Саша Наспини

Кислород

© 2019 by Edizioni E/O

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2022

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2023

* * *

Ребенок никогда не бывает точь-в-точь как отец. Ребенок – это шаг вперед.

Даниэле Боккарди

– Шериф Стюард, это Джон…

– Слушаю тебя, Джон.

– Мы приехали по вызову в начальную школу Вэлли.

– Опять неприличные надписи?

– Нет. Если верить тому, что говорят учителя и директор, похоже, один из мальчиков пропал…

– Пропал?

– Во время перемены. Когда начался следующий урок, его место за партой осталось пустым.

– Ммм…

– Шериф?

– Да. Это я размышляю. Пошлю Торстена и Макклейна, пускай займутся поисками. Если ребенок вышел за ограду, он не мог уйти далеко. Родителей известили?

– Джордж только что попросил директора позвонить им.

– Хорошо. Думаю, он дома.

– Мы пока осматриваем территорию школы.

– Наверняка это просто шалость.

– Не знаю. По-моему, Джордж обеспокоен.

– Ммм…

– Шериф?

– Я предупрежу Криса. А вы продолжайте поиски. Я скоро приеду.

Палочник

За ним пришли в восемь вечера.

Мы слегка поцапались из-за соседа сверху: тот в очередной раз явился жаловаться на громкую музыку. И сейчас мы ужинали молча, а по телевизору, включенному на полную громкость, передавали новости. Это был наш обычный поединок: кто первым не выдержит и заговорит с другим. Побеждал всегда я. Мой отец был неприспособлен к такого рода борьбе; в определенный момент он, чтобы выйти из положения, произносил какую-нибудь ерунду, словно продолжая прерванный разговор: «…Не забыть бы забрать фонарик с веранды». Сказав нечто в этом роде, он смотрел на меня взглядом побитой собаки. В тех редких случаях, когда противостояние затягивалось, он под каким-нибудь предлогом стучался и в своем старом халате заходил ко мне в комнату. Он просто не мог лечь в постель, не пожелав мне спокойной ночи.

Мы сидели, уткнувшись каждый в свою тарелку. Я заметил, что он поглядывает на меня исподлобья. В какой-то момент он произнес самую что ни на есть банальную фразу: «Передай мне, пожалуйста, соль».

И тут в дверь позвонили.

Я пошел открывать. На этот раз соседу не поздоровится, подумал я и распахнул дверь, готовый к перепалке. Передо мной стоял человек со стрижкой, как у чиновника, и в кожаной куртке. За его спиной я увидел несколько человек в форме. И в самом деле, он сказал: «Полиция». Затем показал мне какую-то бумагу и попросил дать ему пройти.

– Чего-чего? – спросил я и едва не расхохотался ему в лицо.

Остальные тоже вошли, оттеснив меня с дороги. Я оказался почти прижатым к стене. Они мгновенно рассыпались по всем комнатам. Даже достали пистолеты.

Мой отец исчез. Только что ел яичницу с луком, а секундой позже его уже не было. Вместо него были люди в форме, которые открывали ящики, переворачивали матрацы, вынимали из рам картины и семейные фотографии.

Это было 6 октября 2013 года. Как вскоре стало известно, профессору Карло Марии Балестри было предъявлено обвинение в похищении человека, причинении тяжких увечий, убийстве и сокрытии трупа. Мне было двадцать семь лет, ему – пятьдесят девять. Я остался один на свете.

Когда я был маленьким, я мечтал стать летчиком. Отец, возвращаясь домой после лекций, часто приносил мне коробки с деталями авиамоделей. И сегодня самые удачные из этих моделей стоят на стеллажах в моей комнате. Тут есть, например, «Корсар F4U-7», биплан «Роланд», военно-транспортный «Габриэль». И даже «Конкорд». Но самый классный – триплан Красного Барона. Мы занимались этим по вечерам. Вынимали кусочки пластика из картонных гнезд. У отца горели глаза, когда он смотрел, как я, забыв обо всем на свете, возился с этими крошечными, длиной в несколько миллиметров, детальками. У нас были кисточки в волос толщиной, которыми можно было проникнуть куда угодно. И всевозможные скрепки, щеточки, баночки с клеем и с красками, напильники, растворители… Он обожал вникать во все мелочи. Но сам ничего не делал, только смотрел. В свете настольной лампы его глаза, сиявшие ледяной голубизной, словно метеоры, неотрывно следили за моими неловкими, суетливыми движениями: он хотел увидеть результат. Склейка была сплошным мучением, в какой-то момент руки переставали слушаться. Я закрыл кабину пилота, и мне оставалось только прикрепить отделку. «Ах, как жаль», – спокойно произнес он: кусок фюзеляжа отвалился, потому что я приклеил его не под тем углом.

Он держал маленьких девочек в контейнере.

Летом мы снимали дом на мысу Сант-Андреа. Две недели пляжа и вечерних прогулок. Как только мы приезжали, мама, облегченно вздохнув, распахивала балконную дверь и полчаса сидела на балконе с сигаретой, глядя на линию горизонта. Внизу волны разбивались о скалы, напоминавшие лунный пейзаж.

Приятно был снова увидеться с друзьями, которых я там завел. Вначале всегда возникало чувство неловкости, как если бы нам надо было знакомиться заново. Особенно это чувствовалось при встрече с Анджелой. Каждый раз я замечал в ней какие-то перемены по сравнению с прошлым годом, но в августе 98-го изменилось все: фигура, манеры, взгляд. Нам было по двенадцать лет, и у нас вдруг появились занятия, вызывавшие беспокойство. После обеда, оставив родителей под зонтом на пляже, я убегал по узкой улочке, куда редко сворачивали туристы. Мой лучший друг Марко превратился в моего соперника. Если раньше, еще год назад, мы с ним отлично играли, то теперь он начал меня задирать и не упускал случая заявить, что его тошнит от придурков, которые в августе приезжают с континента на машинах, набитых всяким барахлом, даже туалетную бумагу привозят с собой, и все, чем они способны осчастливить их земной рай, это переполненные помойки. В тот вечер, когда я получил первый в жизни поцелуй, кто-то сломал мой велосипед.

Пока я прыгал в воду с самой высокой скалы, чтобы произвести впечатление на свою летнюю любовь, другая девочка сидела в темноте, внутри контейнера. В жаркую погоду там, наверно, было как в печке. Цепь на шее. Кровать, привинченная к полу. Вонючие ведра. По-видимому, мой отец заранее подготовил все необходимое, чтобы устроить ее там на время летних каникул; очевидно, заключил пари с самим собой, что сумеет решить эту задачу. Заключение Аманды длилось с марта 93 года, когда она исчезла. Ей тогда было шесть лет, как и мне. В 2013 году у нас при обыске нашли прядь ее волос, заложенную между страницами книги.

Мы с Анджелой переписывались. В сентябре она аккуратно писала раз в неделю, но в последующие месяцы письма приходили все реже и реже, а в июне и июле не приходило ни одного. После августа все начиналось снова.

Мы рассказывали друг другу всякую детскую чепуху; иногда на последней странице мелькал кокетливый намек, что нас с ней связывает нечто большее, чем дружба. Случалось, прочитав ее письмо, я без зазрения совести переписывал его на свой лад. Правда, опустив в ящик, иногда все же испытывал сожаление.

В феврале 99-го тон моих писем изменился. Теперь в них шла речь уже не о проделках нашей компании и не о придирках учителей. Интересы тринадцатилетнего мальчишки остались в прошлом. Их вытеснила новая проблема: болезнь мамы. Дома мне все виделось в другом свете.

Я рассказывал об этом только Анджеле. Она отвечала письмами на нескольких страницах, исписанных мелким почерком: я цеплялся за них, как за соломинку. Больше всего мне нравилось то, что в них не было попыток подбодрить меня. И раньше я просил ее ничего не говорить родителям: нам не нужны были их звонки, а еще я не хотел, чтобы ее отец и мать отравляли наше с ней общение. Нас было только двое, как раньше. Но теперь я шел по жизни, а в боку у меня торчала стрела. Было нестерпимо больно. Я рассказывал ей о курсах лечения, о приступах и консультациях специалистов: один час такого визита стоил как месячный заработок моего отца. Анджела в своих письмах вообще не затрагивала эту тему. В них говорилось о певцах, о фильмах, от которых она была в бешеном восторге, о книгах и комиксах, которые я обязательно должен прочесть: они изменили ее жизнь. Иногда она вкладывала в конверт фотографию – свой портрет или какой-нибудь пейзаж с приветственной надписью на обороте.

Я в точности выполнял ее указания. Покупал диски и книги толщиной в триста страниц, главным образом о драконах. Один ходил в кино. Или становился перед окном, откуда открывался вид на весь залив. В ясные вечера с моего седьмого этажа казалось, что до Эльбы рукой подать, а Корсика выглядела ее тенью. Анджела находилась на противоположной, невидимой стороне острова. И все же я видел ее, запертую на этом клочке земли, словно томящуюся в башне принцессу, которую надо спасти. Возможно, как раз в эту минуту она пишет мне письмо. Из родительской спальни слышались приступы кашля, от которых дрожали стены. И тогда я брал ручку и тоже писал ей.

Однажды в апреле меня разбудили среди ночи. «Ну что же, я готов», – подумал я, хотя совсем не был готов. Это была мама (тогда она еще ходила); она сказала, что вызвала отцу скорую помощь.

Отца положили в больницу. У него оказался перитонит, от которого мог бы сдохнуть слон. Непонятно было, откуда он взялся: никаких предвестников не отмечалось, к тому же мой отец придерживался очень строгой диеты – все ел без соли, супы, жиденькие бульоны, белое мясо, которое иногда, в порядке исключения, приправлял капелькой оливкового масла. С вином он был очень осторожен, в основном использовал его в кулинарии. Единственным излишеством, от которого он не мог отказаться, было сладкое: раз в месяц он покупал трубочки с кремом у кондитера-сицилийца на улице Ла-Мармора. Откусив кусочек, он всегда произносил: «Весь прошлый месяц я не жил, а выживал».

Поначалу мы думали, что его быстро вылечат, но не тут-то было. У него оказался атипичный случай, и во время операции он на два дня впал в кому. После реанимации его продержали в больнице еще десять дней, чтобы обследовать и дать восстановиться. Я был рядом с мамой, у которой тогда уже начались проблемы со здоровьем. Она вдруг осознала, что я могу остаться один на свете, и эта перспектива ее ужаснула. Если бы это случилось тогда, было бы лучше для всех. Мама без конца разговаривала по телефону в комнате для курения, держа в руке записную книжку мужа. Из-за того, что он слег, у целых курсов сбилось расписание занятий, лекции были под угрозой срыва, один симпозиум пришлось даже отложить, что нарушило рабочий график десятка участников. Я смотрел, как женщина, от которой остались кожа да кости, вдохновенно переписывает график профессора Балестри: казалось, эта миссия заряжает ее энергией, действуя, как лекарство.

Но еще важнее было другое: я впервые осознал силу и цельность характера моего отца. Это проявлялось во всем, чем ему приходилось заниматься: в организации лечения жены и оплате гигантских счетов, в работе в университете, в написании и сдаче научных статей. Он не отступал ни на шаг. И теперь, когда он был выбит из колеи, последствия ощущались очень сильно. Именно тогда в моем представлении он стал превращаться в героя. Не потому, что был видным ученым-антропологом, а из-за мудрости, которая помогала ему противостоять судьбе. Он сосредотачивал усилия на одной цели и действовал с точностью лазера, не растрачивая попусту энергию. Он умел управлять своими эмоциями. Мои сверстники считали, что быть сыном ученого – это скучно и не престижно: гораздо лучше иметь отца, который запросто может переделать карбюратор и глушитель у скутера, чтобы он разгонялся до ста километров в час. А мой отец знал, как развивались народы и племена. Он брал в руки какую-нибудь безделушку – и рассказывал историю ее создателя. Ему было достаточно формы бокала. Фасада дворца. Я смотрел, как он лежит на больничной койке, невозмутимый и безупречно любезный с врачами и медсестрами. Ему хотелось всегда выглядеть достойно. Не знаю, что он обнаружил в своем железном ящике-тюрьме, вернувшись после непредвиденной отлучки.

* * *

Когда гроб опустили в могилу, какая-то часть меня самого устремилась туда вслед за мамой. Словно чья-то рука сжала мне внутренности. Ноги подкосились, и я вдруг обнаружил, что сижу на гравии, которым были посыпаны дорожки кладбища. Но я не плакал. Противно было, что все глазеют на меня, возникало ощущение, будто я голый, причем разделся специально, им напоказ. Я убежал, не дожидаясь окончания церемонии. Отец, попрощавшись с немногочисленной родней и самыми близкими друзьями, нашел меня в машине: я сидел с включенной музыкой.

Началась другая жизнь. Теперь по утрам меня будила румынка Сумира, которая нанялась к нам в постоянные помощницы по хозяйству. Она всегда была веселая, все время пела. Вначале она вызвала у меня мгновенную неприязнь: смерть моей матери помогла ей в решении собственных проблем. Но потом я свыкся с ее присутствием и стал ей доверять. Когда Сумира не распевала песенки, больше похожие на кудахтанье, она говорила о своем сыне, от одного имени которого у меня болели уши. Василе. Василе все делал лучше всех, от прыжков в высоту до игры на фортепиано. В итоге мне стало смешно, что меня постоянно сравнивают с этим парнем. «Василе ростом два метра», – говорила Сумира. Или: «Василе первый в классе по хеохрафии». И еще: «Девчонки рвут на себе волосы, когда Василе идет по улице». Она произносила это с нежностью.

Теперь у нас дома пахло по-другому. От блюд восточноевропейской кухни шел такой забористый аромат, что горло перехватывало еще в лифте. В основе рецепта всегда был кусок какого-нибудь животного, который полагалось вываривать на медленном огне. «Кухня бедняков», – говорил мой отец с энтузиазмом человека, готового променять обед на путешествие в глубины истории. Рис и вареную картошку она подавала на одной тарелке. Если моих сверстников закармливали спагетти, то меня пичкали мамалыгой и чорбой. Запах въедался в стены. Зайти утром на кухню, чтобы выпить кофе с молоком, было проблемой: там все еще пахло вчерашним варевом. «Василе кушает пастрами, чтобы быстро бегать!»

