где похоронен Генри Пайк?

– Прошу прощения, – покачала она головой, – это был такой скандал. Хотя думаю, на кладбище Сент-Пола, это бы ему как раз подошло.

Она, конечно, имела в виду тот Сент-Пол, что в Ковент-Гардене. То есть Церковь актеров. Опять все возвращалось к этому проклятому месту.

Послышался всплеск. Беверли легко взбежала на пристань, словно там под водой была лестница. Ее обнаженная темная кожа глянцевито блестела, словно шкурка тюленя. В этот момент у меня над ухом можно было стрелять из пистолета – я бы не только не отвел глаз, но даже не дрогнул бы. Повернувшись лицом к реке, она запрыгала от радости, как маленькая девочка.

– Я выиграла!

Оксли вышел из воды со всем достоинством, какое можно ждать в этой ситуации от обнаженного белого мужчины средних лет.

– Новичкам всегда везет, – ответил он.

Беверли плюхнулась на кресло рядом с моим. Ее глаза сияли, капли воды мерцали, словно жемчужины, на гладкой коже плеч и рук, на округлостях грудей. Она улыбнулась мне, а я изо всех сил старался не смотреть ниже ее лица. Оксли тоже подошел и сел напротив нас. Без лишних слов и не обращая внимания на взгляд Айсис, подцепил кусочек лимонного кекса.

– Как поплавали? – поинтересовался я.

– Питер, там под водой такое, ты просто не поверишь, – сказала Беверли.

– У тебя намокли волосы, – заметил я.

Она провела ладонью по своим выпрямленным волосам – те уже начинали понемногу курчавиться. А я все смотрел, и тут она наконец вспомнила, что абсолютно обнажена.

– Ох черт! – воскликнула она, в отчаянии устремив взгляд на Айсис.

– Полотенца в душе, дорогая, – улыбнулась та.

– Пять секунд, – сказала Беверли и юркнула в дом через заднюю дверь.

Оксли рассмеялся и потянулся за новым куском кекса, но Айсис шлепнула его по руке.

– Иди-ка надень на себя что-нибудь, старый распутник, – велела она. Оксли, вздохнув, встал и поплелся в дом, Айсис проводила его нежным взглядом.

– Они всегда такие после того, как поплавают, – вздохнула она.

– А вы плаваете вместе с ним? – спросил я.

– О да, – ответила Айсис и слегка покраснела. – Но я все же принадлежу берегу, земле. Существует равновесие между водными существами и земными. Чем больше времени они с нами проводят, тем больше становятся похожи на нас.

– А если, наоборот, мы будем проводить с ними время?

– Не спешите входить в воду, – покачала головой Айсис. – Это не то решение, которое можно принимать поспешно.

На обратном пути Беверли все время молчала. Я спросил, куда ее подбросить.

– Отвези меня, пожалуйста, домой, – сказала она. – Думаю, мне надо поговорить с мамой.

Соответственно, мне предстояло тащиться через весь город в замечательный Уаппинг. В компании подавленной и молчаливой Беверли, что уже само по себе выбивало из колеи. Я остановил машину около ее дома, и она, прежде чем выйти, попросила меня быть осторожнее. Я спросил, с чем именно, она молча пожала плечами и вдруг поцеловала меня в щеку, я даже отстраниться не успел. Потом она ушла, а я смотрел на край яркой водолазки, обтягивающий ее зад, и думал: ну и что это сейчас было?

Поймите меня правильно, я был в восторге от Беверли Брук, но не мог отделаться от беспокойства. Не в последнюю очередь потому, что Беверли, как и ее мама, могла, если хотела, вызвать эрекцию у камня. И предупреждение Айсис о том, чтобы не заходить в воду с теми, кто не на сто процентов человек, явно было только верхушкой айсберга.

Я развернулся и поехал в Безумство. Начинался час пик. Небо затянули тучи, капли дождя застучали по лобовому стеклу. Я был почти уверен, что Оксли и Беверли установили некую связь. Когда они стояли рядом у воды, было видно, что они… пожалуй, спокойны. Словно знают друг друга давно и хорошо, как близкие родственники. Бартоломью, крупнейший в Англии специалист по genii locorum, совершенно однозначно утверждал, что «духи природы», как он их называл, всегда берут что-то от местности, к которой принадлежат. Отец и Мать Темза – духи одной и той же реки, и, если мне удастся их как-то сблизить, природа стихии возьмет свое.

И если для этого потребуется еще несколько дней созерцать в реке обнаженную Беверли – что ж, такую цену я заплачу с удовольствием.

Я подумал, не связаться ли с Лесли, но решил, что не надо. Поэтому закрыл гараж и отправился через парк пешком к станции «Рассел-сквер». Купил цветов в киоске у метро, а потом, сам не зная почему, развернулся и пошел прочь, чтобы сесть в поезд на какой-нибудь другой станции.

Глава 9

Козел-провокатор

Я доехал на метро до самого «Свисс-Коттедж» и был уже на четверть пути к Фитцджонз-авеню, как вдруг задумался: а что я, собственно, делаю? Мало того что я поставил машину в гараж и зачем-то пересел на общественный транспорт, так теперь еще пешком поднимаюсь по одному из самых крутых холмов Лондона. Хотя вполне мог доехать до Хэмпстеда и тогда бы не поднимался, а спускался. Было еще светло, и солнечные лучи косо ложились на аллею сквозь ветви обрамляющих ее деревьев. В руке я нес цветы – пурпурные розы, очень темные, почти черные. Я шел и размышлял, для кого же они.

Было очень тепло. Я развязал галстук и сунул его в карман пиджака. Мне совсем не хотелось явиться на место насквозь пропотевшим, поэтому я спокойно, неспешно брел по тротуару в тени платанов. Бывают дни, когда какая-то мелодия так и вертится в голове, и поневоле начинаешь напевать ее вслух. Вот и сейчас началось то же самое. Откуда-то из глубин подсознания всплыла «Digging your Scene» в исполнении «Блоу Манкиз». Было странно, что я вообще знаю слова, если учесть, что, когда вышла эта песня, я еще под стол пешком ходил. До места я добрался, когда допел припев в третий раз. Передо мной предстало воздушное здание в готическом стиле, с декоративными башенками по углам и подъемными окнами с белыми рамами. Облицованные мрамором ступени вели к внушительной парадной двери. Но я не стал подниматься, а свернул к воротам во внутренний дворик, поскольку четко знал, куда мне надо. Одернул пиджак, обтер носки ботинок о лодыжки. Оглядел себя и, удовлетворившись результатом, толкнул ворота. Они открылись, и я вошел во двор.

Вдоль всей стены росла душистая жимолость. Ее вьющиеся побеги нависали над дорожкой, образуя зеленый ароматный коридор. Дорожка вела в обширный сад, залитый солнечным светом. Аккуратно подстриженный газон обрамляли фигурные клумбы с петуниями, бархатцами и тюльпанами. Два пузатых керамических горшка, чуть не лопающихся от буйно цветущих растений, стояли по обе стороны от каменных ступеней вниз, в небольшое патио. В его центре располагался фонтан, озаренный вечерним солнцем. Даже я понимал, что фонтан этот не садового центра или гипермаркета. Это была прелестная мраморная купальня для птиц, со статуей обнаженной нимфы, несущей кувшин с водой. Возможно, итальянское Возрождение, я не сильно разбираюсь в истории искусств. Статуя была очень старая. Мрамор потрескался, кое-где небольшие кусочки откололись. От плеча к паху нимфы тянулся потек, более светлый, чем остальная поверхность, – след от воды, стекавшей из кувшина.

Вода манила свежестью. После долгого и медленного подъема на холм мне так хотелось выпить глоточек! У фонтана меня ждала привлекательная женщина средних лет. На ней был желтый хлопковый сарафан, соломенная шляпа и босоножки. Подойдя ближе, я заметил кошачий разрез ее глаз, точь-в-точь как у матери. Кожа у нее была светлее, чем у Беверли, а носик прямой и симпатичный.

Когда-то давно на месте Мраморной арки стоял эшафот. На его виселицах вешали преступников старого доброго Лондона. Эшафоту дали название близлежащей деревни, жителям которой мрачное зрелище казни приносило такой солидный доход, что они выстроили для привлечения зрителей трибуны и назвали их в честь реки, протекавшей мимо. Река звалась Тайберн. На том эшафоте висели в разное время несчастная Элизабет Бартон [35], знаменитый Джентльмен Джек [36], которому до этого четыре раза удавалось избежать казни, и преподобный Джеймс Хэкман [37], осужденный за убийство прелестной Марты Рэй. Беверли как-то упомянула, что ее сестра знакома с «большими людьми». Я решил навести справки, вот и выяснил все это.

– Я подумала, пора нам с вами немного побеседовать, – сказала Тайберн.

Я протянул ей букет, и она приняла его, весело рассмеявшись. Потом обхватила меня за шею и, заставив наклонить голову, поцеловала в щеку. Она пахла элитными сигарами и кожаными салонами дорогих машин, лошадьми и полиролью для мебели, сыром «Стилтон» и бельгийским шоколадом. Но за всем этим исподволь ощущался едва уловимый запах пеньковой веревки, слышался шум толпы, чувствовался последний вздох перед шагом в вечность.

Я постарался разыскать истоки всех погибших рек Лондона. Некоторые, вроде Беверли Брук, Ли или Флит, нашел без труда. Но источник Тайберн, легендарный Пастуший колодец, затерялся где-то в безумном круговороте паровых механизмов, заполонивших викторианский Лондон во второй половине девятнадцатого века. Я не сомневался, что он питает вот этот самый фонтан, но его, как я понял, присвоил некий предприимчивый чиновник в последние дни существования Британской империи.

Было жарко. Очень хотелось пить.

– О чем же вы желаете побеседовать? – спросил я.

– Во-первых, – начала Тайберн, – я хотела бы знать, каковы ваши намерения в отношении моей сестры?

– Мои намерения? – переспросил я. Во рту было невыносимо сухо. – Мои намерения абсолютно честны.

– Неужели?

Она наклонилась к фонтану взять вазу, стоявшую позади статуи.

– И поэтому вы потащили ее к этим отбросам общества?

Воспитанный молодой полисмен такие слова в принципе не должен употреблять по отношению к гражданам.

– Это была подготовительная вылазка, разведка, – пояснил я. – И потом, Оксли и Айсис – не отбросы.

Тайберн провела тыльной стороной ладони по спине мраморной нимфы. Вода, сочащаяся из амфоры, потекла широкой струей, и Тайберн поднесла к ней вазу.

– Все равно, – сказала она, разворачивая букет, – не тот круг общения, которого хотелось бы для родной сестры.

– Родственников не выбирают, – непринужденно улыбнулся я, – слава богу, мы можем выбирать хотя бы друзей.

Тайберн, неприязненно зыркнув на меня, принялась вынимать цветы из обертки и ставить их в вазу. Ваза была самая обычная, из стеклопластика, с широким дном, как у мерной колбы. Такую можно купить за пятьдесят пенсов на любой барахолке.

– Я не питаю личной неприязни ни к Старику, ни к его людям, – сказала Тайберн. – Но на дворе двадцать первый век, это мой город, и я не для того тридцать лет горбатилась, чтобы теперь этот «романтик с большой дороги» вздумал вернуться и присвоить то, что принадлежит мне.

– И что же, по-вашему, вам принадлежит?

Она не стала отвечать. Распределив цветы в вазе, водрузила ее на ближайшую стену патио. Букет, который я купил, был последним, и цветы еще на витрине начали клонить головки. Но, как только Тайберн поставила их в вазу, тут же выпрямились, раскрылись, стали ярче и одновременно как будто темнее.

– Питер, – сказала она, – вы наверняка заметили, как в Безумстве все устроено. Вернее сказать, не устроено. Вам известно, что в правительстве оно не имеет никакого официального статуса, а столичная полиция поддерживает с ним связь исключительно по привычке и потому что «так заведено». Боже мой, это же просто-напросто традиция! Там все держится на соплях и честном слове, да еще на кумовстве. Типичнейшая староанглийская мешанина. Один-единственный раз им предложили все изменить, так ведь уперлись! У меня есть доступ к таким документам, о существовании которых вы, Питер, просто не подозреваете. Например, о местечке Эттерсберг в Германии – если хотите, справьтесь у вашего мэтра.

– Официально он мой мастер, – поправил я. – Я принес цеховую клятву как его ученик.

Во рту пересохло так, что язык стал неповоротливым и шершавым, словно я целую ночь проспал с открытым ртом.

– Ну что тут скажешь, – пожала плечами Тайберн. – Я понимаю, что перемены не в характере англичан, но неужели же вам не хочется, чтобы все это было как-то лучше организовано? Серьезнее, что ли? Так ли уж смертельно создание, например, официальной ветви власти, курирующей сверхъестественное?

– То есть Министерства магии? – переспросил я.

– Очень смешно.

«Почему, – думал я, – она не предлагает мне выпить чаю? Я принес ей цветы и мог рассчитывать на ответную любезность в виде чашки чая или кружки пива. Да хоть стакана воды». Я откашлялся, но из горла вырвался какой-то хрип. Мой взгляд упал на фонтан, на струи, падающие в каменный бассейн.

– Вам нравится? – спросила Тайберн. – Семнадцатый век, довольно грубое подражание итальянскому стилю. Кроме самой статуи – была найдена в земле, во время постройки станции «Свисс-Коттедж».

Она провела ладонью по щеке нимфы.

– Мрамор бельгийский, хотя археологи уверяют меня, что он был добыт где-то здесь, неподалеку.

Я не мог понять, почему мне не хочется выпить воды. Я частенько пил воду, когда не было пива, кофе или диетической колы. Пил ее из бутылок, а то и из-под крана. В детстве я вообще пил воду только из-под крана. Набегавшись во дворе, влетал домой разгоряченный, взмокший, открывал кран и подставлял рот под струю, не потрудившись даже взять стакан. Мама обычно ругалась, застав меня за этим делом, а папа просто просил быть осторожнее.

– А вдруг оттуда рыбка выскочит? – говорил он. – Проглотишь и не заметишь!

Папа частенько высказывался в таком духе, и только к семнадцати годам я понял, что он в такие моменты просто бывал обдолбан в хлам.

– Прекратите, – просипел я.

Она очаровательно улыбнулась.

– Что именно прекратить?

Я не имею ничего против алкогольного опьянения. Но на вечеринках рано или поздно наступает момент, когда я словно со стороны гляжу, как пошатываюсь и натыкаюсь на все подряд. И думаю: ну сколько можно, надоело, можно мне уже обратно трезвую голову? Вот теперь меня точно так же стало раздражать внезапное стремление купить букет роз, явиться с ним в Хэмпстед и пить из незнакомых фонтанов. Я сделал шаг назад – вернее, попытался, потому что мне едва удалось шевельнуть ногой.

Улыбка пропала с лица Тайберн.

– Не хотите водички? – спросила она.

Она зашла слишком далеко и понимала это. И понимала, что я понимаю. Чем бы она меня ни опутала, оно действовало слишком исподволь и не могло заставить выполнить такой прямой приказ. И потом, я помнил про рыбку.

– Отличная мысль, – сказал я. – Там через дорогу есть паб. Пойдемте посидим.

– Хитер, стервец, – прошипела Тайберн, вряд ли имея в виду меня. Подалась вперед, глянула мне в глаза. – Вы хотите пить, я знаю. Так пейте!

Я чувствовал, как меня начинает клонить вниз и вперед, к воде. Это было непроизвольно, как судорога или икота, с той только разницей, что сейчас все мое тело действовало, подчиняясь чужой воле. И это вселяло ужас. Я вдруг осознал, что ни Матушка, ни Старик Темза даже не пытались управлять мной. И что, захоти они, я бы встал с ног на голову и принялся ходить на ушах. Имеет ли их сила некий предел? Или Матушка и Старик Темза по какой-то другой причине до сих пор не явились на Даунинг-стрит диктовать свои условия? Потому что случись так, люди бы заметили. По крайней мере, то, что река стала бы значительно чище.

«Должно быть, дело в Найтингейле», – подумал я. Он оплот противостояния человеческого разума сверхъестественным силам. Единственное, что отличает его от любого другого человека, – его магия. Значит, эта магия обеспечивает ему защиту. Голова работала с трудом, но думать вообще тяжело в тот момент, когда живое воплощение печально известной реки Лондона пытается тебя мысленно подчинить.

Чтобы выиграть хоть немного времени, я резко дернулся назад. Помогло слабо, однако меня хотя бы шатнуло не к фонтану, а от него. Найтингейл не успел научить меня блокировать чужую магию, и я решил попробовать Импелло.

Вызвать в сознании форму оказалось много легче, чем я ожидал. Только потом сообразил: воздействие Тайберн затронуло только ту часть мозга, которая отвечает за инстинкты, вот я и поддался панике. В целом же он функционировал как надо.

– Импелло, – произнес я, пытаясь оторвать статую от постамента и поднять ее в воздух.

Раздался грохот трескающегося мрамора. Широко раскрыв глаза, Тайберн резко обернулась. Как только она отвела взгляд, мне сразу стало легче и наконец удалось шагнуть назад. Я мысленно отпустил форму, и в тот же миг голова статуи разлетелась на мелкие осколки. Один ударил меня в плечо, другой острым краем оцарапал щеку, а третий, размером с небольшую собаку, приземлился у самых моих ног.

Купальня для птиц тоже треснула, и вода из нее теперь растекалась по всему патио, словно лужа крови.

Тайберн снова повернулась ко мне. На лбу у нее была царапина, а в сарафане чуть выше бедра зияла прореха – порвало осколком.

Она хранила ледяное молчание, и это был очень, очень скверный знак. Я уже видел такую реакцию: один раз – у своей мамы, другой – у женщины, брата которой только что сбил пьяный водитель. Стараниями прессы люди привыкли думать, что чернокожие женщины все как одна склочные, что они все время скандалят, орут и возмущаются. И либо ведут себя как хабалки, либо хранят достоинство, хоть и живут бедно, стойко переносят трудности и только сетуют: «Почему ж мы концы с концами не сводим?» Но если чернокожая женщина зловеще молчит, вот как Тайберн сейчас, если ее губы сжаты в жесткую линию, а лицо бесстрастно, словно маска, – знайте, вы приобрели смертельного врага. Короче говоря, «вас арестовали, отправляйтесь в тюрьму» [38].

Не болтайтесь рядом с ней, не пытайтесь заговорить – поверьте, это плохо кончится. Вот и я поспешно двинулся прочь. Взгляд черных глаз Тайберн сверлил мне спину. Как только я оказался в относительной безопасности на дорожке в сад, то бросился оттуда со всех ног. Не бежал, конечно, вниз с холма до «Свисс-Коттедж», но шел энергично. Внизу был телефон-автомат, в котором я остро нуждался, ибо во время акта вандализма мой телефон был при мне вместе с батарейкой. Я связался с диспетчером, назвал свой код, и звонок перевели на мобильный Лесли. Она спросила, где меня носит, потому что без меня все идет наперекосяк.

– Слепого мы и без тебя спасли, – сказала она. Подробности раскрывать отказалась: мол, «твой шеф сказал, ты должен был быть здесь вчера». Я спросил, где это «здесь». Как выяснилось, в Вестминстерском морге. Это меня взбесило. Да, слепого спасли, но какой-то бедолага все равно распрощался с лицом и жизнью. Я сказал Лесли, что скоро буду.

Поймал машину и доехал до метро «Свисс-Коттедж». Спустился, перешел на Юбилейную линию и сел на поезд в сторону центра. У леди Тай, скорее всего, не было ни намерения следить за мной в метро, ни людей, способных за это взяться. И было даже в какой-то мере хорошо, что мой телефон взорвался: теперь его нельзя было стащить. Как и любой прибор слежения, который она могла успеть на меня прицепить. Не подумайте, я вовсе не параноик. Просто такие штуки свободно продаются через интернет.

Когда я сел в поезд, час пик достиг своего апогея. Наполненность вагона колебалась где-то между «пожертвуем личным пространством» и «набьемся, как селедки в бочке». Заметив, что пассажиры начинают на меня коситься, я отошел в конец вагона и прижался спиной к межвагонной двери. Еще бы, видок у меня был странный и непонятный: с одной стороны, строгий костюм и спокойное лицо, а с другой – явные следы драки на отнюдь не белой коже. Неправда, что лондонцы в метро не обращают друг на друга внимания. На самом деле мы очень остро воспринимаем друг друга и постоянно прокручиваем в головах возможные сценарии развития событий и собственной реакции. Симпатичный парнишка, но все-таки цветной, а вдруг начнет клянчить деньги? Давать или не давать? А если он скажет что-нибудь забавное, отвечать или нет? И если да, то как – смущенно улыбнуться или расхохотаться в голос? А может, его ранили в драке и ему нужна помощь? Если я помогу, не грозит ли мне это чем-нибудь? А вдруг обернется интересным приключением или головокружительным межрасовым романом? Не опоздаю ли я на ужин? А если он сейчас распахнет пиджак и заорет «Аллах Акбар!», успею ли я добежать до того конца вагона?

На протяжении долгих лет наше общество вырабатывало манеру поведения, которая позволяет без особых усилий сохранить мир и покой в отдельно взятом вагоне метро и, соответственно, добраться в целости и сохранности домой. Люди за шестьдесят называют это «правилами хорошего тона». Они нужны для того, чтобы мы не поубивали друг друга. Это как с вестигиями – их не ощущаешь постоянно, однако бессознательно ведешь себя таким образом, чтобы подстроиться под магию, которая копится вокруг. Как я понял, именно это питает призраков: они «функционируют» за счет вестигиев – так же как светодиодные фонарики работают на долгоиграющих батарейках. И уменьшают расход энергии, когда «заряд» кончается. Я вспомнил дом в Пэрли, где мы расправились с вампирами, – там не ощущалось ничего. Найтингейл говорил, вампиры были обычными людьми до того, как подверглись «воздействию». Какому именно и как, никто не знает. После этого они принялись высасывать магию из любых потенциальных источников в пределах досягаемости, включая вестигии.

– Но этого недостаточно, чтобы поддерживать жизнь, – объяснял наставник. – Поэтому они вечно в поиске новой магии, которую можно поглотить.

Исаак Ньютон полагал, что люди – лучший источник магической энергии. Но ее нельзя отнять у живого существа, хоть немного более высокоорганизованного, чем, например, слизевик. Разве только в момент смерти, но даже и это нелегко. Я тогда задал ему логичный вопрос: почему вампиры пьют кровь? Он ответил, что этого никто не знает. Я спросил, почему никто не пытался выяснить это опытным путем, и Найтингейл очень странно посмотрел на меня. Долго молчал, потом сказал:

– Опыты проводились, во время войны. Но их результаты были признаны неэтичными, и все данные по этим исследованиям засекретили.

– Мы планировали использовать вампиров на войне? – спросил я. И поразился: лицо Найтингейла исказила самая настоящая боль вперемешку с гневом.

– Нет, – резко ответил он. И добавил, уже мягче: – Не мы. Немцы.

Если кто-то говорит вам, что куда-то лучше не соваться, стоит послушать доброго совета и действительно не соваться.

Гении локорум, вроде Беверли, Оксли и других проблемных отпрысков Темзы, тоже являются существами, которые черпают силы из окружающей среды. Бартоломью и Полидори единодушны во мнении, что этих существ питает все великое многообразие жизни и магии, сущее в их владениях. С этим я готов был поспорить, однако не сомневался, что они живут в симбиозе со всем живым в своих «владениях». В то время как вампиры, напротив, являются несомненными паразитами. А что, если и у призраков так же? Если Николас Уоллпенни – симбиотическая сущность и в какой-то мере сам часть вестигиев, которые его окружают и дают ему силу, то неупокоенный вполне может быть паразитом. Призраком-вампиром. Если так, то понятно, почему мозги жертв выглядят как сморщенная цветная капуста – из них высосали магию.

Соответственно, мой ритуал с калькуляторами в качестве жертвенных источников магии только раздразнил аппетит Генри Пайка. Но я подумал вот о чем: нельзя ли приманить неупокоенный дух, распространяя магию вокруг, как бросают за борт рыбные отходы при ловле акул? К моменту, когда поезд остановился на станции «Бейкер-стрит», у меня в голове начал зреть план.

Метро – отличное место для подобных умозаключений. Потому что без них рехнешься от скуки, если только с собой нет чего-нибудь почитать.

На этот раз даже не пришлось показывать в Вестминстерском морге удостоверение. Охрана на входе и так пропустила меня. Найтингейл ждал в раздевалке. Переодеваясь, я в общих чертах рассказывал ему о своей встрече с Тайберн.

– Опять дети Темзы за свое, – вздохнул Найтингейл. – Всегда-то их не устраивает статус-кво.

– А как вам удалось спасти слепого? – спросил я.

– Как я понял, надо говорить не «слепые», – сказал он, – а «люди с нарушениями зрения». Одна очень энергичная юная леди мне довольно пространно это объясняла, пока мы ждали в приемном покое.

– Так как же вы спасли этого человека с нарушением зрения?

– Если бы «мы», – покачал головой Найтингейл. – Это заслуга его собаки-поводыря. Когда начался процесс секвестра…

– Секвестра? – переспросил я.

Выяснилось, что этот термин вывел доктор Валид для обозначения того, что происходит, когда неупокоенный дух овладевает своей жертвой. В юриспруденции это слово означает процесс конфискации имущества человека в счет уплаты его долгов, или когда оно отходит государству, если нажито преступным путем. В нашем же случае конфискуемым имуществом было тело жертвы.

– Так вот, когда секвестр начался, – продолжал Найтингейл, – пес жертвы – кажется, по кличке Малькольм – буквально взбесился и потащил потенциальную жертву прочь. Подчиненные инспектора Сивелла как раз обеспечивали порядок во время сбора пожертвований в этом районе. И один из них вовремя вмешался, не позволив одержимому бедняге Панчу догнать слепого.

– Еще одна победа полицейского оперативного информирования?

– Именно, – кивнул Найтингейл. – Отличилась ваша подруга, констебль Мэй. Она первой прибыла на место происшествия.

– Лесли? Вряд ли она сильно обрадовалась, – заметил я.

– Если быть точным, она сказала: «Какого хрена я постоянно вляпываюсь в это дерьмо?»

– Так кем был при жизни наш слепец, у которого конфисковали тело? – спросил я.

– А с чего вы взяли, что он мертв?

И он провел меня по коридору в комнату, оборудованную в точности как мобильная палата интенсивной терапии. Наличие такой комнаты в морге, если задуматься, внушало некоторое беспокойство. В одном из углов на стуле сидела Лесли, откинувшись на спинку. Она слабо помахала, когда мы вошли. В другом стояла кушетка, по обе стороны от которой различные механизмы пищали, пыхтели и беззвучно мигали. А на кушетке распростерся Теренс Потсли, двадцати семи лет, житель Седжфилда, что в графстве Дарем. Управляющий складом в магазине «Теско». Родственникам наверняка еще не сообщили. Из его лица вертикально торчала конструкция из нержавеющей стали – кажется, это называется «медицинский каркас».

Доктор Валид полагал, что это приспособление позволит успешно провести пластическую операцию на лице, когда решится проблема с «секвестром» несчастного Потсли.

– А я еще на брекеты жаловалась, – поежилась Лесли.

– Он в сознании? – спросил я.

– Нет, похоже, его погрузили в так называемую искусственную кому, – отозвался Найтингейл. – Оксли знает, с кем мы имеем дело?

– Нет, зато Айсис знает, – ответил я. – Она помнит Генри Пайка, неудачливого актера, которого, предположительно, убил Чарльз Маклин, его гораздо более успешный конкурент.

– Тогда понятно, откуда эта ярость, – задумчиво проговорил Найтингейл.

– Его арестовывали? – спросила Лесли.

– Данных очень мало, – ответил я, – возможно, Пайк и был…

– Да не Пайк, – перебила Лесли. – Маклин. Можно случайно избежать наказания за одно убийство. Но за два – это уж совсем невероятно, черт возьми! И несправедливо к тому же.

– Маклин дожил до глубокой старости, – сообщил Найтингейл. – Он был неотъемлемой частью жизни Ковент-Гардена. О первом убийстве я знал, но о Генри Пайке слышу впервые.

– А можно мы поговорим где-нибудь в другом месте? – взмолилась Лесли. – Я больше не могу смотреть на этого парня.

Компания наша состояла в основном из копов, и выбор стоял между пабом и столовой. Столовая была ближе. Я подождал, пока к нам присоединится доктор Валид, и лишь тогда принялся излагать свою идею.

– У меня есть план, – сказал я.

– Не хитрый, надеюсь, – хмыкнула Лесли.

Найтингейл при этих словах не изменился в лице, а доктор Валид едва заметно усмехнулся.

– Вообще-то, – сказал я, – еще какой хитрый.

У Найтингейла был с собой экземпляр пьесы Пиччини. Я раскрыл его на нужной странице и попросил всех обратить внимание на следующий эпизод после избиения слепого попрошайки. А именно, когда констебль приходит арестовать Панча за убийство жены и ребенка.

– В этой сцене констеблем буду я.

– То есть вы добровольно соглашаетесь, чтобы вам проломили голову? – поинтересовался доктор Валид.

– Если вы вчитаетесь в текст, то поймете, что констебль в итоге остается жив, – возразил я. – Как и офицер, который появляется через минуту.

– Думаю, офицером должен быть я, – предположил Найтингейл.

– Ну уж не я, это точно, – вставила Лесли.

– Однако я не очень понимаю, как воплотить ваш план в жизнь, – сказал Найтингейл. – Генри Пайку нет никакого смысла устраивать нашу с ним встречу, как бы хорошо мы ни подходили на роли в этом его спектакле.

– Вот смотрите. – Доктор Валид ткнул пальцем в строчку пьесы. – Панч спрашивает: «Кто посылал за вами?» На что констебль отвечает «Меня прислали за вами». У Панча нет выбора, рок настиг его, и деваться ему некуда. «Мне не нужен констебль», – отвечает он.

– Похоже, вы все перепутали насчет этого Панча, – сказала вдруг Лесли. – Считаете, это некий потусторонний маньяк-убийца, «запертый» в рамках пьесы про Панча и Джуди. А если Панч – это что-то совсем другое?

– А именно? – не понял я.

– А именно материализация негативного общественного сознания, дух преступления и уличных беспорядков. Своего рода потусторонний хулиган. Воплощенный дух бунта и хаоса, агрессивная сущность лондонской толпы.

Все изумленно уставились на нее.

– Я тоже получила аттестат уровня А. Забыл? – спросила она.

– И чего теперь, скажешь, надо действовать иначе? – поинтересовался я.

– Нет, – ответила Лесли, – просто предупреждаю – будьте осторожны. А то решили, мол, знаете что делаете – а на самом деле, может, и не знаете.

– Спасибо, без тебя бы ни в жисть не догадался, – проворчал я.

– Всегда пожалуйста, – отозвалась Лесли. – Ну допустим, вы найдете этого Генри Пайка. Что дальше?

Вот это был хороший вопрос. Я глянул на Найтингейла.

– Я смогу выследить его дух, – ответил тот. – Если подберусь достаточно близко, смогу отследить его путь целиком, вплоть до могилы, где лежат его кости.

– И что потом? – упорствовала Лесли.

Я снова глянул на Найтингейла.

– Потом мы выроем их, сотрем в порошок, смешаем с каменной солью и развеем по ветру над морской гладью, – проговорил я.

– И что, это сработает?

– Раньше всегда работало, – пожал плечами доктор Валид.

– Вам понадобится ордер, – сказала Лесли.

– На арест призрака? Вряд ли, – ответил я.

Ухмыльнувшись, Лесли пододвинула ко мне текст пьесы. Постучала черенком ложки по листу, и я, глянув туда, прочитал:

Констебль: Не вешайте мне лапшу на уши. Вы совершили убийство, и у меня есть ордер на ваш арест.

– Видишь – нужен, если ты собираешься как следует играть свою роль.

– Ордер на арест призрака, надо же, – фыркнул я.

– Здесь я не предвижу затруднений, – вмешался Найтингейл. – Но это означает, что придется отложить операцию по задержанию до позднего вечера.

– Нет, вы что, серьезно? – спросила Лесли, с тревогой глядя на меня. Я постарался всем своим видом выразить абсолютное спокойствие, но выглядело это, по-моему, как-то неубедительно.

– Я полагаю, констебль, что у нас нет выбора, – сказал Найтингейл. – И буду очень признателен, если вы свяжетесь с инспектором Сивеллом и попросите его быть наготове возле Ковент-Гардена в одиннадцать часов вечера.

– Так поздно? – удивился я. – Генри Пайк может нас не дождаться.

– Раньше мы не сможем получить ордер, – пояснил Найтингейл.

– А если это не сработает?

– Тогда настанет очередь Лесли предложить нам план.

Мы вернулись в Безумство, и Найтингейл тут же исчез в магической библиотеке – видно, хотел освежить в памяти заклинания по выслеживанию неупокоенных духов. А я поднялся к себе и достал из шкафа форму. Шлем пришлось долго искать, в конце концов он обнаружился под кроватью. В нем лежал серебряный свисток – такие почему-то до сих пор остаются частью современного полицейского обмундирования. Поскольку мой телефон не пережил взрыва фонтана в патио Тайберн, я достал из ящика стола казенную гарнитуру «Эйрвейв» и вставил туда батарейку. Запихивая в рюкзак форменную куртку, я внезапно подумал, что комната моя по-прежнему больше всего напоминает гостевую спальню. Как будто я живу здесь только временно, пока не найду что-нибудь поудобнее.

Закинув рюкзак на плечо, я повернулся к выходу. И обнаружил, что Молли стоит на пороге и глядит на меня, склонив голову набок.

– Я не знаю, – проговорил я. – Но ужинать мы будем в городе.

Она нахмурилась.

– Первым пойду я, – сказал я, но, по-моему, это особого эффекта не произвело. – С ним все будет в порядке.

Бросив на меня последний скептический взгляд, Молли развернулась и скользнула прочь. Я вышел на лестницу, но она уже исчезла. Спустился вниз, прошел в читальный зал и стал ждать Найтингейла. Он появился спустя полчаса, в «рабочем» костюме и с тростью в руке. Спросил, готов ли я, и я кивнул.

Был прекрасный теплый весенний вечер. Оставив «Ягуар» в гараже, мы отправились пешком. Мимо Британского музея, по Мьюзеум-стрит, а затем по Друри-лейн. Мы шли не спеша, и все равно в запасе оставалось несколько часов. Поэтому мы решили поужинать в индийском ресторане с многообещающим названием «Бенгальский дом», рядом с Королевским театром.