Я рассказывал Анджеле о нашей ненормальной помощнице по хозяйству. Ее это забавляло, и вскоре тема Сумиры стала у нас излюбленной. Я рассказывал, что румынка любит выпить, и мы с Анджелой умирали от смеха, когда я описывал, как она порой напивается до бесчувствия, и нам с отцом приходится вдвоем тащить ее в комнату для гостей, а она при этом пускает газы. А еще Сумира храпела. «Может, постучаться к ней?» – говорил папа, озабоченно почесывая в затылке: нам казалось, что потолок вот-вот обрушится. На следующее утро она была свежа, как цветок. Когда мы приходили на кухню, она весело напевала над поджаренными ломтиками хлеба и при своих внушительных габаритах порхала, словно стрекоза. «Как вам спалось?»

А потом она влюбилась в Корради, нашего соседа по площадке. Это был щуплый человечек без больших запросов, который всю жизнь прожил именно так – без больших запросов, и каждый мог прочесть это у него на лице. Давно овдовевший, Корради отличался необычайной кротостью и обходительностью; его единственной страстью были пластинки на 78 оборотов, которых он собрал огромную коллекцию. После первых утренних теленовостей, когда я, заткнув ноздри ватой, выпивал по-быстрому свою чашку кофе с молоком, сосед ставил один из хитов квартета «Цитра», и музыка не умолкала до полудня. Я рассказывал Анджеле, как эти двое, великанша и бухгалтер-пенсионер, подстраивали «случайные» встречи на лестничной площадке и обменивались приветствиями. Это было мило. Иногда они осторожно, со старомодной церемонностью, подтрунивали друг над другом. В письмах я пытался объяснить ей одну вещь, но у меня не получалось: иногда в таких мелочах, как «добрый день» и «добрый вечер», для человека заключается вся жизнь. Я писал это, а потом зачеркивал написанное.

После смерти мамы поездки на Сант-Андреа прекратились: продолжать снимать этот дом было бы слишком тяжело по многим причинам. И мы стали проводить каникулы в городе. Мой отец в своем обычном костюме весь день сидел на балконе, устроившись в пляжном кресле. Но книги были у него под рукой, рядом с лимонадом, который Сумира готовила целыми кувшинами, в том числе для себя, поскольку не выносила жары. Период с мая по сентябрь был для нее адом, она только и делала, что чем-нибудь обмахивалась. И старалась не вылезать на солнце, избегая его, словно оскорбление. Или даже встречу с дьяволом.

Однажды я попросил у отца разрешения съездить на Эльбу одному. Я уже считал себя взрослым, и мне хотелось доказать себе, что я способен на это: в одиночку прокатиться на поезде до Пьомбино, а потом еще час – на пароме. От Портоферрайо до Сант-Андреа можно было добраться на автобусе. (Но отец не знал о моей мечте: приехать неожиданно и устроить Анджеле сюрприз.)

«Об этом и речи быть не может». Первая попытка закончилась неудачей. Любой парень встал бы на дыбы, но со мной все было иначе: после смерти мамы отец сильно изменился. Он прямо-таки трясся надо мной; за короткое время у него развились всевозможные страхи. Возможно, он чувствовал себя обязанным заботиться обо мне за двоих, опасался, что моя жизнь зависла над бездной, которая рано или поздно меня затянет. Но на практике все это выражалось в чрезмерной опеке, против чего я в глубине души не возражал. Я был главным в его жизни, он стремился показать это каждым словом, каждым поступком. Из нашей команды выбыл один, но очень важный участник. Мы получили одинаковую рану, от которой каждый страдал по-своему, но в равной мере мучительно; в этой общей боли мы черпали нашу силу.

Но мы были слишком разными. Нам не следовало допускать эту ошибку – замыкаться в своем узком мирке, где чувство невосполнимой потери принуждает к тесной, почти патологической сплоченности, к единению на грани безумия. Лучше бы мы просто молчали. И заново учились жить в окружающем мире, хотя азы этой науки были безжалостны. В итоге я дал ему это понять самым простым способом. Возможно, мой отъезд и ему принес бы пользу. Контролировать каждый шаг человека не значит его любить. Кроме того, я же собирался не на другой конец галактики.

Он взял на себя все: изучение расписания, покупку билетов, запасные варианты на случай, если поезд опоздает и я не успею на пересадку. И однажды вечером, сидя за столом на кухне, он изложил мне свой план путешествия. Сумира, напевая, мыла посуду. В какой-то момент она обернулась и сказала: «Василе все дни недели ездит за много километров: Крайова – Бухарест». Отец взглянул на нее с досадой: «Пожалуйста, не мешай нам. Мы говорим о важном».

Если бы я его послушал, у меня набралось бы багажа как для научной экспедиции. Но я поддался его уговорам только отчасти, в рамках разумного; когда речь зашла о походной фляге, я был тверд, как кремень. Денег, которые он мне дал, наверно, хватило бы на авиабилет до Нью-Йорка и обратно. «А вдруг будет шторм? – спросил он с тревогой. – Ты застрянешь на острове, и тебе придется снимать комнату…» Если мне что-то понадобится, я должен сообщить ему, ведь у него на Эльбе уйма друзей, один звонок – и меня пригласят к кому-нибудь на виллу, где я буду в полной безопасности. Затем он пошел узнавать прогноз погоды.

Путешествие было приятным, особенно на пароме. Я почти все время проводил на палубе, любовался очертаниями острова. Попасть сюда значило для меня многое: я жил, несмотря на боль утраты. Мамы больше не было, но я, как и раньше, приближался к знакомым берегам. Иногда я чувствовал внезапный прилив тепла, похожий на счастье. Я гордился собой, потому что не остался загорать на балконе. Пусть всего на один день, но я позволил жизни двигаться дальше по уже проложенной колее.

Я пребывал в этой эйфории, пока ехал в автобусе, который высадил меня недалеко от нашей тайной улочки. Меня радовала даже необходимость шагать по обочине, словно бродяга с рюкзаком за спиной, затерянный в огромном мире. Затем я начал спуск к морю.

Наше детское убежище не изменилось. Я почувствовал, как во мне закипает кровь. Сколько раз я представлял себе внезапное появление перед Анджелой, перебирал разные варианты. Самым любимым был такой: Анджела после купания дремлет, растянувшись на полотенце, в какой-то момент открывает глаза – а я лежу рядом! В последних письмах она без конца жаловалась, что без меня август потеряет для нее всякий смысл.

Но смысл у августа все же был: блондин, который вместе с ней вылез из воды. Никогда не видел этого типа, может, какой-то иностранный турист. Я был недалеко от них, на выступе, венчавшем гряду скал, которая скрывала этот уголок острова от тупиц-курортников. Мне хватило одного взгляда на эту парочку, чтобы понять: мое появление не приведет ни к чему, кроме неловкой ситуации. Я почувствовал, что у меня подгибаются колени, как тогда, во время похорон мамы. Но если бы я хлопнулся здесь и привлек к себе внимание, то умер бы со стыда. Эта мысль пришлась как нельзя кстати: выброс адреналина помог мне удержаться на ногах. А довершила дело злость.

Понурив голову, я вернулся на дорогу. Расписание, которое так заботливо составил для меня отец, теперь было ни к чему. Я остановился у обочины и сделал то, что собирался сделать в конце дня: поднял руку, чтобы прокатиться автостопом.

Я был чистенький и ухоженный, ничто во мне не вызывало подозрений. И правда, передо мной тут же остановилась машина. В ней сидели жених и невеста, лет под тридцать, полные жизни: при виде таких людей тебя охватывает желание сию же минуту броситься в пропасть. Когда я распахнул дверцу, сзади раздалось: «Эй!» Я обернулся и увидел Марко, который ехал мимо на велосипеде. Но я даже не махнул рукой в ответ. Нагнул голову и полез в машину.

Вот к чему свелся побег, о котором я так долго мечтал. Я стоял у киоска на морском вокзале с банкой лимонада. Паромы прибывали и отчаливали один за другим. Подумав, я решил поменять билет, чтобы побыстрее убраться с острова. Обнаружив, что я вернулся раньше времени, отец начнет приставать с расспросами. А я отвечу коротко, банально и грубо, в обычной для подростка манере: меня тошнит от жизни. Потом закроюсь у себя в комнате и буду перечитывать последние письма Анджелы. Всю кипу. Море слов. После нежностей прошлого лета ее влюбленность не продлилась и минуты. Просто она считала себя обязанной писать мне из-за того, что между нами случилось. От этого поразительного открытия у меня моментами кружилась голова.

Весь обратный путь на пароме я просидел в закрытом салоне, забившись в кресло и включив плеер на полную громкость. Вот что бывает, когда хочешь ступить в одну реку дважды: еще не было двенадцати, а я, поджав хвост, тащился обратно.

Но в порту мне невероятно повезло. Я успел в последнюю минуту вскочить в уходящий поезд, двери которого уже закрывались. Контролер отчитал меня за то, что я не прокомпостировал билет. Сорок минут спустя я вернулся в отправную точку. Казалось, каждая физиономия на перроне говорила мне: «Ну что, повидал мир?»

В лифте я несколько раз глубоко вздохнул: сейчас на меня обрушится лавина вопросов, надо подготовиться. Открыв дверь и увидев на пороге меня, Сумира вытаращила глаза: «Уже обратно?» Я опустил голову и прошел мимо нее. Пробежал по коридору в гостиную. Широкие окна были открыты для проветривания. На балконе никого не было. «Тата нет дома», – услышал я позади. Я никак не мог привыкнуть к тому, что она называет моего отца «Тата». «А где он?» В ответ она театральным жестом развела руками.

Мне это было на руку. Я зашел к себе в комнату и бросил рюкзак на пол. Снял туфли и включил стерео систему. Мне хотелось заслониться от внешнего мира звуками, словно щитом. Но в соседней квартире Корради наслаждался своим винилом, и было бы невежливо создавать ему помехи. И под журчание музыки минувшей эпохи я бросился в постель. Ранний подъем и горечь, накопившая за день на душе, сделали свое дело: я заснул как убитый.

Проснулся я только к вечеру. В первое мгновение я убедил себя, что мне приснился дурной сон, а сейчас пора вставать и ехать, но затем сообразил, что все это было на самом деле. Взглянул на часы: я проспал больше пяти часов. Отец не стал меня будить. Конечно, он здесь и места себе не находит, пытаясь угадать, почему я вернулся так скоро. Единственный способ быстро решить эту проблему – не теряя ни минуты, встретиться с ним лицом к лицу. Но когда я вошел в гостиную, там была только Сумира. Она разлеглась на диване, задрав юбку до трусов. «Отец еще не вернулся?» Она вскочила на ноги, одернула юбку. «А что, есть беспокойство?» Как мне показалось, вопрос был с подтекстом. Я понял его примерно так: «Он умер? Я могу потерять работу?» И ответил вопросом: «Он звонил?» Она покачала головой. Я снова взглянул на часы. И тут меня осенило.

Я побежал к себе в комнату, влез в туфли, подхватил рюкзак, который так и валялся на полу. Бегом вернулся в гостиную. Сумира не двинулась с места. «Ты меня не видела», – сказал я. Она уставилась на меня своими коровьими глазами. «Поняла? Меня здесь не было». Она кивнула, хотя, похоже, не совсем поняла, в чем дело. «До скорого», – сказал я и бросился к выходу.

Если бы мой план удался, это избавило бы меня от кучи неприятностей. Только бы не встретить сейчас отца. От нашего дома до вокзала было двадцать минут ходьбы. Мне предстояло побить мировой рекорд. Я нырнул в подземный переход, не сбавляя скорости, хотя в этот промежуток времени не отправлялся и не прибывал ни один поезд. На другой стороне путей я спрятался за колонной на платформе номер 2, чтобы перевести дух. Поезд прибыл через полчаса, точно по расписанию. Двери открылись, пассажиры направились к лестницам. Я смешался с толпой.

Отец ждал меня у самого выхода, стоя рядом с машиной. Как только он увидел меня, сразу поднял руку.

Я наплел, что провел чудесный день в компании старых друзей, что время пролетело незаметно и я едва не опоздал на автобус в порт. Он внимательно слушал меня, ловя каждое слово. «А ты совсем не загорел», – удивился он, и я понял, что моя версия трещит по швам. Надо было как-то выкручиваться. Я намекнул, что большую часть дня все же провел под крышей… И заставил себя улыбнуться. Пускай отец думает, что я одержал победу над девчонкой, которая писала мне каждую неделю: при этой мысли у меня внутри все забурлило от сдерживаемого смеха.

За ужином Сумира все время глазела на меня и подмигивала, когда отец смотрел в другую сторону. Я делал вид, будто ем с большим аппетитом, а он отпускал шуточки типа: «Надо подкрепиться, ты потратил много сил!» Он прямо раздувался от гордости: еще бы, его сын пользуется успехом. Потом я стал зевать и сказал, что у меня глаза слипаются. Сумира как-то напряглась. Я это почувствовал и обернулся к ней. «Как возможно?» – спросила она. Я метнул в нее угрожающий взгляд. Но отец сидел какой-то рассеянный, скорее всего, он даже не слышал ее вопроса. Я сказал «спокойной ночи» и ушел из кухни, моля бога, чтобы наша говорливая прислуга не ляпнула чего-нибудь еще.

Это было 12 августа 1999 года. В этот день пропала восьмилетняя девочка по имени Лаура. Когда ее освободили, ей было двадцать два.

Клочок земли в пятидесяти километрах от дома, почти за чертой города. На опушке буковой рощи, вдали от возделанных полей. Крепкий забор, ухоженная лужайка. В центре участка – маленький каменный домик, внутри – комната, кухня и подсобные помещения. Справа от дома на платформе автоприцепа стояла даже маленькая моторка с каютой. Ближайшее жилье – в десяти минутах езды через пустыри. Позади домика – контейнер, полускрытый ветвями старой ивы. На первый взгляд – сарай для инструментов или что-то в этом роде.

Анджела еще несколько недель продолжала писать мне письма. Я складывал их в стопку, не распечатывая. Потом перестала. Но на Рождество от нее вдруг пришло письмо, обклеенное звездочками. Я положил его к остальным.

Все помнят, как встретили Новый 2000-й год. Мы с отцом на несколько дней уехали в горы. Чтобы побыть вдвоем, вдали от праздничной суеты. В этом мы были единодушны: терпеть не могли шума и гвалта. Мне было тринадцать с небольшим, но я уже замечал в своем характере черты, напоминавшие отцовские; он смотрел на мир взглядом, в котором будто навечно застыло задумчивое созерцание. У нас была почти одинаковая шаркающая походка, нередко мы спотыкались на ровном месте. «Яблоко от яблони…» – улыбался он. Но прогулки нам нравились. Да и холод тоже. Когда мы были вдвоем, он превращался в отца, с него слетало величие профессора, почитаемого в академических кругах. Больше всего нас сближало общее увлечение прошлым. В то время я еще смутно ощущал в себе эту зарождающуюся склонность, даже не умея дать ей название. Меня завораживал портал дома, построенного столетия назад; я пытался представить себе людей, которые переступали этот порог: кто они были, как складывались их жизни, как они чистили зубы. Я мог долго, до получаса, просидеть на скамье в какой-нибудь старой церкви. Эта тишина. И запах. Ступни святых, блестящие, как золото, от прикосновений бесчисленных рук. Я тоже трогал эти статуи, и мне казалось, что я чувствую прикосновения всех ладоней, трогавших их до меня. В этой игре я касался руки прачки, жившей триста лет назад, руки солдата, отправлявшегося на войну, и руки девушки, приходившей сюда в прошлую среду, чтобы покаяться в измене парню, недавно ставшему ее мужем… Как и все они, я появился на свет благодаря пересечению множества дорог, бесчисленным совпадениям, в результате которых мир двигался в этом, а не в каком-то другом направлении. Эта очевидная истина проявлялась во всем: в фасоне куртки, которую я носил, в моей манере выстраивать мысли…

Отец называл это явление странствующим ветром. Как он утверждал, уловить его способны немногие, я – счастливчик. Я готов был поверить в это. Потому что отец никогда не лез в мою жизнь: если бы я вбил себе в голову, что должен стать футболистом, как мои надоедливые друзья, он бы и слова не сказал. А вот я ему докучал. Выбирал какой-нибудь предмет и просил рассказать его историю. Это было потрясающе – какие-нибудь лопасти вентилятора низвергали тебя в водоворот времени. Отец прочерчивал замысловатую линию, которая восходила к изобретению карандаша, параболической кривой и григорианского календаря. Невообразимый бросок через столетия, мимо войн и технических революций. Уносимый ветром перемен, я не выпускал из рук невидимую нить, которая связывает всё. Он говорил, и я чувствовал, что у меня внутри что-то происходит. Я словно видел историю человечества в ускоренном просмотре, десятилетие в секунду. Под конец он обычно произносил одну и ту же фразу: «Вот так оно и было». Ощущение было такое, будто я только что прилетел из глубин космоса и снова сижу дома в тапочках. Все казалось важным, даже трещина на фасаде бара.

Другой темой были наши предки, которых мне не довелось узнать. Отец очень любил рассказывать о них. И все же мне чудилось, что, произнося их имена, он чувствует какое-то покалывание в горле. Говоря о них, он говорил о себе. Говоря о них, говорил обо мне.

У нас с ним было нечто вроде фирменного знака, делавшего нас уникальными и легко узнаваемыми: форма мизинцев. Крайняя фаланга мизинцев на обеих кистях немного загибается внутрь. «Хочешь доказать, что ты – Балестри, покажи это», – говорил он, гордо демонстрируя мизинец. Я показывал свой, точно такой же. Определенный ген с незапамятных времен, назло всем войнам и эпидемиям, воспроизводился из поколения в поколение. Возможно, за минувшие века среди обладателей таких мизинцев попадались корсары, золотоискатели, древнеримские поварята, головорезы, а последним в этой связке был я. Глядя в лицо будущему, я нес в себе тайны множества жизней, от самых бурных до попусту растраченных. Манера чихать, привычные жесты. Кто знает, у кого я их позаимствовал? Внутри меня двигался поезд из глубины веков, с моим отцом впереди, и приятно было слышать, как этот состав, грохоча, несется по рельсам. Я унаследовал жест, отшлифованный столетиями, неторопливый и размеренный, как свидетельство о прошлом. Изображение в зеркале, которое постепенно расплывается, чтобы уступить место следующему. Наш мизинец был как лезвие, пронзавшее время, и теперь очередь дошла до меня. И еще эти слова о нашей уникальности – простой и эффективный, как в комиксе, способ самоутверждения, – я слышал их далекое эхо. Странствующий ветер ерошил мне волосы.

По материалам следствия, эпизодов похищения, вменяемых в вину моему отцу, было три. Но подозревают, что их было как минимум вдвое больше. Однако ни одно тело, не считая Лауры, так и не было найдено.

С виду она ничем не отличается от других девушек. Лаура контактирует с миром. У нее свой круг друзей, она учится. У нее даже есть жених.

И все же порой я улавливаю ее отражение в витрине, в зеркале над умывальником в туалете паба: она ускользает. Бывают мгновения, когда зрение бессильно: зрачки расширяются, наползает мрак, ведомый ей одной. Это затмение может длиться несколько минут. Вокруг царит шумное веселье, клиенты накачиваются пивом, в них бушует пламя молодости. Они закуривают с таким высокомерным видом, что возникает желание, чтобы они вымерли все поголовно. Они не видят никого, кроме себя, не замечают девушку, которая вдруг отворачивается от них и возвращается в темницу в железном ящике. В том ящике, внутри которого я с октября 2013 года, в свою очередь, пытаюсь уловить хотя бы лучик света. Я мог бы погасить окурок о тыльную сторону ее руки, и она даже не вздрогнула бы. Ее лицо не исказила бы гримаса ужаса – она просто внезапно исчезла бы. Лаура гаснет, перестает существовать. Ее сотрясает дрожь – и она оказывается за гранью реальности. Я единственный, кто ее узнаёт, кто ее понимает. В день, когда ее освободили, я стал узником. Все пять лет, прошедшие с тех пор, я подглядываю за Лаурой, и это единственный отдых, который я себе позволяю, несмотря на долгие часы за рулем и ощутимые расходы. Эти мгновения – глотки кислорода, которые помогают понять, что мне нужно: благодаря им я не чувствую себя одиноким.

* * *

Я познакомился с ней задолго до того, как ее нашли: он звал ее во сне. Глубокой ночью мы с Сумирой прибежали в спальню к отцу, разбуженные криками, которые прорывались сквозь ее могучий храп. После смерти мамы ему начали сниться кошмары. Иногда мы, войдя в спальню, заставали его сидящим на кровати и в полусне молотящим кулаками по воздуху. Но чаще всего он разговаривал, словно объясняясь с кем-то: «Тебе холодно?» Порой он обливался слезами: «Прости, ну пожалуйста, прости меня…» У меня сердце разрывалось видеть его в таком состоянии; я понимал, каких сил ему стоило сохранять выдержку в течение дня. Кроме того, он становился голосом моего горя, которое я еще не избыл до конца. Иногда я утром открывал глаза и в первое мгновение ничего не помнил. А потом – как обухом по голове: «Мамы больше нет». Или осознание случившегося застигало меня врасплох, когда я был поглощен каким-то делом, и эта встряска надолго выводила меня из равновесия.

Сумира была добра ко мне. «Ты иди спать, – говорила она. – Я позабочусь». И я послушно шел спать, еще и потому, что, когда я видел отца таким, на меня нападал столбняк, я застывал на пороге и не мог двинуться с места. «Я здесь! – кричал он. – Я сейчас!» И дрыгал ногами под одеялом, словно действительно бежал. А на следующее утро приходил на кухню бодрый и энергичный, как ни в чем не бывало.

Воссоздать целую жизнь по тайному следу, оставленному больным отцом, – дело нелегкое. Вначале я выискивал необъяснимые пробелы в его распорядке дня: это было наваждение, которое я пытался, но не мог преодолеть. Я старался расшифровать каждое Рождество, каждую Пасху. День, когда он поддался моим бесконечным уговорам, и мы пошли выбирать скутер. Покупка «классика» и прощание с мечтой об «атлантико», которая в то время кружила мне голову. Я перебирал по крупицам каждый день своей жизни, дождливый или солнечный, каждый скучный полдень. Далеко внизу, под нашими ногами, текла черная река. Одно утешение: мама этого не застала.

В своих кошмарных снах отец как будто искал ее, однажды ночью, среди обычного бреда, он вдруг произнес фразу, которая мне запомнилась: «Я должен тебя помыть». Пока он болел, мне не довелось услышать ничего особенного, тем более, что вместо меня рядом с ним часто находился кто-то другой. Видя мой испуг, Сумира, как обычно, предложила мне удалиться: «Тебе лучше не слышать». Как ни странно, уже после октября 2013 года, представив себе эту сцену со стороны, я взглянул на нее совершенно другими глазами: возможно, отца мучил нездешний недуг, один из тех, о которых рассказывают нам мертвецы. Ведь они где-то здесь, эти сущности, немые, но с огромными глазами. Они видят все. Копаются в нашем сознании. И даже в наших снах.

Если бы в тот августовский день 99 года мне не пришла в голову идея сделать сюрприз знакомой девчонке, у Лауры все сложилось бы по-другому. Я твержу себе, что рано или поздно на ее месте оказалась бы какая-нибудь другая девочка. Однако… Фактически получалось, что это я ее выбрал, с моей жаждой летнего поцелуя, желанием вновь после долгого траура почувствовать, что я жив. Психотерапия не помогает; проходят годы, а эта мысль все еще точит меня, как червь. Поэтому мне надо собрать самые нужные вещи и молча проделать обратный путь в четыреста километров. Мне надо убедиться, что со мной все в порядке, надо знать, что не я один ношу в себе грызущую мысль о контейнере.

Однажды Лаура даже заговорила со мной.

Я заметил ее и пошел следом, не приняв обычных мер предосторожности. Дело было ранним утром. Я шел в десяти шагах позади нее в городской сутолоке. Была середина зимы, с замерзшими лужами и холмиками грязного снега по обочинам дороги. Этим маршрутом мы с ней часто ходили вдвоем, хотя она об этом не догадывалась.

Обычно, оказавшись от нее слишком близко, я еще и сегодня отступаю к краю тротуара, как будто хочу поймать такси. Когда зажигается зеленый свет, иду дальше. Однако в тот день мне захотелось большего. Так иногда бывает. Чтобы обрести покой, я должен приблизиться к ее жизни. Порой я даже подбираю брошенные ею окурки. Если они падают не в грязь, я подбираю их и делаю две последние затяжки. Пока не загорится фильтр. Я смотрю, как она бросает в урну обертку от жевательной резинки (предпочитает белую жвачку «бруклин»), использованные билеты метро. Если повезет, извлекаю из урны билет в кино или на выставку. Для меня это хорошая новость. Доказательство, что Лаура взаимодействует с окружающим миром, что она живет. Если мне удается услышать, как она подпевает во время концерта, это трогает меня чуть ли не до слез. Но заговаривать с ней нельзя. В таких случаях, как мой, запреты неумолимы; из-за того, что натворил отец, я, кажется, не имею права находиться с ней в одном городе, даже на его противоположном конце, не уведомив об этом компетентные органы.

Этим утром я жаждал новостей. Я шел за ней, отмечая каждое, даже едва уловимое движение. По-видимому, она куда-то опаздывала и была не в духе. Лихорадочно рылась в сумке, ища то ли сигареты (Лаура предпочитает синие «Кэмел»), то ли кошелек.

При этом она уронила связку ключей. В ту же секунду я оказался рядом с ней. Она остановилась и отступила на два шага. Мы с ней стояли лицом к лицу. Я подобрал ключи и протянул ей. «Спасибо», – сказала она и изобразила улыбку, явно думая о чем-то другом. У Лауры зеленые глаза. Она отвернулась и пошла дальше. А я остался один – неподвижная фигура, обтекаемая людским потоком.

Лаура прячется в туалетах баров и кафе. Особенно во второй половине дня, когда выходит в город одна. Она садится на метро на ближайшей станции, и поезд увозит ее далеко от дома. Иногда я теряю ее. Иногда успеваю вскочить в вагон, раздвигая уже закрывающиеся двери, встаю за чьей-нибудь спиной и поглядываю на нее, чтобы не упустить, особенно когда мы приближаемся к следующей станции. Вслед за ней поднимаюсь по лестницам, иду по тротуарам. В ясную погоду и под дождем. Пока она не зайдет в какое-нибудь первое попавшееся кафе. Первое время я в таких случаях ждал ее снаружи. Каждую минуту вспыхивала тревожная мысль: «Она меня заметила. И ускользнула через запасной выход». И я уже представлял себе, как за мной приезжает полицейский патруль… А потом начал сам заходить в кафе.

Лаура ищет себе клетку. Поиск начинается внезапно, это импульс, который она не в силах контролировать. Только что она спокойно шла своей дорогой, а через мгновение уже прячется в туалете какого-нибудь бара, закрывшись на два оборота. Я вхожу, присаживаюсь у стойки и заказываю выпивку. В некоторых случаях посетителей так мало, что в итоге остаемся только мы с ней, не считая полусонного бармена и светящегося глаза телевизора, висящего в углу. И тут вырисовывается новый сценарий: я снаружи, она внутри. По-моему, она нуждается в этом.

Я тоже в этом нуждаюсь. Это пытка, в которой есть что-то завораживающее. С каждой минутой растет риск, что сейчас она выйдет и обнаружит меня. Она понятия не имеет, как выглядит сын маньяка, который годами держал ее в плену, возможно, даже не знает, что у него есть сын. Я не могу допустить, чтобы какая-то деталь моей внешности привлекла ее внимание, поэтому перед тем, как начать слежку, тщательно закутываюсь. Если в баре много посетителей, которые приходят и уходят, среди них легко затеряться. А когда там нет никого, кроме нее и меня, каждое перемещение стрелки на циферблате пронзает меня насквозь, словно огненная капля.

Четыре часа. Двадцать минут пятого… Обычно я сдаюсь первым: кладу на стойку деньги и бросаюсь к выходу, чтобы глотнуть воздуха. Я выбираю удобный наблюдательный пункт, откуда хорошо виден вход. Если Лаура покидает свое убежище гораздо позже обычного, то я успеваю превратиться в ледышку. И спрашиваю себя: «Кто за кем здесь следит? Кто кого держит взаперти?»