Изучая меню, в котором, к великому счастью, не было картошки, булок с толстой коркой, а также блюд с почечным жиром и подливой, я понял, почему Найтингейл так любит есть вне дома.

Он заказал себе ягнятину с лаймом, а я остановился на курице по-мадрасски, один кусочек которой заставил бы Найтингейла истечь слезами. Для меня же было едва ли не слишком пресно. Парня, выросшего на курице с арахисом и пряном рисе, трудно напугать индийской кухней. Главный закон кулинарии по-западноафрикански гласит: если блюдо не способно при попадании на скатерть ее прожечь, то повар явно пожадничал с перцем. Вообще такого закона, конечно, нет – но у моей мамы, например, в голове не укладывается, как можно есть то, что не прожигает рот насквозь.

В ожидании ужина мы заказали пива, и Найтингейл поинтересовался, каковы мои успехи на ниве дипломатии.

– Помимо вашей маленькой неприятности с Тайберн, – уточнил он.

Я рассказал ему о визите к Оксли и о том, как вела себя Беверли. Умолчав, разумеется, о том, что «тоже хотел искупаться». Отметил, что, на мой взгляд, все прошло нормально и между двумя противоборствующими сторонами установилась некая связь.

– Эта связь, – подытожил я, – послужит базой для дальнейшего взаимодействия.

– Урегулирование конфликтов, – покачал головой Найтингейл. – Значит, вот чему теперь учат в Хендоне?

– Да, сэр, – ответил я. – Но не беспокойтесь, еще там учат бить людей телефонными справочниками, а еще преподают десять лучших способов клепать поддельные улики.

– Старые традиции еще держатся, это не может не радовать, – сказал наставник.

Я отхлебнул пива.

– А вот Тайберн как раз не очень жалует старые традиции.

– Питер, – сказал Найтингейл, – из всех дочерей Матушки Темзы вы умудрились повздорить именно с леди Тай. Вот поэтому, – он многозначительно поднял вилку, – мы и не бравируем магией до тех пор, пока не освоим ее как следует

– А как я должен был поступить?

– Найти слова, которые помогли бы избежать этого конфликта, – с укором проговорил он. – Кем вы ее считаете, бандиткой? Думали, она хочет поставить заглушку вам в мозг? Она спровоцировала вас, чтобы посмотреть, что вы станете делать, – и вы, конечно, не выдержали.

Пару минут мы поглощали наши индийские кушанья. Он был прав – я впал в панику.

– Она, фигурально выражаясь, воткнула заглушку мне в зад, – сказал я. – Именно воткнула, а не вставила.

– О! – произнес Найтингейл.

– Похоже, сэр, это не очень тревожит вас, – заметил я. – Я имею в виду ситуацию с леди Тай.

Найтингейл, дожевав и проглотив кусок мяса, ответил:

– Питер, мы с вами собираемся выступить в качестве козлов, ведущих стадо на убой, а противостоять нам будет могущественный призрак, на счету которого как минимум десять жертв. Вот переживем встречу с ним – тогда и будем волноваться насчет леди Тай.

– Если мне не изменяет память, – сказал я, – это я буду козлом-провокатором, констеблем из пьесы. И памятуя о том, что мой тыл останется неприкрытым, хочу спросить – вы точно уверены, что сможете выследить его?

– Ни в чем нельзя быть уверенным, Питер, – покачал головой наставник. – Но я сделаю все, что в моих силах.

– А если не удастся проследить его путь до самой могилы? – спросил я. – У нас есть план Б на этот случай?

– Молли владеет гемомантией, – сказал Найтингейл. – Это очень впечатляет.

Я напряг свои скудные познания в греческом и переспросил:

– Это что, прорицание при помощи крови?

Найтингейл задумчиво пошевелил губами.

– Не самое удачное определение. Молли сможет помочь вам улавливать вестигии на гораздо большем расстоянии.

– А точнее?

– На расстоянии двух-трех миль, – ответил Найтингейл. – Я сам проделывал это лишь однажды, поэтому затрудняюсь сказать точнее.

– Как это было?

– Я словно погрузился в мир призраков, – сказал Найтингейл. – Хотя, возможно, это и был мир призраков. Возможно, таким образом удастся обнаружить Генри Пайка.

– А почему мы не можем сделать так сразу? – спросил я.

– Потому что вероятность выжить в процессе – один к пяти.

– Окей, – поспешно согласился я, – тогда, пожалуй, сейчас не стоит.

Если есть в Лондоне место, где зародилась моя профессия – я имею в виду ловлю преступников, а не колдовство, – то это здесь, на Боу-стрит, в доме Генри Филдинга. Магистрата, писателя-сатирика и создателя структуры, позднее известной как «Бегуны с Боу-стрит» [39]. Его дом располагается бок о бок с Королевской оперой – тогда она еще называлась просто Королевским театром. Маклин успешно торговал себе выпивкой, изредка поигрывая в спектаклях. Все это я почерпнул в свое время из фильма, который шел по четвертому каналу. Там еще был актер, который играл Императора в «Звездных Войнах». После смерти Генри Филдинга пост судьи перешел к его слепому младшему брату Джону, который способствовал дальнейшему развитию «Бегунов с Боу-стрит». Но, к сожалению, все же не настолько, чтобы те могли помешать Маклину вышибить дух из Генри Пайка практически у них под носом. Неудивительно, что Генри был взбешен. Я бы на его месте тоже пришел в ярость.

Это место стало первой штаб-квартирой полиции в Лондоне. В девятнадцатом веке она переехала на другую сторону улицы и стала называться «Магистрат на Боу-стрит» – пожалуй, самый известный суд в Британии после Олд-Бейли [40]. Оскар Уайльд попал сюда за нарушение общественного порядка, а Уильям Джойс [41] – сам лорд Гау-Гау – отправился отсюда прямиком на виселицу. Здесь взяли под стражу братьев Крэй за убийство Джека Шляпы Маквити [42]. В 2006 году это здание было продано какому-то земельному магнату, который превратил его в отель. История и традиции имеют, бесспорно, очень веский голос в Лондоне, однако шорох купюр все равно слаще.

Первоначальное здание сменил крытый цветочный базар с крышей в виде купола из стекла и железа. Элиза Дулиттл в исполнении Одри Хепберн могла бы купить свои фиалки здесь, прежде чем отправиться дальше позориться своим «кокни», хуже которого только выговор Дика Ван Дайка [43]. Когда в 1990 году Королевскую оперу перестраивали, она поглотила все прилегающие здания, в том числе и цветочный базар. По этой причине мы теперь и стояли у ее служебного входа. У Найтингейла был здесь знакомый, который мог провести нас внутрь.

Это был даже не служебный, а скорее грузовой вход. У иных складов дебаркадеры и то поуже будут. Еще мы увидели огромный подъемник для транспортировки тяжелых и габаритных декораций между этажами. Знакомый Найтингейла по имени Терри – невысокий, лысеющий, в бежевом пиджаке – сказал, что они могут поднимать до пятнадцати тонн и, когда не используются, хранятся на базе в Уэльсе. Почему именно в Уэльсе – не пояснил.

– Мы пришли на встречу с магистратом, – сообщил ему Найтингейл.

Терри кивнул и повел нас по узким коридорам с белеными стенами и противопожарными дверьми. Это сочетание неприятно напоминало Вестминстерский морг. Конечным пунктом нашего пути оказалось складское помещение с низким потолком. Найтингейл сказал, что это подвал цветочного базара.

– На этом самом месте была когда-то приемная дома номер четыре, – сказал он. И добавил, обращаясь к нашему провожатому: – Не беспокойтесь, Терри, обратно мы сами найдем дорогу.

Ободряюще помахав нам, Терри развернулся и ушел. Стены помещения, в котором мы оказались, почти полностью скрывали уродливые стеллажи из стали и ДСП. На их полках стояли картонные коробки, лежали упаковки салфеток и трубочек для коктейлей и громоздилось около дюжины подносов, составленных один на другой. Центральная часть была свободна, и только потертости на полу отмечали места, где раньше тоже стояли стеллажи. Я попытался нащупать здесь какой-нибудь вестигий, но сначала пахло только пылью и ломаным пластиком. А потом почувствовал: едва ощутимый запах пергамента и кожи, высохшего пота и разлитого портвейна.

– Призрак магистрата нужен, чтоб выдать ордер на арест другого призрака? – догадался я

– Символы обладают властью над духами, – пояснил Найтингейл. – И поэтому они зачастую гораздо эффективнее, чем любой предмет из реального мира.

– Почему так?

– Питер, я вам откровенно скажу: я помню лекцию на эту тему, помню, что читал соответствующие разделы у Бартоломью. И может быть, даже писал эссе – но будь я проклят, если помню хоть что-нибудь еще.

– А как же вы собираетесь учить этому меня, если сами не знаете?

Найтингейл легонько стукнул себя в грудь навершием трости.

– Перед тем как переходить к этому этапу вашего обучения, я намерен освежить свои собственные знания, – сказал он. – По крайней мере, два моих мастера поступали именно так. К тому же в мое время были еще дополнительные учителя.

Я вдруг понял, что наставник нуждается в поддержке. Это очень тревожило.

– Тогда давайте вы на всякий случай выйдете на первый план, – сказал я. – А как мы найдем магистрата?

Найтингейл улыбнулся.

– Нужно просто привлечь его внимание.

Повернувшись лицом к центру комнаты, он громко проговорил:

– Капитан Найтингейл, к полковнику.

Запахи пота и разлитого алкоголя усилились. Перед нами возник силуэт. Он был еще невесомее, чем мой приятель Уоллпенни, какой-то совсем призрачный. Но глаза его при виде нас блеснули. Сэр Джон Филдинг был слеп и носил на глазах черную повязку. А этого Найтингейл назвал полковником, из чего я заключил, что перед нами полковник сэр Томас де Вейль [44]. Человек, чей развратный образ жизни шокировал даже лондонское общество восемнадцатого века – самое, по мнению ученых, безнравственное за всю историю Британских островов.

– Что вам угодно, капитан? – спросил де Вейль. Голос у него был высокий и звучал как будто издалека, а вокруг его силуэта скорее ощущались, нежели угадывались предметы обстановки: стол, стул, книжный шкаф. Поговаривали, что у него был особый, отдельный кабинет для «дознания», где он допрашивал свидетелей и обвиняемых женского пола.

– Мне нужен ордер на арест, – ответил Найтингейл.

– На обычных условиях? – уточнил полковник.

– Разумеется, – кивнул Найтингейл. Достал из кармана пиджака свиток из тяжелой плотной бумаги и предъявил его де Вейлю. Тот протянул прозрачную руку и взял документ. Вроде бы абсолютно непринужденно, но я догадывался, что перемещение материального объекта не прошло де Вейлю даром. Законы термодинамики на этот счет ужасно строги: никому и ничего не достается просто так.

– Кто же тот негодяй, которого нужно схватить? – поинтересовался де Вейль, отложив свиток на призрачный стол.

– Генри Пайк, ваша честь, – ответил Найтингейл, – действует под именем Панча, известного также как Пульчинелла.

Глаза призрака снова сверкнули, губы изогнулись в улыбке.

– С каких пор мы лишаем свободы кукол, капитан?

– Это скорее кукольник, ваша милость, – ответил Найтингейл.

– В чем его вина?

– Он убил свою жену и ребенка.

Де Вейль покачал головой.

– Сварливая была? – спросил он.

– Простите, ваша милость?

– Бросьте, капитан, – поморщился де Вейль. – Муж не станет бить жену, если его не допечь. Так сварливая она была?

Найтингейл в замешательстве промолчал.

– Ужасно сварливая, – вмешался я, – прошу прощения, ваша милость. – Но невинное дитя жаль.

– Злоязычная женщина порой доводит мужчину до таких вещей, что и сказать страшно, – кивнул де Вейль. – По себе знаю.

С этими словами он подмигнул. «Отлично, – подумал я, – это зрелище я не скоро забуду».

– Но за смерть невинного младенца он и верно должен быть арестован и предан суду.

В призрачной руке де Вейля возникло перо. Широким росчерком он подписал ордер.

– Надеюсь, вы не забыли о залоге?

– Все формальности возьмет на себя наш констебль, – сказал Найтингейл.

«Вот так новость», – подумал я. Взглянул на наставника, тот сделал знак – раскрыл правую ладонь в движении Люкс. Я кивнул – мол, понял.

Де Вейль демонстративно подул на чернила, а когда они просохли, свернул документ трубочкой и передал Найтингейлу.

– Благодарю вас, ваша милость, – сказал он и добавил, обращаясь ко мне: – Прошу вас, констебль, без спешки.

Я зажег «светлячка» и направил к де Вейлю. Тот мягко поймал его ладонью, сложенной чашечкой. Заклинание я еще держал, но шар начал стремительно тускнеть: де Вейль впитывал его магическую энергию. Я продолжал держать еще около минуты, потом Найтингейл шевельнул пальцами, словно разрезал ножницами нить. Я отпустил заклинание. Шар погас, и де Вейль, вздохнув, благодарно кивнул мне.

– Жаль, маловато, – разочарованно произнес он и исчез.

Найтингейл протянул мне свиток.

– Вот ваше официальное разрешение, – объявил он.

Я развернул листок. Как я и думал, он оказался абсолютно чист.

– А теперь пойдемте и арестуем Генри Пайка, – добавил наставник.

Когда мы отошли от склада достаточно далеко, я вставил в гарнитуру батарейку и позвонил Лесли.

– Не волнуйся, с нами все в порядке, – сказал я. – Ждем тебя с нетерпением, так что давай подключайся.

В трубке помимо голоса Лесли слышались голоса, звон стаканов и последний хит Дасти Смола. Но сострадания я не испытывал – она находилась в пабе. Я сказал, что пора бы ей вместе с группой быстрого реагирования быть наготове.

Работа полицейских всегда предполагает строгий порядок, жесткий регламент и четкое планирование. Даже если преступник – сверхъестественное существо. Когда мы, то есть я, Найтингейл, Сивелл, Стефанопулос и Лесли, прорабатывали детали операции, это заняло не больше четверти часа. Потому что каждый шаг укладывался в стандартную схему: идентификация, обнаружение, преследование и задержание. Моей задачей было идентифицировать последнюю жертву Генри Пайка. Найтингейл с помощью своего магического мастерства собирался проследить путь духа и обнаружить его могилу. Подчиненные Сивелла должны были обеспечивать силовую поддержку, если что-то пойдет не так. Доктор Валид ждал с бригадой «Скорой» в реанимобиле, на случай если у какого-нибудь бедолаги развалится лицо. В то же время сержант Стефанопулос, заплатив бригаде строителей полуторную ставку, готовилась выехать на место захоронения с ними и, как позже выяснилось, мини-экскаватором. В случае обнаружения могилы она должна была руководить раскопками. Ей подчинялась и еще одна группа: целый фургон копов в форме. Их делом было сдерживать зевак, если вдруг окажется, что могила Генри Пайка некстати находится там, где очень людно: под пабом там или под кинотеатром. Официально всей операцией руководил Сивелл, и уж наверняка это тешило его самолюбие.

Мы с Найтингейлом вышли из служебного входа Королевской оперы на Боу-стрит. К этому моменту, по идее, все должно было быть готово. Поскольку Чарльз Маклин убил Генри Пайка метрах в десяти от этой двери, мы решили именно отсюда и начать нашу охоту. Я без всякого энтузиазма расстегнул рюкзак, достал и напялил форменную куртку и чертов шлем. Кстати сказать, мы эти шлемы терпеть не можем. В стычке только мешают, к тому же мы в них похожи на синие авторучки в колпачках. И носим их до сих пор только потому, что любые другие варианты смотрятся еще ужаснее. Однако если уж я собрался играть роль констебля, то и выглядеть должен соответственно.

Время близилось к полуночи. Последние на сегодня любители оперы неспешно покидали здание театра, направляясь к метро и стоянкам такси. На Боу-стрит стало так тихо и пусто, как только может быть в центре Лондона.

– Вы уверены, что сможете проследить его путь? – спросил я.

– Делайте свое дело, – отозвался Найтингейл, – а я буду делать свое.

Подтянув ремешок шлема, я достал гарнитуру «Эйрвейв» и нажал вызов. Отозвался Сивелл, который велел мне перестать страдать херней и заняться делом. Я повернулся к Найтингейлу спросить, как я выгляжу, и вдруг прямо перед собой увидел человека в дорогом костюме. Он шагнул из тени, скрывающей служебный вход в Оперу, и выстрелил Найтингейлу в спину.

Глава 10

Слепая зона

Это был белый мужчина средних лет, в неброском, но дорогом костюме, пошитом явно на заказ. В правой руке он держал оружие, скорее всего самозарядный пистолет, а в левой – «Путеводитель по операм» авторства Коббе. В петлице его пиджака торчала красная гвоздика.

Найтингейл упал сразу же. Рухнул на колени и свалился на асфальт лицом вниз. Трость выпала из разжавшихся пальцев и со стуком покатилась по асфальту.

Человек в костюме устремил взгляд на меня. Глаза его в бледном свете уличного фонаря казались совершенно бесцветными. Он подмигнул мне и сказал:

– Вот как это делается.

От человека с пистолетом вообще-то можно убежать, особенно при скудном уличном освещении. Надо только перемещаться зигзагами, пока не окажетесь слишком далеко для выстрела. Не могу сказать, что такая перспектива меня не манила. Однако, если бы я поддался, ничто не помешало бы незнакомцу подойти и выстрелить Найтингейлу в голову. Нас учили успокаивать вооруженных людей, одновременно отступая, – слова помогают установить контакт с преступником, переключая его внимание на полицейского, так что у случайных прохожих появляется возможность скрыться. Видели фильм «Синяя лампа» [45] с Джеком Уорнером и Дирком Богардом? В Хендоне нам показывали сцену, где убивают констебля Диксона, которого играет Уорнер. Сценарий писал бывший полицейский, и он отлично разбирался в вопросе. Диксон гибнет оттого, что использует идиотский допотопный метод: бросается на вооруженного преступника. Наши инструкторы очень четко объясняли: не наступать, не запугивать, все время говорить со злоумышленником, отступая назад. Если уж он решится стрелять в офицера полиции, значит, либо совсем тупой, либо политический, либо, как было однажды, пользуется дипломатической неприкосновенностью. По крайней мере, вы сможете потянуть время, пока не приедет группа быстрого реагирования и не пустит несчастному ублюдку пулю в голову.

Но я не думал, что сейчас это сработает. Передо мной была марионетка, которой повелевал Генри Пайк. Как бы спокойно я ни говорил с ним, он, ничуть не колеблясь, выстрелит в меня или в Найтингейла.

Честно говоря, я вообще в этот момент не думал. В мозгу лишь отрывочно мелькнуло: Найтингейл упал – оружие – колдовать!

– Импелло! – произнес я как мог спокойно, и левая нога злоумышленника оторвалась от земли и взметнулась в воздух примерно на метр. Тело его дернулось вверх и вправо, он закричал. Должно быть, я ослабил концентрацию – раздался отчетливый влажный треск ломающейся кости у него в лодыжке. Выронив пистолет и неловко взмахнув руками, преступник рухнул на асфальт. Я шагнул к нему и пинком отбросил пистолет подальше. А потом как следует врезал ногой по голове – так, на всякий случай.

Надо было надеть на него наручники. Но в двух шагах от меня лежал Найтингейл, из его груди вырывались влажные хрипы. У него была так называемая сосущая рана грудной стенки – термин, как нельзя более точно передающий характер повреждения. Входное отверстие раны находилось сантиметрах в десяти ниже плеча, но, когда я осторожно перевернул его на бок, выходного отверстия не обнаружил. На курсах первой помощи нас откровенно предупреждали насчет таких ран: каждая секунда на счету, чем дольше будете бестолково суетиться, тем позже приедет «Скорая».

Я понимал, что ребята из резервных групп не могли слышать выстрел – они были слишком далеко. «Эйрвейв» я убил заклинанием, когда подвесил нападавшего в воздухе. И тут вдруг осенило: серебряный свисток в верхнем кармане куртки! Я достал его, поднес к губам и дунул что есть силы.

Боу-стрит огласил звук полицейского свистка. И на мгновение я ощутил некий отклик, вроде вестигия – дыхание ночных улиц, звук свистка, запах крови и свой собственный страх. И мысль, знакомую с давних времен всем полицейским Лондона: а что я здесь делаю в такой поздний час?

А может, я всего лишь поддался панике. Трудно сказать.

Дыхание Найтингейла начало прерываться.

– Дышите, – взмолился я, – честное слово, это не та привычка, которую стоит бросать.

И тут раздался такой долгожданный звук – приближающийся вой сирен.

Главный недостаток блата в том, что никогда не знаешь, работает он в данный момент или нет. А если работает, то на тебя или против. Когда в кабинет для допроса принесли кофе и печенье, я всерьез заподозрил, что сейчас как раз второй вариант. Потому что коллеги-копы ходят давать показания в общую столовую, где сами берут себе кофе. А в помещение для допроса его приносят только подозреваемым. Мы находились в Черинг-Кроссе, и дорогу в столовую я вполне себе знал.

Найтингейл был еще жив. Это все, что мне сообщили, усадив с непривычной стороны стола для допросов. Увезли его в новейший травматологический центр при Университетском госпитале, в состоянии стабильно тяжелом. За этой формулировкой могло крыться все что угодно.

Я взглянул на часы. Было полчетвертого утра, значит, еще и четырех часов не прошло с того момента, как в Найтингейла стреляли. Работая в крупной организации, рано или поздно начинаешь инстинктивно чувствовать, как ускоряется и замедляется пульс бюрократической машины. Вот сейчас я остро ощущал, что на мою голову неотвратимо опускается молот. И то, что я чувствовал его приближение, прослужив в полиции всего два года, означало, что это очень большой и тяжелый молот. И я был почти уверен в том, что знаю, чья рука его занесла, но поделать ничего не мог. Оставалось только сидеть по ту сторону стола с чашкой кофе и парой шоколадных печенек.

Иногда надо заставить себя успокоиться, ничего не делать и просто принять удар. Так вы хотя бы увидите, чем вооружен ваш противник, каковы его намерения, и, если это для вас важно, сможете четко дать понять, что не нарушали закон. А если удар окажется настолько сильным, что собьет вас с ног? Что ж, это риск, без которого никак нельзя.

Сивелл и сержант Стефанопулос вооружились, кстати, довольно неожиданным инструментом – хотя, надеюсь, я не выдал удивления, когда они вошли в кабинет и сели напротив меня. Стефанопулос шмякнула на стол папку. Судя по ее толщине, такое количество материала никоим образом не могло быть собрано за пару часов, наверняка что-то подложили для солидности. Натянуто улыбнувшись, сержант разорвала целлофановую упаковку, достала кассеты и вставила их в магнитофон. Кассет было две: одна – для меня или моего официального представителя, чтобы мои показания потом нельзя было перевернуть с ног на голову, выдергивая слова из контекста. Другая – для полиции, чтобы при необходимости подтвердить, что я все рассказал сам и меня для этого не били по спине, ногам и заднице чулком, набитым шарикоподшипниками. В принципе, кассеты были особо не нужны, так как прямо туда, где я сидел, была направлена камера видеонаблюдения. Трансляцию допроса в режиме реального времени можно было смотреть в комнате для опознания дальше по коридору. И судя по тому, с каким пафосом Сивелл и Стефанопулос начали мой допрос, там наверняка уже сидел какой-то чин из Ассоциации руководителей полицейских служб – как минимум заместитель комиссара.

Включили магнитофон. Сивелл поочередно назвал присутствующих и напомнил мне, что я не арестован, а всего лишь привлечен для содействия полиции. Теоретически я свободно мог в любой момент встать и уйти – если, конечно, забыть, что это поставит крест на моей карьере в полиции. И не надо думать, что мне не хотелось.

Сивелл для протокола попросил меня раскрыть суть операции, в ходе которой мы с Найтингейлом бросились бежать и он получил пулю.

– Вы уверены, что это стоит записывать? – спросил я.

Сивелл кивнул, и я рассказал все как есть: изложил нашу теорию, согласно которой Генри Пайк является неупокоенным духом, призраком-вампиром, одержимым жаждой мести, и что он действует по традиционному сценарию пьесы о Панче и Джуди, только вместо кукол настоящие живые люди. И что мы все вместе составили план, согласно которому сами станем участниками пьесы, чтобы Найтингейл смог найти и уничтожить останки Генри Пайка.

Стефанопулос все-таки поморщилась, когда я затронул магическую сторону дела, но лицо Сивелла оставалось непроницаемым. Когда я дошел до самого выстрела, он спросил, опознал ли я того, кто стрелял.

– Нет, – ответил я, – а кто это был?

– Его имя Кристофер Пинкман, – сказал Сивелл, – и он отрицает, что стрелял в кого бы то ни было. Он утверждает, что вышел из здания Оперы, и на улице на него напали двое.

– А как он объяснил наличие пистолета?

– Он заявил, что никакого пистолета не было, – ответил Сивелл. – По его словам, последнее, что он помнит, – это как он вышел из Оперы. А потом вы ударили его по голове.

– Да, еще он помнит адскую боль в раздробленной лодыжке, – добавила Стефанопулос.

– Кроме того, у него обнаружены ссадины и серьезные ушибы, возникшие вследствие падения.

– Его проверяли на следы выстрела? – спросил я.

– Он преподает химию в Вестминстерской школе, – сказала Стефанопулос.

– Зараза, – выдохнул я. Тест на следы продуктов выстрела на коже и одежде и так-то не заслуживает особого доверия. А уж если работа подозреваемого связана с химикатами, то ни один криминалист в мире не подтвердит в суде даже вероятность того, что этот человек мог применять огнестрельное оружие. И тут у меня возникло страшное подозрение.

– А сам пистолет? Его вы нашли? – спросил я.

– Не месте преступления не обнаружили никакого огнестрельного оружия, – сказала Стефанопулос.

– Я отбросил его подальше на тротуар.

– Никакого оружия не нашли, – медленно повторила она.

– Но я видел своими глазами, – возразил я, – это была какая-то модель самозарядного пистолета.

– Ничего не нашли.

– Тогда каким же образом Найтингейл получил пулю?

– А вот это, – сказал Сивелл, – вы нам, надеюсь, сейчас и объясните.

– Намекаете, что это я его застрелил?

– А вы это сделали? – сощурилась Стефанопулос.

Во рту у меня внезапно пересохло.

– Нет, – ответил я. – Я этого не делал. Потом, если оружия не нашли, из чего бы я тогда стрелял?

– Но вы же, кажется, можете перемещать предметы силой мысли?

– Нет, не силой мысли, – возразил я.

– А как же?

– При помощи магии.

– Хорошо, допустим, при помощи магии, – сказала Стефанопулос.

– А с какой скоростью вы можете их перемещать? – поинтересовался Сивелл.

– Уж точно медленнее, чем летит пуля, – ответил я.

– Неужели? – подняла бровь Стефанопулос.

– А с какой скоростью она летит?

– Триста пятьдесят метров в секунду, – ответил я. – Это из современного пистолета. Из ружья еще быстрее.

– Сколько это, если по-старому? – спросил Сивелл.

– Не знаю, – сказал я. – Но могу подсчитать, если дадите калькулятор.

– Хотелось бы верить, – снисходительно проворчала Стефанопулос. Из нее получился самый, наверное, неубедительный «добрый полицейский» за всю историю. Я промолчал, глубоко вздохнул. Углубленного тренинга по допросам я не проходил, но основы знал. И понимал, что как-то совсем не по правилам меня допрашивают. Глянул на Сивелла, он в ответ посмотрел на меня взглядом из разряда «ну наконец-то, опомнился», столь любимым школьными учителями, старшими следователями и строгими богатыми мамашами.

– Чему именно вам хотелось бы верить? – спросил я.

– Что магия существует, – ответил Сивелл, многозначительно улыбаясь. – Вы можете это наглядно продемонстрировать?

– Не слишком хорошая идея, – сказал я. – Могут быть последствия.

– Как удобно, не правда ли? – улыбнулась Стефанопулос. – И какие же?

– Вероятно, ваши мобильные телефоны придут в негодность, – ответил я. – То же самое будет с наладонниками, ноутбуками и любой другой электроникой в этой комнате.

– А магнитофон? – спросил Сивелл?

– И он тоже сломается.

– А как насчет камеры?

– И с ней будет то же самое. Но вы можете обезопасить свои телефоны, просто выньте из них батарейки.

– Я вам не верю, – прошипела Стефанопулос, угрожающе подаваясь вперед. Нависая над столом, она незаметно и аккуратно загородила объектив камеры, чтобы не видно было, как она вытаскивает батарейку из тонкой дамской «Нокии».

– Думаю, мы все-таки настаиваем на наглядной демонстрации, – сказал Сивелл.

– Как много нужно показать? – уточнил я.

– Все, на что ты способен, парень, – проворчал Сивелл.

День у меня был длинный и тяжелый, и я вымотался как собака, поэтому остановил свой выбор на единственной форме, которую мог осилить в этих условиях, – зажег шар-светлячок. Он получился бледным, почти незаметным в свете флюоресцентной лампы. Сивелл, похоже, не впечатлился. А вот квадратное лицо Стефанопулос озарила широкая улыбка, выражавшая такой неподдельный восторг, что я на миг очень ясно увидел ее маленькой девочкой в прелестной розовой комнате, полной игрушечных единорогов.

– Он прекрасен, – прошептала она.

В одной кассете пленка размоталась и запуталась, во второй просто перестала крутиться. Экспериментов с этим заклинанием я провел достаточно и понимал: чтобы вывести из строя камеру, нужно увеличить мощность «светлячка». Начал было усиливать его яркость, как вдруг образ у меня в голове почему-то «поехал», и вместо шара на ладони оказался световой столб, упирающийся в потолок. Он был ярко-голубой и неподвижный. Я пошевелил рукой, и луч заплясал по стенам. Как будто я обзавелся переносным прожектором.

– Я ожидал чего-то поинтереснее, – бросил Сивелл.

Погасив луч, я попытался запомнить этот образ, но он ускользал, как сон, который, проснувшись, не хочешь забывать. Было ясно: я проведу многие часы в лаборатории, пытаясь воссоздать в сознании эту форму. Но, как сказал Найтингейл еще в самом начале, знать «форму» – только полдела.

– Камера сдохла? – спросил Сивелл. Я кивнул, и он облегченно выдохнул.

– У нас нет даже гребаной минуты, – тихо сказал он. – Я в такой заднице не бывал с тех пор, как подстрелили де Менезеса. И мой тебе совет, парень: заползи в какую-нибудь дыру поглубже и потемнее и сиди там, пока это дерьмо не перестанет на нас сыпаться и не уляжется ровным слоем.

– А как же Лесли?

– Тебе сейчас не до того, – отрезал он. – Я сам разберусь.

Это означало, что Сивелл, как шеф Лесли, будет ее защищать и любому, кто захочет добраться до нее, придется иметь дело с ним. А мой шеф лежал в реанимации в Университетском госпитале под аппаратом искусственной вентиляции легких и, следовательно, не мог сделать то же самое для меня. Очень хотелось верить, что Сивелл, если б мог, распространил бы и на меня свое покровительство, но утверждать было нельзя. Спасибо хоть не сказал: «Сам выкручивайся».

– Ну и что нам с этой хренью дальше делать? – спросил Сивелл.

– Вы меня спрашиваете?

– Нет, твою мать, стол!

– Не знаю, – сказал я и добавил: – Сэр. Я вообще очень много чего не знаю.

– Так займись самообразованием, констебль! Не знаю, как ты, а я лично не думаю, что этот Генри Пайк намерен останавливаться. Как по-твоему, а?

Я покачал головой.

Стефанопулос кашлянула и постучала пальцем по циферблату своих часов.

– Я тебя отпущу, – проворчал Сивелл. – Но только потому, что мы должны раз навсегда покончить с этим потусторонним дерьмом, пока какая-нибудь шишка из Ассоциации со страху не дошла до архиепископа Кентерберийского.

– Сделаю все, что в моих силах, – пообещал я.

Судя по взгляду Сивелла, он очень хотел, чтобы «моих сил» было достаточно.

– В следующий раз, – буркнул он, – включай мозги, прежде чем открыть рот. Как тогда, после заварухи в Хэмпстеде, ясно тебе?

– Предельно, – кивнул я.

Входная дверь резко распахнулась, и на пороге возник незнакомый мужчина. Средних лет, седеющий, широкоплечий и с необычайно густыми, кустистыми бровями. Даже если бы я не видел его профиль в базе, я и так узнал бы Ричарда Фолсома, заместителя комиссара, одного из самых больших полицейских начальников. Он поманил Сивелла пальцем:

– Алекс, на два слова.

Сивелл скользнул взглядом по испорченному магнитофону.

– Перерыв, – сказал он, здороваясь за руку с Фолсомом. Затем послушно вышел вслед за ним из кабинета. Стефанопулос вперилась в меня своим фирменным свирепым взглядом, но как-то без энтузиазма. Я же размышлял, хранит ли она еще свою коллекцию Маленьких Пони.

Вернувшись, Сивелл объявил, что допрос будет продолжен в соседнем кабинете, где все записывающие устройства в полном порядке. Там мы отдали дань освященной временем традиции говорить одну только правду и при этом врать не краснея. Я сообщил, что нам с Найтингейлом из весьма солидного источника стало известно, что группа лиц – во всяком случае, точно больше одного, – совершившая серию беспричинных нападений в Вест-Энде, соберется на Боу-стрит. Мы отправились выслеживать ее и были обстреляны неизвестными из укрытия.

– Господина заместителя комиссара особенно тревожит потенциальная угроза для Королевской оперы, – сказал Сивелл.

Фолсом, очевидно, был до некоторой степени театралом, пристрастившимся к Верди вскоре после получения чина заместителя комиссара. Внезапная тяга к искусству – распространенное явление среди полицейских в годах и в чинах. В принципе, это банальный кризис среднего возраста, только под итальянскую оперу и в шикарных залах с канделябрами.

– Мы полагаем, что цель преступников может находиться на Боу-стрит, – сказал я, – однако, как показало расследование, она не имеет отношения к Королевской опере.

К шести утра была готова нейтральная версия событий, которую Сивелл уже мог преподнести Фолсому. Я практически спал сидя. Думал, меня теперь отстранят от работы. А если нет, как минимум сообщат, что мне грозит дисциплинарное взыскание или передача дела в Комиссию по рассмотрению жалоб на полицию. Но ближе к семи часам меня просто отпустили.