Бывает, что персонал заведения обращает внимание на то, что кто-то сидит в туалете уже больше часа; может, надо вызвать скорую помощь? При этих словах я тут же слезаю с табурета. А если еще начинается какая-то суета, даже не вынимаю кошелек.

Но на сеансах у психотерапевта я об этом рассказать не могу. Наима убеждена, что в последние годы добилась огромного успеха: любой другой на моем месте давно бы сломался. В лечении посттравматического синдрома ей нет равных. В моем случае ей необходимо решить несколько задач. Одна из первых – переформатировать основные постулаты моей жизни. Наима часто употребляет это словосочетание: когнитивная реструктуризация. В самом начале она постоянно просила меня представить себе арест моего отца как тяжелую автомобильную аварию, в которой мне посчастливилось выжить и в которой – это самое главное – я не виноват.

Другое важное обстоятельство, касающееся этой аварии: мой отец в ней не выжил. То, что в действительности он жив и гниет в тюрьме, не должно меня смущать: его больше нет. Человек, который породил меня и которого я знал всю жизнь, принадлежит прошлому. Мы должны очистить информацию, скапливающуюся в естественном процессе усвоения, от закрепившихся в памяти данных с целью достичь нужного результата через создание новых функциональных связей. Таково основное положение ДПДГ-терапии[1]. Я говорю Наиме: «Во мне течет та же кровь». Она качает головой: «Это к делу не относится».

Иными словами, она просит меня разрушить мост, который начал строиться много столетий назад. У меня больше нет предшественника. Асфальт провалился; на дороге, соединяющей меня со всем, что есть в этом мире, образовалась огромная дыра, и она носит имя моего отца. Того, что воспитал меня, учил, защищал, поддерживал советами, вел за собой, одевал. Любил. Только вот мой отец – не рядовое явление. Мой мизинец красноречиво свидетельствует об этом.

На самом деле я не хочу в это верить. Я не делюсь своими сомнениями с Наимой, чтобы ее не отвлекать. Возможно, его кто-то заставил, и он был вынужден это сделать. Есть тайные общества, члены которых увлекаются жестокими древними ритуалами. Среди ученых иногда попадаются люди со странностями. Где-то на Востоке была одна фирма, руководители которой, влиятельные и очень богатые бизнесмены, похищали и убивали мальчиков – просто так, чтобы испытать это ощущение. А вдруг в деле была замешана мама? Мне приходила в голову и такая мысль. Может, до меня у них была дочь, о которой я не знал. Может, в раннем детстве с ней произошло несчастье и она погибла. И после этого моя мать заставляла мужа похищать других девочек и держать их в безопасном месте, точно кукол. После подобных мыслей я бегу в туалет и блюю в унитаз. Чтобы обелить одного из родителей, я поливаю грязью обоих.

Мой отец молчит. Он так и не признался. С самого ареста он вопреки очевидности утверждает, что невиновен. У него была прядь волос Аманды, заложенная в книге. От предыдущей девочки остался молочный передний зуб: он хранил его в шкатулке для драгоценностей, которую привез из Тибета еще до моего рождения. Ту девочку звали Сара. В детстве я играл этим зубом. «Это твой, – говорил отец. – Представь себе, сколько времени прошло…» Он сумел обмануть даже маму: ее умиляло, что муж сохранил этот трофей. Иногда я шутки ради брал его двумя пальцами и прикладывал к коренному.

Улики, которые я ищу сейчас, совсем иного рода: это мерзость. Будь я посмелее, стал бы рыться в помойках, но риск слишком велик. Лаура любит рок-музыку. Ее любимые цвета – черный, фиолетовый, синий. Ей нравится писать. Во время поездок в метро она слушает музыку, вставив в уши миниатюрные наушники. Совсем как я, когда возвращался с Эльбы.

Бывают моменты, когда мне хочется сбросить маску. Подойти к ней и спросить: как это было? О чем он говорил с тобой? Был ли он, по крайней мере, ласковым?

Если бы из данных следствия, свидетельских показаний и собранных улик выяснилось, что он прикасался к ней, я бы, наверно, покончил с собой. Когда я говорю об этом Наиме, она хмурится: «Ты все еще чувствуешь себя виноватым». Но она не совсем права: я чувствую, что перестал существовать, как если бы источник, из которого я произошел, оказался иллюзией. Так или иначе, есть хотя бы одно смягчающее вину обстоятельство: Лаура не заявляла о каких-либо действиях сексуального характера со стороны похитителя. Это уже кое-что. Будем довольствоваться этим.

Сенсационная новость: Лаура категорически отказалась поделиться своей историей в книге или в фильме, хотя ей предлагали за это кучу денег. Люди, для которых истории, рассказанные по телевизору, – хлеб насущный, несколько недель называли ее идиоткой: она провела в заключении четырнадцать лет, неужели ей за это не причитается приличная компенсация? Всем хотелось услышать ее имя, увидеть ее лицо. Некоторые сожалели, что она не участвует в вечерних ток-шоу: рейтинг взлетел бы до небес; кое-кто даже предлагал выдвинуть ее кандидатуру на предстоящих выборах. Люди порой способны на прямо-таки немыслимое непотребство. Хотя не сыну маньяка это говорить.

Все, сказанное сыном маньяка, звучит странно, каждый его жест настораживает. Жители нашего городка подозревают, что во мне бродит тот же яд, что в моем отце, или, во всяком случае, что его влияние не могло не сказаться на моей личности. Я и сам так думаю. И мне нелегко выкинуть из головы эти мысли.

В мои тридцать два года у меня нет подружки. Немногочисленная родня испарилась, как и друзья, даже старые и близкие. Они по-своему старались сохранить нашу дружбу, цеплялись за нее когтями и зубами. Но не смогли. Ни один не выдержал. Ведь это было слишком. Быть постоянными свидетелями моих мучений – тяжелая работа: я не могу требовать этого от людей. Пригласить меня на рождественский ужин… Это требовало такого напряжения душевных сил, что портило праздник всем присутствующим. И проблема не в том, что мой отец – это мой отец. Проблема в том, что я – его сын.

Но я не планирую бегство, хотя Наима не исключает для меня подобный вариант: исчезнуть, возможно, даже сменить имя. Это был бы серьезный шаг, последствия которого со временем могли бы затронуть мою когнитивную структуру.

Иногда я рисую его себе в воображении. Беру, например, имя Пьеро Берти и спрашиваю себя: можно ли поверить, что у меня физиономия Пьеро Берти? Или, скажем, Саверио Марки? Иногда я придумываю и более экзотические псевдонимы… Учитывая специфику моего положения, суд мне не откажет. Читаю в газетах о виновниках разных трагических событий и на секунду примеряю на себя их имена, как примеряют пиджак: подходят они мне или нет? Это трудное упражнение, даже если выполнять его только в воображении. Как я смотрюсь с именем Филиппо? Или Джованни? Или Питер? Предлагать такой кульбит человеку моего возраста – это бестактно. Наима говорит очень складно: к концу каждого сеанса она остается при своем мнении. Для вида я соглашаюсь, хоть и с некоторым трепетом:

– Если завтра я проснусь, и меня будут звать Андреа, возможно, это изменит всё.

– А что, для вас это было бы проблемой? – каждый раз спрашивает она.

Незнакомым людям все равно, как меня зовут. Я могу придумать себе имя, похожее на пароль от Wi-Fi, где будут строчные и прописные буквы. Но попробуй объясни это двадцати тысячам жителей нашего городка. Все знают, кто я и откуда. Я рожден и взращен в чертогах Зла. Они не могут отделить меня от моего отца. Задача и вправду нелегкая, даже для меня: моя идентичность не сводится к тому, как воспринимаю ее я; не менее важно и то, как воспринимают ее другие. И теперь я увяз в этом. Первичный бульон возник в 1986 году, когда я родился, и существует до сих пор. Обнулить чье-то имя значит обнулить чью-то жизнь. Первое, что следовало бы сделать, – уйти. Если хочешь поменять документы, ты должен действительно порвать с прошлым, иначе твой поступок будет фиглярством. Растворись в пустоте, и тогда никто не сможет тебя разоблачить.

В статье говорится, что с начала года пропавшими без вести числятся 562 человека. Их следует добавить к остальным 52 990, следы которых затерялись с января 1974 по декабрь 2017 года. Но историю по крайней мере трех маленьких девочек все же удалось воссоздать.

Лаура остается Лаурой, она неподражаема. Впервые я увидел ее на фотографии: следствию надо было удостовериться, что я не замешан в деле, что я действительно ничего не знал о похищениях. Я долго всматривался в это лицо, даже не слышал вопросов, которые мне задавали. Травма была еще слишком свежа, я горстями глотал транквилизаторы. Глаза в глаза с этой девушкой, всего на год-два моложе меня. Больше всего меня поразила ее улыбка: едва заметная тень в уголках рта. Кто-то обессмертил ее в этой фотографии на паспорт. Рядом со мной сидел старый адвокат Мартини, который помнил меня младенцем. При очередном вопросе, оставшемся без ответа, он произнес: «Господа, возможно, мой клиент…» В этот момент я потерял сознание.

Мартини держал меня в курсе всех событий. «Только не читайте газеты, – повторял он. – И не вздумайте включать телевизор». Я даже не мог удрать на край света: в моих показаниях полиция надеялась найти зацепку, которая позволила бы следствию выйти из тупика. Я не присутствовал на судебных заседаниях – не хотел, чтобы мою физиономию растиражировали бульварные газеты; еще раньше я закрыл свои аккаунты в социальных сетях, иначе меня сожрали бы живьем. Но, главное, я не мог представить себе, что увижу отца на скамье подсудимых, словно подручного какого-нибудь босса мафии.

Тем временем клочок земли, которым он тайно владел в течение десятилетий, был перекопан из конца в конец, однако там не нашли ничего, ни единого волоска. Учитывая обстоятельства, Мартини вряд ли удалось бы доказать, что обвиняемый не способен на преступный умысел. Трудно сказать такое про человека, который за два дня до ареста проводил перед большой аудиторией семинар на тему «Биологическая власть, жизнь на виду и статус исключительности»? Имя девушки с фотографии я также узнал из отчетов нашего адвоката.

В то время у меня была подруга Элиза. После года близких отношений мы собирались сделать решительный шаг: познакомить меня с ее родителями. Нелегкое испытание.

Я по-настоящему любил ее. Если бы все сложилось иначе, возможно, сейчас у нас был бы сын. Иногда мы развлекались, обсуждая, как его назовем. Я настаивал на имени Альвизе, поскольку в календаре нет святого с таким именем. Она потешалась надо мной. Даже под пыткой, говорила она, я не соглашусь, чтобы ты дал ребенку такую дурацкую кличку. Я объяснял ей, откуда взялось это имя; оно, как и его различные варианты, восходит к германскому «Хлодвиг» и вызывает ассоциации с отвагой и славой. На этом месте Элиза начинала зевать.

Мне не хватает этого ребенка. Я часто думаю о нем, пока меня от горла до сердца не вспарывает раскаленным клинком одна и та же мысль: это мой отец похитил его, как и остальных. Это он забрал его и спрятал в вечном мраке громадного ящика, где пребывают нереализованные планы. Жить, тоскуя по сыну, который не был рожден, – это мучительно. Я представляю его себе двух- или трехлетним малышом с босыми ножками, в джинсовом комбинезоне на бретельках. Мы с ним на лужайке, стоит лето. У Альвизе глаза матери, белокурые волосы. Он зовет меня, и от его безмолвного крика лопаются стекла. Тогда Наима назначает мне очередной курс сильнодействующего успокоительного, чтобы я хоть немного спал по ночам.

В первое время Элиза значила для меня очень много. Я тогда жил, словно держа в руках собственные кишки. А она не знала, что сказать, она оледенела от ужаса не меньше, чем я. «Ты должен выстоять», – говорила она и прижималась к моему плечу. На большее она была неспособна. Я читал это в ее глазах, слышал в ее голосе: она и сама все понимала. Чувствовать, что мне нельзя помочь, – это было как бесконечное низвержение во тьму.

Если бы еще в доме оставалась Сумира – с виду такая нелепая, с ее несуразными выходками, но при этом мудрая и чуткая. Оплатив учебу Василе и отложив некоторую сумму на будущее, она покинула нас. С тех пор прошло десять лет. За это время в Румынии многое изменилось, и я надеялся, что у нее все в порядке. И молился, чтобы она оставалась там, в затерянном уголке Валахии. Наслаждалась благополучием после тяжелой жизни, которую целиком посвятила сыну, семье. А потом Мартини сказал мне, что ее тоже вызывали для дачи показаний. Кто знает, что она почувствовала, узнав, что жила под одной крышей с маньяком. Готовила для него еду, гладила ему рубашки. Возможно, сейчас настал ее черед просыпаться с воплями ужаса.

Весь наш квартал был в шоке от этой новости. В городке только об этом и говорили. Тихое местечко у моря, где летом кипит жизнь, а зимой замирает, вдруг наводнили микроавтобусы с телевизионщиками. Вначале мне приходили трогательные послания от друзей, которые заверяли меня в своей поддержке. Непонятно было, однако, что мешало им позвонить в мою дверь.

Местным газетам и телестудиям наконец-то досталось свежее мясо, их заголовки и сюжеты попали в большую прессу и выпуски новостей крупных телеканалов, и не только в стране, но и за океаном. Повсюду звучала одна и та же фраза: «Монстр с побережья задержан полицией». Следуя советам Мартини, я безвылазно сидел дома. Элиза поначалу держалась, но уже через две недели не могла заставить себя прикоснуться ко мне. Она была напугана внезапно вспыхнувшим интересом к ее персоне; страшнее всего были комментарии жителей городка, которые называли ее «невестой сына этого самого». Она стала смотреть на меня по-другому, как будто из-за случившегося с ее глаз спала пелена: и профиль какой-то не тот, и взгляд странный, и телосложение хлипкое… Я выбрал то же направление в науке, что и мой отец, и продолжал его исследования. Мне удалось добиться некоторых успехов и заткнуть рот завистникам, утверждавшим, что я всем обязан покровительству отца. Я много работал, ставя перед собой конкретные цели. С определенной точки зрения, я мог показаться клоном отца, его обновленной версией. У меня даже стали редеть волосы на висках, как у него.

Элиза его хорошо знала. Она была поклонницей мексиканской кухни и часто, колдуя у плиты, следовала рекомендациям почтенного профессора Карло Марии Балестри, который знал всё обо всем, включая секреты приготовления деликатесов Центральной Америки. Когда выяснилось, что под личиной милого, добродушного коротышки скрывалось чудовище, это стало для нее шоком. Возможно, помимо ее собственной воли в ней зародилось подозрение, которое было тогда у всех: вдруг и я несу в себе семя зла? С такими мыслями трудно планировать совместное будущее и заводить ребенка. Еще полтора месяца назад она с нежностью смотрела на мой искривленный мизинец. Сейчас он казался ей печатью Сатаны.

Признаваясь мне в этом, она плакала: у нее больше не было сил. Она с трудом заставляла себя выйти из дому. На улице ее сторонились, и даже те, кто здоровался, перешептывались у нее за спиной. Я не смотрел телепередачи на эту тему, не читал газетные статьи; она, наоборот, их смаковала. Еще бы, такое громкое событие. Городок будет жить им несколько десятилетий: теперь его главная достопримечательность – не лазурное море, не белый песок пляжей, а монстр с побережья. Элиза без конца извинялась, рыдания не давали ей говорить. Ей надо было спасать себя. Именно она внушила мне определенный ход мысли: однажды она вдруг сказала: «Кончится тем, что я тоже окажусь под замком в этом ящике».

В лицее у меня был близкий друг по имени Маттео Лоренци. Мы оба увлекались сборкой моделей, но он был настоящий мастер-миниатюрист. Он начал этим заниматься еще в детстве, а к семнадцати годам стал королем пластилина. Часть своей комнаты он превратил в мастерскую. А его рабочий стол! Никакого сравнения с уголком стола, на котором я время от времени собирал модели самолетов, мало-помалу переходя на космические корабли. В моих глазах комната Маттео Лоренци напоминала мансарду художника. Меня приводили в восторг его инструменты: миниатюрный токарный станок, крошечные щипчики, даже кислородная горелка. Повсюду лежали листы миллиметровки с чертежами, сделанными от руки. Он пользовался для работы специальными очками с дополнительной увеличивающей линзой. Когда он усаживался за свой верстак, то надевал латексные перчатки, словно хирург перед операцией на открытом сердце. Его лицо мгновенно принимало серьезное выражение, и он прекращал разговор.

Мне нравилось наблюдать за ним. Он сидел, низко склонившись над работой, подцеплял крючочком с тыльной стороны ладони крошечные комочки пластилина и налеплял их на остов из проволоки, закрепленный на пробке от шампанского. Часто поднимал голову, чтобы взглянуть на плакаты, висящие на стене напротив и изображавшие разнообразные человеческие тела. Женские и мужские фигуры, в том числе толстые и старые. Кисти рук, ключицы, глазные яблоки… Он отщипывал крохотные шарики пластилина, чтобы придать объем бедру или заострить верхушку шлема.

Это была неспешная кропотливая работа, требовавшая максимальной сосредоточенности. Кто угодно умер бы от скуки, глядя на это зрелище со стороны. А меня оно успокаивало: все вдруг исчезало, значение имело только одно: получится или нет фигурка зверя или сапожок пирата-киборга с единственным громадным глазом во лбу. Здесь было два воинства, одно на стороне Добра, другое на стороне Зла. Добро олицетворяли воины в стиле фэнтези, с палицами, энергетическими щитами и лазерными пушками, висящими на плече. Воплощением Зла были инопланетяне. Шайка звероподобных мутантов, из которых одни напоминали рептилий, другие – гигантских слизней или пауков с огнедышащими панцирями. Все они стояли в застекленном шкафчике, похожем на музейную витрину. На каждого персонажа было заведено досье с указанием его роли, боевых навыков, оружия, слабых сторон… Приводились даже краткие сведения о его прошлом и происхождении. Все это Маттео записывал в альбом, который разрешал мне смотреть, предварительно убедившись, что я вымыл руки. Здесь же помещались фото участников обоих воинств анфас, в профиль, в три четверти и со спины. Их набралось уже очень много.

Не хватало только сюжета, который бы все это объединил. Мы с Маттео часто говорили об этом. Он еще не решил, как будут называться обе армии и планета, где происходило действие. «Пока что я прорабатываю персонажей», – заявлял Маттео. Заниматься этим он начал в семь лет. Иногда брал одну из фигурок, успевшую затвердеть, и переделывал ей голову, а затем ставил на полку к остальным. Ближе к вечеру он просил меня помочь ему, и мы с ним придумывали новых воинов. У меня хорошо получалось подбирать им имена. Я очень гордился именем Джейсон Вуд, которым однажды в порыве вдохновения назвал заместителя командующего армией мятежников. Солдат удачи с роботизированной рукой, которая способна снести горы. В тот момент я сидел, склонившись над листом миллиметровки. Когда я произнес это имя, у Маттео загорелись глаза: дать имя воину – это было самое главное. В его воображении пластилин мгновенно приобретал нужную форму.

Разумеется, на конкурсах моделистов он получал награду за наградой, просто отправляя фотографии своих миниатюрных армий. Он не выставлял эти кубки и памятные знаки напоказ, а держал их в углу шкафа. В мире, существовавшем за стенами дома, находились ненормальные типы, способные выложить целое состояние за шестисантиметровую фигурку Супермена от известного мастера. А Маттео Лоренци уже приобретал известность, несмотря на юный возраст и вечные конфликты с матерью: до недавних пор она с трудом выносила увлечение сына «игрой в солдатики». Каждое Рождество, каждый день рождения превращались в пытку: Маттео не хотел ни денег, ни одежды, ни скутер, а только новый набор инструментов. Или пластилин. Или пособия по анатомии. Когда пришел первый материальный успех, она словно проснулась: неужели на этих маленьких штучках можно заработать? Сын смеялся ей в лицо. В Америке и в Японии люди зарабатывали на них столько, что покупали себе виллы. А вот отец Маттео ничего не говорил. Потому что его не было. Отец Маттео покончил с собой, когда сыну было двенадцать лет.

Я не спрашивал его об этом, а сам он эту тему не затрагивал. Но все в городке знали: однажды утром инженер Лоренци не пришел на работу. Его нашли после полудня в сосновой роще недалеко от пристани: он повесился.

Мы с моим отцом часто говорили об этом. Меня интересовал простой вопрос: зачем? Окно, распахнутое во мрак. А ведь у этого человека были жена и сын, дома, хорошая работа… Но он ушел, как будто все, чего он добился в жизни, не стоило ломаного гроша. Он не страдал тяжелой болезнью в последней стадии, у него не было никаких серьезных проблем. Но Риккардо Лоренци покончил с собой. Мой отец устремлял взгляд в пустоту. Он не знал, что сказать. Обычно он с глубоким вздохом говорил: «Будь внимателен к своему другу. Или вот что: давай в ближайшие дни пригласим его на ужин?».

Маттео казался обычным подростком, с заморочками и недостатками, присущими его возрасту. Что творилось в его душе, неизвестно. Быть может, детская игра в армию монстров и армию доблестных воинов помогала ему разобраться в себе, понять, где Добро, а где Зло. Он переносил в пластилин извечную борьбу между двумя мирами, придавал ей форму, присваивал имя и ставил перед ней задачу. Чтобы потом поставить в шкаф.

Я тоже увлекся этой игрой. Регулярно бывал в доме Лоренци под предлогом, что помогаю ему делать домашние задания по латинскому и древнегреческому. «Ну ты и бездарь», – смеялся он, глядя на неуклюжие поделки, выходившие из моих рук. Но я уже втянулся, полюбил этот тихий уютный мир маленьких вещей. Оставив наполовину собранную модель в коробке, я корпел над изготовлением инопланетных чудищ. За окном могли сыпаться бомбы, но мне было не до того: я лепил головной убор для космического корсара. Я дважды обмотал голову корсара проволокой, и у меня получилось что-то похожее на шапку, хоть и сидела она криво. Вот оно, мое собственное маленькое чудище. Нечто, живущее у меня внутри, похожее на меня. Выходит, я даже любил их, эти свои уродливые миниатюры. Пусть краска на них ложилась комками, поверхность бугрилась, а деталям недоставало изящества – они были моей фотографией.

(Приятно думать, что сегодня Маттео Лоренци – главный художник крупной компании в Лос-Анджелесе. Одна фирма приобрела его миниатюрные армии Добра и Зла и создала на их основе видеоигру. Теперь эти персонажи, возникшие из бездны горя и одиночества, живут в домах у миллионов мальчишек. Союзники прыщавых подростков во всем мире, они стали для них отдушиной, а быть может, даже спасением.)

Элиза ушла, и я стал следить за Лаурой. Где-то во внешнем мире бушевали бури слухов о монстре с побережья. А я лепил миниатюры: ее лицо, каким увидел его на той фотографии. Я покрывал пластилином пластмассовый череп величиной с ноготь, пытаясь добиться сходства. Я мог сверяться только с воспоминанием, смутным, как туман, застилающий глаза при обмороке. Иногда я ошибался настолько, что держал в руке голову умственно отсталой девочки. Или незнакомки, живущей где-то далеко, возможно, воспитательницы детского сада из Австралии. А порой мне все же что-то удавалось. Например форма скулы. Или тень от тени той едва заметной улыбки, которая когда-то так меня поразила. В такие моменты я пугался самого себя: неужели я похож на человека, державшего ее в плену? Неужели и мне нужна кукла, с которой я могу нянчиться? В такие моменты я обдирал с головок пластилиновые лица, оставляя только кости. Потом просил у них прощения. Именно в этот период Мартини познакомил меня с Наиме.

Сейчас она довольна, говорит, что мое решение – большой шаг вперед. «Новое имя – новая жизнь», – так она говорит. Я вылепливаю себя с помощью новенького удостоверения личности, но проволочный остов, из которого я возник, никуда не делся. «Это пройдет», – говорит Наима. Нужно набраться терпения, дать пластилину затвердеть.

Впрочем, для жителей городка я тот же, кем был раньше: Лука Балестри. Никто, кроме карабинеров, не знает, что скоро мне пришлют водительские права, в которых указано другое имя. Что я стал кем-то другим.

Иногда мне не хватает общения, и я читаю биографии знаменитых преступников. Среди них есть маньяки, уничтожившие сто девяносто человек. Есть и истории о сексуальном насилии, но их я пропускаю, мне интересны другие подробности. Стоит только заглянуть в интернет, как перед тобой откроются неисчерпаемые архивы уголовных дел, и в каждом – уйма данных: место рождения, рост, вес, способ убийства, список установленных жертв, место заключения. И дети. Последний пункт я читаю внимательнее остальных. Однако о детях говорится очень редко; наверное, потому, что им удалось уклониться от последствий, которые влечет за собой дурная слава, – книг, интервью, телепередач. Людям ужасно хочется знать, каково это – жить под одной крышей с убийцей. Такой информационный материал хорошо продается. Обычно те, у кого его можно получить, предпочитают оставаться в тени и зализывают раны. И не соглашаются за небольшие деньги появиться на четверть часа в ток-шоу и выворачивать перед публикой свою ДНК. То же самое относится к жертвам. Тех, кто выжил и после этого выставляет себя напоказ, можно сосчитать по пальцам одной руки. Остальные собирают обломки своей жизни и пытаются их склеить. В тишине.

Что все еще поражает меня в Лауре, так это ее уверенная манера закуривать. И то, как привычно она управляется со своим айфоном. Когда ее похитили, она была ребенком и интернет находился на начальной стадии развития. Она была выключена из жизни на четырнадцать лет. За это время мир совершил гигантский рывок; но, судя по тому, как Лаура ведет себя на улице, она неплохо ориентируется в этом новом мире.

Парень, с которым она встречается уже несколько месяцев, очевидно, ей подходит; он студент, изучает архитектуру. Три раза в неделю подрабатывает по вечерам официантом в ресторане. Они ведут себя, как все пары, гуляют по центру города, ходят в кино, иногда на концерт с друзьями. Потом идут к нему. В этот момент я прекращаю слежку.

В день восемнадцатилетия я получил неожиданный подарок – собственное жилье. Я держал в руках документ, не вполне понимая, о чем идет речь. Отец захихикал. «Ну, что скажешь?» – спросил он наконец. А что я должен был сказать? Согласно этой бумаге, я становился собственником квартиры, в которой мы жили (то есть я в любом случае рано или поздно стал бы ее собственником). Я сказал спасибо, но, очевидно, не смог скрыть некоторого разочарования. Отец все еще посмеивался; он был в полном восторге. «Что бы ни случилось, эти стены у тебя уже никто не отнимет», – произнес он. Я удивленно взглянул на него: а с чего бы кому-то устраивать мне такую пакость? Но он больше не мог сдерживаться – вытащил из кармана брюк и положил на стол ключ. Ключ с логотипом «пежо». «Она твоя, – сказал отец. – Только не трепли мне нервы».

Мы почти никогда не говорили о деньгах, это была тема, которая затрагивала в его душе какие-то особые струны. Возможно, она вызывала у него чувство неловкости. Я знал, что, хоть мы и не богаты, но вполне могли считаться обеспеченными. В начале каждого учебного года книги отца буквально сметали с прилавков. «Антропология пейзажа», «Иной: приобщение к мультикультурализму», «Исследование форм семьи и сходных структур» – эти и другие бестселлеры наряду с зарплатой ординарного профессора, гонорарами за участие в конференциях и симпозиумах, а также за выступления на телевидении существенно пополняли наш текущий счет. Долгие годы отец оставался одним из фаворитов в этом сегменте книжного рынка, его обхаживали многие издатели. Имя Балестри служило гарантией успеха. За права на книгу «Материальная и нематериальная культура» развернулось настоящее сражение. Договор, который он в итоге подписал, вроде бы выглядел самым обычным, но, когда Мартини показал мне сумму поступлений, я глазам своим не поверил.