Сивелл предложил подвезти меня, но я отказался. И медленно побрел по Сент-Мартинс-лейн. От напряжения и усталости меня била дрожь. За ночь погода изменилась: небо стало грязно-серым, дул холодный ветер. В субботу час пик начинается довольно поздно, и город еще хранил сонное спокойствие раннего утра. Я перешел Нью-Оксфорд-стрит и направился в сторону Безумства. Ожидал худшего, и эти ожидания вполне оправдались. По крайней мере, одна полицейская машина без маркировки уже стояла напротив особняка на другой стороне улицы. Нельзя было разобрать, есть ли кто-нибудь внутри, но я на всякий случай помахал рукой. И направился к парадному входу, потому что лучше уж сразу оценить истинное положение вещей. А еще потому, что был слишком измотан, чтобы давать круг мимо конюшен к черному входу.

Вопреки ожиданиям, внутри меня встретила не полиция, а два солдата в боевой форме и с винтовками. Они были в лесном камуфляже и в бордовых беретах со значками военно-десантных войск.

Двое заблокировали проход к гардеробу, еще двое встали по обе стороны от входа в атриум, готовые схватить любого, кто настолько не дорожит жизнью, чтобы вступить в схватку с вооруженными десантниками. Кто-то, похоже, очень серьезно вознамерился обеспечить безопасность особняка.

Десантники не стали преграждать мне путь оружием, но от них так и веяло той самой грозной силой под маской безразличия, благодаря которой на улицах Белфаста до подписания мирного соглашения было так весело. Один кивнул в сторону ниши, где в прежние галантные времена дежурил привратник. Теперь там сидел еще один десантник, с сержантскими погонами. Он пил из кружки чай и листал «Дейли Мейл». Этого я узнал – Фрэнк Кэффри, доверенное лицо Найтингейла в Пожарной службе. Он приветливо кивнул мне, жестом приглашая подойти. Я мельком глянул на его шевроны: четвертый батальон парашютных войск, входит в состав территориальной армии. Фрэнк, очевидно, состоял в запасе. Теперь было понятно, где он тогда достал фосфорные гранаты. Сейчас он наверняка тоже действовал по блату, но уж точно в интересах Найтингейла. Офицеров в помещении не было – очевидно, они, презрев долг, спокойно вернулись в казармы, свалив все на сержанта.

– Я не могу пропустить вас, – сказал Фрэнк. – Пока ваш начальник не придет в себя или не будет назначен его официальный преемник.

– Кто так распорядился?

– О, это часть общего соглашения, – сказал Фрэнк. – У нашего подразделения с Найтингейлом давняя связь. Свои, скажем так, счеты.

– Эттерсберг? – спросил я, начиная догадываться.

– Есть долги, которые нельзя оплатить, – сказал Фрэнк. – И есть дело, которое должно быть сделано любой ценой.

– Мне нужно внутрь, – взмолился я, – я должен попасть в библиотеку.

– Извини, парень, – покачал головой Фрэнк. – В соглашении четко сказано: запрещено несанкционированное проникновение за границы основного периметра.

– Основного периметра, – повторил я. Фрэнк явно на что-то намекал, но я совсем отупел от усталости и не понимал, на что именно. Ему пришлось повторить несколько раз, прежде чем до меня дошло – каретный сарай находился вне этих границ.

Я вышел наружу, под неяркое утреннее солнце. Обогнул особняк и направился к гаражу. Снаружи стоял видавший виды «Рено Эспейс» с явно фальшивыми номерами – такая машина могла принадлежать только десантникам. Я открыл гараж и проверил, в порядке ли «Ягуар». Потом достал из-под верстака чехол и накинул его на раритетное авто. Затем устало поднялся по лестнице к себе. И обнаружил, что меня опередила Тайберн.

Стоя спиной ко мне, она рылась в старых чемоданах и прочем хламе, который я свалил в дальнем конце комнаты. Портреты Молли и, как я понял, Найтингейла-старшего стояли у стены. Опустившись на колени у тахты, Тайберн вытащила из-под нее еще один чемодан.

– Раньше такие называли корабельными сундуками, – сказала она, не оборачиваясь. – Он достаточно плоский, чтобы можно было задвинуть под кровать. Таким образом, собираясь в путешествие, вы свободно могли упаковать все свои вещи по отдельности.

– Скорее уж ваш слуга мог их упаковать, – отозвался я. – Или горничная.

Тайберн вынула из чемодана аккуратно сложенную льняную рубашку и положила на тахту.

– У большинства людей не было слуг, – сказала она, – и им приходилось справляться самостоятельно.

Найдя то, что искала, она поднялась с колен. На ней был элегантный брючный костюм из итальянского атласа и практичные черные туфли. На лбу, там, куда попал отлетевший осколок мрамора, еще осталась царапина. Тайберн продемонстрировала мне свою находку: желтовато-коричневый картонный футляр, в котором, судя по всему, были виниловые пластинки.

– Дюк Эллингтон и Аделаида Холл, «Креольская любовь». «Виктор рекорд» [46], оригинальное черно-золотое издание, – сказала она. – И такая редкость у него валяется в чемодане в кладовке!

– А вам она зачем, продать на Ebay? – поинтересовался я.

Тайберн холодно глянула на меня.

– Вы пришли собрать вещи?

– Да, если вы не возражаете.

– Пожалуйста, – сказала она, – начинайте.

– Спасибо, вы очень добры, – ответил я.

Почти вся моя одежда осталась в особняке. Но, поскольку Молли никогда не убиралась в каретном сарае, я умыкнул сюда водолазку и джинсы, а теперь выудил их из-за дивана. Ноутбук был там, где я его оставил, – на кипе журналов. А вот чехол от него пришлось поискать. Все это время Тайберн не сводила с меня ледяного взгляда. Ощущение было, будто моешься в ванной под наблюдением мамы.

Как справедливо заметил Фрэнк, есть дело, которое должно быть сделано любой ценой. Я выпрямился и взглянул Тайберн в глаза.

– Послушайте, – начал я, – я очень сожалею, что испортил ваш фонтан.

На миг мне показалось, что это сработало. Могу поклясться, ее взгляд чуть смягчился, в нем как будто даже мелькнуло понимание. Но тут же исчезло, осталась лишь прежняя холодная ярость.

– Я навела о вас справки, – бросила она. – Ваш отец наркоман и был им последние тридцать лет.

По идее, такие слова не должны меня ранить. Я с двенадцати лет знаю, что отец наркоман. Он достаточно спокойно среагировал, когда я узнал, и постарался как следует объяснить мне, что это значит. Потому что не хотел, чтобы я пошел по его стопам. Отец был одним из немногих людей в стране, получающих героин по рецепту, – спасибо его большому поклоннику, доктору местной поликлиники, стремившемуся поддержать неудачливую легенду лондонского джаза. Он никогда не бросал колоться, но никогда и не переставал себя контролировать, и слова «твой отец наркоман» действительно не должны были меня ранить. Но, разумеется, ранили.

– Вот черт! – «удивился» я. – Хорошо же он это скрывал. Я в шоке.

– Неудачи прямо-таки преследуют вашу семью, верно? – продолжала Тайберн. – Вы так разочаровали своего преподавателя химии, что он даже написал об этом письмо в «Гардиан». Вы были его любимчиком – в обратном смысле, разумеется.

– Я знаю, – парировал я. – Папа вырезал эту статью и бережно хранит в альбоме.

– А когда вас уволят за тяжкое должностное преступление, он и эту новость вырежет из газеты и спрячет в альбом? – поинтересовалась Тайберн.

– Заместитель комиссара Фолсом, – догадался я. – Он – ваш человек, так?

Тайберн неискренне улыбнулась.

– Люблю следить за карьерой молодых и успешных, – сказала она.

– Веревки из него вьете, а? – спросил я. – Надо же, на что только люди не готовы ради того, чтобы перепихнуться.

– Питер, пора уже повзрослеть, – усмехнулась она. – Дело во власти и взаимовыгодном сотрудничестве. А если вы до сих думаете в основном гениталиями, это не значит, что всех надо судить по себе.

– Рад слышать, – улыбнулся я. – Кто-то же должен ему сказать, чтобы привел в порядок брови. Тот пистолет – ваша работа?

– Не говорите ерунды.

– Но это вполне в вашем духе. Найти кого-то, кто решит за вас все проблемы. Макиавелли бы оценил.

– Вы что, читали Макиавелли? – подняла она бровь. Я замялся, и она истолковала это верно.

– А вот я как раз читала. В оригинале, на итальянском языке.

– Зачем вам это понадобилось?

– Чтобы защитить диплом, – ответила она. – В Оксфорде, в Колледже Святой Хильды [47]. История и итальянский язык.

– По обеим специальностям, разумеется, с отличием? – спросил я.

– Разумеется, – кивнула она. – Теперь понимаете, почему жалкие аристократические замашки Найтингейла не производят на меня абсолютно никакого впечатления?

– Так все же, вы организовали это нападение?

– Нет, – ответила она, – не я. Да и нечего там было организовывать, Найтингейл так и так бы напортачил рано или поздно. Однако даже я не ожидала, что он так по-идиотски даст себя подстрелить. Ну и ладно, нет худа без добра.

– А почему же вы не заходите внутрь? – спросил я. – Зачем торчите в этом жалком каретном сарае? Особняк гораздо импозантнее, а какая там библиотека, вы просто не представляете! Ее можно сдавать как съемочный павильон какой-нибудь кинокомпании, целое состояние сделаете.

– Всему свое время, – улыбнулась Тайберн.

Я нашарил в кармане ключи.

– Вот, я вам даже ключики одолжу. Уверен, вы уговорите десантников пропустить вас внутрь, – сказал я, протягивая ей связку. Тайберн отвернулась, ключи так и остались у меня в руке.

– Положительная сторона случившегося, – сказала она, – в том, что теперь есть возможность все взвесить и решить, как управлять этим дальше.

– Но пока вы не можете войти внутрь, так ведь? – не унимался я.

Мне вспомнились Беверли Брук и «враждебные магические поля».

Тайберн посмотрела на меня с ледяным презрением герцогини – нынешним женам футболистов так нипочем не научиться. И на миг меня словно окатило вонью канализационных коллекторов и больших денег, грязных дел, которые проворачивают за сигаретами и бренди. Но поскольку Тайберн все же дама современная, к этому букету примешались тонкие ароматы капучино и вяленых на солнце томатов.

– Вы все собрали? – спросила она.

– Остался только телевизор. Он тоже мой.

Тайберн сказала, что я смогу забрать его в любое удобное время.

– И что он только нашел в вас? – вопросила она, качая головой. – Почему сделал вас хранителем тайного пламени?

«Интересно, – подумал я, – что еще за «тайное пламя»?» И сказал:

– Наверно, просто повезло.

Она не удостоила меня ответом. Повернулась спиной и снова принялась рыться в вещах. Я вышел, размышляя, что же она все-таки ищет. По пути к гаражу услышал приглушенный лай и обернулся. В окне третьего этажа белело печальное лицо Молли – она стояла, прижав к груди Тоби. Я как мог ободряюще помахал им и отправился посмотреть, жив ли еще мой начальник.

У дверей его палаты дежурил офицер вооруженной полиции. Я показал удостоверение, и он попросил меня оставить сумки снаружи.

Оказывается, в современной палате интенсивной терапии бывает до странности тихо. Все диагностические приборы начинают издавать звуки, только если что-то не так. А поскольку Найтингейл дышал нормально, сопения сквозь трубку а-ля Дарт Вейдер тоже не было.

На фоне клеенчатой больничной простыни немаркого пастельного оттенка его лицо выглядело бледным и постаревшим. Одна рука безвольно лежала поверх одеяла, к ней тянулось с полдюжины проводочков и трубочек. Посеревшее лицо осунулось, глаза были закрыты. Но дышал он ровно, спокойно и, главное, самостоятельно. На тумбочке рядом стояла мисочка винограда и ваза с полевыми цветами, торчащими в разные стороны.

Я постоял некоторое время возле кровати. Хотел что-нибудь сказать, но, как назло, ничего не приходило в голову. Удостоверившись, что никто не смотрит, я взял его ладонь и легонько сжал. Она оказалась неожиданно теплой. И словно бы слегка повеяло мокрой сосновой хвоей, дымом костра, запахом брезентовой палатки. Очень слабо, я так и не понял, вестигий это или просто показалось. Тут меня повело в сторону, и я почувствовал, что сейчас свалюсь от усталости. В углу палаты стояло казенное кресло, неудобное даже на вид: кожзаменитель поверх жаропрочного пенного наполнителя и каркаса из ДСП. Я решил, что точно не усну в нем, сел, уронил голову набок и отключился через полминуты.

Ненадолго открыв глаза, я увидел, что вокруг Найтингейла суетятся две медсестры и доктор Валид. Я осовело уставился на них. Доктор Валид заметил меня и велел спать дальше – по крайней мере, мне так показалось.

В следующий раз я проснулся от запаха кофе. Доктор Валид принес латте в картонном стаканчике и продолговатые пакетики сахара в таком количестве, которое могло бы легко пробить брешь в моем бюджете на еду.

– Как он? – спросил я.

– У него огнестрельное ранение груди, – сказал доктор Валид, – а такая штука не может не уложить человека на больничную койку.

– Но он поправится?

– Жить будет, – сказал доктор, – но за полное восстановление не могу поручиться. Однако он дышит без аппарата искусственной вентиляции, и это хороший знак.

Я отхлебнул горяченный кофе и обжег язык.

– Меня выдворили из Безумства, – сказал я.

– Я знаю, – кивнул доктор Валид.

– Вы можете помочь мне вернуться туда?

– Нет, – усмехнулся доктор, – этого я не могу. Я всего лишь гражданский специалист, консультант по вопросам, связанным с мистикой. И сейчас, когда Найтингейл недееспособен, доступ в Безумство одобряет комиссар, а то и кто-то еще выше.

– Неужели министр внутренних дел? – удивился я.

– Как минимум, – кивнул доктор. – Вы уже решили, что будете делать дальше?

– Здесь откуда-нибудь можно выйти в интернет? – спросил я.

Все университетские клиники одинаковы: стоит открыть нужную дверь, и вы уже не в больнице, а в медицинском учебно-научном центре. У доктора Валида были здесь кабинет и, к моему изумлению, кафедра.

– Студентам я преподаю не мистику, – сразу пояснил доктор. Будучи человеком скромным, он не стал упоминать, что является гастроэнтерологом с мировым именем. – Но может же у меня быть хобби, – добавил он.

– Моим хобби, очевидно, станет поиск работы, – уныло сказал я.

– На вашем месте я бы сначала отправился в душ и только потом на собеседование, – заметил доктор Валид.

Его кабинет представлял собой узкую неудобную комнату с окошком в дальнем конце и с рядами книжных полок на двух длинных стенах. Буквально везде громоздились кипы научных журналов, всевозможных папок и справочников. Край одной из узких полок служил рабочим столом, и там в море бумаг опасно балансировал компьютер. Свалив на пол свои пожитки, я вытащил ноутбук и подключил его к сети, чтобы подзарядить. Модем скрывался под пачкой журналов под названием «Гат [48]: международный журнал по гастроэнтерологии и гепатологии». Напечатанный стильным шрифтом подзаголовок гласил, что гастроэнтерологи всего мира признают «Гат» лучшим журналом по гастроэнтерологии. Я не знал, радоваться или переживать от мысли, что в мире есть еще и другие журналы, посвященные тому, как работает мой кишечник. Разъем модема выглядел подозрительно и наверняка не имел отношения к стандартной технике, установленной здесь Национальной службой здравоохранения. Я спросил об этом доктора Валида, и он сказал, что просто очень бережет свои материалы.

– Кто же способен на них покуситься? – удивился я.

– Другие исследователи, – отозвался доктор, – все время пытаются присвоить мои работы.

По его словам, особенно усердствовали гепатологи.

– Ну а чего вы хотите от людей, которые столько работают с желчью? – вопросил доктор и явно расстроился, когда я не понял шутки.

Худо-бедно обустроив себе рабочее место, я внял совету доктора, и тот проводил меня до душевой в конце коридора. Кабина размерами и оборудованием отвечала любым нуждам, как то: присутствие паралитика вместе с коляской, а также его сиделки и собаки-поводыря. Нашелся там и здоровенный брусок антибактериального мыла с лимонным ароматом, настолько ядреного, что можно было смыть не только грязь, но и верхний слой эпидермиса.

Стоя под душем, я размышлял о том, как же все-таки вышло, что Найтингейла подстрелили. Вопреки страшным историям, которыми изобилует «Дейли Мейл», огнестрельное оружие не купишь запросто в любом пабе. Особенно крутой самозарядный пистолет вроде того, что столь внезапно вчера оказался при себе у Кристофера Пинкмана. А это означало, что Генри Пайк никоим образом не мог привести Пинкмана на место действия за те двадцать минут, которые мы провели в здании Королевской оперы, прежде чем выйти из его служебного входа. Значит, он должен был заранее знать, что мы станем ловить его на Боу-стрит. Отсюда следует одно из трех: либо он предвидит будущее, либо читает чьи-то мысли, либо один из участников плана – его марионетка.

Первое я отмел сразу. Во-первых, слишком уважаю причинно-следственную связь. А во‐вторых, Генри Пайк никогда раньше не делал ничего такого, что позволило бы заподозрить у него способность к предвидению. Проведя некоторое время в общей библиотеке Безумства, я выяснил, что такого понятия, как чтение мыслей, просто не существует. По крайней мере, в той форме, чтобы слышать мысли других людей как голос из телевизора. Нет, кто-то сообщил Генри Пайку или тому, у кого он изъял тело, все подробности нашего плана. Найтингейл этого не делал, я тоже. Остается отдел расследования убийств. Но Стефанопулос и Сивелл избегают говорить о магии даже с теми, кто ею официально владеет. Невозможно представить, чтобы они обсуждали ее между собой. А Лесли наверняка следует примеру руководства.

Я вышел из душа, отмытый до приятного скрипа. Полотенце, которым я вытирался, было жестким от частых стирок, как наждачная бумага. Шмотки из моей каморки в каретном сарае были не сильно свежие, но однозначно чище того, в чем я пришел. Немного поплутав по коридорам, я все же нашел кабинет доктора Валида.

– Как вы себя чувствуете? – спросил доктор.

– Человеком, – ответил я.

– Что ж, это радует, – сказал он. Потом показал, где кофемашина, и оставил меня наедине с ноутбуком.

С момента, когда человек перестал бесцельно бродить по земле и принялся самостоятельно выращивать растения и скот, структура общества начала меняться, постоянно усложняясь. Когда мы перестали спать с собственными сестрами, построили стены, храмы и пару-тройку приличных ночных клубов, эта структура стала такой сложной, что человеку просто невозможно было удержать ее в голове. Так появилось административное управление. С его помощью одна большая сложная система делится на ряд более мелких, взаимодействующих между собой. Необязательно знать принцип этого взаимодействия и даже роль, которую выполняет в нем твой кусочек работы. Главное – делать эту самую работу, и механизм будет крутиться. И чем более разнообразные функции у организации, тем сложнее структура ее систем и подсистем. Если она, подобно столичной полиции, и теракты предотвращает, и бытовые конфликты урегулирует, и автомобилистам не дает пешеходов сбивать, то ее система воистину очень сложна.

Одно из главных требований нашей сложной системы в том, что каждая ЧОК, то есть Часть Оперативного Командования, должна иметь доступ к базам данных ХОЛМС-2 и КРИМИНТ [49]. Этот доступ возможен либо через официальный пункт ХОЛМС, либо с ноутбука через специальную программу, установка которой требует предварительного одобрения. Заявки на доступ обрабатывает Департамент информации, они тоже отвечают только за свой кусочек работы и поэтому не делают различий между отделом по борьбе с организованной преступностью и Безумством. Да, оно является самостоятельной частью оперативного командования, потому что никто не понимал, как его иначе внести в организационную структуру столичной полиции. Инспектору Найтингейлу это, естественно, ни о чем не говорило. А вот для вашего покорного слуги это означало не только возможность доступа в ХОЛМС-2 с личного ноутбука, но и уровень этого самого доступа не ниже, чем у главы Департамента расследования тяжких преступлений.

И это было очень кстати, ибо в число моих подозреваемых входил старший инспектор Сивелл, а это та цель, в которую стоит бить только наверняка. То же самое касалось сержанта Стефанопулос, которая также была посвящена в наш план. Я ведь не хотел стать героем новой шутки: «Знаете, что сталось с констеблем, который сказал сержанту Стефанопулос, что она – тупая марионетка в руках злобного неупокоенного духа?» Подозреваемым номер четыре был доктор Валид, именно поэтому я так уклончиво ответил ему на вопрос о моих дальнейших планах. Лесли была подозреваемым номер пять. А шестым, что меня особенно пугало, был я сам. Потому что Брендон Купертаун в период между убийством Уильяма Скермиша и собственного ребенка даже не подозревал, что он уже не тот, кем был прежде. Доказать это я никак не мог, но был практически уверен.

От Лесли не исходило никаких тревожных импульсов. Может быть, секвестр тела можно как-то скрыть? Или, что вероятнее, я просто не столь восприимчив, как привык думать? Найтингейл не раз говорил, что искусство отличать вестигии от фокусов собственного сознания достигается и совершенствуется на протяжении всей жизни. Я уже делал предположения насчет того, кому можно доверять, но больше не собирался допускать такой страшной ошибки.

После душа я подошел к зеркалу и некоторое время смотрел на свое отражение, собираясь с духом. Наконец решился – открыл рот и внимательно осмотрел. Потом закрыл глаза и надавил пальцами на щеки. Никогда в жизни так не радовался, щупая свои коренные зубы. Ибо теперь точно знал, что мое лицо не изломано по воле Генри Пайка. Пока.

Я загрузил ХОЛМС и ввел свои логин и пароль. То есть номинально они, конечно, были не мои, а Найтингейла, и должны были перестать работать, как только он потерял дееспособность. Но, очевидно, отключить их просто ни у кого не дошли руки, ибо медлительность – еще одна ключевая характеристика цивилизации и административного управления. Я начал с самого начала, с убийства Уильяма Скермиша в Ковент-Гардене 26 января.

На поиски у меня ушло три часа и две чашки кофе. Искомое нашлось в материале по делу доктора Фрамлина. Агрессивное воздействие началось с того, что на Стрэнде сбили велокурьера. Потом его увезли в Университетский госпиталь для оказания помощи, но еще на месте происшествия, пока ехала «Скорая», он успел дать показания констеблю в форме. Сообщил, что автомобиль обогнал его и намеренно спихнул с дороги. Лесли утверждала, что ДТП произошло в «слепой зоне», которая каким-то чудом не просматривается камерой наблюдения. Но в официальном отчете говорилось, что курьера сбили рядом со станцией «Черинг-кросс». А в Лондоне вокруг железнодорожных станций «слепых зон» нет с девяностых годов, когда ИРА объявила их законными целями для нанесения ударов. Я залез в самые недра архива ХОЛМС – какой-то истинный маньяк из отдела расследования убийств залил туда абсолютно все записи со всех камер от Трафальгар-сквер до Олд-Бейли. Правда, почти без наименований, и я извел еще часа полтора, чтобы найти нужную. Курьер не смог сказать, что за автомобиль подрезал его, но на записи было четко видно: на обочину его спихнула потрепанная «Хонда Аккорд». Качество видео не позволяло разглядеть ни водителя, ни номер машины, и я проследил ее движение до светофора на Трафальгар-сквер, где у камеры разрешение выше. Но еще до этого понял, кто за рулем.

Все сходилось. Она была рядом, когда Купертаун убивал свою жену и ребенка, была со мной в кинотеатре, где случился инцидент с кассиром, присутствовала при нападении на доктора Фрамлина. И вместе с нами обсуждала план операции у Королевской оперы. А потом явилась туда вместе с группой быстрого реагирования, как раз вовремя, чтобы забрать пистолет.

Итак, главный подозреваемый – Лесли Мэй. Ее тело присвоил Генри Пайк, она стала безвольной марионеткой, частью его безумного спектакля хаоса и ярости. Но когда она ею стала? Той ночью, когда Уильям Скермиш лишился головы, а я повстречал Николаса Уоллпенни? И тут я вспомнил про Прелестную Полли из оригинального текста Пиччини – молчаливую девушку, за которой Панч волочится после того, как убил жену и ребенка. Он звонко целует ее, а она «совсем не против». Потом он поет: «Когда б все жены мира в моей бы были воле, я всех бы их убил ради Прелестной Полли».

Как-то раз в Ковент-Гардене мамаша потеряла сына. Это была по-старомодному правильная англичанка: отлично сшитое скромное платье с цветочным орнаментом, в руке – со вкусом подобранная сумочка. Они с сынишкой отправились в Вест-Энд за покупками и намеревались заодно посетить Музей транспорта. Она немного засмотрелась на витрину магазина, а когда снова повернулась к своему шестилетнему сыну, того уже и след простыл.

Я очень хорошо помню ее лицо, когда она нашла нас, полицейских. Внешне само спокойствие, губы чопорно поджаты, как и положено в британском обществе. Но ее выдавал растерянный, бегающий взгляд – она сама еле сдерживалась, чтобы не броситься бежать во все стороны сразу. Я старался успокоить ее, пока Лесли сообщала в участок и организовывала поиски. Не помню, что именно я говорил – наверно, просто какие-то слова утешения. Но видел, как она мелко-мелко дрожит, и понимал, что вот здесь и сейчас, на моих глазах, рушится жизнь человека. Пацан спустя пару минут нашелся, его привел один добросердечный клоун откуда-то с задворков Церкви актеров. Я смотрел на безутешную мать в тот самый момент, когда они появились. И на моих глазах страх и тревога стирались с ее лица, уступая место облегчению. В конце концов передо мной снова оказалась строгая и практичная дама в сарафане и удобных кожаных босоножках.

Вот теперь я понял этот страх – не за себя, а за кого-то близкого. Лесли подверглась секвестру, и Генри Пайк сидит у нее в голове вот уже три месяца. Я стал вспоминать, когда мы последний раз виделись. Было ли в ее лице что-то странное? Перед глазами всплыла ее улыбка, широкая, искренняя, во все тридцать два. Улыбалась ли она мне в последнее время? Наверное, да. Если бы Генри Пайк применил к ней диссимуло, сделал из нее Пульчинеллу, она бы точно не смогла скрыть обезображенные зубы. Как изгнать из ее головы Генри Пайка, я не представлял. Но понимал, что если доберусь до нее прежде, чем злобный дух разнесет ей лицо, то буду хотя бы знать, как это предотвратить.

Когда доктор Валид вернулся в кабинет, у меня уже был готов план.

– И какой же? – поинтересовался доктор.

Я рассказал, и он заключил, что план совершенно безумный.

Глава 11

Погром высшего класса

Первым делом следовало найти Лесли. Это я проделал без труда – позвонил ей на мобильный и спросил, где она.

– Мы в Ковент-Гардене, – сказала она.

«Мы» – это она, Сивелл и еще как минимум половина их отдела. Старший инспектор явно решил не изменять старому доброму полицейскому принципу «не знаешь, что делать, – заставь работать всех». И теперь его подчиненные должны были прочесать площадь Церкви актеров и осмотреть здание Оперы.

– Зачем он вас туда притащил? – спросил я.

– Во-первых, сдерживать натиск, если понадобится, – ответила Лесли. – А во‐вторых, мы вообще-то тебя ждем, забыл?

– Мне надо было кое с чем разобраться, – сказал я. – Но ты там, главное, глупостей никаких не делай.

– В смысле? – обиделась Лесли. – Ты за кого меня принимаешь?

Сказал бы я ей, за кого.

Теперь нужна была машина. Я позвонил Беверли на ее водонепроницаемый телефон, в надежде, что она не резвится сейчас в глубинах Темзы где-нибудь под Тауэрским мостом – или чем там речные нимфы занимаются в свободное время. На втором гудке она взяла трубку и сразу же потребовала объяснить, что я сделал ее сестре.

– Она очень недовольна, – сообщила Беверли.

– Да фиг с ней, с твоей сестрой, – сказал я, – мне машина нужна, можешь одолжить?

– Только если возьмешь меня с собой, – заявила она. Я этого ожидал, да честно сказать, на это и рассчитывал. – Или гуляй пешком.

– Ну ладно, так и быть, – с притворным недовольством проговорил я.

Она пообещала быть через полчаса.

Третьей задачей было достать какой-нибудь мощный транквилизатор. Находясь в главной клинике города, я ожидал, что это будет легко. Но на нашего доктора внезапно накатил приступ этичности.

– Вы насмотрелись телевизора, – сказал он. – Таких вещей, как дротики с транквилизаторами, просто не существует.

– Еще как они существуют, – возразил я. – И регулярно используются в Африке.

– Хорошо, сформулирую иначе: не существует безопасных дротиков с транквилизаторами.

– А дротики и не нужны, – сказал я. – Каждую минуту, пока Лесли одержима, мы можем ожидать, что по воле Генри Пайка ее лицо развалится на части. Чтобы колдовать, нужно быть в сознании. Мозг должен работать. Но ручаюсь, Генри не сможет использовать магию, если сознание отключить. Тогда лицо Лесли останется таким, каким его создал Господь.

По лицу доктора я видел: он понимает, что я прав.

– Но как же быть? – спросил он. – Не можем же мы погрузить ее на неопределенный срок в искусственную кому.

– Мы выиграем время, – убеждал его я. – Время, за которое Найтингейл поправится, я снова доберусь до библиотеки в Безумстве, Генри Пайк умрет от старости… или как там эти призраки отчаливают в мир иной?

Доктор Валид вышел, бурча себе под нос, и вскоре вернулся с двумя одноразовыми шприцами в стерильной упаковке со значком биологической опасности и надписью «Беречь от детей».

– Раствор гидрохлорида эторфина, – сказал он. – Этой дозы хватит, чтобы усыпить женщину весом до шестидесяти пяти килограммов.

– Действует быстро? – спросил я.

– Его используют для усыпления носорогов, – ответил доктор, протягивая мне вторую упаковку, в которой было еще два шприца.

– Это наркан, препарат обратного действия. Если вы ввели себе эторфин, то непосредственно перед тем, как вызвать «Скорую», введите наркан. И постарайтесь, чтобы врачам в руки попала вот эта карточка.

Он дал мне карточку, еще теплую после ламинатора. Надпись большими буквами, аккуратно выведенная доктором, гласила: «Внимание: я по глупости ввел себе этрофина гидрохлорид». Далее следовал перечень необходимых процедур, в основном стандартная первая помощь, в том числе такие героические действия, как массаж сердца и искусственное дыхание.

Спускаясь на лифте в приемную, я нервно одергивал куртку, повторяя про себя, что в левом кармане – шприцы с транквилизатором, а в правом – с препаратом обратного действия.

Беверли ждала меня под знаком «Стоянка запрещена». На ней были зеленые брюки карго и короткая черная футболка с надписью «ВИНО – СЮДА!» поперек груди.

– Та-дам! – возгласила она, указывая на свой автомобиль. Это оказался канареечно-желтый кабриолет «Мини Купер S», с нагнетателем и безопасными шинами низкого давления. То есть самый пафосный автомобиль, на каком только можно ездить по центру Лондона без риска не вписаться в стандартное парковочное место. Я с радостью пустил ее за руль – определенные принципы у меня все же есть.

Было довольно жарко для конца мая. В такую погоду самое то ездить по городу на кабриолете, и впечатление не портило даже облако выхлопных газов, извергаемое плотным потоком машин. Плюс лондонских пробок в том, что водителю просто не удастся так разогнаться, чтобы наделать роковых глупостей. В итоге мы намертво завязли в обычном месте – в конце Гауэр-стрит, и я оказался перед извечным выбором лондонца: выйти и пойти пешком либо сидеть и ждать.

Снова позвонил Лесли, но у нее была включена голосовая почта. Тогда связался с Белгравией, и там меня соединили со Стефанопулос на ее «Эйрвейв». На случай, если телефон прослушивается, сержант, как и положено, велела мне возвращаться и ждать распоряжений. И только потом сообщила, что последний раз видела Сивелла и Лесли, когда они направлялись в Королевскую оперу. Я ответил: «Так точно, возвращаюсь», что, конечно, не убедило ни Стефанопулос, ни тех, кто мог нас слушать. Зато эта запись вполне годилась, чтобы при необходимости представить в суде.

После Нью-Оксфорд-стрит пробка немного рассосалась, и Беверли, следуя моим указаниям, устремилась к Энделл-стрит.

– Когда доберемся, держись подальше от Лесли, ясно? – сказал я.

– Считаешь, я с ней не справлюсь?

– Считаю, что она способна поглотить всю твою магию.

– Что, серьезно?

Я мог только предполагать. Но genii locorum вроде Беверли должны, по идее, черпать магию из окружающей среды. И, соответственно, могут быть лакомой добычей для призраков-вампиров, таких как Генри Пайк. Возможно, конечно, они выработали против этого природный иммунитет и волноваться не о чем, но я не мог утверждать наверняка.

– Серьезно.

– Вот блин, – нахмурилась она. – Я думала, мы подруги.

Я хотел сказать что-нибудь ободряющее, но слова застряли в горле, когда Беверли пулей рванула по односторонней улице мимо спорткомплекса «Оазис» и вылетела на Энделл-стрит, не обращая ровным счетом никакого внимания на других участников движения.

– Лесли тебе подруга, – сказал я. – А вот Генри Пайк – наоборот.

Компании адептов культа «ура, наконец-то пятница!» вываливались из пабов и кафе и разбредались по тротуарам. На несколько часов центральные улицы Лондона обрели ту самую атмосферу, которой так не хватает владельцам уединенных вилл в Тоскане.

Дорога сужалась, и неотвратимо близилась перспектива сбить какого-нибудь пешехода. Это даже Беверли заставило поспешно убрать ногу с акселератора.

– Осторожно, – сказал я, – люди же ходят.

– Ха! – фыркнула Беверли. – Пусть уж либо ходят, либо пьянствуют.

Мы свернули на маленькую кольцевую развязку у Лонг-Акр, снова тормознули, дабы не врезаться в очередную толпу выпивох возле Кемблз-Хед на углу. Потом выехали на Боу-стрит и прибавили газу. Возле здания Оперы не было ни полицейских машин, ни пожарных, ни еще какого-либо аварийного спецтранспорта, из чего я заключил, что мы добрались вовремя. Беверли заехала на неработающую парковку напротив Оперы.