Иногда я думаю о его студентах. Ведь он вошел в их жизни, открыл перед ними новые горизонты. Этот человек с мечтательным взглядом, лишенный эгоцентризма, давал духовную пищу новым поколениям. Он умел на многие вещи взглянуть под особым углом зрения. В моем воображении эти юноши и девушки тоже составляют мне компанию. Молодежь, устремленная в завтрашний день, с огнем в крови. А чаши, в которые профессор Балестри щедро наливал им нектар знаний? Каково было узнать, что в них плавали капли яда? Возможно, сейчас некоторые чувствуют, что их отравили.

Сегодня в каталогах издательств не найдешь книг профессора Балестри. Но в букинистических магазинах спрос на них велик: ими интересуются сатанисты и те, кто несмотря ни на что остался поклонником его работ; мировое научное сообщество высоко оценивает его вклад в науку. Извечный конфликт морали и гениальности. Иногда приходится слышать: «Возможно, даже Гитлер умел печь потрясающие торты». На что незамедлительно следует ответ: «Было бы лучше, если бы однажды вечером его мама, вместо того чтобы снять трусы, испекла тортик». Было бы лучше.

Если слежка за Лаурой оставляет мне сколько-то свободного времени, я наскоро запасаюсь едой и сажусь в машину. Еду сорок минут, а потом сворачиваю с шоссе на проселочную дорогу, которая вскоре упирается в опушку леса.

Участок с домом остался в моей собственности. Вначале я и думать не хотел об этом логове зверя. Но дом как будто звал меня. И вот однажды, два года спустя, я решился. Как это ни тяжело, но я должен увидеть место, которое посещал мой отец. Узнать эту грань его личности. Мне будет легче ее понять, если я вникну в детали. Я искал что-то необычное.

Посреди участка, заросшего высокой травой, стоял скромный домик. Ива над ним разрослась, и ее листва смешивалась с зеленью давно не подстригавшейся живой изгороди. Справа от дома виднелся силуэт лодки: казалось, она вот-вот исчезнет среди волн. Чем-то это напоминало фотографию речной заводи в Луизиане.

На калитке каким-то чудом сохранились остатки бумажной ленты, которой ее опечатали полицейские. Я чуть надавил плечом – и изъеденная ржавчиной задвижка упала. Я знал, что, перешагнув этот порог, войду в мир тьмы. И я его перешагнул.

В первый раз я оставался там всего минут десять. Просто прошелся вдоль ограды, заросшей терновником. Кругом все заполонили сорняки. Ива от слабого ветерка покачивалась, словно голова великана. Шелест листвы звучал то громче, то тише, как голоса в хоре. А я разглядывал домик: жалюзи на окнах были опущены, их металл явно пострадал от сырости. Штукатурка начала осыпаться. Раздался стук: порывом ветра захлопнуло калитку. Словно сотни иголок впились мне в тело. Еще несколько метров – и я увидел боковую сторону дома. И часть контейнера.

Некоторое время мы с ним смотрели друг на друга. Он был окружен деревьями, которые словно обнимали его ветвями. У меня в голове пронеслась мысль: если я хочу освободиться, придется раскрыть эту железную пасть. Но я не смог. Не помню, как я снова оказался в машине; сердце у меня колотилось, я включил первую передачу и унесся прочь, поднимая тучи пыли.

Карабинеры терялись в догадках: кто приволок сюда этот контейнер? Когда? Быть может, вначале у преступника был сообщник? Эти вопросы так и остались без ответа. То, что на несколько километров вокруг не было никакого жилья, тоже не проясняло дело. Мой отец оформил этот участок в собственность в феврале 1979 года. За семь лет и шесть месяцев до моего рождения. В реестрах обнаружились разрешения на строительство дома и на подведение коммуникаций. Все было оформлено по закону.

Выставлять участок на продажу было бы пустой тратой времени. Даже без «монстра с побережья» этот кусок земли на отшибе никого не заинтересовал бы. То же относилось и к квартире, которую я получил в дар на восемнадцатилетие. Более того, весь наш дом, а возможно, еще и соседние, был как зачумленный, и только дойдя до конца улицы, прохожие вздыхали с облегчением. Среди жильцов есть такие, кто не полностью выплатил взносы за квартиру, хотя она потеряла всякую рыночную стоимость. Ходили легенды о людях, будто бы слышавших со стороны лестничного пролета детский плач. Возможно, это хныкала капризная девчонка со второго этажа. Ее зовут Матильда. В школе одноклассницы напугали ее рассказами о призрачных голосах. Теперь она не спит по ночам – лежит с широко открытыми глазами, не зная, что привидение, которое лишает ее сна, – это она сама.

Это словно черная туча, которая с каждой минутой сгущается: ты ждешь, что она наконец рассеется, но она так и висит над головой. Мои пожилые соседи целый день висят на телефоне: им страшно оставаться дома в одиночестве. Почтальоны вздрагивают, когда заходят в наш подъезд, и быстро рассовывают по ящикам корреспонденцию, придерживая ногой дверь, чтобы она не захлопнулась у них за спиной.

Приводя в порядок участок, я как будто лепил фигурку из пластилина, только наоборот. Мне приходилось не добавлять недостающее, а устранять лишнее. Скошенную траву я охапками запихивал в нейлоновые мешки, которые отвозил в пункт раздельного сбора мусора. Выглядели мешки так, словно в них спрятаны трупы. Еще я разравнивал почву в садике, который перекопали карабинеры. Однажды нашел в земле монету 1983 года в сто лир.

Первое время я занимался только участком. Самое трудное началось, когда я вплотную приблизился сначала к домику, а затем и к контейнеру. Я скашивал траву, низко опустив голову; как-то раз коса задела контейнер; раздался металлический лязг. А если бы изнутри кто-то откликнулся?

При мысли о том, что придется возиться с моторкой, у меня тряслись руки. Как предположили дознаватели, с ее помощью отец избавлялся от тел. Однако следы пребывания в лодке девочек до похищения Лауры обнаружить не удалось. Лодка была зарегистрирована по всем правилам. При обыске нашли даже права на управление маломерным судном.

В день, когда я решился зайти в домик, всю дорогу до участка я твердил себе: никаких колебаний, вставить ключ в замок – и все. Меня неотступно преследовал пугающий образ: переступая этот порог, я как будто заглядываю в пасть чудовищу. Контейнер был его желудком.

До самого последнего момента я держался. Вставил ключ в скважину, и оставалось только его повернуть, но замок оказался тугим, и я чуть не сломал ключ, да еще и поцарапал костяшку указательного пальца. Я дал этому единственно возможное объяснение: дом не хочет меня впускать. «Нечего тебе здесь делать, убирайся», – внушал он мне. Но я не послушался. К замку не прикасались много лет, и он попросту заржавел; со второй попытки я открыл его и рывком распахнул дверь. Впервые за долгие годы в комнату хлынул солнечный свет. То, что я увидел, напоминало фильм ужасов.

Пол был усеян разодранными книгами, клочками бумаги, кухонной утварью, битой посудой. Стол лежал на боку, столешницей к стене, старые пластиковые стулья были перевернуты ножками вверх. Один из навесных шкафчиков упал, вокруг валялись крышки, осколки стаканов. И повсюду – мышиный помет и пыль. Невозможно было понять, где кончалось усердие карабинеров, а где начиналась запущенность.

Я принес из машины фонарик. Не двигаясь с места, обшарил его лучом стены: полка со сковородками, мойка, газовый баллон. Мягкий диванчик, из которого вылезали грязные клочья обивки, вспоротой во время обыска. Слева – буфет с оторванными дверцами. На полу – два пустых выдвижных ящика. Кроме книг, здесь не было никаких вещей. Только электрический нагреватель и вентилятор. Рядом с кухней-гостиной находилась еще одна комната. Двери не было. Больше мне ничего разглядеть не удалось.

Поиски необычного – дело опасное: есть риск, что ты его найдешь. Я еще не успел сделать шаг внутрь дома, но уже понял: ничто здесь не говорит о нас. Обо мне. Я видел жилище незнакомца. Выбор мебели, стиль, в котором был оформлен дом, не имели ничего общего со вкусами моего отца, каким я его знал. Сплошная дешевка: жесть и фанера. По идее это должно было меня успокоить; очевидно, это место мало что для него значило, раз он не стал придавать обстановке индивидуальные, узнаваемые черты. Однако в доме были стол, мини-кухня, спальня. Иными словами, присутствовал необходимый комфорт, чтобы проводить здесь какое-то время. Возможно, даже жить несколько дней вдали от всего, за пределами привычной жизни. Оазис покоя с маленькой девочкой, запертой в нескольких метрах дальше. Я подумал о бесчисленных симпозиумах, научных командировках, конгрессах, выездных лекциях и конференциях, которые посещал отец. Каждый раз он возвращался измученным и не желал рассказывать о скучнейших ужинах, на которые его постоянно приглашали. Он звонил в один и тот же час, чтобы сообщить, что у него все в порядке. Я представил себе, как он звонит из автомата на ближайшей от участка автозаправке. А потом возвращается в свое тайное убежище и молча варит себе суп из пакетика.

Я распахнул окно, и с оконной рамы посыпались жирные пауки. Только тогда я заметил, как сыро в доме: по стенам расползлось столько пятен, что они напоминали географическую карту.

Спальня была вдвое меньше гостиной. Поперек односпальной кровати лежал перевернутый матрас проволочной сеткой наружу. Все для одинокой жизни. Семья побоку. Комод с выдвинутыми ящиками, пустой, как и двустворчатый платяной шкаф. В углу – маленькая настольная лампа с пластиковым абажуром, покрытым слоем налипшей грязи. В противоположном углу – стопка одеял и какой-то одежды. Ворох отсыревшего тряпья, наверняка кишащего насекомыми; из кучи выглядывали красная водолазка, какой я никогда не видел на отце, и пара пластиковых шлепанцев – ничего общего с бархатными домашними туфлями, которые он надевал дома.

Крошечный туалет, похожий на чулан: только унитаз и умывальник. Душ – в потолке, под ним, на полу, отверстие для стока воды. Я попробовал открыть кран. Трубы ответили мне странным гудением.

Очистив от мусора сад, я принялся за дом. Теперь я возил на свалку разломанную на части мебель. Приятно было бить по всей этой рухляди топором и ударами дубинки дырявить шкафу бока. Я не стал спасать даже то, что еще можно было спасти. Еще мне нравилось драить стены, отскребая с них грязь. Я решил выкрасить все, даже фасад, белой краской вместо бледно-желтой, которую когда-то выбрал мой отец. Положил плинтуса, заказал деревянные оконные рамы и ставни; покрасил их в светло-вишневый цвет, как и забор. С мастером, менявшим трубы и сантехнику, пришел помощник, плечистый угрюмый тип, похожий на гориллу, – мне было не по себе, когда он стоял у меня за спиной. Зато албанцы, которые делали ремонт на кухне и в спальне, вели себя так, словно понятия не имели о том, что здесь случилось. Как и парень, пришедший по объявлению о продаже лодки. Мое предложение отличалось предельной простотой: забирай лодку в том виде, в каком она есть, и делай с ней что хочешь. Ему было совершенно безразлично, что здесь держали в плену маленьких девочек, его заботило одно: сколько денег уйдет на ремонт лодки. Прицеп он тоже увез с собой. В конце концов нетронутым остался только контейнер.

Вопреки ожиданиям первая ночь в отремонтированном домике прошла у меня спокойно. Я спал крепким здоровым сном. Возможно, я просто тянул время; но, прежде чем войти в железный ящик, я его перекрасил. Раньше он был коричневый, как вагон для скота (благодаря чему он был незаметен со стороны дороги), а теперь стал ярко-красным. Я легко и быстро справился с этим в одиночку. Это походило на откровенное признание: внешний облик многое говорит о содержании. Многое, если не все.

Теперь меня редко видели в городке. Я приезжал, только чтобы достать из ящика почту. Взять кое-какие необходимые вещи – одежду, компьютер, инструменты и материал для миниатюрных фигурок. Соседи смотрели, как я выхожу из подъезда с коробками. Сами они, эти славные люди, украшение общества, не имели возможности последовать моему примеру: у них не было счета в банке, который позволяет при необходимости круто изменить жизнь. Не исключено, что мой отец предусмотрел и вероятность разоблачения. И заранее позаботился о моем будущем.

А потом я понял: пора.

Вскрыть контейнер оказалось нелегко. Замками слишком давно не пользовались. Пришлось повозиться, попотеть. Я пустил в ход все свои инструменты, но дверь не поддавалась, словно приваренная. Я сменил тактику. Попытался оторвать вертикальные полосы на двери, снова и снова дергал за них, рискуя получить внезапно оторвавшейся железкой по лицу. Наконец дверь приоткрылась: сквозь щель ничего нельзя было разглядеть, но я всунул туда монтировку и использовал ее как рычаг.

Контейнер открылся с устрашающим звуком, похожим на нечто среднее между ревом и предсмертным воплем. На меня пыхнуло теплом, словно из пасти уснувшего дракона.

Так бывает всегда: оказавшись наяву перед зверем, населявшим твои кошмары, испытываешь разочарование. Этот большой ящик внутри был абсолютно пуст – карабинеры обглодали его до костей. Пока шел процесс, Мартини рассказывал мне, что в этой тюрьме не было ничего пугающего. Никаких мясницких крюков, отточенных лезвий или чего-то в этом роде. Да, Лауру удерживала цепь, но она могла вставать с койки, чтобы справить нужду (здесь имелись два ведра с герметично закрывающимися крышками), выпить воды или съесть сухарик. Справа стоял небольшой стальной стеллаж, заменявший шкаф и комод. Напротив – письменный стол (отец приносил с собой книги, тетради и цветные карандаши) и лампа, свет которой просачивался через отверстие в двери. Я еще из домика сразу заметил этот белый кружок, похожий на отверстие от пули и четко выделявшийся в полумраке. Лаура не сошла с ума потому, что во время долгих перерывов между визитами тюремщика не сидела в темноте. Если только гроза не повреждала линию электропередачи – в этих случаях света приходилось ждать по нескольку дней. Полиция проверила счета за электричество. Расходовала его главным образом девочка, которая за эти годы превратилась в подростка, а потом в женщину. Раз в неделю ей доставляли батарейки для плеера. У нее скопилась большая коллекция записей с последними новинками. И все номера детского журнала сказок, выходившего дважды в месяц. Во время процесса Мартини сказал мне еще кое-что, из-за чего я вздрогнул: «Девушка утверждает, что за четырнадцать лет заключения твой отец не сказал ей ни слова».