– Не выключай мотор, – попросил я, выходя из машины. Не то чтобы готовился драпать, просто только так мог заставить Беверли остаться в машине – и, соответственно, в безопасности.

– Если полицейские будут тебя выгонять, назови им мое имя и скажи, что я внутри, на задании.

– Так они мне и поверят, – хмыкнула Беверли, однако осталась сидеть, чего я и добивался. Перебежав дорогу, я подошел к главному входу и, толкнув одну из массивных дверей из стекла и красного дерева, вошел внутрь. После яркого солнечного света вестибюль показался мне темным и прохладным. Повсюду стояли стеклянные витрины с манекенами в костюмах из разных спектаклей. Я открыл внутренние двери, ведущие в фойе, и тут мне навстречу хлынула толпа людей. Я поспешно огляделся, ища причину такого внезапного исхода. Зрители шли быстро и целеустремленно, однако были совершенно спокойны. Потом до меня дошло: начался антракт, и курильщики торопились наружу, принять порцию никотина.

И точно: из дверей с надписью «партер» потекли толпы народу, направляясь в уборные и бар – именно в таком порядке. Оставаясь на месте, я внимательно оглядывал шедших мимо, полагая, что уж Сивелла-то с его габаритами точно не пропущу. Однако любители оперы разочаровали меня своими туалетами, дорогими и стильными, но по-деловому унылыми. Лишь несколько вечерних платьев слегка оживляли общую картину, но я-то ожидал «полного парада». Поток зрителей между тем стал редеть, я влился в него, и он понес меня влево, мимо раздевалки и лестницы, к центральному буфету. Это был, судя по табличке, «Ресторан Балкон» – сооружение вроде викторианской оранжереи с кованым каркасом, отделанной внутри тоннами сосновой древесины. Предназначенный для обслуживания толпы в антракте, когда тысяча слегка поддатых театралов устремляется полирнуть только что впитанное искусство порцией джина с тоником, «Балкон» представлял собой просторный зал со скромной мягкой мебелью и медными перилами. Его сводчатый стеклянный потолок с белой сеткой из металла и дерева наводил на мысль о том, что «Икеа» подрядилась реставрировать вокзал Сент-Панкрас. Если бы Паровозик Томас жил в Швеции, его гостиная выглядела бы примерно так же.

Но тогда бы он вряд ли оставался таким веселым.

В шести метрах над рестораном находился собственно балкон. Он тянулся по всему периметру стен и был достаточно широким: там помещались стулья и столики с белыми льняными скатертями и серебряной посудой. Народу за столиками было меньше – большинство двинулось напрямик к бару, стремясь до начала второго отделения влить в себя как можно больше джина. Я направился к ближайшему лестничному пролету, рассчитывая, что сверху обзор лучше. Но на середине лестницы вдруг почувствовал, что общий настрой толпы в баре меняется. Скорее даже услышал, тихо и неясно, словно отдаленный собачий лай поздней ночью.

– Пусть эта сука идет на хер! – визгливо крикнула какая-то женщина внизу.

На меня накатило такое же напряжение, как в тот день на Нил-стрит, когда доктор Фрамлин ни с того ни с сего бросился на курьера. Кто-то уронил поднос, металл со звоном ударился о дорогой паркет. Несколько бокалов разлетелось вдребезги, откуда-то позади меня донеслось ироничное «дзынь».

– Кретин! – произнес где-то внизу мужской голос. – Долбаный идиот!

Я заметил подтянутого мужчину лет около пятидесяти. Темные волосы с проседью, старомодный костюм и выдающиеся, узнаваемые брови. Заместитель комиссара Фолсом – только его для полного счастья мне и не хватало. Я отпрянул от парапета, и в тот же миг увидел на противоположном балконе Лесли. Она облокотилась на парапет и смотрела прямо на меня. Выглядела совсем как обычно, в своей кожаной куртке, которую носила на службу, и широких брюках. Поймав мой взгляд, она радостно помахала мне и кивком указала вниз. Там, в баре, Сивелл как раз покупал выпивку.

Объявили начало второго отделения, через три минуты.

Внизу, в баре, какой-то тип в твидовом пиджаке с кожаными вставками ударил одного из своих собеседников. Кто-то закричал. Лесли, перегнувшись через парапет, смотрела вниз. Я бросился бежать по балкону, расталкивая с дороги людей. Глянул на Лесли – она, изумленно раскрыв рот, глядела, как я заворачиваю за угол и мчусь по короткой части балкона, нависшей над залом по его ширине. Ни она, ни Генри Пайк, который, возможно, сейчас рулил ее сознанием, не ожидали, что я ломанусь сквозь толпу богатеев, бесцеремонно их распихивая. Как раз на это я и рассчитывал. Когда прорываешься сквозь тесные ряды возмущенных поклонников оперы, очень нелегко одновременно искать во внутреннем кармане шприц с транквилизатором. Но я каким-то образом его нащупал, и вовремя: последний поворот, и Лесли оказалась прямо передо мной.

Она спокойно и весело глядела на меня, склонив голову набок, а я думал: правильно, веди себя естественно, все равно скоро крепко уснешь. Зрители теперь сами убирались с моего пути, и последние пять метров я пролетел совершенно свободно. Точнее, пролетел бы, не поднимись инспектор Сивелл по лестнице и не ударь меня со всего размаху по лицу. Ощущение было такое, будто я с разбегу налетел на низко посаженную потолочную балку. Хлопнулся на спину, и несколько секунд белесый свод потолка плыл и колебался у меня перед глазами.

Вот черт! Может, однако, шустро двигаться, если захочет.

Генри Пайк, вселившись в кого-то, явно мог воздействовать и на других, даже на таких упертых баранов, как Сивелл. Это было очень плохо.

– Да мне плевать! – рявкнула какая-то тетка справа от меня. – Сраные мужики поют о сраных мужиках, только и всего.

Голос в динамиках объявил, что до конца антракта осталось меньше минуты и зрители приглашаются в зал на свои места. Парень в форме официанта с легким румынским акцентом попросил меня оставаться на месте до прибытия полиции, которую он вызвал.

– Я из полиции, придурок, – огрызнулся я, но получилось не вполне членораздельно, ибо челюсть еще толком не встала на место. Я достал удостоверение и помахал им перед носом официанта. И тот, надо отдать ему должное, даже помог мне подняться. Бар опустел, только уборщики собирали разбитое стекло и мыли пол. Кто-то, наступив на шприц, раздавил его в лепешку. Я ощупал лицо. Зубы были на месте, стало быть, Сивелл врезал мне просто для галочки. Я спросил уборщиков, куда подевался высокий полный мужчина, и они ответили, что он отправился вниз вместе со светловолосой женщиной.

– В зрительный зал? – переспросил я, но они сказали, что не знают.

Я сбежал вниз по лестнице и остановился у длинной мраморной стойки раздевалки. Если Сивелл чем и хорош, так тем, что его трудно не заметить в толпе и, увидев один раз, невозможно забыть. Капельдинер сообщил мне, что он направился в партер. Я вышел обратно в фойе, и там мне попыталась преградить путь приветливая юная леди. Я сказал ей, что хочу побеседовать с администратором. Как только она отправилась на его поиски, я проскользнул в зрительный зал.

Сначала меня оглушила музыка, накрыла гигантской мрачной волной. А потом придавило масштабом зала: гигантский, подковообразный, он ярусами алого и золотого бархата уходил высоко вверх. Впереди море людских голов простиралось до самой оркестровой ямы и сцены за ней. Декорации на сцене изображали корму плывущего корабля и были такого размера, что фальшборт возвышался над исполнителями. Все было оформлено в холодных тонах: голубом, сером, грязно-белом, – ибо корабль держал путь через суровый океан. Музыка была столь же мрачная, но вполне прокатила бы при наличии ритм-секции или, на худой конец, девушки в мини-юбке на подтанцовке. Мужчины во флотских мундирах и треуголках пели, обращаясь друг к другу, а светловолосый молодой человек в белой рубашке взирал на них огромными печальными глазами. Я почему-то сразу заподозрил, что его и, соответственно, публику, хеппи-энд отнюдь не ждет. Прислушавшись, определил, что тенор поет партию капитана, а бас, исполняющий роль главного злодея, фальшивит. Сначала я решил, что так надо по сюжету, но недовольный шепот зрителей означал обратное. Бас попытался было исправиться, но вдруг забыл текст либретто. Тенор принялся импровизировать, но внезапно сфальшивил сам и с выражением полнейшего отчаяния на лице обернулся к кулисам. Недовольный ропот в зале нарастал, заглушая музыку. Оркестр умолк – музыканты только теперь поняли, что что-то не так.

Я направился вниз по проходу, к оркестровой яме, хотя представления не имел, как стану забираться на сцену. Несколько зрителей поднялись с мест и, вывернув шеи, пытались разглядеть, что происходит. Я добрался до оркестровой ямы и глянул вниз – музыканты застыли на своих местах. Скрипач-солист стоял совсем рядом, я мог коснуться его, если бы протянул руку. Его трясло, и глаза как будто остекленели. Дирижер постучал палочкой по пюпитру, и музыканты заиграли снова. Мелодию я узнал сразу, с первой же ноты: это была первая песня Панча из оригинальной постановки Пиччини. Старая французская песня «Мальбрук в поход собрался», в английском переложении – «Какой отличный малый».

Тенор-капитан запел первым:

Наш Панч был отличный малый,

Носил костюм желто-алый.

Почти сразу вступили бас и баритон, и вот уже все на сцене принялись петь, так слаженно, словно у них перед глазами была распечатка текста.

С друзьями выпьет, бывало, —

Такой уж он молодец.

Актеры начали притопывать в такт. Зрители сидели неподвижно, как приклеенные. Я не мог понять, потрясены они, напуганы или просто до крайности возмущены творящимся на сцене фарсом. А потом первые ряды захлопали в ладоши и затопали в такт музыке. Я и сам вдруг ощутил необъяснимое стремление хлопать и притопывать, почувствовал вдруг запах свежего пива и пирогов со свининой, желание позабыть обо всем на свете и пуститься в пляс.

С девицами хват был, ей-богу,

И жил на широкую ногу.

Ряд за рядом начинал хлопать и топать, шумовая волна покатилась от партера все выше и выше. Акустика в зале была отличная – топот казался едва ли не громче, чем на стадионе в Хайбери [50], и толпа столь же стремительно подхватывала ритм. Мне пришлось сжать колени, чтобы не отбивать ступнями такт.

Жил-жил – и отдал душу Богу,

И тут нашей пьесе конец.

Лесли влезла на сцену, нагло и бесцеремонно поднялась по ступенькам к огромной корме судна и развернулась лицом к зрителям. Я заметил в ее левой руке трость с серебряным навершием, которую моментально узнал, – этот гад стащил ее у Найтингейла.

Луч прожектора вынырнул из темноты, облил фигуру Лесли резким белесым светом. Умолкли музыка и пение, постепенно утих топот.

– Леди и джентльмены! – провозгласила Лесли. – А также мальчики и девочки! Сегодня вы увидите самую трагическую из комедий и комическую из трагедий: историю мистера Панча. Я поведаю ее в честь великого артиста и импресарио, мистера Генри Пайка!

Она явно ждала аплодисментов и, не дождавшись, пробормотала что-то себе под нос. Коротко, резко взмахнула тростью. Зал позади меня буквально взорвался.

Лесли грациозно поклонилась.

– Как хорошо снова оказаться здесь, – проговорила она. – А публики-то побольше, чем в мои времена. Есть тут кто еще из конца восемнадцатого века?

С галерки долетело одинокое улюлюканье – в подтверждение того, что в любой толпе хоть один да найдется.

– Не скажу, что не верю вам, сэр, но все же вы гнусно лжете, – сказала Лесли. – Этот старый бездарь вот-вот явится.

Она привстала на цыпочки, вглядываясь в ряды партера, словно искала кого-то.

– Я знаю, что ты там, черномазая ирландская собака!

Потом Лесли покачала головой.

– А неплохо у вас тут, в двадцать первом веке, – вдруг сказала она. – Столько удобств: водопровод и канализация, самодвижущиеся экипажи. Определенно все условия для достойной жизни.

Попасть на сцену из партера не представлялось возможным. Оркестровая яма была метра два глубиной, а край сцены возвышался над ней так, что не допрыгнуть.

– Сегодня, дамы и господа, а также мальчики и девочки, я для вашего удовольствия представлю свою версию одной печальной сцены из истории мистера Панча, – провозгласила Лесли. – Конечно же, это его пленение и – увы! – последующая казнь.

– Нет! – завопил я. Пьесу я помнил и знал, что будет в конце.

Лесли поглядела прямо на меня и улыбнулась.

– Разумеется, «да», – возразила она, – таков сюжет.

Послышался треск ломающихся костей, и лицо Лесли «потекло», меняя свои черты. Нос стал огромным, крючковатым, голос истончился, превратившись в пронзительный, режущий визг.

– Вот как надо! – заверещала она.

Было слишком поздно. Но я все равно бросился в оркестровую яму. Королевский оперный театр – не затрапезные подмостки, чтобы довольствоваться квартетом и драм-машиной. Нет, здесь вы увидите полноценный оркестр, не менее семидесяти музыкантов. И оркестровую яму соответствующих размеров. Я приземлился аккурат посреди духовой секции, которая отнюдь не поддалась чарам Генри Пайка настолько, чтобы безропотно стерпеть мою бесцеремонность.

Я прорвался к сцене, растолкав с дороги скрипачей – но совершенно напрасно. Даже подпрыгнув, я не сумел бы ухватиться руками за бортик. Один из скрипачей спросил, какого хрена я вытворяю, и, при поддержке контрабасиста, пообещал разбить мне голову. Оба смотрели на меня одинаково – шальными глазами поддатых пятничных гуляк. Такой взгляд означал влияние Генри Пайка, это я уже уяснил. Схватив пюпитр, я приготовился защищаться, и в этот момент оркестр снова заиграл. Жаждущие крови музыканты тут же забыли обо мне, схватили инструменты, вернулись на свои места и принялись играть до странности спокойно и чинно, если учесть их нервную вспышку три минуты назад. Я слышал, как существо с телом Лесли верещит своим жутким пронзительным голосом:

Наш Панч разлучился с любимой

И грустную песню поет.

Что делает Лесли, я не видел, но, судя по тексту песни, она играла сцену, где Панч из окна своей темницы смотрит, как воздвигают эшафот. С обеих сторон оркестровой ямы были двери, и через какую-нибудь из них наверняка можно было попасть за кулисы. Я вновь принялся расталкивать музыкантов, пробираясь к ближайшей двери. Мой путь отмечали треньканье, звяканье, грохот и возмущенные выкрики. Выбранная мною дверь вела в узкий коридор, от которого вправо и влево ответвлялось еще несколько таких же. Сцена у меня осталась слева, стало быть, решил я, еще один левый поворот приведет меня за кулисы. И правильно решил, только закулисье в Королевской опере – это практически самолетный ангар, помещение втрое больше самой сцены и с высоченным потолком. Туда бы и аэростат легко поместился. Костюмеры, осветители и прочие вечно незримые для публики служащие театра столпились у самого выхода на сцену и застыли неподвижно под действием тех же странных чар, которыми Генри Пайк подчинил себе зрительный зал. Я немного удалился от источника этих чар, что давало мне шанс успокоиться и подумать. Лицо Лесли разрушено, и теперь, если я уколю ее транквилизатором, оно распадется на части. Врываться на сцену тоже нельзя – судя по всему, в своем сценарии Генри Пайк именно это и прописал. Я принялся аккуратно протискиваться между работниками театра, стараясь пробраться к сцене максимально близко, но так, чтобы оттуда меня не увидели.

Эшафот ставить не стали. Вместо него петля свешивалась прямо сверху, словно на рее. Либо Генри Пайк подготовился лучше, чем я ожидал, либо по сюжету сегодняшнего оперного спектакля кого-то должны были повесить. После того, очевидно, как все всё допоют.

Лесли, все еще изображая Панча, страдала и томилась за решетчатым окном тюрьмы. Судя по всему, она больше не придерживалась оригинального сюжета Пиччини, а вместо этого потчевала зрителей жизнеописанием некоего Генри Пайка, талантливейшего актера, начиная с его скромного дебюта в небольшой деревушке в Уорвикшире и заканчивая головокружительной карьерой на подмостках Лондона.

– И вот, – возгласила Лесли, – из неопытного юнца я стал маститым актером, и талант, дарованный мне Богом, долгие годы приумножался на этой сцене, перед лицом бескомпромиссной и взыскательной лондонской публики, любовь которой я завоевал.

Из служащих, столпившихся у кулис, никто не издал ни единого смешка, что говорило о чрезвычайно мощном внушении. Найтингейл даже не начал проходить со мной «Начальный курс по внушению», поэтому сейчас я не мог определить, сколько магической энергии требуется, чтобы держать в трансе две тысячи человек. Но точно знал, что немало, и понял, что лучше уж пусть у Лесли распадется лицо, чем скукожится мозг. Огляделся вокруг – где-то же у них должна быть аптечка для оказания первой помощи. Доктор Валид сказал, что мне понадобятся физраствор и бинт, чтобы перевязать голову Лесли, если придется самому бороться за ее жизнь до приезда «Скорой». Аптечку я обнаружил на полке, прямо над рядом огнетушителей. Она находилась в красном кейсе из толстого пуленепробиваемого пластика – этот кейс при случае и сам мог послужить довольно грозным оружием. Я приготовил последний оставшийся шприц и, взяв в левую руку кейс-аптечку, двинулся к кулисе. Когда мне снова стало видно сцену, Лесли – ну не мог я даже мысленно называть ее Панчем или Генри Пайком – как раз во всех подробностях перечисляла злоключения Генри. В большинстве был виноват Чарльз Маклин, который, как утверждал Генри, назло ставил ему палки в колеса. А когда Генри вызвал Маклина на дуэль, тот жестоко расправился с ним у стен вот этого самого театра.

– Его следовало за это вздернуть, – заявила Лесли, – как и за беднягу Томаса Халлума, которого он прикончил в Королевском театре. Но нет, ему, как любому ирландцу, чертовски повезло, да и язык у него подвешен как надо.

И тут я понял, чего дожидается Генри Пайк. Чарльз Маклин никогда, до самой своей смерти, не пропускал ни одной постановки в Королевской опере. Ходили слухи, что потом его призрак много раз видели в партере, на прежнем излюбленном месте. И вот теперь Генри Пайк пытался заставить его явиться. Но я очень сомневался, что Маклин это сделает. Лесли расхаживала по корме корабля, вглядываясь в партер.

– Покажись, Маклин! – завопила она. Теперь в ее голосе четко слышалась неуверенность. Корма была приподнята над самой сценой, и слишком высоко, чтобы я мог туда забраться сбоку. Оставались только ступеньки спереди – но тогда Лесли точно меня заметит. По всему выходило, что придется делать большую глупость.

Я храбро шагнул на сцену и сразу же совершил главную ошибку – посмотрел в зал, на зрителей. Даже в слепящем свете прожекторов было видно, какая чудовищная масса народу смотрит на меня из темной бездны зала. Я споткнулся и зацепился ногой за бутафорскую пушку.

– В чем дело? – взвизгнула Лесли.

– Я Джек Кетч [51], – проговорил я. Должно быть, чересчур тихо.

– О боже, избавь меня от глупцов и профанов, – пробурчала Лесли себе под нос. И добавила уже громче, обращаясь ко мне: – В чем дело?

– Я Джек Кетч, – повторил я, и на этот раз услышали все. Я кожей ощутил легкую рябь вестигия, но шла она не от зрителей. Это отозвались сами стены гигантского зала. Театр помнил Джека Кетча, палача, служившего Карлу II. Этот человек прославился беззаветной любовью к своей грязной работе и тем, что опубликовал однажды памфлет на свою жертву, лорда Рассела [52]. В этом памфлете Джек обвинял лорда в нежелании лежать смирно, пока он орудовал тупым топором. Еще целый век после этого имя Джека Кетча было синонимом слов «виселица», «безумный мясник» и даже «сам Дьявол». Если бы последнего можно было вызвать с помощью имени, то это было бы имя Джека Кетча. Это объясняло его роль в пьесе о Панче и Джуди и давало мне единственную возможность подобраться к Лесли и уколоть ее.

– Благодарю вас, мистер Кетч, но мне и здесь неплохо, – отозвалась Лесли.

Я не стал заучивать наизусть текст, однако сюжет помнил и мог импровизировать.

– Но вам придется пойти со мной, – сказал я. – Идемте же, вас ждет виселица.

– О нет, вы не можете быть так жестоки, – взмолилась Лесли.

Я знал наверняка, что в оригинальной сцене они препираются гораздо дольше, но слов не помнил. Пришлось сокращать.

– Тогда я буду вынужден увести вас силой, – сообщил я и стал подниматься по ступенькам на палубу. Было очень больно смотреть на изуродованное лицо Лесли, но я должен был действовать наверняка. Физиономия Панча, в которую оно превратилось, недовольно морщилась – не иначе из-за того, что я сократил текст. Но в целом Лесли действовала по сюжету, чего я и хотел. Близилась сцена, в которой Джек Кетч хватает Панча и тащит его к петле, и в этот самый момент коварный женоубийца заставляет Кетча самого сунуть голову в петлю и повеситься. Ну уж нет, этим примером для подражания я, пожалуй, пренебрегу.

Я достал шприц.

Лесли при моем приближении притворно сжалась от страха.

– Пощады, прошу пощады! – запищала она. – Обещаю, больше никогда не сделаю ничего подобного!

– Нисколько не сомневаюсь, – ответил я, но уколоть не успел – Лесли резко крутанулась и ткнула меня в лицо тростью Найтингейла. Мышцы плеч и спины мгновенно онемели, я еле удержал равновесие.

– Вам известно, что это такое? – поинтересовалась Лесли, помахивая тростью.

Я пытался сказать «палка», но мышцы лица окаменели так же, как все остальное.

– Подобно Просперо [53], владевшему книгой и посохом, ваш мастер обладает и тем и другим. Но мне нужен только посох. Принадлежность к миру духов дарует нам неуловимое обаяние, но если чего и не хватает существу без тела, так это капельки жизненной силы, потребной для исполнения своих желаний.

Так, значит, Генри Пайк собственной магией все же не обладает. И если бы я не торчал здесь, обездвиженный его волей, то порадовался бы этому открытию куда сильнее.

– Это и есть источник силы вашего мастера, – заявила Лесли. – И она мне очень пригодится, я смогу делать все, что мне вздумается.

Она широко улыбнулась, демонстрируя изувеченные зубы.

– Ну же, ваша реплика: «Нет смысла медлить, мистер Панч».

– Нет смысла медлить, мистер Панч, – произнес я. – Просуньте вашу голову в петлю.

Странное дело: теперь я физически ощущал воздействие как образ, форму, возникшую у меня в голове. Только эта форма была порождением чужого разума.

– Это сюда? – спросила Лесли, подмигивая зрителям. – И для чего же?

– О да, именно сюда, – отвечал я. Снова то же ощущение, и на этот раз мне удалось его распознать: идея образа пришла извне, но сам он возник в моем собственном сознании. Это было сродни гипнозу: не прямой приказ, а скорее внушение.

– Зачем? И как? Я не умею! – воскликнула Лесли и заломила руки, изображая глубокое отчаяние.

– Это очень просто, – проговорил я, ухватив руками веревку. Она была шершавая и жесткая.

– Нужно только продеть голову вот сюда, в петлю.

Лесли шагнула ближе и наклонилась, игнорируя веревку напрочь.

– Вот так?

– Нет-нет, вот сюда, – сказал я, указывая пальцем на петлю. Если это внушение, думал я, то ему нужно противостоять.

Лесли снова демонстративно «не попала» головой в петлю.

– Ну, так как же это сделать? – вопросила она.

Я изо всех сил старался выбросить из головы навязчивый образ, но вместо этого вдруг раздраженно произнес: «Да не так, идиот!» Грубую силу использовать не годилось, нужно было срочно придумать что-то другое. Ибо уже через пару реплик Джек Кетч – а стало быть, и я вместе с ним – должен был сунуть дурную башку в петлю и задохнуться.

– Кто идиот? Я идиот?! А ну, давайте-ка сами попробуйте! – провизжала Лесли и выдержала паузу, чтобы зрители могли злорадно и нетерпеливо похихикать.

– Просто покажите, как это делается, а уж я все исполню в лучшем виде!

Я ощутил, как тело само дернулось к петле, готовое нырнуть в нее головой. И в этот момент подумалось: если внушение нельзя побороть, может, можно исказить его, разрушить? И я попытался поставить «шумовые помехи» – так одну звуковую волну гасят при помощи другой, пуская ее в противофазе. Заумная штука и к тому же парадоксальная, однако она работает. Я понадеялся, что мой кривой импровизированный вариант тоже сработает: образ только начал формироваться в голове, а губы уже произносили:

– Хорошо, сейчас покажу.

И моя форма сцепилась с чужой волей, словно шестерни в неисправном механизме. Я будто чувствовал, как частицы формы кружатся в моем мозгу, болезненно бьются изнутри в черепную коробку. А может, мне просто так казалось. Было уже не важно: мышцы ожили, я резко отдернул голову от петли и торжествующе глянул на Лесли.

– А может быть, и нет.

Огромная рука, протянувшись сзади, ухватила меня поперек груди. Широкая ладонь опустилась мне на затылок, толкая голову вперед, к петле. Я почувствовал запах ткани из верблюжьей шерсти и аромат шанелевского лосьона после бритья. Очевидно, пока я радовался, какой я умный, Сивелл неслышно подкрался сзади.

– Или все-таки «да», – ухмыльнулась Лесли.

Я дернулся. Есть, конечно, физически слабые здоровяки, но Сивелл был отнюдь не из таких. Поэтому я воткнул иглу в оголившуюся часть его руки и впрыснул всю дозу. Но доза эта, к сожалению, была рассчитана на Лесли, которая меньше Сивелла вполовину. Хватка на моей шее не ослабевала, и тут Лесли крикнула:

– Тяни!

И я задергался в воздухе, подвешенный за шею.

Спасло меня только то, что висел я не в настоящей петле, а в театральной, бутафорской. И она, по правилам техники безопасности, была устроена так, чтобы не удавить обаятельного хорватского баритона, на чьей шее по сюжету затягивалась. Скользящий узел был фальшивым, а внутри веревки находилась жесткая проволочная основа, позволяющая петле сохранять форму. Не сомневаюсь, было предусмотрено и ушко, чтобы присоединить удавку к хитро замаскированным ремням, на которых должен был повиснуть обаятельный баритон после завершения своей прощальной арии. Но у меня, к сожалению, никаких ремней не было, и я чуть не задохнулся, выбираясь из проклятой удавки, и разодрал подбородок до крови. Чтобы не свалиться, я просунул в петлю локоть и крепко ухватился за веревку, но спину все равно свело мучительной болью.

Мельком глянув вниз, я понял, что болтаюсь как минимум в пяти метрах над сценой. Теперь веревку ни за что нельзя было отпускать.

Внизу, подо мной, Лесли повернулась лицом к зрителям.

– Вот она, наша полиция! – провозгласила она. За ее спиной Сивелл тяжело опустился на ступеньки, ссутулился, подавшись вперед, словно после забега на короткую дистанцию. Гидрохлорид эторпина наконец начинал действовать.

– Поглядите-ка, – вещала Лесли, – один доблестный представитель закона дождался своего конца, а другой уснул как убитый – несомненно, одурманенный алкоголем. Мы, добропорядочные англичане, доверяем грязным свиньям, которые, в сущности, едва ли отличаются от злодеев, которых должны ловить. Так до каких же пор, леди и джентльмены, мальчики и девочки, вы готовы это терпеть? Почему честные, порядочные граждане платят налоги, а иностранцы не платят да еще требуют привилегий – наших, британских, тяжко выстраданных?

Держаться становилось все трудней, но я старался не думать, что будет, если я разожму пальцы. По обеим сторонам от сцены тяжелыми шторами висел занавес. Интересно, подумал я, смогу ли ухватиться, если раскачаюсь как следует? Перехватив петлю двумя руками, я перенес вес и начал сгибать-разгибать ноги, чтобы набрать инерцию.

– Так кого же притесняют сильнее? – вопрошала Лесли. – Тех, кто требует лишь соблюдения собственных прав, – или тех, кто жаждет всего сразу: социального обеспечения, жилищных льгот, пособий по инвалидности, а сам ни за что не платит?

Что я хорошо усвоил из курса истории, так это реформу Закона о бедных. И понимал сейчас, что Генри Пайк либо пользуется памятью Лесли, либо последние двести лет регулярно читал «Дейли Мейл».

– И что, разве они благодарны? – продолжала Лесли, и публика зашумела в ответ. – Разумеется, нет! Ибо привыкли думать, что все это принадлежит им по праву.

Было очень трудно качаться, не залетая за край сцены. Пытаясь скорректировать траекторию, я начал выписывать восьмерки. Несколько метров по-прежнему отделяло меня от опоры декораций, и я раскачивался изо всех сил, болтая ногами в воздухе.

И тут зал взревел. Я ощутил, как волна гнева, злобы и ярости выплескивается оттуда, словно дождевая вода из ливневого стока. Это отвлекло меня, и в самый ответственный момент я влетел лицом в занавес. Прыгнул, отчаянно попытался ухватить руками и коленями побольше ткани, чтобы не съехать с размаху вниз, на сцену.

А потом погас свет. Лампы не мигали, не искрили – просто одновременно погасли без всяких театральных эффектов. Я был уверен: где-то в недрах сложной осветительной системы Королевской оперы несколько микрочипов сейчас осыпались мелким песком. Когда висишь на одних руках и еле держишься, лезть лучше всего вниз. И я, с трудом преодолевая боль в предплечьях, начал осторожно спускаться по занавесу.

Судя по тишине в темном зале, зрители не впали в панику. В сложившейся ситуации это пугало гораздо больше, чем если бы они перепугались.

Одинокий белесый луч словно прожектором осветил Лесли.

– Леди и джентльмены! – воззвала она. – А также мальчики и девочки! Думаю, пора нам выйти на воздух и немножко поиграть.

Один из маминых дядьев как-то купил билеты на матч «Арсенала» со «Шпорами» в Хайбери и взял с собой меня, потому что его сын не смог пойти. Мы сидели в самом низу, среди обладателей абонементов. Они были самыми яростными футбольными фанатами из тех, кто пришел посмотреть игру, а не подраться. Находиться в такой толпе – все равно что попасть в волну прилива. Как ни пытайся двигаться в противоположном направлении, волна все равно будет нести тебя вперед. Игра получилась неинтересная и шла к тому, чтобы окончиться нулевой ничьей. Этот момент неотвратимо приближался, как вдруг в добавочное время «Арсенал» совершил решающий бросок. Когда они вышли на линию штрафного, весь стадион затаил дыхание, все шестьдесят тысяч человек. И когда нападающий «Арсенала» четко послал мяч в ворота, я, сам того не ожидая, заорал от восторга вместе с остальными. Совершенно непроизвольно.

Вот примерно то же самое я испытывал теперь, когда Генри Пайк повел публику прочь из здания Королевской оперы. Должно быть, я все же соскользнул с занавеса и пролетел последние два метра вниз, ибо вдруг обнаружил, что лежу на сцене с резкой пульсирующей болью в ноге и острым желанием разбить кому-нибудь лицо. Кое-как поднявшись на ноги, я увидел прямо перед собой изуродованное лицо Лесли.

Я отшатнулся. Вблизи оно выглядело еще более жутко. Я старался не смотреть на эту гротескную маску. А по обе стороны от Лесли стояли актеры, занятые в пьесе, – все мужчины, все довольно взвинченные и, за исключением молодого баритона, какие-то уж слишком крепко сложенные для служителей высокого искусства.

– Вы в порядке? – пропищала Лесли. – А то мы за вас беспокоились.

– Вы же хотели меня повесить, – напомнил я.

– Питер, – вздохнул Генри Пайк, – я никогда не желал вам смерти. Последние несколько месяцев я привык видеть в вас не заклятого врага, а скорее персонажа для комической паузы. Эдакого смешного чудака, который в нужный момент появляется со своей собакой и откалывает забавные номера, давая истинным мастерам сцены возможность сменить костюм.

– Но Чарльз Маклин, насколько я понял, так и не появился.

Длинный нос презрительно сморщился.

– Ничего, – бросила Лесли, – этот колченогий ублюдок не может прятаться вечно, когда-нибудь он да вылезет.

– А пока его нет, мы… – хороший, кстати, вопрос. – Что же мы будем делать?

– Играть наши роли, – ответила Лесли. – Мы – мистер Панч, неукротимый дух бунта и мятежа. По природе своей мы создаем вокруг неприятности, а ваша природа велит вам препятствовать этому.

– Но вы убиваете людей, – заметил я.

– Увы! – вздохнула Лесли. – Искусство всегда требует жертв. И поверьте тому, кто знает об этом не понаслышке: смерть не столь трагична, сколь скучна.

И тут меня как громом поразило – я осознал, что говорю не с конкретной личностью. Эти его словечки, как будто надерганные из разных эпох, эти странно изменчивые идеи и действия – все свидетельствовало об одном: это не Генри Пайк и даже не Панч. Это просто образ, персонаж, собранный, словно лоскутное одеяло, из многочисленных клочков, блеклых и истрепанных. Возможно, так всегда бывает с призраками: узор чьей-то памяти отпечатывается на материи города и сохраняется там, словно файл на жестком диске. И постепенно стирается, по мере того как на эту матрицу наслаиваются жизни новых поколений лондонцев.

– Вы меня не слушаете, – возмутилась Лесли. – Я тут выкроил минутку из своего плотного расписания, чтобы насладиться триумфом, а вы ушли куда-то в себя!

– Скажите, Генри, – спросил я, – как звали ваших родителей?

– Мистер и миссис Пайк, разумеется, как же еще?

– А их родителей?

Лесли рассмеялась.

– Не морочьте мне голову, – сказала она. – Их звали Отец и Мать.

Моя догадка подтвердилась. Генри Пайка – по крайней мере, той его части, что вселилась в мозг Лесли, – строго говоря, вовсе не существовало.

– А теперь расскажите мне, – попросил я, – все то хорошее, что только сможете вспомнить о вашей матери.

Лесли склонила голову набок.

– Так, теперь вы пытаетесь сделать из меня дурака, – сказала она. Повела рукой в сторону актеров – те стояли и безучастно внимали нашей беседе. – Вам известно, как назвали эту постановку в «Таймс»?

– Мрачной и бессмысленной, – ответил я, поднимаясь на ноги. Если Лесли собиралась держать очередную речь, то для меня это была возможность встать.

– Почти, – кивнула Лесли. – Если точнее, театральные обозреватели «Таймс» считают, что «этот спектакль вобрал в себя всю тяжеловесность рождественского эпизода «Улицы Коронации» [54].

– Вот жесть, – прокомментировал я.

Транквилизатора у меня больше не было, но кейс-аптечка все еще лежал там, за кулисами. Один сильный удар этой штукой по затылку наверняка вырубит Лесли. Но дальше-то что?

Не сводя с меня глаз, Лесли склонила голову на другую сторону.

– О, гляньте-ка, ребята! – взвизгнула она, – вот он, тот самый обозреватель из «Таймс»!

Я подумал, не сказать ли им, что я даже и не читаю «Таймс», но вряд ли они стали бы меня слушать. Поэтому молча рванул к ближайшему аварийному выходу – учитывая его название, это был самый короткий путь наружу. К тому же по правилам техники безопасности его двери никогда не запирались. Светящиеся таблички над ними питались не от общей сети и, следовательно, были теперь единственными источниками света.

Опережая актеров метра на три, я стремительно пересек ангароподобное помещение за сценой и не замедлил движения, даже влетая в первую из дверей. Это стоило мне синяка на ребрах, но еще метр я выиграл. Глаза уже начинали привыкать к темноте, однако даже светящаяся надпись над следующей дверью не спасла меня от столкновения с тележкой, брошенной кем-то посреди дороги. Я рухнул на пол, схватившись за ушибленную лодыжку. На задворках сознания мелькнула мысль, что это сейчас было вопиющее нарушение техники безопасности.

Кто-то выскочил в коридор, рванулся в мою сторону. Один из преследователей оказался проворнее остальных, но в темноте нельзя было понять, кто именно. Я толкнул тележку назад, актер налетел на нее и свалился на пол рядом со мной. Он был высокий, крепкий, от него пахло потом и театральным гримом. Попытался было встать, но я поднялся шустрее, наступив ему при этом на спину. Его коллеги тоже ворвались в коридор, я заорал погромче, чтобы наверняка привлечь их внимание, и бросился бежать. Вопли и ругань тех, кто споткнулся о лежащего сотоварища, несказанно радовали.

Еще дверь, и я попал из тьмы на свет – здешние лампы тоже питались от другой сети. Я снова заметался по лабиринту одинаковых узких коридоров. Влетел в каморку, полную одних только париков, потом свернул в коридор, где на полу кучами лежали пуанты. На одном из них я поскользнулся и с размаху въехал в стену из шлакобетона. Позади слышались вопли актеров, жаждущих моей крови, и тот факт, что угрозы выкрикивались красивыми оперными голосами, жизни не упрощал.

Распахнув еще одну аварийную дверь, я наконец оказался у туалетов на первом этаже, рядом с гардеробом. Где-то в главном фойе били стекло, поэтому я направился к боковому выходу рядом с кассой. Крутящаяся входная дверь с поручнями для инвалидов двигалась слишком медленно, и я бросился к аварийной. Но то, что я увидел сквозь нее, заставило меня застыть на месте.

На Боу-стрит царил хаос. Богато одетая толпа громила отель напротив театра, от горящего автомобиля поднимались клубы грязно-серого дыма. Автомобиль я узнал сразу – это был канареечно-желтый «Мини Купер».

Глава 12

Последнее прибежище

Погромы мало кто любит, разве что мародеры и журналисты. Будучи современной динамичной организацией, столичная полиция разработала планы действий для всех видов нарушения общественного порядка, от потасовки фермеров с полными грузовиками навоза до пятничного наплыва хулиганов с окраин или субботней акции исламистов. Если чего в этом списке и не хватало, так это плана по усмирению двухтысячной толпы разъяренных поклонников оперы, которая, выплеснувшись из главного входа Оперы, двинулась через Ковент-Гарден.

Я был уверен, что у Беверли, пробивной лондонской девчонки, хватило ума слинять до того, как разъяренная толпа подожгла машину. Но знал также, что, если не удостоверюсь, ее мама никогда мне этого не простит. И бросился на улицу, вопя во все горло, чтобы меня тоже приняли за погромщика.

Открыв дверь, я чуть не оглох от стоявшего вокруг гвалта. Он напоминал шум рассерженной толпы в пабе, только был в десятки раз громче. В нем слышалось то ли пение, то ли вой, какой-то звериный хохот и уханье. Это не было похоже на обычный погром, когда большинство участников просто наблюдают за происходящим, время от времени ободряюще улюлюкая. Стоит им увидеть витрину с разбитым стеклом, и они, конечно, с большим удовольствием очистят ее от содержимого. Но большинство все-таки первыми не пойдут и бить стекло не станут – не захотят пачкать руки. Однако эта толпа как будто состояла из одних зачинщиков: все, от паренька в подозрительно дорогом прикиде до почтенной мадам в вечернем платье, захлебывались от ярости и желания что-нибудь сокрушить. Я подобрался как можно ближе к сгоревшему «Мини Kуперу» и с облегчением обнаружил, что на сиденьях никого нет. Беверли, конечно, смылась, да и мне самое время было последовать ее примеру, но тут я увидел вертолет, зависший прямо над зданием Оперы.

Это означало, что Главное управление столичной полиции взяло ситуацию под свой прямой контроль. А стало быть, десятки членов Ассоциации руководителей полицейских служб прервали семейные ужины, вечерние просмотры фильмов, свидания с любовницами, потому что подчиненные в панике звонили им, чтобы удостовериться, что их-то отдел уж точно ни при чем. Я мог поспорить, что в Главном управлении заранее знали, что ситуация выходит из-под контроля. И понимал, что, когда беспорядки утихнут, между службами начнется глобальная игра в горячую картошку. И никому не захочется остаться с картошкой, то бишь с этим пакостным делом, на руках.

По иронии судьбы я слишком погрузился в эти мысли, и заместитель комиссара Фолсом умудрился подобраться ко мне совершенно незаметно. Я обернулся, услышав свое имя, и увидел, как он приближается. Его строгий пиджак – в тонкую полоску, как я теперь заметил, – лишился рукава и всех пуговиц. Бывают люди, у которых от ярости возникает тик. Сами они думают, что абсолютно спокойны, но что-то их непременно выдает. Фолсом был из таких, у него отвратительно дергался левый глаз.

– Знаете, что я ненавижу больше всего на свете? – заорал он. Я понимал, что, если бы не шум погрома, он скорее выбрал бы зловеще спокойный тон.

– Чего же, сэр? – спросил я, спиной чувствуя жар от горящего «Мини Купера». Фолсом загнал меня в ловушку, деваться было некуда.

– Наших констеблей, – ответил он. – А знаете почему?

– Почему, сэр? – поинтересовался я, стараясь незаметно сместиться влево, чтобы иметь путь к отступлению.

– Потому что вы вечно ноете, – рявкнул Фолсом. – Я пришел в полицию в 1982-м, в старые добрые времена, до Закона о доказательствах [55], до Макферсона и системы контроля качества. И знаете что? Мы были дерьмом. И радовались, если удавалось поймать не то что преступника, а хоть кого-то причастного к делу. Нас избивали повсюду, от Брикстона до Тоттенхэма, и что же, сломили нас? Хрена с два! И расходов от нас было меньше. Мы могли запросто отпустить какого-нибудь идиота за пару пива и пакет чипсов.

Он умолк, на миг словно зависнув. Но потом его взгляд снова сфокусировался на мне, левый глаз задергался.

– А вот вы, – начал он тоном, который мне очень не понравился, – как думаете, сколько бы вы протянули в полиции в те времена? Для начала ваш шкафчик в раздевалке набили бы до отказа дерьмом. А потом, возможно, несколько ваших сменщиков отозвали бы вас в сторонку и объяснили бы вежливо, но доходчиво, как они вас не любят!

Я подумал – а может, сбить его с ног? Вдруг заткнется?

– А начальник вашей смены и вмешиваться бы не стал, – продолжал Фолсом, – просто написал бы в отчете «конфликт на расовой почве». А то и вообще бы без отчета обошелся.

Я сделал выпад вперед, чтобы обмануть его, а сам кинулся вправо, прочь от горящей машины и разгромленных витрин. Не сработало. Фолсом не отшатнулся назад, и когда я рванул мимо него, ударил с размаху по затылку. Ощущение было такое, будто меня огрели половицей. Я свалился прямо на задницу и пялился теперь снизу вверх на рассвирепевшего полицейского чиновника, который вознамерился как минимум хорошенько меня отпинать. Тяжелый ботинок сорок четвертого размера таки шарахнул меня по бедру – потом в этом месте целый месяц не сходил густо-лиловый синяк. Но тут кто-то сзади ударил Фолсома по голове, отчего тот свалился на асфальт.

Это оказался инспектор Неблетт – как всегда, в неудобном форменном кителе. И со старой доброй деревянной дубинкой, какие полиция раньше использовала при разгоне уличных беспорядков. Эти дубинки сняли с производства еще в восьмидесятые, ибо такой штукой убить человека даже проще, чем обухом топора.

– Грант, – рявкнул инспектор, – что, черт возьми, тут творится?

Я, пошатываясь, подошел к Фолсому, лежавшему ничком на тротуаре.

– Вопиющее нарушение общественного порядка, – ответил я, с трудом переворачивая чиновника на бок. Голова еще гудела от его мощного подзатыльника, так что я не особо осторожничал.

– Но с чего бы? – удивился Неблетт. – Ничего ведь не планировалось.

Погромы редко происходят спонтанно. Обычно толпу надо собрать, а затем распалить, но добросовестный инспектор всегда мониторит обстановку в подотчетном районе и может спрогнозировать такие вещи. Особенно если это район, который притягивает дебоширов словно магнитом, – например, Трафальгар-сквер. Я успел измыслить малоубедительную версию, что неизвестный преступник распылил в зрительном зале Королевской оперы психотропный газ. Однако это повлекло бы новые, совсем ненужные вопросы. Не говоря уже о том, что вызвало бы вмешательство военных. Я уже готовился рискнуть и сказать правду, когда Неблетт наконец разглядел, кому это он съездил дубинкой по голове.

– О боже мой! – выдохнул он, опускаясь на корточки и вглядываясь внимательнее.

– Это же заместитель комиссара Фолсом!

Наши взгляды встретились над слабо шевелящимся телом высокого начальника.

– Он вас не видел, сэр, – тихо сказал я. – Если вы сейчас вызовете «Скорую», он покинет место преступления до того, как придет в сознание. Начались уличные беспорядки, на него напали, а вы его спасли.

– А вы?

– А я надежный свидетель вашего своевременного вмешательства, – ответил я.

Неблетт скользнул по мне жестким взглядом.

– Я ошибся в вас, Грант, – покачал он головой. – У вас есть задатки настоящего полицейского.

– Благодарю, сэр, – сказал я и огляделся. Погромщики двинулись дальше, по Флорал-стрит, и направлялись, видимо, к площади Церкви актеров.

– А где же Территориальная группа? – спросил я.

Территориальная группа быстрого реагирования – это те самые парни, которые ездят в микроавтобусах «Мерседес Спринтер», нагруженных всякой всячиной, от защитных шлемов до тазеров. Каждый округ патрулирует парочка таких микроавтобусов, особенно в позднее время, плюс еще есть резервная группа, которая всегда находится в полной готовности на случай непредвиденных обстоятельств. Я решил, что у нас как раз непредвиденные.

– Они разместились на Лонг-Акр и Рассел-стрит, – ответил Неблетт. – Похоже, Главное управление хочет, чтобы они оцепили Ковент-Гарден.

Со стороны храмовой площади долетел звон бьющегося стекла, затем резкий хохот.

– А теперь что там делается? – спросил Неблетт.

– Думаю, громят рынок, – ответил я.

– Можете вызвать «Скорую»?

– Нет, сэр, у меня приказ арестовать зачинщика.

Когда взрывается коктейль Молотова, раздается очень характерный звук. Если устройство собрано правильно, вначале вы услышите дзынь, потом бум, потом пшшш. На этой стадии бензин уже загорелся, и, если ничего не предпринять, можно погибнуть. Я помню это по Хендону – там перед выпуском нужно целый день развлекаться, уворачиваясь от таких штук, летящих в вас. Вот почему мы с Неблеттом машинально пригнулись, услышав, как один такой снаряд приземлился метрах в пятнадцати от нас, на парковке.

– Вроде уходят, – заметил Неблетт.

К югу от нас толпа погромщиков собралась на перекрестке Кальверхэй и Боу-стрит. Позади них бушевало пламя, отражаясь в синих шлемах и серых щитах группы быстрого реагирования.

Я по-прежнему должен был найти Лесли, нейтрализовать ее и доставить к доктору Валиду в Королевский госпиталь. С транспортировкой проблем не предвиделось – половина лондонских машин «Скорой помощи» съехалась сейчас к Ковент-Гардену. Оставалось только разыскать ее. Я предположил, что она все еще жаждет поквитаться с Маклином, который держал когда-то рюмочную на Генриетта-стрит и похоронен на кладбище Церкви актеров. Тогда надо снова возвращаться на храмовую площадь, а туда ведут два пути: либо на юг через эпицентр беспорядков, либо вверх по Флорал-стрит, где могут быть затаившиеся погромщики и бог знает что еще.

Но, к счастью, при реконструкции здания Королевской оперы особое внимание уделили запасным выходам. Я задержался ровно настолько, чтобы попрощаться с Неблеттом и незаметно отвесить Фолсому пинка. А затем метнулся обратно внутрь. Теперь все было просто: проскочить мимо кассы и фирменного магазина, через противоположный выход и прямо на храмовую площадь.

То есть было бы просто, если бы в магазине не орудовали мародеры.

Витрина была разбита, и осколки валялись среди фирменных DVD-дисков, сумочек с логотипом Королевской балетной школы и сувенирных ручек. Кто-то сорвал с подставки серебристо-кремовый манекен и швырнул его в коридор с такой силой, что он разбился о противоположную мраморную стену. Из магазина доносились всхлипы и периодически какой-то треск. Любопытство оказалось сильнее здравого смысла, и я осторожно заглянул внутрь.

На полу магазина среди россыпи полиэтиленовых пакетов сидел босой мужчина средних лет. У меня на глазах он разорвал один пакет и вытащил пару белых пуантов. Сосредоточенно, высунув от усердия кончик языка, он стал натягивать туфельку на свою огромную волосатую ступню. Естественно, у него ничего не получалось, как бы сильно он ни тянул завязки – и в конце концов они просто оторвались. Держа испорченную туфельку перед собой, мужчина горько разрыдался. Когда он швырнул эту пару через весь магазин и потянулся за следующей упаковкой, я оставил его наедине с самим собой. Есть вещи, о которых посторонним знать не положено.

Запасной выход из здания Оперы ведет под колоннаду в северо-восточном углу храмовой площади. Магазин канцтоваров «Пейперчейз» слева от него буквально перевернули вверх дном, и ветер гонял обрывки цветной бумаги по брусчатке. Справа был фирменный магазин «Дисней», ему тоже изрядно досталось, однако соседний бутик с плюшевыми медведями почему-то уцелел и смотрелся этаким мирным разноцветным оазисом. Погром теперь сместился западнее, ближе к церкви, и я понял, что Лесли, скорее всего, в его эпицентре. Решил двигать к крытому рынку, рассчитывая, что при необходимости смогу использовать его как укрытие, чтобы незаметно выбраться к церкви. И был уже на полпути, как вдруг кто-то сзади свистнул. Как следует свистнул, сунув в рот два пальца, и громкий протяжный звук прорезал шум погрома.

Свист повторился, я резко повернулся на месте. И увидел Беверли – она смотрела на меня с балкона паба на втором этаже. Помахала рукой и скрылась. Я встретил ее внизу.

– Они сожгли мою машину, – сказала она.

– Я знаю.

– Мою клевую новую машину.

– Я знаю, – повторил я и взял ее за руку. – Надо убираться отсюда.

Я потянул ее в сторону Королевской оперы, но она не пошла

– Только не этим путем.

– Почему?

– Потому что вон та компания, похоже, гонится за тобой.

Я оглянулся. Актеры из нынешнего спектакля вышли наконец на финишную прямую. Только теперь к ним присоединились весь оркестр и еще какие-то люди в джинсах и футболках – видимо, рабочие сцены. Поскольку Королевская опера ставит чуть ли не самые масштабные спектакли в мире, то располагает очень солидным штатом таких рабочих.

– Боже мой, – ахнула Беверли. – Это что, Лесли?

Лесли с лицом Панча протолкалась сквозь толпу вперед. Подняла руку, и толпа остановилась.

– Беги, – велел я Беверли.

– Отличная идея, – отозвалась та и, ухватив меня за руку, дернула назад, да так, что я чуть не упал. Потащила меня вбок, в один из темных проходов, выложенных кирпичом и ведущих к центру крытого рынка. Было довольно поздно и большинство магазинов уже закрылись, но ларьки с напитками и блюдами кухни разных народов как раз сейчас должны были перевыполнять план, обдирая туристов. Но вокруг никого не было, и я надеялся, что и продавцы, и покупатели успели скрыться куда-нибудь в безопасное место.

Толпа позади нас взвыла, очень слаженно и музыкально. Но это многоголосье перекрывал тонкий, визгливый смех воплощенного духа мятежа и бунта. Внезапно настала зловещая тишина – а потом первые бутылки с зажигательной смесью ударили в крышу. Лесли сказала, что не хочет моей смерти, но мне начинало казаться, что она говорила неправду.

Беверли, не отпуская моей руки, метнулась за угол. Мы попали в один из внутренних двориков и обнаружили там семью немецких туристов. Их было пятеро: флегматичный темноволосый отец, мать с узким лицом и светлыми волосами и трое детей, от семи до двенадцати лет. Когда начался погром, они, должно быть, спрятались за ларьком с едой и как раз вылезали, когда сюда ворвались мы с Беверли. Мать семейства вскрикнула от ужаса, старшая девочка завизжала, а отец весь подобрался и сжал кулаки. Драться он не хотел, но всерьез приготовился защищать свою семью от любых врагов, сколько бы их ни было. Я показал ему удостоверение, и он сразу облегченно выдохнул.

– Polizei [56], – сказал он жене, а потом очень любезно спросил, можем ли мы помочь им.

Я ответил, что мы здесь как раз для этого и первым делом должны всех эвакуировать через ближайший выход. Внезапно пот заструился у меня по спине, и я обнаружил, что жар исходит от огня позади нас. Горела вся задняя часть крытого рынка. Одной рукой я толкнул прочь от огня отца семейства, другой – старшего мальчика.

– Raus, raus! [57] – орал я, искренне надеясь, что это означает «выходите».

Беверли вела нас в юго-западную часть рынка, которая пока не пострадала от погрома. Мы едва успели миновать второй ряд киосков, как вдруг она резко остановилась, и мы с немцами с разбегу налетели на нее. Впереди, у западного фасада, несколько погромщиков вступили в схватку с прибывшими полицейскими.

– Мы в ловушке, – выдохнула Беверли.

Мародеры находились спиной к нам, но обернуться могли в любой момент.

Один из ближайших магазинов странным образом уцелел. Вообще прятаться от пожара в закрытом помещении – это не самый разумный шаг, но вариантов у нас особо не было. Только когда мы всей толпой ввалились внутрь и я скорчился за манекеном, одетым в два клочка тонкого шелка, до меня дошло, что мы в сетевом бутике «Сераль». Немцам я велел спрятаться под прилавком, чтобы их не было видно снаружи.

– Пожалуйста, – обратилась к нам мать семейства, – объясните, что здесь происходит?

– Без понятия, подруга, – ответила ей Беверли. – Я просто тут работаю.

Рынок Ковент-Гардена – это четыре параллельных ряда магазинов с общей стеклянно-металлической крышей. Изначально вместо магазинов здесь были зеленные и фруктовые лавки. Потом здесь сделали стеклянные витрины и провели электричество, но шириной каждая лавка по-прежнему была меньше трех метров. Позже между ними втиснулись всякие мастерские, кафе и миниатюрные версии дорогих сетевых бутиков. Такая фигня, как недостаток места, ни в коем случае не могла помешать владельцам люксовых сетей собирать дань с обеспеченных туристов. Потому-то наше убежище заполняли изящные манекены, серебристые и черные, одетые в весьма откровенные атласные вещицы, поневоле цепляющие взгляд. Я надеялся, что они отвлекут и мародеров, если те заглянут внутрь.

Это вскоре пришлось проверить экспериментально – несколько погромщиков крались мимо витрины. Судя по рваным пиджакам и грязным белым рубашкам, это были не актеры, а зрители. Затаив дыхание, я смотрел, как они остановились у витрины, перекрикиваясь зычными голосами биржевых трейдеров.

Я с удивлением понял, что мне совсем не страшно. Скорее стыдно: вот это милое семейство эдаких фон Траппов [58] приехало посмотреть мой город, а здесь, вместо того чтобы радостно и с легким сердцем расставаться с деньгами, они вынуждены терпеть насилие, жестокость и дурные манеры моих земляков. Это раздражало до невозможности.

Помятые трейдеры рванули дальше, в западную часть рынка.

– Так, – сказал я спустя пару минут, – пойду разведаю обстановку.

Осторожно высунувшись из двери бутика, я огляделся. Погромщиков рядом не наблюдалось, и это было хорошо. Плохо было то, что сбежали они от пожара, который теперь охватил все вокруг. Я решил сбегать посмотреть, что делается у ближайшего выхода. Но не успел сделать и нескольких шагов, как пламя пожара опалило мне волоски в носу. Я поспешно спрятался назад, в магазин.

– Беверли, мы в полном дерьме, – выпалил я и доложил пожарную обстановку.

Мать семейства нахмурилась. В семье она была за переводчика.

– Есть проблема? – спросила она.

Языки пламени уже отражались в витрине и на равнодушных серебряных лицах манекенов, так что лгать не имело смысла. Она посмотрела на своих детей, затем снова на меня.

– Неужели ничего нельзя сделать?

Я глянул на Беверли.

– Ты умеешь колдовать?

Жар чувствовался уже и здесь.

– Да или нет?

– Ты должен разрешить.

– Чего?

– Таково соглашение, – пояснила Беверли. – Ты должен мне разрешить.

Одно из стекол витрины треснуло.

– Разрешаю, – сказал я. – Делай, что нужно.

Беверли бросилась на пол, прижалась к нему щекой. Губы у нее беззвучно шевелились. И я вдруг почувствовал, как что-то проходит сквозь меня. Ощутил капли летнего дождя на коже, услышал, как мальчишки где-то вдалеке гоняют в футбол, почувствовал, как пахнут на окраине города дикие розы и свежевымытые автомобили, и даже словно бы увидел, как светится вечером сквозь тюлевые занавески голубой экран телевизора.

– Что она делает? – поинтересовалась мамаша. – Молится за нас?

– Вроде того, – ответил я.

– Шшш, – перебила меня Беверли, усаживаясь на полу, – не мешай слушать.

– Что слушать?

Что-то вдруг влетело в окно и, отскочив от стены, упало мне на колени. Это был предохранитель пожарного гидранта. Беверли заметила, что я недоуменно его рассматриваю, и виновато пожала плечами.

– Что ты сделала? – спросил я.

– Пока не знаю, – ответила она, – раньше никогда не пробовала.

Дым сгущался, заставляя нас лечь ничком на пол – к счастью, все еще прохладный. Средний ребенок заплакал. Мать обняла его и прижала к себе. Младшая дочка держалась на удивление спокойно. Она не сводила с меня больших голубых глаз. А вот отец весь извелся и наверняка уже готовился совершить что-нибудь героическое, но бессмысленное. Я хорошо знал, что он чувствует. Оставшиеся стекла тоже полопались, осколки застучали у меня по спине. Я вдохнул, закашлялся от дыма и вдохнул его еще больше. Казалось, воздуха в легких не хватает. Я понял: это значит, что я погибаю.

И тут Беверли засмеялась.

Вокруг словно настало солнечное воскресное утро под ослепительно-голубым небом. Запахло нагретым пластиком и пылью – это детский надувной бассейн вытащили из летнего сарая. Дети, кто в купальниках, а кто и в трусах, бегают вокруг и подпрыгивают от нетерпения. Отец, с красным от натуги лицом, надувает бассейн, мать кричит ему, чтобы был осторожнее, а шланг уже протянут в кухню и надет на кран с холодной водой. Вот он издает булькающий звук, дети завороженно глядят на его отверстие…

Пол под нами загудел, и я едва успел подумать «что за черт», как вдруг на южную стену магазина обрушилась сплошная стена воды. Дверь с грохотом распахнулась. Я не успел ни за что ухватиться, меня подняло мощной волной и шарахнуло о потолок. Ударом вышибло из груди воздух, и я вынужден был закусить губу, чтобы не вдохнуть случайно полные легкие воды. На миг волна чуть отступила, и я увидел Беверли – она расслабленно покачивалась на воде в окружении обломков и осколков. А потом вода схлынула так стремительно, что я больно ударился об пол.

Отец семейства оказался сознательнее и проворнее – он и сам ухватился за прилавок, и своих к нему прижал. Они заверили меня, что целы и невредимы, вот только двое младших расплакались: они хотели еще. Беверли, стоя посреди магазина, победно взметнула над головой сжатый кулак.

– Есть! – воскликнула она. – Вот пусть-ка Тайберн так попробует!

Эйфория придала Беверли столько сил, что мы даже смогли проводить немцев до ближайшей «Скорой помощи». Пока шли, я огляделся и понял, что та волна поднялась откуда-то из центральной части рынка, выплеснулась наружу и затопила всю храмовую площадь, превратив ее в бассейн глубиной сантиметров десять. По моим прикидкам, Беверли одним махом в четыре раза увеличила нанесенный городу ущерб. Но вслух я это говорить не стал. Ей не удалось погасить огонь, бушевавший на крыше, но мы, тишком пробираясь к выходу с площади, встретили пожарных. Они только что прибыли и как раз собирались покончить с возгоранием. Беверли, увидев их, почему-то очень разволновалась и изо всех сил потащила меня прочь от рынка, вверх по Джеймс-стрит. Беспорядки, похоже, завершились, пришла очередь прессы охотиться за сенсациями. Бойцы Территориальной группы в полной боевой амуниции кучковались вокруг, обсуждали технику разгона толпы дубинкой и поправляли значки с личными номерами.

Мы уселись на цоколь колонны солнечных часов на Севен-Дайлс [59]. Мимо одна за другой проносились машины аварийной службы. Беверли при этом каждый раз вздрагивала. Мы промокли до нитки и, несмотря на теплый вечер, начинали мерзнуть. Беверли взяла мою ладонь и сжала.

– Я так влипла, – прошептала она.

Я обнял ее, и она тут же воспользовалась этим: просунула холодную ладонь мне под рубашку, стала отогревать.

– Спасибо тебе огромное, – сказал я.

– Просто помолчи и думай теплые мысли, – отозвалась она.

А какие еще мысли я мог думать, когда ее грудь упиралась мне в бок?

– Так, значит, ты взорвала несколько водопроводных труб, – сказал я. – Что тебе за это будет?

– Я повредила пожарные гидранты, почитатели Нептуна будут в ярости.

– Почитатели Нептуна?

– Лондонская пожарная служба.

– Пожарная служба почитает Нептуна?

– Официально – нет. Но ты же понимаешь, морякам без Нептуна никак.

– А разве они моряки?

– Теперь уже нет, – ответила Беверли. – Но в старые времена городу нужны были толковые и вышколенные парни, чтоб умели обращаться с водой, веревками, лестницами и не боялись высоты. А многие моряки как раз искали надежную и приличную работу на суше – и вот результат, взаимовыгодное сотрудничество.

– Нептун, надо же, – сказал я, – римский бог моря?

Беверли положила голову мне на плечо. Волосы у нее были мокрые, но я отнюдь не возражал.

– Моряки суеверны, – тихо сказала она. – Даже те, кто верит в Бога, все равно в глубине души чтут Властителя Глубин.

– А ты с ним знакома? – спросил я.

– С Нептуном? Не мели ерунды, – усмехнулась Беверли. – У него нет живого воплощения. В общем, за гидранты, конечно, стыдно, но Воды Темзы [60] меня реально тревожат.

– Да ладно, – сказал я. – Приверженцы культа древнего Ктулху?

– Не знаю уж, какой у них культ, – отозвалась Беверли, – просто не стоит злить тех, кто может спустить канализацию тебе в исток.

– А знаешь, я ведь так ни разу и не видел твоей реки, – заметил я.

Беверли чуть повернулась, устраиваясь поудобнее у меня на груди.

– У меня есть маленький домик возле Кингстонского канала, – сказала она. – Правда, он смежный, но зато сад тянется до самой реки.

Она подняла голову, ее губы почти соприкоснулись с моими.

– Можем как-нибудь поплавать, – прошептала она.

Я поцеловал ее. Она пахла клубникой, мороженым и жевательной резинкой. Один бог знает, как далеко мы бы зашли, но тут вдруг подъехал «Рендж Ровер», взвизгнув тормозами, и Беверли отпрянула так резко, что я чуть не прикусил губу.

Невысокая, крепко сбитая женщина в джинсах вылезла из машины и подошла к нам. У нее были темная кожа и круглое выразительное лицо. Сейчас оно выражало крайнюю степень раздражения.

– Беверли, – скомандовала она, как будто меня там вовсе не было, – ты очень крупно попала. Быстро в машину.

Вздохнув, Беверли поцеловала меня в щеку. Потом встала и подошла к сестре. Я тоже кое-как поднялся, преодолевая боль в расшибленной спине.

– Питер, – сказала Беверли, – это моя сестра Флит.

Флит окинула меня оценивающим взглядом. На вид ей было лет тридцать с небольшим, ее фигура удивляла атлетичностью: широкие плечи, тонкая талия, мощные накачанные бедра. На ней был твидовый пиджак поверх черной рубашки поло. Коротко подстриженные волосы топорщились густым ежиком. Ее лицо показалось мне смутно знакомым. Так бывает, когда смотришь на какого-то не очень известного актера, чье имя никак не можешь вспомнить.

– Была бы очень рада познакомиться с вами, Питер, но сейчас не время, – сказала Флит. И добавила, адресуясь Беверли: – Садись в машину.

Беверли послушалась, грустно улыбнувшись мне напоследок.

– Подождите-ка, – сказал я, – я вас где-то видел.

– Вы учились в одной школе с моими детьми, – ответила Флит, садясь в «Рендж Ровер». Едва успев захлопнуть дверцу, она принялась орать на Беверли. Слышно было плохо, но слова «безответственная девчонка» я разобрал. Беверли, заметив мой взгляд, закатила глаза. Я задумался, каково это – расти в окружении такого количества сестер. А вообще было бы неплохо, если бы и за мной кто-нибудь прикатил на «Рендж Ровере», пусть даже и ругался бы потом всю дорогу.

У лондонских беспорядков есть одна особенность: за их пределами жизнь идет своим чередом, словно ничего не случилось. Ковент-Гарден выгорел почти полностью, и это было ужасно. Но зато не пострадали ни центральные станции метро, ни основные автобусные маршруты. Было темно, я вымок до нитки, путь в Безумство по-прежнему был для меня закрыт, а снова ночевать в кресле у Найтингейла в палате не хотелось совершенно. И я решил сделать то, что делают все, когда не остается выбора. Вернуться туда, где двери для меня всегда открыты.

Вот только в метро я спустился напрасно. Вагоны были забиты, народ возвращался домой из ресторанов, кафе и театров. Даже в такой поздний час здесь было душно и тесно, но вокруг меня – мокрого, оборванного, да еще к тому же цветного – образовалось некое подобие свободного пространства.

Спина болела, нога тоже, я чертовски устал и понимал, что что-то упускаю. Никогда я не верил в миф о полицейском «нутряном чутье». Не раз наблюдал, как работает Лесли, и каждый раз, когда ее догадки были верны, она просто замечала нечто такое, что я упускал из виду. Тщательнее раскапывала информацию, лучше ее анализировала. И если я собирался спасти ей жизнь, то сейчас должен был делать то же самое.

На станции «Годж-стрит» ввалилась очередная толпа народу. Стало еще жарче, но хоть одежда на мне начала высыхать. Парень в коричневых брюках и голубом пиджаке встал рядом со мной, у межвагонной двери. Так близко, что я слышал ударные в металлических наушниках его айпода. Народ перестал от меня шарахаться, это успокаивало.

Я перелопатил много литературы о неупокоенных духах, но нигде не объяснялось, как и почему обычный призрак обретает способность высасывать магическую энергию из других призраков. Моя рабочая гипотеза о сущности призраков гласила, что они представляют собой копии личностей умерших людей. И эти копии каким-то образом сублимировались в магический остаток, оседающий на материальных телах. Этот остаток и есть вестигий. Я полагал, что призраки со временем истончаются – как стирается и портится магнитофонная пленка. Если только их «запись» не подпитывается магической энергией извне. Вот почему они так стремятся высосать ее из других призраков.

Видимо, на станции «Уоррен-стрит» в наш вагон зашел крепко поддатый тип, которому пришла охота поорать. Сначала он ворчал, сам себя заводя, а к «Юстону» уже разошелся вовсю. А я как раз отвлекся на молодую женщину в розовом топе с вырезом, уходящим, казалось, за пределы возможного. Она вошла и встала напротив меня, прислонившись спиной к стеклянной перегородке. Я поспешно отвел глаза, пока наши взгляды не встретились, и уставился на ближайший рекламный плакат. Рядом чувак в голубом пиджаке переступил с ноги на ногу – тоже искал, на что бы перевести взгляд.

Тут в наш укромный уголок вперся, пошатываясь, белый паренек с дредами. За ним тянулся легкий шлейф запахов: пачули, табак и марихуана. Женщина в розовом топе неуверенно подвинулась ближе ко мне – очевидно, решила выбрать меньшее из зол.

– К чертям, ко всем чертям! – вещал откуда-то с другого конца вагона поддатый субъект. – К чертям собачьим развалили страну!

Под этот аккомпанемент наш веселый поезд поехал дальше.

Неупокоенные духи, несомненно, встречаются крайне редко, иначе они пожрали бы уже всех призраков. Это снова заставляло задуматься – а почему они вообще не могут упокоиться? Может быть, дело в психологическом состоянии человека в момент гибели? Смерть Генри Пайка была бессмысленна и несправедлива даже по отнюдь не строгим меркам восемнадцатого века. И тем не менее разве ненависть к Чарльзу Маклину и мучительное разочарование из-за неудачной актерской карьеры могли озлобить Пайка настолько, что он заставил несчастного Брендона Купертауна до смерти забить собственную жену?