Однажды в воскресенье мы с ним поехали на машине, просто так, покататься. Я только что получил временное водительское удостоверение и был вне себя от счастья. Мне не терпелось продемонстрировать, чему я научился на уроках вождения. Получить в подарок новенькую машину и не иметь возможности ею пользоваться – это было ужасно. Я воображал, как распахиваю левую дверцу, чтобы сесть за руль, а отец впервые занимает место пассажира. «Сегодня я поведу». И начнется новая глава в моей жизни.

Отец вел себя спокойно. Не сделал мне ни одного замечания. Промолчал даже перед светофором на виа Сальчета, когда я слишком резко отпустил сцепление, и мы заглохли на перекрестке, а позади ревели клаксоны. Меня охватила паника. Я уже предчувствовал позор поражения: сейчас я открою дверь, обойду вокруг машины и с пылающим от стыда лицом рухну на пассажирское сиденье, уступив место за рулем взрослому, – я, новичок, который заблокировал уличное движение. Отец сидел молча, неотрывно глядя вперед. Он добродушно улыбался, не обращая внимания на хамов позади, которые сигналили без конца, словно не видели буквы «У» на заднем стекле. Особенно старалась какая-то тетка в табачного цвета «фиате-панда», с нервозной собачонкой, вскочившей на приборную панель. Он заговорил только после двух моих безуспешных попыток тронуть машину с места: в итоге перед тем, как загорелся желтый, я взял себя в руки, и мы поехали. Он сказал: «Что-то я проголодался. Отвези меня куда-нибудь поесть».

Возможно, в воздухе тогда присутствовали какие-то таинственные флюиды: очень скоро мы увидели маленькую закусочную, которой сейчас уже не существует, – на обочине регионального шоссе, всего в нескольких километрах от участка. Не знаю, почему я выбрал это направление, но, свернув с автострады, я пересек четыре полосы и покатил прямо туда, как будто услышал зов. Там было полно дальнобойщиков. Они сидели под навесом, увитым виноградом, а дальше простирались поля. День был ясный и солнечный, мы расположились за столиком на воздухе. Казалось, все это происходит в кино. Мы проехали не больше сорока километров, но машину вел я и чувствовал себя властелином мира. Мы оба молчали; отец в совершенстве владел искусством паузы; иногда его молчание бывало просто бесценным. Мы наслаждались новым измерением наших отношений. И только в конце обеда он сказал: «Что это у тебя там?»

Я взглянул на свое плечо. И увидел веточку, которая, видимо, упала на меня с дерева. Щелкнул по ней пальцем, но она зацепилась за футболку. Щелкнул еще раз. И тут заметил, что она шевелится.

Это было насекомое – палочник. Впервые я видел его так близко. Будь это паук, я вскочил бы, но эта букашка не вызывала у меня отвращения, какое я испытывал, например, к кузнечикам. Мне захотелось показать, что я могу преодолеть чувство брезгливости, и я остался сидеть с невозмутимым видом. Более того: я взял бумажную салфетку, снял палочника с плеча и осторожно посадил на стол.

Он напоминал существо с другой планеты. Я видел похожих в шкафу у Маттео Лоренци, в составе армии Зла. Палочник неподвижно сидел на столе. «Как может существовать подобное создание?» – подумал я. Он и правда был совсем как веточка, при беглом взгляде не различишь. Кто знает, на скольких из них я успел наступить за свою жизнь, сам того не ведая. Сколько их носил у себя в волосах… И какая от них польза? Невольно задумаешься о целях природы: если на свете есть настолько странные живые существа, наверно, для чего-то они нужны. Возможно, они жили на земле еще до того, как человек высунул нос из первичного бульона. Несколько минут я наблюдал за палочником, потом решил сдуть его со стола, но тут на него сверху вдруг опустился стеклянный купол.

Отец воспользовался миской, которая в закусочной исполняла роль пепельницы. Насекомое было в плену. «Мы могли бы забрать его домой», – сказал отец.

Я посмотрел на него:

– Зачем? – У меня никогда не возникало желания устроить дома террариум.

Отец пожал плечами:

– Чтобы был. Посмотрим, что он будет делать.

А что он должен был делать? Он просто сидел тут – и все. Правда, вскоре он перестал притворяться веткой: начал двигать усиками, словно пытался оценить обстановку. К черту мимикрию: возможно, под угрозой его жизнь, надо что-то предпринимать. Нежных чувств он не вызывал – это вам не щенок с грустными глазами. И все же порыв отца показался мне странным; он вообще редко проявлял инициативу, предпочитая наблюдать за происходящим. Ни во что не вмешивался, не нарывался на конфликты. В конце концов он вернул миску на место. А я той же салфеткой взял незваного гостя и бросил в урну.

– Какой ты чувствительный, – улыбнулся отец.

Сегодня контейнер стал мастерской, где я леплю миниатюрные фигурки. Маттео Лоренци гордился бы мной. Письменный стол превратился в верстак; на полках стеллажа я храню свои самые удачные работы. Я создал целую миниатюрную армию из фигурок, изображающих Лауру в ее новой жизни: Лаура в черном пуховике и желтом шарфе на платформе метро, ожидающая поезд; Лаура среди толпы, в джинсовой мини-юбке и сланцах. Лаура во власти своих черных дыр, которые иногда уносят ее прочь из этого мира… Я творю ее заново здесь, в месте, где она была узницей.

Если бы я сказал это Наиме, она, возможно, сдала бы меня в психушку. Она не поняла бы. Она продолжает говорить со мной о социальной открытости, ждет от меня рассказов о прогулках по набережной, о посещении дискотеки, о водовороте светской жизни, в который я бесшабашно бросился. А я сочиняю для нее истории о бурных вечеринках и случайных связях. Получается так складно, что на мгновение я сам во все это верю. Создаю себе мнимые воспоминания, которые должны ей понравиться. Выдумываю девиц с тягой ко всему жуткому и зловещему, которые просят разрешения выпить со мной у стойки бара. И сорокалетних дам, которым известны обстоятельства моей жизни – отец-монстр, но солидный счет в банке (среди жителей городка об этом ходят преувеличенные слухи). Выдумываю приключения настолько нелепые, что никому и в голову не придет проверить их на достоверность, а потому мне верят.

Но кое о чем я умалчиваю. Лаура – это моя инвестиция в будущее, она должна спастись. Ей нельзя терять время. Или, наоборот, ей это нужно: потратить сколько-то времени впустую, по собственной воле. Сидеть у себя в комнате без дела, слушая негромкую музыку. Как в контейнере. Однако теперь по собственному желанию. Если она захочет выйти в город, достаточно надеть туфли. Гипотетически она может даже выброситься из окна пятого этажа, если ей вздумается. Свобода разворачивает перед человеком целый веер самых неожиданных возможностей.

В ходе процесса обвинитель утверждал, что мой отец выбирал в жертвы маленьких девочек еще и потому, что они не способны на самоубийство. Во всяком случае в своей игре он многое ставил на эту карту. Когда Мартини рассказал мне об этом, я снова увидел пепельно-серые глаза палочника: «Посмотрим, что он будет делать». Быть может, в этом и заключается вся извращенность его натуры. При этой мысли я чувствую, что попался в ловушку: сам накрыл себя стеклянным куполом. Неужели отец заранее рассчитал и это? Неужели свой последний эксперимент он поставил на мне?

Милан – огромный город. Я раздражаюсь из-за того, что негде припарковать машину, раздражаюсь из-за всего. Люди меня не видят. Невидимость – мой хлеб насущный, я ищу ее, но на этих улицах она становится уже какой-то бесчеловечной. Лаура – как лучик света в этой скучной деловитой толчее. Ей здесь все в новинку, она восхищается большими рекламными панно, высокими домами. После того, как Лаура вышла из туннеля, где находилась четырнадцать лет, она не замкнулась в другой клетке. Например в семье или просто в собственном внутреннем мире. Такое решение было бы объяснимо: она нуждалась в надежном убежище, чтобы забыть о тюрьме, в которой провела больше половины жизни. Заново учиться жить – дело, должно быть, нелегкое. Но Лаура сильная. А Франческа – отличный психотерапевт.

Учитывая мою колоссальную занятость на работе, мы с Франческой решили встречаться раз в месяц. У нее прекрасный кабинет, там совершенно домашняя атмосфера. Впервые войдя туда, я обшарил все глазами, рассмотрел даже картины и безделушки, втянул в себя запах. Вероятно, я показался ей нервозным типом, которому необходимо все контролировать; это было мне на руку. Я перечислил свои проблемы: приступы тревоги, бессонница, повторяющееся ощущение нереальности происходящего, когда кажется, что сейчас я упаду в обморок. Ничего удивительного. Занимать высокую должность в фармацевтической компании – огромная ответственность; к этому примешиваются и другие факторы, вызывающие стресс. Я живу в разъездах. Бывает, просыпаясь, не понимаю, где нахожусь; несколько секунд я в сознании, но в заторможенном состоянии: даже свое имя вспоминаю с большим трудом (я не грешил против истины). Такое состояние продолжается и после того, как я беру себя в руки. На завтрак я пью кофе с сухариками и закусываю таблеткой ксанакса. Семьи у меня нет, нет даже постоянной девушки, только случайные связи. Выключить телефон на время сеанса стоит мне сверхчеловеческих усилий. В глазах Франчески я типичный трудоголик. Многие мечтают заслужить подобную репутацию.

Мой замысел сводился к тому, чтобы тщательно исследовать эту сферу жизни Лауры, а затем исчезнуть. Я рассчитывал побывать у Франчески всего раз или два, но потом втянулся. Франческа не может этого себе представить, но рассуждения о проблемах другого человека приносят мне существенное облегчение. Дают что-то вроде моральной передышки. Я не готовлюсь заранее, просто в тот момент, когда я сажусь в кресло, становлюсь каким-то другим человеком. «Ну, как дела?» – спрашивает она, и я начинаю рассказывать. В каждой новой серии я касаюсь какого-нибудь происшествия, которое высвечивает ту или иную детскую травму. После сеанса я выхожу из кабинета очистившимся и обновленным. Если Наима занимается моей реальной личностью, то Франческа заботится о некоей ее версии, которая непостижимым образом берет начало во мне самом, – непонятно откуда – но, тем не менее, заставляет меня долго улыбаться, когда я иду по улице. Кроме всего прочего, эти посещения успокаивают меня: Лаура – в хороших руках.

Это явствует также из ее профиля в соцсетях. Она запечатлела на фото свою любимую обувь. Грязные белые кеды All Star стоят в луже (видно их отражение в воде). Справа, вверху – раздавленный окурок; слева – смятый в комок лист бумаги. Лауре нравится фотографировать такие мелочи. А на данный момент актуальная тема у нее – небо. Всех оттенков – от ослепительно-лазурного до серо-фиолетового, металлического, которое словно расплющивает дома. Закаты ее не интересуют (циники в Сети находят их скучными – этим людям надо продемонстрировать свое презрение ко всему банальному. Как будто они в этом что-то понимают). Сколько вокруг кошмарных типов, у которых есть готовое мнение обо всем на свете и которые штампуют из него символы, способные управлять человеческой жизнью. Обычно они вставляют в свои комментарии множество многоточий. Кадры, на которых показана толпа, тоже имеют большой успех. Изображения часто небрежные, смазанные, фигуры и лица у людей расплывчатые, ты видишь только, что они выныривают со всех сторон – и этого достаточно. Угол никому не нужной улицы. Вывеска автоматической прачечной, за стеклом которой кто-то сидит в ожидании. Картонная упаковка с жареным цыпленком из китайской закусочной на коленях у девушки, сидящей на скамейке в парке. Прошло пять лет, но влюбленность Лауры в окружающий мир еще не прошла. У нее двести тысяч шестьдесят четыре подписчика.

Один из них – я; мой ник – Медведь Алто, один из героев ОА («Освободительной армии»). А картинку я заимствовал из «Тотального вторжения 4», и она хорошо известна тысячам мальчишек по всему миру. Мне нравится рекламировать работы моего друга, который теперь живет в Калифорнии. (Приятно думать, что у Маттео Лоренци – красавица-жена и дочка по имени Джиада.)

Создание правдоподобного аккаунта от лица «ботана» было нелегким делом и заняло несколько месяцев. Основные интересы Медведя Алто – видеоигры, картинки, комиксы и сериалы последнего поколения. И мир миниатюрных фигурок. Я делюсь тизерами, участвую в дискуссиях. И постоянно вынужден мериться силами с шайкой, для которой главное достоинство человека – это бойкий ответ. Мне очень нелегко настроиться на ироническую волну, а попытки быть циничным отнимают у меня массу энергии, хотя порой удаются. За короткое время у меня появился круг друзей. Некоторые из этих мальчишек пишут мне в личку, благодарят за мои фигурки – но чаще открытым текстом сообщают, что у меня «получается кое-как», затем заваливают меня советами. А я принимаю советы и говорю «спасибо». Забавно видеть, сколько лайков собрали пираты и чудища, которых я смастерил двадцать лет назад. Авиамодели не имеют такого успеха. Я ворую идеи у моего школьного друга: его клиентура – подростки, поэтому он сверхактивен в социальных сетях и всегда в курсе новых веяний; Маттео – звезда, у него больше трех тысяч фолловеров. Я заимствую всюду. Открыто. Единственное правило – никогда не писать в личку. У меня то и дело возникает искушение дать волю эмоциям. Но я держу себя в руках. Если становится невмоготу, открываю электронный блокнот и отвожу душу там.