– А ведь тут был, мать его, настоящий рай! – не унимался пьяный. Я не знал, что он имеет в виду, но уж явно не Камден, который, несмотря на свои рынки, претендовал максимум на потрепанный блеск богемы.

На станции «Камден-Таун» Северная ветка разделяется на «Эджвейр» и «Хай-Барнет». Здесь много народу вышло из вагона и еще больше вошло. Нам пришлось еще чуть-чуть уплотниться, и теперь я смотрел сверху прямо на макушку женщины в розовом топе. Ее волосы были светлыми у корней, и в них виднелись чешуйки перхоти. Чувака в голубом пиджаке подперли справа, и я теперь был зажат между ними возле межвагонной двери. Мы все трое пытались отвернуться друг от друга, чтобы никто никому не утыкался носом в подмышку. Обычно правилами зрительного контакта не пренебрегают, но сейчас общий комфорт был важнее.

Пьяный безобразник громко поприветствовал новых пассажиров.

– Чем больше народу, тем веселее! – воскликнул он. – Может, вообще весь чертов белый свет сюда соберем?

Запах от парня с дредами стал сильнее, к нему примешалась вонь мочи и кала. Интересно, подумал я, когда он в последний раз стирал свои псевдокамуфляжные штаны?

Поезд, едва отъехав от станции «Камден-Таун», вдруг остановился. Пассажиры привычно заворчали, особенно когда освещение резко потускнело. С другого конца вагона долетело чье-то хихиканье.

«Нет, – подумал я, – Генри Пайка должно снедать что-то еще. Не жажда мести за загубленную карьеру, а что-то гораздо хуже».

– Конечно, должно! – заорал вдруг пьяный. – И это что-то – я!

Я вывернул шею, чтобы разглядеть его получше, но обзор загораживал парень с дредами. Теперь на его лице отразилось тупое удовлетворение. Сильнее запахло дерьмом, и я понял: он только что облегчился прямо в штаны. Поймав мой взгляд, он довольно улыбнулся во все тридцать два.

– Кто ты такой? – прокричал я. И хотел выбраться из своего угла, но тут женщина в розовом топе, резко качнувшись назад, притиснула меня к стене. Свет потускнел еще сильнее, пассажиры заворчали уже по-настоящему встревоженно.

– Я зеленый змий, – провозгласил в ответ пьяница, – я «Переулок джина» [61], местный наркопритон! Я последователь Капитана Свинга [62], Уота Тайлера [63] и Освальда Мосли [64]. Я тот, кто ухмыляется вам из окна двухколесного кеба. Это я заставил Диккенса мечтать об уединенной жизни за городом, и это меня так боятся ваши мастера.

Я попытался оттолкнуть от себя женщину в розовом, но руки вдруг стали невероятно тяжелыми и непослушными, словно в кошмарном сне. Она принялась тереться об меня. В вагоне стало невыносимо жарко, я стал потеть. Чья-то рука вдруг схватила меня за задницу и сильно сжала – это оказался мужик в голубом пиджаке. Я был в таком шоке, что просто прирос к месту. Глянул ему в лицо – он смотрел прямо перед собой со скучающим выражением обычного пассажира метро. Музыка у него в наушниках зазвучала громче и противнее.

От запаха дерьма горло сжало рвотным спазмом. Я оттолкнул женщину в розовом, и обзор открылся. Стало наконец видно того пьяного типа – у него было лицо Панча.

Мужик в пиджаке отпустил мой зад и стал пытаться засунуть руку мне в джинсы. Женщина в розовом энергично терлась бедрами о мой пах.

– Ну и что же? – вопросил Панч. – Разве это жизнь для молодого человека?

Белый парень с дредами повернулся ко мне и медленно, задумчиво ткнул указательным пальцем мне в лицо.

– Тык, – сказал он и захихикал. Потом ткнул снова.

Есть грань, перейдя которую, человек просто слетает с катушек и срывается на всех и вся вокруг. Некоторые всю жизнь живут на этой грани, и большинство из них заканчивает свои дни в тюрьме. Многих, а особенно женщин, доводят до такого состояния на протяжении долгих лет – а потом привет, горящая кровать [65] и «легальная самооборона, вызванная опасной провокацией».

Вот и я сейчас оказался у этой грани и чувствовал, как во мне вскипает праведный гнев. Эх, плюнуть бы сейчас на обстоятельства и пойти вразнос! Мы, черт возьми, не просим слишком много – просто иногда хочется, чтобы гребаное мироздание таки прислушалось к нам!

И тут я вдруг понял, в чем дело.

Мистер Панч – дух бунтов и мятежей – всегда делает то, чего от него ждут. Это он стоял за безумствами Генри Пайка, и он же сейчас пытался влезть мне в голову.

– Я все понял, – сказал я. – На вашем счету Генри Пайк, Купертаун, велокурьер, весь этот разгром и насилие – но ведь таковы все жители большого города, не так ли, мистер Панч? И сколько из них пустило вас к себе в мозг? Держу пари, процент этот ниже плинтуса, так что идите-ка вы на хрен, мистер Панч, а я отправлюсь домой спать.

И в тот же миг я осознал, что поезд снова тронулся, а лампы светят так же ярко, как и прежде. Чувак в голубом пиджаке не лез ко мне в штаны. Шумный пьяница ехал молча. И все вокруг старательно отводили от меня глаза.

Я вышел на следующей же станции. Это оказался «Кентиш-Таун». К счастью, мне сюда и надо было.

С сентября 1944 года по март 1945-го известный нацистский шутник Вернер фон Браун [66] направлял cвои ракеты «Фау-2» на звезды в небе, но вместо этого, как в песне поется, они попадали почему-то в Лондон. Когда мой папа был маленьким, в городе еще повсюду виднелись следы бомбежек. В ровных линиях улиц на месте разрушенных жилых домов зияли бреши и чернели завалы обломков. В послевоенные годы их постепенно разобрали, и вместо уничтоженных домов отстроили новые – архитектурные недоразумения отвратительного вида. Отец любил повторять, что конкретно наше недоразумение стоит как раз на месте воронки от «Фау-2». Но я думаю, что это была обычная яма от нескольких снарядов, сброшенных стандартным бомбардировщиком.

В любом случае, что бы ни проделало брешь длиной в двести метров в ряде домов на Лейтон-роуд, послевоенные проектировщики вознамерились занять ее всю архитектурными недоразумениями. И в пятидесятые годы выстроили жилой комплекс «Пекуотер Эстейт». Его шестиэтажные корпуса имеют прямоугольную форму и состоят, для пущей красоты, из грязно-серых блоков, которые чертовски быстро выветриваются. Вот почему, когда Закон о чистом воздухе [67] положил конец знаменитому Великому смогу и старые здания начали подвергать пескоструйной очистке, «Пекуотер Эстейт» стал выглядеть еще непригляднее, чем раньше.

Стены в квартирах довольно толстые, поэтому мне, по крайней мере, не приходилось ежедневно слушать мыльные оперы соседской жизни. Но послевоенные проектировщики, строя эти дома, придерживались своей любимой теории о том, что лондонский рабочий класс составляют исключительно хоббиты. Квартира моих родителей находилась на втором этаже, но выйти оттуда можно было сразу на пешеходную дорожку вокруг дома. В моем детстве, то есть в начале девяностых, стены были покрыты граффити, а дно лестничного колодца – собачьим дерьмом. Теперь граффити уже почти не осталось, а собачье дерьмо пожарным шлангом регулярно смывается в новый водосток, которой по меркам «Пекуотер Эстейт» считался полноценной реновацией.

Ключ от входной двери у меня оказался с собой, и очень кстати – когда я добрался, то обнаружил, что родителей дома нет.

Это было очень странно. Что могло произойти? Папе семьдесят с небольшим, и он почти никуда не ходит. Очевидно, нечто архиважное, вроде чьей-то свадьбы или крестин, сподвигло маму заставить его одеться и выйти на улицу. И, скорее всего, я услышу подробный рассказ об этом, когда они вернутся. А пока я отправился на кухню и сделал себе чаю с сахаром и сгущенным молоком. Подкрепился парой кексов из пекарни супермаркета и отправился в свою комнату проверить, найдется ли там где поспать.

Как только я переехал – то есть буквально сразу, как за мной закрылась дверь, – мама начала превращать мою комнату в склад. Теперь здесь громоздились большие картонные коробки, все набитые до отказа и заклеенные скотчем. Чтобы лечь, мне пришлось снять несколько штук с кровати. Они были тяжелые и пахли пылью. Где-то раз в два года мама собирала ненужную одежду, обувь, кухонную утварь и непортящуюся косметику – и отправляла это все родственникам во Фритаун. Тот факт, что они по большей части давно переехали в Англию, Америку и, как ни странно, Данию, отнюдь не уменьшал этот поток гуманитарной помощи. Африканские семьи славятся своей многочисленностью, но у моей мамы, насколько я мог судить, в родичах вообще половина Сьерра-Леоне. С самого раннего детства я усвоил: все, что мне принадлежит, но что я не защищаю, подлежит отъему и депортации на историческую родину. Мой конструктор лего, например, стал предметом непрекращающейся войны, начиная с моего одиннадцатого дня рождения, когда мама решила, что я уже слишком взрослый для таких вещей. И когда мне было четырнадцать, он таинственным образом исчез, пока мы с классом ходили в поход.

Я скинул ботинки, залез под одеяло и уснул, не успев даже задуматься, куда подевались все плакаты со стен.

Через несколько часов меня разбудил тихий хлопок аккуратно прикрываемой двери и приглушенный папин голос из коридора. Мама тоже что-то сказала, он в ответ рассмеялся. Все было в порядке, я успокоился и заснул снова.

Второй раз я проснулся гораздо позже, когда косые утренние лучи уже падали из окна на пол и стены. Я лежал на спине, посвежевший и отдохнувший, с мощной эрекцией и расплывчатыми воспоминаниями об эротическом сне про Беверли.

Что же мне теперь делать с Беверли Брук? Она мне нравится, это факт. Я ей тоже – это другой факт. А вот то, что она не совсем человек, всего лишь вероятность, но зато пугающая. Беверли звала меня поплавать вместе в ее реке, а я совсем не знаю, что она имела в виду. Знаю только, что Айсис меня от этого предостерегала. И есть подозрение, что нельзя переспать с дочерью Темзы без того, чтобы заплыть слишком далеко – в буквальном смысле этого слова.

– Вовсе я не боюсь привязываться, – сказал я потолку, – просто понять бы сперва, к чему я привязываюсь.

– Питер, ты там проснулся? – долетел из коридора папин негромкий голос.

– Да, пап, проснулся.

– Мама оставила тебе ланч.

«Ланч, – подумал я. – Значит, полдня прошло, а я тут без дела валяюсь». Вылез из кровати, протиснулся между картонными коробками и направился в душ.

Ванная была таких же хоббитских размеров, как и остальные комнаты в квартире. Польской бригаде рабочих пришлось потрудиться, чтобы втиснуть душ с турболейкой между окном и раковиной. Деньги на это дело я выложил из своего кармана, зато теперь знал наверняка, что для мытья головы мне не придется опускать ее ниже плеч. Возле смесителя стоял новенький диспенсер с жидким мылом, какие обычно ставят в офисах больших начальников. Очевидно, он был куплен или просто реквизирован у оптового торговца. Кроме того, я заметил, что туалетная бумага и бумажные полотенца гораздо качественнее тех, которыми мы пользовались раньше. Это означало, что мама теперь убирается в более респектабельном офисе.

Я вылез из-под душа и вытерся огромным махровым полотенцем с вышитой надписью «Твое место здесь». Что касается ухода за кожей, папа не отступал от принципа «настоящим мужчинам крем не нужен», а у мамы был только флакон какао-масла, все от того же оптового продавца. Лично я ничего не имею против какао-масла, единственный его минус – весь день потом будешь пахнуть как огромный батончик «Марс». Намазавшись, я шмыгнул обратно к себе в комнату и, вскрыв несколько коробок, нарыл чистую одежду. Кто-то из моих троюродных братьев перебьется без гуманитарной помощи.

Кухня представляла собой узкий проход, который вполне бы сгодился, чтобы тренировать камбузную команду для подлодки «Трайдент». Здесь едва хватало места для раковины, плиты и небольшого стола. Дверь в конце кухни вела на балкон, такой же микроскопический, но зато на солнечной стороне, и здесь можно было сушить одежду почти в любое время года. С балкона поднимались колечки сизого табачного дыма – папа наслаждался одной из четырех драгоценных ежедневных самокруток.

Мама оставила на плите курицу с арахисом и почти полкило риса басмати. Я закинул все это в микроволновку и спросил отца, будет ли он кофе. Он ответил «да», и я насыпал в две чашки растворимый «Нескафе» из огромной жестяной банки. Залил кипятком и добавил побольше сгущенного молока, чтобы заглушить вкус.

Мой папаша выглядел вполне бодро – из этого следовало, что с утра он уже принял свое «лекарство». В зените карьеры он славился тем, что всегда очень заботился о своей внешности, и мама по мере сил старалась, чтобы он и сейчас выглядел хорошо: на нем были широкие брюки цвета хаки и льняной пиджак поверх бледно-зеленой сорочки. Мне это всегда казалось эдаким имперским пафосом, но маме почему-то было важно. Вот и сейчас у него был вполне колониальный вид: он грелся на солнышке, сидя в плетеном кресле шириной почти во весь балкон. Рядом едва-едва хватало места для стула и белого пластикового столика. Я принес кофе и поставил на этот столик, рядом с гигантской барной пепельницей с надписью «Фостерз Лагер» и папиной жестянкой с табаком «Золотая Виргиния».

В хорошую погоду с нашего балкона просматривался весь двор вплоть до тюлевых занавесок в доме напротив.

– Ну, как там Грязь? [68] – спросил папа. Он всегда так называл столичную полицию, хотя, когда мне в Хендоне вручали диплом, он был на церемонии и даже вроде бы гордился.

– Нелегко поддерживать общественный порядок, – ответил я, – все как обычно, то кражи, то мордобой.

– Таков печальный удел рабочего человека, – кивнул папа, отхлебнул кофе и отставил чашку в сторону. Взял со стола банку с табаком, но открывать не стал – просто поставил к себе на колени и сложил ладони поверх нее.

Я спросил его, как мама и где они оба были вчера вечером. Он сказал, что мама в порядке и вчера они ходили на свадьбу. На чью именно, он затруднялся ответить – кого-то из моих двоюродных братьев. На деле это слово могло означать кого угодно, от сына моей тети до парня, который просто зашел в гости к моей маме и прожил у нее пару лет. Правильная сьерра-леонская свадьба – как, впрочем, и поминки – продолжается несколько дней, но эмигранты, стремясь подстроиться под сумасшедший ритм английской жизни, привыкли сокращать такие мероприятия до одного, максимум полутора дней. Не считая времени на подготовку.

Папа не очень хорошо запомнил, чем кормили, кто во что был одет и даже к какой конфессии относились молодожены. Зато принялся подробно описывать музыку, которую там играли, попутно достав из жестянки упаковку сигаретной бумаги и сосредоточенно, аккуратно сворачивая самокрутку. Убедившись, что она идеальна со всех сторон, он сложил бумагу и табак обратно в банку, опустил туда же сигарету, закрыл крышкой и поставил на стол. Потом взял свою чашку, и я обратил внимание, что рука у него трясется. Он мог ждать, пока не станет совсем невтерпеж, потом взять банку со стола и поставить на колени. Мог развернуть самокрутку, свернуть снова и, когда припрет, выкурить-таки чертову дрянь. У него начиналась эмфизема, и тот же врач, что снабжал его героином, сказал, что больше четырех сигарет в день ему категорически нельзя.

– Ты веришь в магию? – спросил я.

– Я слышал однажды, как играет Диззи Гиллеспи, – ответил папа, – это считается?

– Возможно, – сказал я. – Как думаешь, откуда у человека способность так играть?

– У Диззи-то? Талант плюс много работы, но я знавал одного саксофониста, который говорил, что получил свое мастерство от самого дьявола. Заключил с ним договор на перекрестке ночью и все такое.

– Да ладно! – удивился я. – Он что, был с берегов Миссисипи?

– Нет, из Кэтфорда, – ответил папа, – и договор свой он заключил на Арчер-стрит.

– И что, хорошо играл?

– Да уж, неплохо. Только вот ослеп, бедняга, через две недели.

– Это было частью договора? – спросил я.

– Наверное, да, – ответил он. – Твоя мама тоже так решила, когда я ей рассказал. Мол, только дурак рассчитывает получить что-то, ничего не давая взамен.

Это было очень похоже на маму, чьей любимой фразой было: «Если что-то досталось задаром, оно ничего и не стоит». Ну, вообще-то самой любимой ее фразой было: «Не думай, что стал такой большой, что я не могу тебя отшлепать». На самом деле она меня никогда не била и очень жалела об этом упущении, когда я завалил выпускные экзамены. В тот день меня ткнули носом в блестящие успехи многочисленных кузенов и кузин, которые обязаны своим высшим образованием образцовой дисциплине, выработанной физическими наказаниями.

Папа снова взял жестянку со стола и поставил на колени. Я забрал пустые чашки и сполоснул их на кухне в раковине. Вспомнил про курицу с рисом в микроволновке, достал ее оттуда и унес на балкон. Курицу съел всю, а риса совсем чуть-чуть и выдул литр холодной воды – после маминой стряпни иначе нельзя. Потом задумался, не пойти ли еще поспать, все равно заняться было нечем.

Выглянув на балкон, я спросил папу, не нужно ли ему чего. Он ответил, что все в порядке и ничего не надо. Я заметил, как он открывает банку с табаком, достает оттуда самокрутку и сует в рот. Потом он вынул из кармана серебряную керосиновую зажигалку и поджег кончик сигареты. Все это он проделал с той же вдумчивой размеренностью, с какой заворачивал табак в сигаретную бумагу. После первой затяжки по его лицу разлилось величайшее блаженство. А потом он начал кашлять. Кашель был ужасный – влажный, захлебывающийся. Казалось, он вот-вот выплюнет легкие. Отточенным движением он затушил сигарету и стал ждать, пока кашель утихнет. Когда это случилось, он снова сунул сигарету в рот и зажег ее. Дальше я смотреть не стал, потому что и так знал, чем дело кончится.

Люблю папу. Он настоящее ходячее предупреждение.

У мамы три городских телефона. По одному из них я набрал номер своей голосовой почты. Первое же сообщение было от доктора Валида.

– Питер, – сказал доктор, – я хотел вам сообщить, что Томас пришел в сознание и просит вас приехать.

Крупные общественно-политические газеты окрестили вчерашний погром Майским безумием, что больше походило на название коктейльной вечеринки. Таблоиды же выбрали заголовок Майский бунт – наверняка потому, что он короче и умещается поперек первой полосы. По телевизору показали несколько интересных кадров, где женщины в длинных вечерних платьях кидались кирпичами в полицейских. Никто не знал, что именно случилось, и разнообразные эксперты уже бросились наперебой вопить: беспорядки вызваны социально-политическими факторами, о которых мы недавно писали. Это происшествие – знак серьезных проблем в какой-то сфере общественной жизни, и наша задача – понять, в какой именно.

В отделении интенсивной терапии Королевского госпиталя было много полицейских. Большинство слонялось без дела, рассчитывая на оплату переработки; некоторые брали показания у жертв беспорядков. Я показания давать не собирался, а потому пошел через служебный вход, схватив оказавшиеся поблизости ведро и щетку и притворившись уборщиком.

На верхних этажах я долго плутал в поисках кабинета доктора Валида, пока наконец не попал в смутно знакомый коридор. Стал заглядывать во все комнаты подряд, пока не нашел палату Найтингейла. Честно сказать, он выглядел не лучше, чем в прошлый раз.

– Инспектор, – тихо позвал я, – вы хотели меня видеть.

Его глаза открылись, он скосил взгляд на меня. Я присел на краешек койки, так, чтобы ему не надо было поворачивать голову.

– Подстрелили, – прошептал он.

– Я знаю, – кивнул я. – Я был там.

– Второй раз.

– Неужели? А когда был первый?

– На войне.

– На какой именно? – спросил я.

Найтингейл, поморщившись, повернулся на кровати.

– На второй, – ответил он.

– На Второй мировой, значит, – повторил я. – Где же вы служили, в детском корпусе?

Даже если Найтингейла призвали в сорок пятом, он должен был родиться никак не позже 1929 года. Это если он солгал насчет своего возраста.

– Сколько вам лет, инспектор?

– Много, – ответил он. – Начало века.

– В начале века? – переспросил я, и он кивнул. – Вы родились в начале века? Какого – двадцатого?

Выглядел Найтингейл от силы на сорок пять, а это надо уметь, особенно когда лежишь полумертвый на больничной койке и реанимационный монитор рядом ритмично попискивает.

– Получается, вам больше ста?

Найтингейл издал странный свистящий звук, и я было встревожился, но потом понял, что это он так смеется.

– Разве так бывает? – ошарашенно спросил я.

Он покачал головой.

– А вы знаете, почему это у вас так?

– Дареному коню, – прошептал Найтингейл, – в зубы…

С этим трудно было поспорить. Я не хотел утомлять его, поэтому вкратце рассказал о Лесли, о погроме и о том, что меня выдворили из Безумства. Потом спросил, может ли Молли помочь мне выследить Генри Пайка, но он отрицательно покачал головой.

– Опасно.

– Но я должен, – сказал я. – Его надо остановить, потому что иначе он не остановится.

Медленно цедя слова, Найтингейл объяснил мне, как действовать. И мне эти его слова очень не понравились. План был действительно жуткий, а вопрос «как попасть в Безумство?» по-прежнему оставался открытым.

– Мать Тайберн, – сказал Найтингейл.

– Вы хотите, чтобы она отменила приказ своей дочери? – переспросил я. – Почему вы думаете, что она захочет это сделать?

– Самолюбие, – выдохнул Найтингейл.

– Вы хотите, чтобы я ее упрашивал?

– Не ее самолюбие, – прошептал Найтингейл. – Ваше.

Глава 13

Лондонский мост

Вести грузовик с прицепом по Уаппинг-Уолл не так-то просто, поэтому я за определенную плату поручил это субъекту средних лет по имени Брайан. У Брайана была лысина, пивное брюшко и отвратительный лексикон. Для полного соответствия стереотипу не хватало шоколадки «Йорки» и свернутой в трубочку газеты «Сан». Однако я его нанял вовсе не для интеллектуальных бесед, и мы с ним добрались до жилища Матушки Темзы без каких-либо происшествий. Припарковались между ее домом и пабом «Проспект Уитби». Тамошние работники, видно, решили, что у них внеплановая поставка продуктов, ибо дружно высыпали на улицу. Я объяснил им, что наш груз для частной вечеринки, и это, как ни странно, их совсем не удивило. Взяв из кабины деревянный ящик с образцами товара, я велел Брайану ждать в машине и отправился ко входу, слегка пошатываясь под тяжестью своей ноши. Дошел, поставил ящик у двери и нажал кнопку звонка. На этот раз мне открыла высокая белая дама, которую я уже видел среди подружек Матушки Темзы. Теперь на ней был другой костюм, тоже очень стильный, а на шее красовалось уже знакомое жемчужное ожерелье. На руках она держала маленького чернокожего ребенка.

– О, констебль Грант! – улыбнулась она. – Очень рада снова видеть вас.

– Дайте-ка угадаю, – сказал я, – вы, должно быть, Ли?

– Неплохо, – улыбнулась Ли, – люблю смекалистых молодых людей.

Река Ли берет свое начало в Чилтернсе, к северо-западу от Лондона, течет через северную его часть, огибает центр, делает резкий поворот направо и ныряет в долину Ли, чтобы устремиться к Темзе. Это самая крупная из рек Лондона и наименее «городская», поэтому она и пережила Великое зловоние. Ли, очевидно, была из одного с Оксли поколения genii locorum. А может, даже и старше.

Я скорчил ребенку рожицу. Это была, как я теперь заметил, девочка детсадовского возраста. Она в ответ показала мне язык.

– Это Брент, – представила малышку Ли. – Она у нас самая маленькая.

– Привет, Брент, – поздоровался я. Ее кожа была светлее, чем у сестер, а огромные светло-карие глаза непременно восхитили бы какого-нибудь благонравного лжеца. Но воинственное выражение маленького личика не оставляло сомнений насчет ее натуры. Брент была одета в миниатюрную копию ярко-красной формы национальной сборной по футболу – конечно же, с одиннадцатым номером на спине.

– Ты смешно пахнешь, – сказала она.

– Это потому, что он волшебник, – объяснила ей Ли.

Брент вывернулась из ее рук, слезла на пол и ухватила мою ладонь.

– Пошли со мной, – сказала она и потянула меня в коридор. Неожиданно сильно, я даже слегка согнул ноги, чтобы устоять на месте.

– Эй, а как я ящик-то понесу?

– Не беспокойтесь, я о нем позабочусь, – сказала Ли.

И Брент повела меня по длинному коридору к двери жилища Матушки Темзы. Краем уха я услышал, как Ли просит Дядюшку Пристава быть душкой и отнести ящик к Матушке.

По мнению доктора Полидори, genii locorum ведут себя так, словно исполнять торжественные церемонии для них столь же насущно, как для человека вкушать мясо и мед. Далее он утверждает, что они с такой удивительной жаждой предвкушают оные церемонии, что всегда облачены в подобающие одежды. И впадают в глубокую печаль, будучи по случайности лишены этого удовольствия.

Ну, я решил делать скидку на то, что Полидори все-таки писал в конце восемнадцатого века.

Они ждали меня в тронной комнате. Теперь я уже понял, что это была именно тронная комната. Мангровое дерево в кадке поднималось до самого потолка, осеняя то самое роскошное кресло из «Мира кожи». На нем восседала блистательная Матушка Темза в своих австрийских кружевах и с серебристо-голубыми бусинами в высокой прическе. Позади помещалась ее свита – в шелковых одеяниях и с цветными шифоновыми платками на головах. А справа и слева стояли дочери, образуя живой коридор, по которому я должен был пройти. Слева я заметил Тайберн и Флит, с ними рядом были две совсем молоденькие девчонки со множеством тонких косичек и в кашемировых свитерах. Беверли стояла справа. В обтягивающих шортах и лиловой майке она смотрелась по-простецки на фоне остальных. Поймав мой взгляд, она демонстративно закатила глаза.

Рядом с Беверли стояла очень высокая стройная женщина с тонкими, «лисьими», чертами лица. У нее были пепельные и голубые накладные пряди, а нарощенные ногти переливались черно-зеленым и золотистым. Это, как я понял, была Эффра – еще одна подземная река и по совместительству богиня Брикстонского рынка. Еще я обратил внимание, что богини рек северного Лондона стоят слева от трона, а южного – справа.

Брент, отпустив мою ладонь, изобразила неуклюжий реверансик в сторону Матушки Темзы и тут же убила всю торжественность момента – бросилась к ней и вскарабкалась на колени. В церемонии возникла короткая заминка, пока малышка устраивалась поудобнее.

Матушка Темза наконец подняла взгляд, и его сила, подобно приливной волне, властно потянула меня ближе, к самому трону. Я с трудом подавил мощнейший порыв броситься на колени и биться головой об пол, укрытый пушистым ковром.

– Констебль Питер, – сказала она. – Очень рада снова видеть вас.

– А я очень рад снова оказаться здесь. И, в знак глубокого уважения, хочу преподнести вам подарок, – заявил я, искренне надеясь, что этот подарок окажется в тронной комнате до того, как я исчерпаю весь запас любезностей. Но вот из коридора позади меня раздалось позвякивание, и вошел Дядюшка Бейлиф с ящиком. Это был плотный белый мужчина, бритый под ноль. На шее у него виднелась старая полустершаяся наколка – две эсэсовские молнии. Поставив ящик перед креслом Мамы Темзы, он почтительно поклонился ей и, бросив на меня сочувственный взгляд, молча вышел.

Одна из подруг Матушки Темзы подошла к ящику и, достав одну бутылку, показала ее богине.

– Пиво «Стар», – сообщила она.

Это пиво – ключевой продукт объединенной сети нигерийских пивоварен. В Великобритании его можно достать через любого нормального перекупщика, и даже оптом, если только ваша мама знает кого-нибудь, чей знакомый у кого-то в долгу.

– И много его там? – поинтересовалась Флит.

– Полный фургон, – ответила Ли.

– Большой фургон-то? – спросила Матушка Темза, не отрывая от меня взгляда.

– Большой, – пискнула Брент.

– И что же, целиком забит «Старом»? – уточнила Матушка Темза.

– Нет, я добавил еще «Галдера», – ответил я, – и «Ред Страйп» для разнообразия. Ну и пару ящиков «Баккарди», немного «Эпплтона», «Куантро» и несколько бутылок «Бейлиса».

Ради этого я полностью пожертвовал своими запасами алкоголя – но, как говорит мама, ничто по-настоящему ценное не дается даром.

– Какой милый подарок, – улыбнулась Матушка Темза.

– Ты шутишь? – фыркнула Тайберн.

– Не бойтесь, Тай, – сказал я, – специально для вас там есть пара бутылок «Перье».

Сзади кто-то хихикнул – наверное, Беверли.

– Что же я могу для вас сделать? – спросила Матушка Темза.

– Сущий пустяк, – ответил я. – Одна из ваших дочерей решила, что имеет право вмешиваться в дела Безумства. Я прошу только об одном – чтобы она умерила пыл и не мешала ответственным лицам делать свое дело.

– Ответственным лицам, надо же, – бросила Тайберн.

Матушка Темза перевела взгляд на дочь. Та подошла ближе к креслу.

– Неужели ты действительно решила, что вправе лезть в их дела? – спросила Матушка.

– Но Мама, – сказала Тайберн, – Безумство – это пережиток прошлого, кусок Викторианской эпохи, доставшийся нам сама знаешь от кого вместе с Черным Жезлом [69] и парадом в честь лорда-мэра [70]. Историческое наследие – это, конечно, прекрасно и очень выгодно для туристического бизнеса, но современным городом по таким принципам управлять нельзя.

– Это не вам решать, – вмешался я.

– А кому? Уж не вам ли?

– Именно мне, – кивнул я. – У меня есть долг и обязательства – значит, и решение за мной.

– И вы просите меня…

– Вас я ни о чем не прошу, – отрезал я, – отбросив всякую любезность. – Если хотите поиметь меня, Тайберн, то лучше вам знать, с кем имеете дело.

Тайберн отступила назад, снова высокомерная и спокойная.

– Мы и так знаем, кто вы такой, – сказала она. – Ваш отец – неудавшийся музыкант, а мать зарабатывает на жизнь мытьем полов в офисах. Вы выросли в тесной многоэтажке и ходили в местную бесплатную школу, а потом провалили экзамены в университет…

– Я констебль, и я принес присягу, – перебил я, – и значит, являюсь представителем закона. Кроме того, я ученик мага, то есть хранитель священного пламени. Но прежде всего я свободный лондонец, а стало быть, Принц города [71]. И знаете что? – добавил я, наставив на нее указательный палец. – Никакой ваш двойной оксфордский диплом не заменит всего этого.

– Да неужели? – прищурилась Тайберн.

– Довольно, – сказала Матушка Темза. – Пусть он войдет в свой дом.

– Это не его дом, – возразила Тайберн.

– Делай, как я велела.

– Но Мама…

– Тайберн!

Она аж съежилась от страха, и на миг мне ее стало по-настоящему жалко. Потому что все мы никогда не станем такими взрослыми, чтобы наши мамы не могли нас поколотить. Выхватив из кармана «Нокию» с тонким корпусом, Тайберн принялась яростно набирать номер, не сводя с меня глаз.

– Сильвия, – сказала она в трубку, – комиссар у себя? Хорошо. Можно его отвлечь на минутку?

Удовлетворившись тем, что высказала комиссару свое мнение о происходящем, Тайберн развернулась и вышла из комнаты. Я с трудом подавил злорадство, но все же оглянулся, чтобы посмотреть, впечатлил ли Беверли мой триумф. Она в ответ бросила на меня нарочито равнодушный взгляд – словно воздушный поцелуй послала.

– Питер, – окликнула меня Матушка Темза и поманила к себе, давая понять, что хочет сказать что-то с глазу на глаз. Я собирался со всем возможным достоинством склониться к ней, но вместо этого, к восторгу Брент, обнаружил, что стою на коленях перед креслом. Подавшись вперед, Матушка Темза коснулась губами моего лба.

На миг я словно очутился посередине бетонной опоры Барьера [72] лицом на восток, к устью реки. И чувствовал за спиной гордые башни небоскребов Канари-Уорф, а за ними доки, Белую башню и все мосты, колокола и дома Лондона. Но впереди, за горизонтом, затаилась в ожидании штормовая волна – смертоносное порождение высоких приливов, глобального потепления и плохой защитной системы. Я чувствовал ее, готовую двинуть стену воды высотой в десять метров вверх по течению и смыть с лица земли мосты, башни, старого дядюшку Тома Кобли и иже с ним [73].

– Теперь вы понимаете, – спросила Матушка Темза, – где живет истинная сила?

– Да, Матушка, – кивнул я.

– И я надеюсь, вы уладите мои разногласия с Отцом Темзой?

– Сделаю все возможное, – сказал я.

– Хороший мальчик, – улыбнулась она. – Ваши прекрасные манеры заслуживают еще одного, последнего, подарка.

С этими словами она вновь склонилась ко мне и шепнула на ухо имя Тиберий Клавдий Верика.

Когда я добрался до особняка, десантники его уже покинули. Я снова мог здесь распоряжаться и, соответственно, сам отвечал за безопасность. Едва я переступил порог, Тоби кинулся мне под ноги и радостно запрыгал вокруг, вывалив от восторга язык. Но потом понял, что ничего съестного у меня нет, и тут же умчался. У западной лестницы меня ждала Молли. Я сообщил ей, что Найтингейл пришел в сознание, а потом соврал, что он про нее спрашивал. Затем изложил свой план, и ее аж передернуло от отвращения.

– Я только зайду к себе, возьму кое-что, – сказал я. – Спущусь через полчаса.

Добравшись наконец до своей комнаты, я открыл конспекты по латыни и стал читать про римские имена. Которые, как я помнил, в основном состоят из трех частей: личного имени, родового и фамилии. Они могут поведать достаточно много о своем носителе, если, конечно, вы в состоянии разобрать собственный почерк. Верика – не латинское имя, а скорее бриттское. Тиберий Клавдий – первая часть имени Тиберия Клавдия Цезаря Августа Германика, иначе известного как император Клавдий, при котором римляне впервые вторглись в Британию. Римские наместники предпочитали переманивать местную правящую элиту на свою сторону, и немудрено: если хочешь, чтобы кто-то лег под тебя, дари дорогие подарки. Одним из таких лакомых кусков, предлагавшихся в обмен на подчинение, было римское гражданство. Многие из тех, кто его принимал, не отказывались от своего имени, но присоединяли к нему личное и родовое имя своего благодетеля, в данном случае – императора. Значит, Тиберий Клавдий Верика был знатным бриттом, жившим во времена основания города.

Но пока нам это ничего не давало. Я собирался побеседовать на эту тему с Мамой Темзой, если останусь в живых. А сейчас меня ждали другие дела.

* * *

В 1861 году Уильям Бут [74] покинул методистскую церковь в Ливерпуле и отправился в Лондон, где в лучших традициях городского развития основал свою церковь и принес язычникам восточного Лондона кровь и тело Христово, а также общественную деятельность во славу божию. В 1878 году он объявил, что больше не волонтер армии Христа, но регулярный ее солдат, и никак не меньше. Так появилась Армия спасения. Но нет такой армии, которая, сколь бы благими ни были ее цели, захватила бы чужую территорию без сопротивления, и его обеспечила противоборствующая Армия скелетов. Ею двигали джин, общая тупость и общий ропот рабочего люда, что жизнь, мол, и так в наше время тяжелая, а тут еще эти святоши-северяне со своими поучениями. И поэтому Армия скелетов срывала собрания Армии спасения, разгоняла шествия, нападала на ее предводителей. Эмблемой Армии скелетов был белый скелет на черном фоне. Такой значок носили верные ее идеям бездельники повсюду от Уэртинга до Бетнал-Грина. И его же я видел на лацкане призрачного сюртука Николаса Уоллпенни – очевидно, кандидата в новобранцы Армии. Тот же самый значок я нашел потом на кладбище Церкви актеров. Найтингейл говорил, мне понадобится дух-проводник, и, поскольку волшебных медведей, волков и прочей живности не наблюдалось, я решил, что сойдет и прохиндей-кокни.

Значок нашелся там, где я его оставил, – в пластиковой коробке со скрепками. Я достал его, подержал на ладони. Совсем простенький, из дешевого сплава олова и меди. Я сжал его в пальцах и ощутил во рту легкий привкус джина, услышал далекий отзвук какой-то старой песни. Внезапно накатило и тут же прошло чувство жгучей обиды.

Больше я никаких вещей не стал собирать – в моем нематериальном путешествии они не понадобятся, да и сколько можно откладывать неизбежное? И я медленно спустился вниз, в атриум, где меня ждала Молли. Она стояла, опустив голову, и волосы, как плотная черная вуаль, скрывали ее лицо. Руки были сложены на груди.

– Мне тоже не хочется, но я должен, – вздохнул я.

Подняв голову, она впервые посмотрела мне прямо в глаза.

– Давайте, – сказал я.

Она кинулась на меня молниеносно, я даже не увидел движения. Одной рукой обхватила плечи, вцепилась в затылок, другой обвила талию. Ее бюст уперся мне в грудь, а бедра плотно стиснули ногу. Лицом она прижалась к моим ключицам, я почувствовал ее губы на горле. Нахлынул страх, я рванулся, но Молли прижимала меня к себе крепче, чем любовница в порыве страсти. Ее зубы царапнули мне шею – а потом глубоко вонзились. Меня пронзила острая боль, но не как от укуса, а скорее как от удара. Я чувствовал, как она сосет мою кровь, периодически сглатывая. И одновременно стал физически ощущать камень плит под ногами, кирпичи стен, сделанные из желтоватой лондонской глины. Потом вдруг начал проваливаться куда-то спиной назад, а вокруг сияло солнце и пахло смолой.

Это не было похоже ни на очки виртуальной реальности, ни на голографическое изображение, как мы его себе представляем. Я как будто вдохнул вестигий, погрузился в сам камень особняка. И оказался в атриуме, каким Безумство его помнило.

Сработало – я попал куда надо.

* * *

В целом атриум тех времен не сильно отличался от нынешнего, вот только цвета были тусклые, приглушенные, почти как фото в сепии. В ушах звенело, как бывает, когда нырнешь слишком глубоко. Молли нигде не было, но краем глаза я заметил Найтингейла, точнее, отпечаток его образа в памяти камня. Он устало поднимался по лестнице. Я разжал ладонь, чтобы проверить, «держу» ли по-прежнему значок-скелетик. Тот был на месте, и когда я снова сжал пальцы, он едва ощутимо потянул меня на юг. Я повернулся в соответствующую сторону и направился к боковому выходу, откуда можно было попасть к отелю «Бедфорд-плейс». Но, как только пересек атриум, обнаружил, что под ногами у меня разлилась тьма. Словно массивные черно-белые плиты пола стали вдруг прозрачными, а под ними проступила бездна – темная, необъятная, ледяная. Я попытался идти быстрее, но что-то не пускало, сопротивлялось, словно яростный встречный ветер. Пришлось наклониться вперед и напрягать все силы, чтобы сделать хоть шажок. Только миновав с великим трудом узкую комнату для слуг под восточной лестницей, я вдруг задумался: раз уж здесь все не во плоти, может, я и сквозь стенку пройду? Но пару раз как следует приложившись лбом, я решил воспользоваться дверью, как все нормальные люди.

Снаружи воняло лошадьми и шли тридцатые годы прошлого века. Что именно тридцатые, я понял по одежде – двубортным костюмам и гангстерским шляпам. Машины превратились в едва заметные тени, а вот лошади были абсолютно материальны, и от них несло потом и навозом. По тротуарам шли люди, вроде бы совершенно обычные, только глаза у всех были одинаково пустые. Интереса ради я встал прямо на пути у одного из них, и он просто обошел меня, как давно знакомое и незначительное препятствие. Острая боль в шее напомнила, что я сюда явился не по сторонам глазеть.

Скелетик повел меня дальше, мимо «Бедфорд-плейс», в сторону Блумсбери-сквер. Небо над головой почему-то никак не могло определиться с цветом – из голубого моментально становилось свинцово-серым, а потом сразу же терялось в клубах черного угольного дыма. Я шел и видел, как меняется фасон одежды у прохожих, как полностью исчезают тени машин. Даже линия горизонта постепенно меняла очертания. Стало ясно, что я двигаюсь в прошлое сквозь вехи истории. Теперь, если я правильно понял, значок Николаса Уоллпенни приведет меня не только в обиталище его духа, но и в тот конкретный момент, когда он там обосновался.

Самый свежий труд, что я нашел по этой теме, датировался 1936 годом. Автором его был некто по имени Люциус Брок. Он выдвинул теорию, согласно которой вестигии залегают слоями, подобно полезным ископаемым, и что разные слои населены разными духами. Соответственно, я должен был найти Уоллпенни в поздневикторианской эпохе, тогда он приведет меня к Генри Пайку, в конец восемнадцатого века. А Генри Пайк, хочет он того или нет, обнаружит свое последнее пристанище.

Как только я подошел к Друри-лейн, Викторианская эпоха согнула меня пополам рвотным спазмом. К вездесущей вони лошадиного дерьма я уже начал привыкать, но оказаться в семидесятых годах девятнадцатого века было все равно что засунуть голову в выгребную яму. Вероятно, это тоже был вестигий, но его мощности вполне хватило на то, чтобы отправить мой призрачный ланч в смрадную сточную канаву. Я ощутил во рту вкус крови, частично моей собственной, – она явно служила источником энергии для той магической херни, что позволяла Молли удерживать меня здесь.

Боу-стрит была запружена огромными каретами и экипажами с высокими бортами. Их тянули лошади размером с хороший семейный хетчбек. То был Ковент-Гарден в период своего расцвета. Я ждал, что скелетик Уоллпенни поведет меня дальше, по Рассел-стрит, к храмовой площади, а он потянул вправо, в сторону Королевской оперы. Форма карет и экипажей изменилась, и я понял, что оказался слишком далеко в прошлом. План А дал какой-то сбой.

Все кареты резко исчезли с площади у здания Оперы – так декорации на сцене меняются перед следующим актом. Небо потемнело; на улице, освещаемой лишь фонарями и масляными лампами, сгустились сумерки. Мимо плыли призрачные позолоченные экипажи, а надушенные дамы и кавалеры в париках неспешно поднимались и спускались по лестнице. Мое внимание привлекли трое мужчин. Они казались менее эфирными, чем остальные, – их фигуры были темнее и словно бы материальнее. Один из них, рослый джентльмен преклонного возраста и в огромном парике, шагал неловко, опираясь на трость. Это, конечно, был Чарльз Маклин. Свет фонаря падал прямо на него, словно луч прожектора для портретной съемки – и нетрудно было догадаться, кто «навел» этот луч.

Здесь, как я понял, намечалась историческая реконструкция скандально известного убийства Генри Пайка, совершенного подлецом Чарльзом Маклином. И точно: появился Генри Пайк в бархатном сюртуке и в весьма взволнованном состоянии, в парике набекрень и с кривой палкой в руке.

Это лицо я уже видел. Впервые – холодным январским утром, когда этот субъект назвался Николасом Уоллпенни, покойным прихожанином Ковент-Гардена. Но это не был Николас Уоллпенни. Это был Генри Пайк. С самого начала это был он, с момента, когда мы встретились у портика Церкви актеров и он извлек максимальную выгоду из своего образа жизнерадостного кокни. Ну, теперь-то понятно было, почему он никогда не показывался в присутствии Найтингейла. А еще это означало, что сцена у церкви, сподвигнувшая меня на спонтанную порчу бесценной лондонской достопримечательности, была именно сценой, частью представления.

– Помогите, помогите! – закричал один из приятелей Маклина. – Убивают!

Есть вещи, которые никогда не меняются: птицам положено летать, рыбам – плавать, а идиотам и полицейским – бросаться на помощь, услышав подобный крик. С трудом сдержав вопль: «Стоять!» – я рванулся вперед с такой скоростью, что Генри Пайк меня заметил лишь в двух метрах от себя. Он нервно пискнул: «О черт!» – что доставило мне немало удовольствия, и изменил свой облик. Теперь на меня смотрела карикатурная, абсурдная маска – физиономия мистера Панча, духа бунта и разбоя.

– А знаете, – пропищал Панч, – вы далеко не такой дурак, каким кажетесь.

Стандартная схема действий при задержании буйнопомешанного такова: отвлекать его разговором, незаметно подбираясь ближе, и неожиданно схватить, как только он отведет взгляд.

– Так, значит, это вы притворялись Николасом Уоллпенни?

– Нет, – отвечал Панч, – весь этот маскарад я оставил Генри Пайку. Он живет ради лицедейства, бедняга, ему никогда ничего другого и не хотелось в жизни.

– Да, но теперь он мертв, – заметил я.

– Я знаю, – ответил Панч, – этот мир удивителен, верно?

– А где сейчас Генри?

– В голове у вашей подружки, бесстыдно совокупляется с ее мозгом, – сказал Панч, откинул голову назад и громко, визгливо расхохотался.

Я кинулся на него, но этот скользкий гад вдруг развернулся и юркнул в один из узких проулков, выходящих на Друри-лейн.

Я бросился за ним. Не скажу, что в меня в этот момент вселились духи всех лондонских копов, но подумайте сами: мы ведь стартовали от магистрата на Боу-стрит. Поэтому я не мог не преследовать Панча – так же как не мог перестать дышать.

Я вылетел из переулка на заснеженную Друри-лейн. Прохожие смешались в единую безликую массу, от лошадей и носильщиков паланкинов поднимался пар. Город дышал свежестью и чистотой холодных снежных вихрей, и казалось, он вот-вот исторгнет из себя некоего докучливого призрака. Потом резко, как будто сменился кадр в фильме, настала весна. Теперь Панч улепетывал от меня по грязным узким переулкам, которые уж точно не сохранились до наших дней. Мы пронеслись мимо свежевозведенного храма Святого Климента [75], выскочили на Флит-стрит. Великий пожар [76] промелькнул так быстро, что я его почти не заметил – только в лицо пахнуло горячим воздухом, как из печи. Только что в начале Флит-стрит маячил купол собора Святого Павла, и вот его уже сменила прямоугольная башня старого норманнского храма. Для меня, истинного лондонца, это было несусветной ересью – как будто приходишь домой, а в твоей кровати спит незнакомец. Улица сузилась, фахверковые дома с узкими фасадами и выступающими краями крыш тесно лепились друг к другу. Мы были уже в эпохе Шекспира, и, надо сказать, пахла она и вполовину не так жутко, как девятнадцатый век. Панч несся сломя свою призрачную голову, и все же я постепенно его настигал.

Между тем и сам Лондон делался меньше. В рядах домов по обеим сторонам улицы появились зазоры. Я увидел зеленые пастбища, стога сена и стада коров. Все вокруг теряло четкость, расплывалось. Впереди заблестела река Флит, и теперь я несся вниз по берегу, к мосту. А на том конце долины высилась стена – та самая, Лондонская. Едва я успел миновать холм Ладгейт [77], как сами ворота воздвиглись впереди, перекрывая мне путь. Собор давно исчез, мимо пролетели время англосаксов и та эпоха, которую нынешние продвинутые историки называют позднеримской Британией. Язычество снова вступило в свои права.

Если бы я стал об этом размышлять, то наверняка бы остановился и хорошенько огляделся вокруг, чтобы найти ответы на пару-тройку интересных вопросов о жизни древнего Лондиниума. Но я не стал, ибо в этот миг расстояние между мной и Панчем сократилось с двух метров до нуля, и я мощным регбийным броском сбил потустороннего негодяя с ног.

– Мистер Панч, – выдохнул я, – вы арестованы.

– Ублюдок, – прошипел тот, – мерзкий черномазый ирландский ублюдок.

– Не усугубляйте свою участь, мистер Панч, – сказал я, поднимая его на ноги. Руки я ему заломил так высоко, что, вздумай он вырываться, сломал бы себе локоть.

Панч перестал дергаться и вывернул шею так, чтобы видеть меня хотя бы одним глазом.

– Ладно, коп, ты меня поймал, – сказал он. – А дальше-то что?

Вот это был хороший вопрос. И резкая острая боль в районе глотки напомнила мне о том, что время на исходе.

– Отправимся к магистрату, пусть вынесет вам приговор.

– Это к де Вейлу, что ли? – ухмыльнулся Панч. – О да, сделай такое одолжение. Он наверняка придется мне по вкусу.

«Кретин ты эдакий, он же дух-вампир, дух хаоса и разбоя», – подумал я. Он питается призраками! Значит, нужен кто-то посильнее. Брок писал, что genii locorum, боги и духи места, сильнее и могущественнее призраков. А есть ли на свете дух справедливости? И если есть, где его найти? Или, может быть, ее? Я вспомнил статую женщины на вершине купола Олд-Бейли. Одной рукой она воздевает над головой меч, в другой держит весы. Я не знал, существует ли богиня правосудия, но был готов спорить на много денег, что уж Панч-то наверняка это знает.

– Тогда почему бы нам не посоветоваться с очаровательной хозяйкой Олд-Бейли[78]? – спросил я.

Панч весь напрягся, и я понял, что сделал верную ставку. Он снова рванулся, резко дернул головой назад, метя мне в подбородок, но мы в полиции к таким финтам привыкли. Я машинально уклонился от удара.

– Уж теперь-то вам не миновать трех ступенек, – сообщил я.

Панч весь обмяк и, как мне показалось, смирился. Но потом затрясся в моих руках, и я сперва подумал, что он плачет. Но, напротив, его тело содрогалось от смеха.

– Думаю, это будет несколько затруднительно, – проскрипел он. – Взгляните – по-моему, город кончился.

Оглядевшись, я понял, что он прав. Мы забрались слишком далеко в прошлое. Не было больше никакого Лондона, а только горстка ветхих хибар, да на севере высился деревянный частокол, окружающий римский форт. Вокруг не было ни одного каменного строения, зато пахло свежей дубовой древесиной и горячей смолой. Только одна часть пейзажа казалась знакомой – мост, метрах в ста от нас. Сработанный из прямоугольных брусьев, он больше всего напоминал рыбацкий мосток, вообразивший о себе невесть что и в порыве энтузиазма раскинувшийся через всю реку. На его середине собралось много народу, и солнце играло на медных доспехах римских легионеров, стоявших навытяжку. За солдатами виднелась группа официальных лиц в белоснежных тогах, явно надетых по особому случаю. Со стороны за ними наблюдала пара дюжин простолюдинов – мужчин, женщин и детей, все в штанах из звериных шкур и с кручеными медными гривнами на шеях.

И тут я понял, что пыталась до меня донести Матушка Темза.

Понял это, видимо, и Панч – он яростно сопротивлялся, пока я тащил его по мосту к облаченным в тоги чиновникам. Они тоже были отголосками прошлого, воспоминаниями, застывшими в энергетической материи города. И не шелохнулись, когда я швырнул Панча на колени перед ними. Историю Римской империи мы проходили в пятом классе, поэтому учили не особенно много дат, зато часто делились на группы и разыгрывали сценки из жизни людей времен Римской Британии. Благодаря этому я теперь сразу узнал жреца, совершающего обряд, – по головной повязке с пурпурными полосами. Правда, я бы узнал его и по лицу, хотя он и был сейчас гораздо моложе, чем когда я видел его во плоти. Да, на этот раз он был гладко выбрит, и черные волосы свободно спадали на плечи. Но я помнил, каким увидел его впервые, у истока Темзы, возле изгороди. Передо мной был Старик – точнее, еще не старик – Темза.

И вдруг у меня в голове очень многое встало на место.

– Тиберий Клавдий Верика, – позвал я.

Словно очнувшись ото сна или видения, жрец поднял взгляд. При виде меня его лицо озарила широкая улыбка.

– Похоже, вы – дар, посланный мне богами, – сказал он.

– Помогите мне, Отец Темза, – попросил я.

Верика взял пилум [79] из рук ближайшего легионера – тот вообще не шевельнулся – и протянул мне. Запахло свежей буковой древесиной и мокрым железом. Я знал, что делать. Занес тяжелое копье – и замер, не решаясь ударить. Панч орал и ревел своим странным, высоким и хриплым голосом.

– А как же Лесли, прелестная маленькая Лесли? – провизжал он. – Будешь ли ты любить свою милую Лесли, когда у нее развалится личико?

«Это не человек», – мысленно сказал я себе и вонзил пилум Панчу в грудь. Крови не было, но я потрясенно ощущал, как острие вспарывает кожу, пронзает плоть и, наконец, входит в деревянные доски моста. Неупокоенный дух бунта и мятежа был пришпилен к деревяшке, словно бабочка булавкой.

А еще говорят, будто современное образование – пустая трата времени.

– Я просил реку о жертве, – сказал Тибериус Клавдий Верика, – и река даровала ее.

– Мне казалось, римляне не одобряют человеческие жертвы, – заметил я.

Верика рассмеялся.

– Римлян, – сказал он, – здесь еще нет.

Я огляделся. Он был прав, от Лондона вообще не осталось никаких следов. Как и от самого моста. На пару секунд я завис в воздухе, словно персонаж мультфильма, а потом плюхнулся в реку. Вода Темзы была холодна, а чистотой могла поспорить с любым горным ручьем.

Когда я очнулся, мокрая одежда противно липла к телу. На груди расплылось пятно крови, а еще я, похоже, обмочился, когда Молли меня укусила. Я был истощен, опустошен и как будто оцепенел. Хотелось свернуться в позе зародыша и сделать вид, что все это мне приснилось.

– Вряд ли, – прохрипел я, – кто-то захочет изучать историю таким методом.

Рядом кого-то тошнило – даже странно, что не меня. Это Молли согнулась пополам, ее длинные темные волосы свешивались вниз, закрывая лицо. Ее рвало кровью прямо на свежевымытые плиты пола. «Моей кровью», – подумал я, поднимаясь на ноги. Голова кружилась, но в обморок я падать не собирался – хоть это было хорошо. Я шагнул к Молли, готовясь помочь ей, но она cделала резкий отталкивающий жест – вскинула руку с раскрытой ладонью. Я послушно шагнул назад. Поймал себя на том, что тяжело опускаюсь обратно на пол, хотя вовсе и не собирался этого делать. Дыхания не хватало, жилка на горле билась часто-часто – словом, налицо были все признаки сильной кровопотери. Я решил, что надо бы отдохнуть немного, и лег на прохладный пол, чтобы кровь быстрее прилила к мозгу. Оказывается, даже на твердом камне удобно лежать, если как следует вымотаться.

Услышав шелест шелка, я повернул голову. Молли все так же склонялась над полом, но теперь немного отползла от красной лужи. В мою сторону. Голову она наклонила к плечу и ощерила рот, обнажив острые зубы. Я хотел было сказать, что со мной все в порядке и помощь не нужна, как вдруг до меня дошло: у нее совсем другие намерения.

Резким движением, неприятно напоминающим паучье, Молли подняла руку, занесла над головой и поставила впереди. Рука напряглась и задрожала, Молли подтянулась еще на пару сантиметров ближе ко мне. Я глянул ей в глаза – абсолютно черные, без белков, полные отчаяния и голода.

– Молли, – сказал я, – не думаю, что это хорошая идея.

Она склонила голову на другую сторону и издала странный клокочущий звук, то ли смех, то ли всхлип. Я сел, отчего поле зрения резко сузилось, а голова снова закружилась. Ужасно хотелось лечь обратно.

– Сейчас вам тяжело, – сказал я, – а представьте, каково будет, когда Найтингейл узнает, что вы скушали меня на обед?

Имя Найтингейла заставило ее помедлить, но только на мгновение. Потом другая рука точно так же по-паучьи взметнулась над головой и уперлась в пол совсем рядом с моей ногой. Я резко поджал ногу, и расстояние между нами сразу увеличилось на метр.

Это, похоже, только разозлило Молли. Она медленно подтянула под себя ноги. Вдруг вспомнилось, как резко она бросилась на меня перед тем, как укусить. По-моему, я тогда вообще не заметил ее движения. Однако сейчас не собирался сидеть сиднем и сдаваться без боя тоже не хотел.

Я начал собирать энергию в фаербол. Но почему-то все никак не мог зафиксировать в голове нужную форму, она упорно ускользала.

Молли зарычала, неестественно вывернув шею, ставшую вдруг гибкой, словно змея. Я чувствовал, как растет напряжение в ее спине, в сгорбленных плечах. Она, несомненно, понимала, что я буду защищаться с помощью магии, и не собиралась давать мне такой возможности. Ее рот широко раскрылся, обнажив множество острых белых зубов. Скулящий маленький зверек, с начала времен живущий в каждом из нас, заставил меня судорожно засучить ногами в попытке отползти подальше.

Нечто коричневое, пахнущее мокрым шерстяным ковриком, пролетело мимо меня и резко затормозило, скрипя когтями по каменной плитке. Это был Тоби, в своем исконном первобытном стремлении Первого Друга Человека делать то, для чего человек и одомашнил эту надоедливую тварь, – защищать и оберегать Домашний Очаг. Он залаял на Молли так яростно, что аж подпрыгивал передними лапками на каждом тявке.

Честно говоря, Молли могла просто податься вперед и откусить Тоби нос. Но вместо этого она почему-то отпрянула назад. Потом опять дернулась вперед и зашипела. Тоби чуть сжался, но не отступил – как все маленькие брехливые собачонки, он был слишком глуп, чтобы оценить опасность. Лицо Молли превратилось в злобную маску, она приподнялась на четвереньках и вдруг рухнула на колени – резко, будто кто-то повернул выключатель. Волосы снова упали темной завесой на лицо, плечи затряслись. Похоже, она плакала.

Я с трудом встал и двинулся, пошатываясь, к задней двери. Надо было убираться отсюда, чтобы не искушать ее снова. Тоби трусил рядом, энергично виляя хвостиком. С трудом вписавшись в дверной проем, я вышел наружу, где ярко светило солнце. Передо мной была кованая железная лестница, ведущая в каретный сарай. Я задумчиво глядел на ступеньки и размышлял о том, что мне тут нужен лифт. Или хотя бы собака покрупнее.

На середине лестницы Тоби уперся, отказываясь идти дальше, и я понял: что-то еще не так.

– Сидеть, малыш, – велел я, и он послушно остался на площадке пролета, позволив мне дальше геройствовать в одиночку. Конечно, можно было бы просто свалить, но я слишком вымотался. И потом, это был мой дом, и плазменный телевизор в нем был тоже мой, и отказываться от всего этого я не собирался.

Встав сбоку от входной двери, я распахнул ее с ноги, а потом осторожно заглянул за косяк. И увидел Лесли. Она ждала меня, сидя на тахте с тростью Найтингейла на коленях. Я вошел, и она подняла на меня взгляд.

– Вы убили меня, – сообщила она.

– Тогда почему бы вам не отправиться туда, откуда вы явились?

– Я не могу вернуться без своего друга, – ответила она, – без мистера Панча. Вы меня прикончили.

Я опустился в мягкое кресло.

– Генри, вы мертвы уже целых два столетия, – сказал я. – И уверяю вас, того, кто мертв, вторично убить никак нельзя.

Ну да, если б было можно, в столичной полиции уж наверняка придумали бы соответствующий регламент.

– Позвольте с вами не согласиться, – возразила Лесли, – хотя, надо признать, я потерпел фиаско и на том, и на этом свете.

– Да ну, бросьте, – сказал я, – уж меня-то вы как следует одурачили.

Лесли повернулась и поглядела на меня.

– Что есть, то есть, – самодовольно кивнула она.

Я заметил тонкие, бледные линии растяжек вокруг ее носа. От уголков рта к щекам поднимались, словно красноватые побеги плюща, тончайшие кровавые узоры лопнувших сосудов. Даже говорила она непривычно, шепелявила сквозь разрушенные зубы. Генри Пайку приходилось держать ее рот почти закрытым, чтобы это не бросалось в глаза. Гнев прямо-таки закипал у меня в груди, но я не мог дать ему волю: передо мной был преступник, захвативший заложника, а первое правило переговоров в такой ситуации – сохранять максимальное спокойствие. Или «не убивать преступника, пока он не освободит заложника» – не помню точно, какое из них первое.

– Теперь, оглядываясь назад, я больше всего удивляюсь тому, что вы ни на чем не прокололись, – сказал я.

– Значит, вы ни разу ничего не заподозрили? – с довольным видом переспросила Лесли.

– Нет, – ответил я. – Ваша игра была крайне убедительна.

– Ну, женская роль – это всегда сложно, – сказала Лесли. – И вдвойне, если представляешь современную женщину.

– Как жаль, что ей придется умереть, – сказал я.

– Хочу, чтобы вы знали – я сам удивился больше всех, обнаружив, что нахожусь в этой оболочке, – сказала Лесли. – На мой взгляд, во всем виноват Пиччини. Уж очень они страстные, эти итальянцы, – везде норовят ввернуть вожделение, даже в религиозные тексты.

Я кивнул с заинтересованным видом. Телевизор и DVD-плеер были включены в сеть, но лампочки-индикаторы все равно не горели. Это означало, что Лесли уже успела высосать энергию из всей моей электроники. И если так, на очереди ее собственный мозг. А значит, следовало как можно скорее изгнать из ее головы все, что осталось от Генри Пайка.

– Вот это и отличает театральную постановку, – сказала Лесли, – все ее акты, все сцены гораздо более упорядочены, чем наша унылая повседневность. Стоит только зазеваться, и тебя поглотит дух твоего же персонажа. Этот Пульчинелла одурачил нас обоих.

– А вам бы хотелось, чтобы Лесли осталась в живых? – спросил я.

– Разве это возможно?

– Только если вы согласитесь.

Лесли подалась вперед, взяла меня за руку.

– Конечно, мой мальчик, – кивнула она. – Нельзя же допустить, чтобы говорили, будто у Генри Пайка столь мало благородства, что он способен навязать собственную горькую судьбу невинному созданию.

Я сильно удивился, когда Генри сказал, что понятия не имел о шлейфе смерти и горя, что тянется за ним. Может быть, такова сущность призраков. Может быть, для них наш мир – как для нас сон, и они не воспринимают его всерьез.

– Тогда, с вашего позволения, я позову нашего доктора, – сказал я.

– Этого шотландца-магометанина?

– Да, его зовут доктор Валид.

– Думаете, он в силах спасти ее? – спросила Лесли.

– Надеюсь, что да.

– Ну тогда, конечно, зовите его.

Я вышел на лестницу, сунул батарейку в запасной мобильный и набрал номер доктора. Тот ответил, что приедет через десять минут, и коротко рассказал, что я должен пока сделать. Зашел обратно, поймал выжидающий взгляд Лесли.

– Могу я взять трость Найтингейла? – спросил я.

Кивнув, Лесли протянула мне трость с серебряным навершием. Я взял ее именно за эту часть, как посоветовал доктор Валид, но ощутил лишь холод металла. В ней не осталось больше ни капли магии.

– У нас мало времени, – сказал я и взял со спинки тахты относительно чистую простыню.

– В самом деле? – огорчилась Лесли. – Увы, теперь, когда время на исходе, мне почему-то совсем не хочется уходить.

Я принялся рвать простыню на широкие полосы.

– Можно мне поговорить с самой Лесли? – попросил я.

– Конечно, милый мальчик.

– Ты как? – тихо спросил я. Внешне лицо, в которое я глядел, никак не изменилось.

– Ха, – хмыкнула она, и я тотчас узнал настоящую Лесли. – Глупый вопрос. Это все-таки случилось, и я чувствую, что…

Она подняла было ладонь к лицу, но я мягко перехватил и отпустил ее.

– Все будет хорошо, – прошептал я.

– Хреновый из тебя лжец, – покачала она головой. – Неудивительно, что все переговоры доставались мне.

– У тебя к этому врожденный талант.

– Талант тут ни при чем, – ответила она, – это результат упорной работы.

– Окей, у тебя врожденный талант к упорной работе, – сказал я.

– Придурок, – беззлобно фыркнула она. – Но я что-то не припомню, чтобы при поступлении на службу меня предупреждали о риске лишиться лица.

– Ну как же не помнишь? – возразил я. – А инспектор Неблетт с лицом как лопата? Может, и с ним было то же самое?

– Скажи еще раз, что все будет хорошо.

– Все будет хорошо. Вот эти повязки, – я указал на груду полосок ткани, – помогут удержать твое лицо на месте.

– Ну спасибо, успокоил, – усмехнулась Лесли. – Пообещай быть рядом, что бы ни случилось.

– Обещаю, – сказал я и, следуя указаниям доктора Валида, начал плотно обматывать полоской простыни ее голову. Она что-то пробормотала, и я сказал, что прорежу дырку для рта, когда закончу. Потом зафиксировал повязку таким же узлом, каким одна моя тетушка завязывала головной платок.

– Ну вот, – проворчала Лесли, как только я проделал обещанную дырку, – теперь я женщина-невидимка.

Для верности я связал свободные концы повязки сзади на шее, чтобы натяжение не ослабевало. За тахтой нашлась бутылка минералки «Эвиан», я использовал ее для увлажнения импровизированной повязки.

– Теперь ты хочешь, чтобы я захлебнулась? – спросила Лесли.

– Доктор Валид велел намочить повязку, – сказал я, умолчав о том, что так ткань не присохнет к ранам.

– Вода холодная, – пожаловалась Лесли.

– Прости, – сказал я. – А сейчас я должен поговорить с Генри.

И Генри Пайк тут же вернулся – явно только этого и ждал.

– Что я должен делать?

Я сосредоточился, раскрыл ладонь и проговорил: «Люкс!» Шар-светлячок поднялся с ладони, завис в воздухе.

– Этот светоч проведет вас в то время и место, которому вы принадлежите, – сказал я. – Дайте мне руку.

Он медлил, не решаясь.

– Не бойтесь, он не жжется.

Ладонь Лесли обхватила мою, сквозь ее пальцы пробились белесые лучи. Я не знал, как долго будет действовать моя магия, не знал даже, осталась ли она у меня вообще после того вампирского непотребства, которое учинила Молли. Но иногда остается только надеяться на лучшее.

– Послушайте, Генри, – начал я, – теперь настал ваш звездный час, ваш выход. Свет погаснет, и ваш голос тоже умолкнет, но публика будет видеть лицо Лесли. Думайте о нем все время.

– Но я не хочу уходить, – возразил Генри Пайк.

– Генри, вы должны, – сказал я. – Только истинный гений сцены может точно уловить момент, когда нужно ее покинуть.

– Как мудро вы судите, Питер, – вздохнул Генри Пайк. – Действительно, только истинный гений может отдать всего себя публике, сохранив при этом в тайне свое, личное, оставив некую загадку…

– …чтобы все хотели продолжения, – добавил я, стараясь не выдавать своего отчаяния.

– Да, – сказал Генри Пайк, – чтобы все хотели продолжения.

И в тот же миг напыщенный мерзавец исчез.

По кованой лестнице загремели тяжелые шаги. Доктор Валид был здесь вместе с бригадой «Скорой помощи». Повязку, скрывавшую лицо Лесли, расцветили огромные красные пятна. Я слышал, как она задыхается, захлебываясь кровью. Чья-то широкая ладонь легла мне на плечо и бесцеремонно отпихнула в сторону.

Я бессильно опустился на пол. Теперь наконец можно было поспать.

Глава 14

Задание

Молодого человека на больничной койке звали Сент-Джон Джайлз. Он был не то восьмым номером в университетской команде по регби, не то шестым в команде гребцов. В общем, оксфордский студент, который приехал в Лондон потусоваться. Его растрепанная светлая челка намокла от пота и прилипла ко лбу.

– Я уже рассказывал полиции, что со мной случилось, – сказал он, – но они не поверили. Так зачем вам мне верить?

– Потому что именно мы верим людям, которым не верит больше никто.

– Чем докажете?

– Думаю, вам просто придется поверить мне.

Больничная простыня закрывала его тело до самого подбородка, так что повреждений не было видно. Однако я поймал себя на том, что все время поглядываю на его пах – так невольно цепляешься взглядом за серьезную аварию на дороге или уродливую бородавку на чужом лице. Он заметил, что я старательно отвожу глаза.

– Поверьте, – проговорил он, – вы не хотите это видеть.

Я взял одну виноградину из плошки на столе.

– Может быть, все-таки расскажете, что с вами произошло?

Он отправился тусоваться с друзьями, они решили пойти в клуб рядом с Лестер-сквер. Там он встретил привлекательную молодую женщину, которую напоил и затащил в темный угол с целью перепихнуться. Теперь, вспоминая об этом, Сент-Джон готов был признать, что, возможно, был чересчур настойчив, но при этом клялся, что она была согласна – по крайней мере, сопротивлялась не слишком активно. Обычная, удручающе знакомая песня, которую так часто слышат коллеги из Сапфира, отдела по изнасилованиям. Правда, обычной она была до того эпизода, где женщина откусила ему член.

– Чем откусила, вагиной? – переспросил я.

– Ага, – кивнул Сент-Джон.

– Вы уверены?

– В таких вещах не ошибаются.

– И это были именно зубы?

– Ощущалось как зубы, – сказал он, – но, честно говоря, когда она его откусила, мне было уже не важно чем.

– Но может быть, она просто ударила вас каким-то острым предметом – ножом, например, или осколком бутылки?

– Я держал ее за обе руки, – признался он и сделал хватательное движение, показывая, как именно. Получилось довольно невнятно, но я все же понял – он прижал ее за запястья к стене.

«Тоже мне, герой», – подумал я и глянул в официальный протокол, содержавший описание той женщины.

– Вы утверждаете, что у нее были длинные черные волосы, черные глаза, бледное лицо и ярко-красные губы?

Сент-Джон энергично закивал.

– Да, знаете, похожа на японку, но не японка, – сказал он. – Очень красивая, только глаза не раскосые.

– А вы видели ее зубы?

– Нет, я же уже сказал, я…

– Да нет, – сказал я, – те, которые во рту.

– Не помню. А это имеет значение?

– Возможно, – сказал я. – Она что-нибудь говорила?

– О чем?

– Вообще хоть что-нибудь.

Он ошеломленно замолчал, подумал немного и сообщил, что за весь вечер она действительно не произнесла ни единого слова. Я задал еще пару заключительных вопросов, но Сент-Джон не смог на них ответить. Вчера он был слишком сосредоточен на кровотечении и не заметил, куда скрылась членовредительница. Ни имени, ни тем более номера телефона он у нее тоже не спросил.

Я сказал, что для человека, получившего такую травму, он прекрасно держится.

– Сейчас, – сказал он, – мне дают сильные лекарства. Боюсь даже подумать, что будет, когда перестанут.

На обратном пути я пообщался с врачами и выяснил, что откушенный пенис так и не нашли. Закончив со своими записями, я предоставил дальше разбираться столичной полиции – в конце концов, этот случай пока расследовали они – и заглянул в палату к Лесли. Она еще спала, лица совсем не было видно под бинтами. Я немного постоял у ее кровати. Доктор Валид сказал, что я, несомненно, спас ей жизнь и, возможно, обеспечил успех предстоящей пластической операции. Но трудно было избавиться от мысли, что дружба со мной чуть не погубила ее. Меньше полугода назад именно она пошла за кофе, а я встретил призрака. Жутко было думать, что, возможно, именно поэтому она, а не я, лежала сейчас в бинтах.

И была еще одна мысль, которая пугала меньше, но угнетала гораздо сильнее, – мысль о том, почему все началось именно тогда, холодной январской ночью. Точнее, солнечным зимним днем, в парке Хэмпстед-Хит, когда пес по кличке Тоби укусил за нос Брендона Купертауна. На той же неделе на сцене Линбери Студио, вторичной сценической площадки Королевской оперы, шла новая версия малоизвестной пьесы «Женатый повеса». Впервые ее ставили на главной сцене театра в 1761 году, и с тех пор, насколько я знал, нигде и никогда она больше не шла. Автором постановки был Чарльз Маклин. В Королевской опере из кожи вон лезли, чтобы предоставить мне доступ к истории продажи билетов – очевидно, надеялись, что я после этого наконец оставлю их в покое. Прошерстив ее, я выяснил, что Уильям Скермиш и Брендон Купертаун были на этом спектакле в один и тот же вечер. Случайное стечение обстоятельств погубило Уильяма Скермиша и стало причиной гибели и увечий многих других. И это, как я уже сказал, очень угнетало.

«Если хочешь быть полезным, – сказал когда-то Найтингейл, – надо учиться прилежнее, запоминать быстрее. Надо больше работать».

Я бы задержался у Лесли еще немного, но меня ждало задание.

В соседней палате Найтингейл сидел на своей койке и разгадывал кроссворд в «Телеграф». Мы с ним обсудили эпизод с исчезнувшим половым органом.

– Vagina dentata, – сказал наставник. Не очень-то меня успокаивал тот факт, что это явление, оказывается, достаточно частое, чтобы получить научное название на латыни.

– Характерно для азиаток, возможно, стоит поискать в Чайна-тауне.

– Но точно не японка, – сказал я, – так утверждает потерпевший.

Найтингейл выписал на листок названия книг, которые я должен буду найти в библиотеке, когда будет время, и просмотреть.

– Но только не сегодня, – предупредил он. – Вы нервничаете?

– Многое может пойти не так, – пояснил я.

– Главное, ничего не пейте, – сказал он, – и все будет в порядке.

По пути обратно в Безумство у меня возникли кое-какие подозрения насчет природы таинственной похитительницы членов. Войдя в особняк, я первым делом отправился на поиски Молли. И обнаружил ее на кухне, она там резала огурцы.

– Молли, а вы давно ходили в ночные клубы? – спросил я.

Перестав стучать ножом, Молли повернула голову и устремила на меня мрачный взгляд черных глаз.

– Уверены?

Пожав плечами, Молли отвернулась, и нож застучал снова. Я решил, пусть Найтингейл сам разбирается с этим делом. Все-таки четкая вертикаль подчинения – великая вещь.

– Это что, нам в дорогу? – спросил я. – Сэндвичи с огурцом – и все?

Молли кивком указала на остальные ингредиенты: салями и ливерную колбасу.

– Да вы что, издеваетесь?!

Сочувственно глянув на меня, Молли достала бумажный пакет с заранее приготовленным ланчем.

В гараже рядом с «Ягуаром» громоздилось чемоданов шесть, не меньше. И еще одна сумка висела на плече у Беверли. Потом выяснилось, что там лежит, – Беверли скупила весь ассортимент верхней полки парикмахерского салона «Пекхэм». Она много слышала о жизни за городом и не желала рисковать.

– Ну почему я? – спросила она, пока я загружал вещи в багажник.

Я открыл ей переднюю дверцу. Она села, пристегнулась, поставила сумку на колени и обхватила ее обеими руками.

– Таково соглашение, – ответил я.

– А меня спросить не надо, да?

Я сел за руль и открыл бардачок, дабы проверить, что там лежат бутылка минералки и пара батончиков «Марс». Убедившись, что стратегический запас на месте, я завел мотор и выехал из гаража.

Беверли молчала до третьего съезда с М4.

– Это Крейн, – сказала она.

– Где?

– Река Крейн, – пояснила Беверли, – мы ее только что проехали.

– Одна из твоих сестер?

– Последняя по эту сторону реки.

На пятнадцатом съезде я свернул на М25. Движение, к счастью, было свободное. Заходя на посадку в Хитроу, прямо над нами пролетел аэробус А380 – так низко, что, клянусь, можно было разглядеть лица пассажиров в иллюминаторах.

– А что же она не явилась на прием? – спросил я.

– Она все время где-то за границей, – ответила Беверли. – Постоянно куда-то летит. То шлет эсэмэски с Бали, то открытки из Рио. Прикинь, она купалась в Ганге! – с ужасом и отвращением добавила она.

Благодаря школьному курсу географии даже я знал, что Ганг – одна из самых почитаемых священных рек Индии. Но если честно, совершенно не помнил, почему. Что-то там было про сожжение умерших и погребальные песнопения. Я занес этот пункт в список вопросов, которые следует изучить, – он обещал быть чрезвычайно длинным.

В конце концов я измыслил способ разрешения этого конфликта – правда, довольно кривой. Брок писал, что genii locorum не убедишь просто так согласиться с условиями договора. Им обязательно нужно что-то символическое. О присяге на верность не могло быть и речи, а междинастический брак стал бы слишком ужасной участью как для Матушки Темзы, так и для Батюшки. И поэтому я предложил обмен заложниками, долженствовавший вселить доверие и укрепить связь между верхним и нижним течениями реки. Изящное средневековое решение, которое не могло не заинтересовать этих двоих, свято верящих в свои божественные права. Старое доброе английское соглашение, скрепленное нитью с восковой печатью и кумовством промеж богов. Я мог бы соврать, что знаю о практике обмена заложниками из школьных уроков истории или книг о доколониальной жизни Сьерра-Леоне, но буду честен – я узнал о нем в тринадцать лет, из фильма «Подземелье драконов».

– Так почему именно я? – спросила Беверли, когда узнала.

– Ну не Тайберн же, – ответил я. – Она точно не годится быть вестником мира и благорасположения. А Брент слишком мала.

У Мамы Темзы были и другие дочери, духи рек, о которых я никогда не слышал. В том числе пухлая, улыбчивая молодая женщина, чьим официальным именем было Черная Канава [80]. Но, разумеется, ее никто никогда так не звал. А Матушка Темза, видимо, просто решила, что Беверли легче всех найдет общий язык с неотесанными деревенщинами.

Заложником с другой стороны был некто по имени Эш. Визитной карточкой его реки была киностудия «Шеппертон», мимо которой она текла.

Церемония обмена должна была состояться в Раннимиде, 21 июня, в день летнего солнцестояния. Принимал нас Кольн Брук, отпрыск Отца Темзы и отец Эша. За две тысячи лет притоки Темзы здорово переплелись, особенно в результате «геологического регулирования». Я подозревал, что главным организатором церемонии был Оксли, и он не собирался ничего пускать на самотек. Подтверждением этому служили вручную нарисованные дорожные указатели, которые я увидел, когда заплутал в закоулках Хит-Энда. Эти указатели четко вывели нас в тупик с прерывистой линией. В конце тупика были ворота и импровизированная парковка.

У ворот нас встретила Айсис, сопровождаемая стайкой мальчишек-подростков в лучших воскресных костюмах. Все они тут же окружили «Ягуар», наперебой вызываясь отнести багаж. Один сорванец с волосами цвета спелой пшеницы предложил покараулить машину за пятерку. Для верности я пообещал ему десятку – разумеется, когда вернусь.

Айсис тепло обняла Беверли – та наконец разжала мертвую хватку, которой сжимала сумку с косметикой. Они вошли в ворота и побрели дальше, в поле. «Трон» Батюшки Темзы находился возле часовни, под сенью древнего тиса. Вокруг собрались сыновья – как положено, во всем блеске рабочих курток и отросших бакенбардов. С ними были жены и дети. Все они молча смотрели, как мы идем, – словно Беверли была несчастной молодой вдовой из болливудской мелодрамы. Сам трон представлял собой конструкцию из прямоугольных тюков сена допотопной формы – теперь, насколько мне известно, фермеры делают их по-другому. Поверх тюков были постелены лошадиные попоны, украшенные затейливой вышивкой. Ради такого случая Батюшка Темза облачился в свой лучший костюм и даже расчесал волосы и бороду так тщательно, что они выглядели почти аккуратно.

Айсис и Беверли подошли к трону, я следом за ними. Накануне я весь день инструктировал Беверли, но Айсис все равно показала ей пример – первая склонилась в глубоком реверансе, опустив голову. Беверли повторила. Батюшка Темза поймал мой взгляд, а затем медленным, величественным движением приложил руку к груди и вытянул вперед ладонью вниз в римском приветствии. Потом встал с трона и взял Беверли за обе руки, заставляя подняться.

Он поздоровался с ней на непонятном мне языке, а затем расцеловал в обе щеки.

И воздух вдруг наполнился запахами яблоневого цвета и конского пота, коктейля «Тизер» и старого резинового шланга. Повеяло пылью дорог, послышался детский смех. Все это вломилось в мое сознание настолько мощно, что я от неожиданности покачнулся. Жилистая рука тут же легла мне на плечо, и Оксли дружески хлопнул меня по груди, чуть не сломав пару ребер.

– Ну как, Питер, почувствовали? – спросил он. – Это наверняка начало чего-то нового, если только я не ошибаюсь.

– Начало чего? – переспросил я.

– Понятия не имею, – отозвался Оксли. – Но что-то определенно витает в воздухе.

Беверли совсем затерялась среди приближенных Батюшки Темзы. И Оксли повел меня прочь от толпы, знакомиться со вторым участником обмена. Эш оказался молодым человеком на полголовы выше меня – широкоплечим, светлоглазым, ясноликим и пустоголовым.

– Ты уже собрал вещи? – спросил я.

Эш кивнул, хлопнув по сумке, висевшей у него на поясе.

Айсис отделилась от толпы и подошла к нам, чтобы запечатлеть на моей щеке сестринский поцелуй и заручиться обещанием непременно сводить ее в театр. Теперь, когда вокруг бушевало юное прекрасное лето, это стало возможно. Лично я бы сразу после этого и уехал, но родные Эша прощались с ним еще добрые полчаса. Поэтому, когда мы собрались в путь, уже потихоньку начинало темнеть. По пути к машине я оглянулся и увидел, что подданные Батюшки развесили на ветках старого тиса фонари-молнии. Слышались по крайней мере две скрипки, долетал деревянный перестук – видимо, такой звук извлекают из стиральной доски [81]. В неровном желтоватом свете двигались танцующие силуэты. Звучала негромкая, зовущая музыка – как на любой вечеринке, на которую вас не приглашали. Вроде бы в толпе мелькнула Беверли – а может, просто показалось. Стало тоскливо.

– А в Лондоне будут танцы? – поинтересовался Эш. Похоже, он нервничал, совсем как недавно Беверли.

– Однозначно, – ответил я.

Мы сели в «Ягуар» и двинулись по трассе А308 к М25 и дальше, к дому.

– А выпивка там будет? – продолжал допытываться Эш. Он, похоже, очень четко расставил свои приоритеты.

– Вы когда-нибудь бывали в Лондоне? – спросил я.

– Нет, – ответил Эш. – Наш отец этого не одобряет.

– Тогда не волнуйтесь. По сути, там все так же, как в деревне, – сказал я. – Только народу больше.

Благодарственное слово

Прежде всего хочу поблагодарить Эндрю Картмела за его огромную поддержку. Нет больше той любви, как если кто положит последний пятифунтовик свой за друзей своих. Что, разумеется, не умаляет вклада Джеймса, второго Эндрю, Марка, Кейт и Джона. Позже, когда рукопись была готова, мне помогали еще два Джона (они же Дер Менеджмент), Джо из «Голланц» и Бетси из «Дель Рей». И наконец, я бы хотел поблагодарить всех сотрудников «Уотерстоун» в Ковент-Гардене, бывших и нынешних, за их постоянную поддержку даже в моменты, когда я им ужасно надоедал.

Бен Ааронович

Ковент-Гарден

Август 2010

Примечания

1

Эвсапия Палладино – медиум эпохи расцвета спиритуализма из Неаполя, Италия.

2

Название происходит от «Суини Тодд», что является кокнирифмованным сленгом для «Летучий отряд»: Sweeney Todd – Flying Squad.

3

Программа А – двухлетний курс по дополнительным предметам, необходимым для поступления в высшие учебные заведения. По окончании этого курса проводятся экзамены, по каждому из предметов можно получить балл от А до Е. Для поступления нужно получить балл определенного уровня. Обычно сдается не более трех предметов.

4

Николас Никлби – герой воспитательного романа Чарльза Диккенса «Жизнь и приключения Николаса Никлби».

5

Home Office Large Major Enquiry System – сокращенно HOLMES. Аббревиатура полностью совпадает с написанием фамилии Шерлока Холмса, культовой личности для британской полиции.

6

Западноафриканская пословица «говори тихо, но держи в руках большую дубинку, и ты далеко пойдешь» использовалась в речи Т. Рузвельта в отношении стран Латинской Америки. Идеология большой дубинки – политика силового вмешательства.

7

Белгравия – район Вестминстера к юго-западу от Букингемского дворца.

8

«Большой брат» – британская версия международной телевизионной франшизы реалити-шоу «Большой брат», созданной продюсером Джоном де Молем в 1997 году. Первоначально шоу транслировалось ежегодно с 2000 по 2018 год, следуя предпосылкам других версий формата, в котором группа участников, известных как «соседи по дому», живут вместе в специально построенном доме, который изолирован от внешнего мира. За «соседями по дому» постоянно следят во время их пребывания в доме с помощью телевизионных камер, а также персональных аудиомикрофонов. На протяжении всего конкурса кого-то из «соседей по дому», за которого проголосовали вне конкурса, выселяют из дома. Последний оставшийся сосед по дому выигрывает соревнование и получает денежный приз.

9

Шифу – признанный мастер, в китайской традиции уважительное обращение к человеку, достигшему высокого мастерства в каком-либо искусстве.

10

Табби Хейз (Tubby Hayes, 1935–1973) – британский джазовый мультиинструменталист. Играл на саксофонах, флейте, вибрафоне.

11

Знания – власть (лат.).

12

Джонни Китинг (1927–2015) – шотландский тромбонист и композитор.

13

Лита Роса (1926–2008) – Лилиан Патрисия Лита Роза, британская певица. Была замужем за Ронни Хьюзом, трубачом.

14

Игбо (или ибо, самоназвание – «лесные жители») – народ в юго-восточной Нигерии.

15

В 1968 году конструкцию Лондонского моста продали американскому нефтяному магнату Роберту Маккалоху. Сумма сделки составила 2,5 миллиона долларов. Еще около 7 миллионов ушло на его демонтаж, перевозку и сборку на новом месте, в американском городке Лейк-Хавасу, штат Аризона.

16

Ориша́ – духи, эманации единого бога Олодумаре (Творца) в религии африканского народа йоруба – ифа, кубинской сантерии и ряде афро-бразильских культов, таких как умбанда и кандомбле. Они являются посредниками между Миром Духа и Миром Земли. Считается, что Олодумаре при создании мира очень устал от своей работы и не отвечает на молитвы, поэтому последователи традиции молятся Ориша – тем, кто всегда перемещается между небом и землей.

17

«Свингующий Лондон» (англ. Swinging London) – лондонская молодежная субкультура в 1960-е годы. Термин родился в 1966-м благодаря статье в журнале Time. Этот период характеризуется отказом молодежи от традиционных ценностей, гедонизмом и оптимизмом. Период «свингующего Лондона» отразился на музыке, литературе, изобразительном искусстве, не говоря уж о стиле жизни. Настоящими культурными иконами этого времени стали рок-музыканты The Beatles, литературный персонаж Яна Флеминга Джеймс Бонд, автомобиль «мини-купер». Период «свингующего Лондона» закончился примерно в 1967-м, когда на смену ему явилась субкультура хиппи, пришедшая с западного побережья США.

18

Значительным явлением в культурной жизни Великобритании в 1990-е стал период Cool Britannia («клевая Британия»). Его начало (возможно, неслучайно) совпало с приходом к власти в стране лейбористов во главе с Тони Блэром. Период характеризуется подъемом патриотизма, а также общего интереса к британской культуре, что отразилось, в частности, в музыке, моде, кино, а также в архитектуре города. Всемирную известность приобрели многие новые герои Лондона: модель Кейт Мосс, группы Blur, Suede, исполнявшие музыку в обретшем широкую популярность стиле брит-поп, новые поп-звезды Робби Уильямс, Spice Girls, East 17, кинорежиссер Гай Ричи.

19

Огромные, покрытые сталью конструкции, установленные поперек Темзы в лондонском районе Вулидж, в случае необходимости могут быть в течение нескольких часов задействованы для спасения города от приливной волны. В сверкающих, похожих на паруса сооружениях находятся системы, способные защитить город от разрушения при наводнении, которое может привести к бесчисленным жертвам среди населения. Осознать такую опасность лондонцам пришлось в 1953 году, когда вызванная штормом приливная волна стала причиной гибели тысяч людей в Нидерландах и более 300 человек на восточном побережье Англии.

20

Великое зловоние (англ. The Great Stink) – событие, произошедшее в Лондоне летом 1858 года. Жаркое лето и отсутствие централизованной канализации привели тогда к загрязнению Темзы и прилегающих территорий фекалиями и отходами. Свирепствовали болезни, горожане массово бежали из Лондона. Парламент сложил с себя полномочия.

21

Джозеф Базалгетт (1819–1891) – инженер, создатель канализационной системы Лондона. Благодаря этой системе Великое зловоние было ликвидировано.

22

«Лондонский блиц» – бомбардировка Великобритании нацистской Германией в период с 7 сентября 1940 года по 10 мая 1941-го, часть Битвы за Британию.

23

Time team – документальный научно-познавательный сериал. Основная тематика – историко-археологические исследования в Великобритании.

24

Isis – название отрезка Темзы в районе Оксфорда, Isis (Изида) – египетская лунная богиня, олицетворяющая женственность, материнство, магию, исцеление и силу.

25

Друри-Лейн – старейший из непрерывно действующих театров Великобритании. Был открыт в 1663 году, через девять лет после открытия сгорел. Новое здание открылось в 1674 году.

26

Бальные книжки дамы брали с собой на бал, чтобы заранее вносить туда перечень танцев. Кавалер мог впоследствии вписать свое имя напротив названия танца, на который он приглашает эту даму.

27

Уолтемстоу – населенный пункт в лондонском пригороде Уолтем Форест.

28

Панч и Джуди – традиционный уличный кукольный театр, возникший первоначально в Италии в XVII веке, а затем, в конце того же века, появившийся и в Великобритании. Центральными персонажами театра являются Панч (Пульчинелла) и его жена Джуди. Спектакли этого театра представляют собой короткие сцены продолжительностью, как правило, не более трех минут. В каждой из сцен, по жанру относящихся к буффонаде, принимают участие два персонажа – Панч и какой-либо другой, отличающийся от него по характеру. Действие построено таким образом, чтобы зрители могли присоединиться к просмотру представления или покинуть его после каждого эпизода, – это связано с уличным характером представления.

29

В подобных представлениях был практически всегда задействован один кукловод, скрытый от зрителей, управлявший двумя перчаточными куклами. В Великобритании этого кукловода называли «профессор» или «панчмен».

30

Побеждает тот, кто властвует над собой (лат.).

31

Запретная Планета – магазин фантастической атрибутики.

32

Аберистуит – административный центр и курорт на западе Уэльса.

33

Генри Айленд (1775–1835) – известный фальсификатор шекспировских произведений.

34

В конце XX века Стейнс стал печально известен как родной город вымышленного персонажа кино и телевидения Али Джи. Хотя многие местные жители считали, что репутация города страдает из-за его ассоциации с персонажем, Саша Барон Коэн, создатель Али Джи, похвалил Стейнс за то, что он был «прекрасным, зеленым пригородом среднего класса… где лебеди плавают под водой».

35

Элизабет Бартон – монахиня, жившая в Англии в XVI веке, прорицательница, казненная в Тайберне за то, что предсказала брак английского короля Генриха VIII с Анной Болейн (дочерью одного из королевских вельмож) – против воли папы.

36

Джентльмен Джек – Джек Шепард, повешенный на виселице в Тайберне в возрасте 22 лет за многочисленные преступления.

37

Преподобный Джеймс Хэкман – настоятель храма в Норфолке, казнен в Тайберне в 1779 году за убийство оперной певицы Марты Рэй, совершенное в фойе Ковент-Гардена.

38

Надпись на карточке настольной игры «Монополия».

39

Генри Филдинг в 1748 году был назначен главным судьей Лондона. Объединившись со своим младшим братом Джоном, он помог образовать в 1749 году подразделение «Бегунов с Боу-стрит» (The Bow Street Runners), которое считается первым полицейским подразделением Лондона.

40

Олд-Бейли (Old Bailey) – традиционное название центрального уголовного суда, расположенного в величественном здании в стиле неоампир (1902–1907) в центре Лондона, между Холборном и собором Святого Павла.

41

Уильям Джойс (William Joyce) – нацистский пропагандист, ведущий англоязычных передач германского радио, прозванный в Британии лордом Гау-Гау (Lord Haw-haw). В 1945 году схвачен британскими войсками. Казнен (повешен) британскими властями за измену с нарушением действовавших юридических норм, поскольку не был подданным Великобритании.

42

Братья Крэй – легендарные гангстеры-рэкетиры, державшие под контролем весь восточный Лондон после Второй мировой войны. Джек Маквити – бандит, убитый ими.

43

Выговор кокни Дика Ван Дайка в экранизации «Мэри Поппинс» 1964 года был назван одной из худших в истории кино попыток сымитировать акцент. Ван Дайк потом оправдывался, что во всем виноват его преподаватель актерской речи, ирландец по происхождению, чей выговор был так же плох. «Я не говорю с британцами, потому что они меня только путают», – сказал он в интервью.

44

Полковник Томас де Вейль (1684–1746) был первым гением уголовного сыска в Англии. Прославился храбростью, любвеобильностью (после него осталось 25 законных детей, сколько незаконных – неизвестно) и фантастической по тем временам проницательностью.

45

«Синяя лампа» – детектив, снятый в Великобритании в 1950 году. Профессионалы Скотленд-Ярда разыскивают убийцу полицейского. «Синяя лампа» на жаргоне означает «полицейский участок».

46

«Виктор рекорд» – самая известная звукозаписывающая компания начала XX века, созданная в США. Фирменные виниловые пластинки были оформлены в черно-золотом, сине-золотом и красно-золотом цвете, с изображением граммофона и собаки.

47

Колледж Святой Хильды – колледж в восточной части Оксфорда, в 1893 году был основан как женский, теперь предлагает смешанное обучение.

48

Gut (англ. «кишка») – журнал Британского общества гастроэнтерологов.

49

КРИМИНТ (criminal intelligence) – база данных Лондонской полиции, созданная в 1994 году. Содержит справочную информацию о преступниках, подозреваемых и нарушителях общественного порядка.

50

Стадион Хайбери был расположен в одноименном районе Хайбери на севере Лондона. С 6 сентября 1913-го по 7 мая 2006 года являлся домашней ареной футбольного клуба «Арсенал».

51

Джек Кетч (англ. Jack Ketch; ум. в 1686) – знаменитый палач ирландского происхождения, который служил английским королям Карлу II и Якову II.

52

Во время казни лорда Рассела Кетч орудовал орудием смерти либо с садистским мастерством, либо с таким отсутствием простой ловкости – никто не мог сказать, как именно, – что жертва ужасно страдала от удара за ударом, каждый из которых был мучительным, но сам по себе не смертельным. Даже среди кровожадных толп, которые обычно посещали казни англичан, кровавое и мучительное зрелище вызвало такое возмущение, что Кетч сочинил и опубликовал брошюру под названием «Апология», в которой он оправдывал свое выступление утверждением, что лорд Рассел не смог «распорядиться собой наиболее подходящим образом» и что он поэтому отвлекся, целясь ему в шею.

53

Просперо – волшебник, персонаж пьесы Шекспира «Буря».

54

Британский телесериал-мелодрама, стартовавший 9 декабря 1960 года.

55

Закон о предоставлении доказательств регулирует полномочия полиции и личной охраны в части задержаний, обысков, арестов, расследований, выяснения личности и допроса подозреваемых.

56

Polizei – полиция (нем.).

57

Raus – вон, наружу (нем.).

58

Семья фон Траппов – герои книги Марии фон Трапп «Семья певцов фон Трапп», по которой впоследствии был поставлен знаменитый мюзикл «Звуки музыки».

59

Seven Dials – семь улиц района Севен-Дайлс сходятся на центральной кольцевой развязке примерно круглой формы, в центре которой находится колонна с шестью солнечными часами, причем сама колонна выполняет роль седьмых солнечных часов.

60

Thames Water Utilities Ltd, известная как Thames Water, крупная частная коммунальная компания, отвечающая за общественное водоснабжение и очистку сточных вод в большей части Большого Лондона, Лутоне, долине Темзы, Суррее, Глостершире, северном Уилтшире, крайнем западном Кенте и некоторых других частях Англии. Это крупнейшая в Великобритании компания по водоснабжению и водоотведению, которая поставляет 2,6 миллиарда литров питьевой воды в день и обрабатывает 4,7 миллиарда литров сточных вод в день.

61

«Переулок джина» – гравюра Уильяма Хогарта, созданная в дни так называемой лондонской джиномании в 1751 году. Расположенный в приходе Сент-Джайлс – печально известном районе трущоб, который Хогарт изобразил в нескольких работах примерно того же времени, – «Переулок джина» изображает убожество и отчаяние общины, выросшей на джине. Отчаяние, смерть и разложение пронизывают сцену.

62

Капитан Свинг («Swing, Captain») – подпись под угрожающими письмами к землевладельцам и фермерам во время волнений сельскохозяйственных рабочих в Англии (1830–1831).

63

Уот Тайлер – Уолтер Уот Тайлер (англ. Walter Wat Tyler; 4 января 1341 – 15 июня 1381) – предводитель крупнейшего в средневековой Англии крестьянского восстания 1381 года.

64

Освальд Мосли – сэр Освальд Эрнальд Мосли (англ. Oswald Mosley; 16 ноября 1896 – 3 декабря 1980) британский политик, баронет, основатель Британского союза фашистов.

65

«Горящая кровать» – научно-популярная книга 1980 года Фэйт Макналти об избитой домохозяйке Франсин Хьюз и телесериал 1984 года. 9 марта 1977 года Франсин Хьюз после тринадцати лет физического домашнего насилия со стороны своего мужа, Джеймса Берлина Микки Хьюза, приказывает своим детям надеть пальто и ждать ее в их машине. Затем она поливает бензином кровать, в которой спит Микки, в их доме в Дансвилле, штат Мичиган, и поджигает кровать.

66

Вернер Магнус Максимилиан фон Браун (нем. Wernher Magnus Maximilian Freiherr von Braun; 23 марта 1912 – 16 июня 1977) – немецкий, а с конца 1940-х годов – американский конструктор ракетно-космической техники, один из основоположников современного ракетостроения, создатель первых баллистических ракет.

67

Закон «О чистом воздухе» был принят после Великого смога 1952 года и включал новые экологические стандарты, направленные на ограничение использования грязных видов топлива в промышленности и на запрет сажесодержащих выхлопных газов.

68

Грязь (The Filth) – уничижительное название столичной полиции Лондона.

69

Черный Жезл – сокращенное название официального титула герольдмейстера палаты лордов. Постоянное должностное лицо в палате лордов; назначается монархом; присутствует на всех заседаниях палаты лордов; отвечает за соблюдение порядка в палате лордов; наиболее известная обязанность герольдмейстера состоит в приглашении членов палаты общин присоединиться к палате лордов для проведения церемонии открытия парламента и заслушивания речи монарха; во время церемоний несет черный жезл; титул существует с 1350 года.

70

Парад лорда-мэра является одним из крупнейших мероприятий города. Традиция этого праздника древняя и берет начало в 1215 году. Она символизирует присягу лорд-мэра на вeрность британской короне. Этот праздник знаменует процветание лондонских гильдий, и во время парада лорд-мэр будет ехать в старинной золотой карете, которая является одновременно и церемониальным транспортным средством, и музейным экспонатом (в остальное время карета демонстрируется в музее Лондона).

71

«Принц города» – американский триллер режиссера Сидни Люмета по одноименному роману Роберта Дейли (1978). Нью-йоркский детектив из отдела по борьбе с наркотиками неохотно соглашается сотрудничать со специальной полицейской исследовательской комиссией, в которой многие открыто берут взятки и подтасовывают показания. Вскоре он обнаруживает, что не может доверять никому из своих прежних друзей.

72

Барьер Темзы (англ. Thames Barrier) – защитное сооружение поперек реки Темзы в восточном Лондоне, способное перекрывать движение воды вверх по реке для защиты города и его окрестностей от нагонной волны высотою до семи метров со стороны Северного моря.

73

Старый дядюшка Том Кобли и иже с ним – идиоматическое выражение, обозначающее множество народа, длинный перечень имен. Выражение берет начало из старинной английской песни «Уайткомбская ярмарка».

74

Уильям Бут – британский проповедник. Родился в 1829 году в Ноттингеме в семье с малым достатком. Некоторое время работал ломбардщиком, однако вскоре оставил эту работу, чтобы посвятить себя проповеднической деятельности. В 1865 году Бут переехал в Лондон, где проводил евангелизационные собрания среди бедняков. Вскоре к нему присоединился ряд верующих, и движение Бута приняло название «Христианская миссия» (англ. The Christian Mission). С 1878 года оно стало называться «Армия спасения» (англ. The Salvation Army), а Уильям Бут, как основатель организации, стал ее первым генералом.

75

Храм Святого Климента – расположен в Вестминстере, за пределами королевских судов на Стрэнде. Современное здание было завершено в 1682 году сэром Кристофером Реном.

76

Великий лондонский пожар – продолжался в течение четырех дней, с 1 сентября по 5 сентября 1666 года.

77

Ладгейт-Хилл – холм в Лондонском Сити, рядом со старыми Ладгейтскими воротами, воротами в город, которые были снесены вместе с пристроенной к ним тюрьмой в 1760 году. На этом месте находится собор Святого Павла, традиционно считающийся местом римского храма богини Дианы. Это один из трех древних холмов Лондона, другими являются Тауэр-Хилл и Корнхилл. Самая высокая точка находится к северу от собора Святого Павла, на высоте 17,6 метра (58 футов) над уровнем моря.

78

Олд-Бейли – традиционное название центрального уголовного суда, расположенного в величественном здании в стиле неоампир (1902–1907) в Лондонском Сити, между Холборном и собором Святого Павла.

79

Пилум – метательное копье римских легионеров.

80

Черная канава – подземная река, протекающая в районе Уаппинг.

81

Стиральная доска – музыкальный инструмент, представляющий собой оригинальную стиральную доску или предмет с аналогичными свойствами, специально изготовленный для исполнения музыки.

Content

Бен Ааронович
Реки Лондона

Глава 1 Ключевой свидетель

Глава 2 С собакой за призраком

Глава 3 Безумство

Глава 4 У реки

Глава 5 Действие на расстоянии

Глава 6 Каретный сарай

Глава 7 Кукольная ярмарка

Глава 8 Версия для новичков

Глава 9 Козел-провокатор

Глава 10 Слепая зона

Глава 11 Погром высшего класса

Глава 12 Последнее прибежище

Глава 13 Лондонский мост

Глава 14 Задание

Благодарственное слово

Примечания