В итоге я почувствовал, что сумел внедриться в эту сферу. Первым, кому я предложил дружбу, стал один тип, который значился среди контактов Лауры. Парень был помешан на научной фантастике. Он мечтал переписать по-своему последнюю серию «Остаться в живых» и постепенно начал относиться к этому как к ответственной миссии. Существующий финал его не устраивал, и он был уверен, что сможет расставить все точки над i. Франческо Гаррин, он же Альтаир76, рассказывал о себе без ложной скромности, чем привлекал симпатии людей, которым по душе прямота; иногда он не стеснялся употреблять нецензурную брань, пытаясь произвести впечатление бунтаря – бывали моменты, когда мне хотелось обнять его и прижать к груди. Он писал в своем блоге раз в неделю, и у него было немало постоянных читателей. Чтобы подогреть интерес к себе, он утверждал, что заканчивает гениальный роман, который совсем скоро опубликует один бесстрашный издатель. Я ему подыгрывал. Расхваливал до небес все, что он писал в своем блоге (на самом деле ни в грош не ставил его писанину). Постепенно Медведь Алто превращался в вирусного персонажа; кое-кто пытался меня травить, приходилось отбиваться; появилась целая группа обиженных, которые потом присылали приватные сообщения, желая со мной помириться, – так я обзаводился новыми контактами. Медленно, но верно я приближался к Лауре.

Спешка тут только повредила бы. Какое-то время я плотно общался с этим непризнанным гением: начались перепалки, бурный обмен мнениями в сетях – и в результате друзей у меня стало больше. На несколько недель я притих: был слишком занят своими фигурками (просто удивительно, какого мастерства я достиг к сегодняшнему дню), а также трепетным ожиданием нового сезона «Игры престолов» и обсуждением слухов, ходивших вокруг одной из серий «Во все тяжкие»: что это – вымысел или реальная история?

Я просто предложил: «Добавь меня в друзья». Ведь многие из ее «френдов» успели стать и моими.

Проходили дни, но Лаура не отвечала. Я томился в ожидании, не выпускал из рук телефон. А ведь она не затаилась, по-прежнему выкладывала фотки облаков, окон, солнечных бликов на цементе (у нее был открытый профиль в соцсетях; иногда я задумывался: а знает ли об этом она сама?) Однажды утром, проснувшись, я обнаружил, что за ночь на мою просьбу пришел положительный ответ. Я выждал до вечера, прежде чем написать ей. Важнее всего было не дать ей заподозрить, что я – парень, который постоянно за ней подглядывает: в этом случае не пройдет и недели, как я вылечу вон. С вспотевшими от волнения ладонями я сел за стол и написал ей в личку: «Привет. Спасибо за дружбу», а в конце поставил смайлик.

Иногда я задумываюсь: а не следят ли за мной? Учитывая обстоятельства, нельзя исключать, что какой-нибудь хакер экстра-класса, согласившийся сотрудничать с полицией, сел мне на хвост. Он мог проанализировать мою активность в сетях по датам. Но я добровольно иду на этот риск. Если вдруг меня разоблачат, скажу все как есть: я не делаю ничего плохого; я воображаю себя ангелом-хранителем девушки, которую мой отец четырнадцать лет держал в заточении, потому что это помогает мне выжить. Я ощущаю на себе груз ответственности. Чувство вины – это надолго; если не верите, спросите моего психотерапевта. В смысле, Наиму, а не Франческу. Мои приключения в Милане – особая история. Благополучие Лауры стало у меня навязчивой идеей, достаточно взглянуть на полки стального стеллажа в контейнере. Да, в том самом месте, где происходили все эти ужасы. Теперь я провожу там большую часть дня, склонившись над рабочим столом. Такая вот форма искупления. Такая вот форма безумия. Меня накрыли стеклянным куполом: в первые мгновения я не двигался, стараясь сохранить самоконтроль. Затем начал шевелить усиками.

Лаура так и не ответила на мое приветствие, но не убрала меня из друзей. А я стараюсь не заявлять о себе и только в одном случае не выдерживаю и ставлю лайк: когда вижу фото ее тени. От этих фоток у меня начинается внутренняя дрожь.

Хоть я то и дело заглядываю в ее аккаунт, это не дает мне возможности узнать о ней что бы то ни было, даже какой формы у нее руки. Невозможно различить черты ее лица, определить цвет стен в ее комнате. Тот, кто никогда ее не видел, должен довольствоваться деформированным силуэтом: неестественно длинные ноги, размытый профиль, расплывчатые отражения. Возможно, она видит себя именно такой. Но с каждым днем ее образ обретает все большую четкость. А я ее подбадриваю.

Она ничего не пишет. Даже комментариев. Только фотки и песенки. На песенки я набрасываюсь, как одержимый, пополняю ими свой единственный плейлист, который носит недвусмысленное название: «Лаура». Ее музыка становится фоном каждого моего дня.

Но вообще-то она меня беспокоит: когда человек присутствует в сети, оставаясь почти анонимом, это говорит о многом. Она ни разу не запостила фото парня, с которым встречается уже несколько месяцев (его профиль скрыт). Возможно, у них споры по этому поводу. Я бы на его месте чувствовал себя обиженным. Подумал бы: она считает, я – недостаточно яркая личность, чтобы показывать меня цифровому миру. Ну и пусть, самое главное – реальный, ощутимый контакт, состоящий из взглядов и слов, хотя некоторое время назад появился еще один, виртуальный способ коммуникации, в котором каждый выставляет себя напоказ, и с хорошей, и с плохой стороны. Прятать кого-то, присутствующего в этом измерении твоей жизни, значит исключить его из одной из собственных ипостасей, пусть даже ты ходишь с этим кем-то ужинать в кафе, и все такое прочее. Что он рассказывает о себе? Кто он такой, откуда взялся?

«Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не останавливай меня сейчас…» Когда слушаешь песню в сотый раз, она воспринимается как мантра, уже не различаешь слов, от музыки остается лишь вибрация, которая говорит с тобой, точно дуновение ветра. Такое же, как то, что заставляет сейчас скрежетать на петлях дверь контейнера. Скоро будет гроза; ива бьет ветками по рифленому железу. Я не отрываясь смотрю на остов человечка из проволоки, к которому осторожно прилепляю немного пластилина, чтобы придать выпуклость бедру. И в свете настольной лампы разглядываю фото, снятое тайком во время последней слежки: Лаура в вагоне метро, ее взгляд устремлен в пространство. Равнодушие окружающих – это нечто вроде прибежища. Порой она настолько уходит в себя, что пропускает нужную станцию. Но не злится на себя, а напротив, улыбается затаенной улыбкой. И пропускает еще одну… С улицы налетел такой порыв ветра, что, казалось, сейчас он разорвет железный ящик, где я сижу. А затем раздался лязг, от которого у меня перехватило дыхание. Я сразу понял, что произошло: от ветра упал массивный железный засов. Я был заперт снаружи.

Во время обыска пришло постановление о взятии меня под стражу до выяснения всех обстоятельств дела. Это, как мне объяснили, превентивная мера пресечения: если бы я остался дома, то мог бы уничтожить возможные улики. «Какие еще улики?» – спросил я. Никто и не подумал мне отвечать.

Мартини явился на виа Саффи утром следующего дня. Меня отвели в комнату свиданий. Вид у него был похоронный.

– Лука, нам надо поговорить.

Я чуть не расхохотался ему в лицо.

– Да неужели?

Они забрали моего отца в одних пижамных штанах, не дав ему прожевать кусок яичницы с луком. Даже не дали времени привести себя в порядок. Очки так и остались лежать на столе, а без них он не мог прочесть ни строчки… Сам я провел ночь в камере, не имея понятия, в чем нас обвиняют. Мне сказал об этом Мартини.

Сначала мне пришлось выслушать историю о шайке грабителей из Бассы. Трое воров-рецидивистов взламывали и обчищали дома, грабили аптеки, но на большее не решались, зная, что банки им не по зубам. Примитивные ребята: нож из-за пазухи, зверская рожа, кошелек или жизнь – и все дела. Иногда – фонарь под глазом в придачу. Бывало, приходилось уносить ноги – если вдруг попадется крепкий старичок, который, насмотревшись ужасов в теленовостях, при малейшем шуме хватается за ружье. Именно это произошло накануне ночью, пояснил Мартини, на одной вилле в фешенебельном районе Сан-Луиджи, где частенько промышляют бандиты. Сигнализация сработала мгновенно, воришек заметили, они запрыгнули в машину, и началась погоня.

Я смотрел на нашего семейного адвоката, как баран на новые ворота: зачем он мне это рассказывает? При чем тут я? При чем тут мой отец? Он сидел, глядя в стол. Раза два кашлянул. Потом произнес:

– Дальше будет самое трудное.

Слушая его историю, я представил себе угнанную машину, несущуюся на скорости двести километров в час. Полицейские мигалки сзади, словно волчьи глаза. Наконец бандиты понимают: если они останутся на автостраде, наручники им обеспечены. И на первом же повороте съезжают на провинциальное шоссе, от которого отходит много дорог, широких и узких; но им нужно только укрытие. Заметив невдалеке буковую рощу, они решают рвануть туда напрямик, через пустырь, где едва не переворачиваются («Если бы это случилось, мы бы с тобой сейчас тут не сидели», – вздохнул Мартини).

Преследователи отстали – они с трудом преодолевают плотное облако пыли, которое застилает им путь. Беглецы выключают фары, и полицейским приходится пробиваться сквозь пылевую завесу только при свете своих. В какой-то момент облако рассеивается, полицейские жмут на газ, и вскоре едва не натыкаются на брошенную машину грабителей: она стоит с распахнутыми дверцами на опушке рощи. Напротив – небольшой дом и хозяйственные постройки. («Между прочим, воров они так и не нашли: шайка разбежалась по ближним лесам. Зато нашли кое-что другое».)

От телефона в этой железной бочке никакого толку. Вдобавок у меня нет тюремщика, который мог бы оказывать мелкие услуги. Я так упорно искал Лауру, что в результате все-таки нашел: я сам превратился в нее. Правда, с небольшой разницей: никто не знает, что я здесь, в желудке моего отца.

У меня нет инструментов, нет ничего. Я отражаюсь в глазах восьмилетней девочки. Учащенное дыхание, чудища в каждом углу. Мой голос отскакивает от стен, вызывая гулкое металлическое эхо. Лампа – светоч, источник жизни. Внезапное чувство жажды. Здесь все внезапно. Шесть шагов вперед, шесть назад: вот и весь контейнер. Час спустя все мои мысли сосредоточены на главном: воде и еде. Но прежде всего на воде. Раздается щелчок – грозой повредило провода. Тьма захватывает меня врасплох, как ледяной клинок. Пронзает насквозь – и я падаю бездыханный.

Ящик

Лаура знает. Она уже достаточно большая девочка, чтобы одной заходить в гостиную, но страх не кончается. Каждое утро, просыпаясь, она спрашивает себя, что ее гложет, но ответа нет: ей страшно, вот и все. Комната меняется не только ночью, но и днем; слышатся шумы, которых раньше не было. В каком-то фильме говорилось: «Если долго вызывать духов, в конце концов они ответят». Просто подумай о духах – и они тут же навострят уши. У тебя меняется походка, все время кажется, что за тобой кто-то идет. Обернешься – никого. Только невидимая рука касается твоих волос. И хочется в сотый раз сказать себе: это всего лишь порыв ветра.

У нее свой способ обмануть страх: она поет. Начинает тихонько, без слов напевать: «М-м-м-м… М-м-м-м…» Составляет компанию самой себе. А между тем заполняет, не сводя глаз с рисунков, дневник с заданиями на каникулы, расчесывает волосы на прямой пробор и отбрасывает за плечи, чтобы не мешали видеть страницу. Тем временем мама успела подняться наверх, в комнату, где она занимается серьезным делом. Проверяет счета. Она часто повторяет мужу: «Надо проверить счета». Каждый раз при этом оба злятся и обмениваются недовольными взглядами; с языка готовы сорваться упреки. В присутствии дочери родители заставляют себя сдерживаться. Но слова и не нужны: когда речь заходит об оплате счетов за квартиру, любому идиоту ясно, что именно они хотят сказать друг другу. Один передает другой соус; это должно выглядеть как любезность, но кажется, что они вот-вот схватятся за ножи. Пока они расправляются со своим ужином, вены у каждого на шее надуваются, начиная напоминать телефонный кабель. Вместе с каждым кусочком они глотают яд, который им в присутствии Лауры не хватает смелости выплюнуть на стол. От этого их мучает изжога (особенно отца – он редко доедает ужин до конца, а затем идет за таблеткой, которую запивает последним глотком вина).

Лаура знает, что у мамы особенная работа, о которой нельзя говорить ни с кем. Даже с Мартиной Канчелли, хотя это ее лучшая подруга, и однажды они поклялись, что будут друг другу как сестры. Иногда она думает: а что я смогла бы рассказать, если бы и захотела? «Моя мама на все утро закрывается у себя в комнате. Она разговаривает по телефону». С кем и о чем – неизвестно. Лаура знает только, что должна сидеть в гостиной за курительным столиком, с тетрадками и телевизором, включенным почти на полную громкость. Она может подойти к двери, чтобы открыть почтальону, но, если надо расписаться, не открывает, а возвращается в гостиную, поднимается по лестнице и, не трогая ручку, стучит в дверь спальни. Мама сбегает по ступенькам, она торопится, как бывает, когда она зовет бабушку: «Мамочка, у меня кастрюля на плите…» (Случается, она говорит это, когда на плите ничего нет.) Миг – и она уже внизу. Так спешит получить пакет, что порой спускается в домашнем спортивном костюме.

К полудню она заканчивает работу. Но вместо того чтобы глотнуть свежего воздуха, закрывается снова – на этот раз в ванной. Включает громкую музыку, но не поет. Возможно, Лаура ошибается, но иногда ей кажется, что мама говорит сама с собой. Она за что-то сердится на себя и временами не может удержаться от крика.

Когда мама снова появляется в гостиной, страх исчезает. Лаура больше его не чувствует. А вспоминая о нем, обзывает себя дурочкой: ну чего было так пугаться? От выполнения заданий на лето она не отлынивает – это ее обязанность. Правда, еще не наступила даже середина августа, но сентябрь всегда подкрадывается незаметно. Как только начнутся занятия, она сдаст учительнице Пине исписанную рабочую тетрадь и получит первую за год оценку «отлично». Хотя это не доставит ей истинного удовлетворения: учительница Пина ставит «отлично» всем, даже мальчикам, которые заполнили не все страницы. Пина этого не замечает или делает вид, что не замечает. В классе есть лентяи, которые не заполняют тетрадь даже наполовину, а отметки у них не хуже, чем у остальных. Например Элия Фавилли. Однажды Лаура сказала об этом папе, и он ей ответил: «Кто делает что должен, тот делает. Кто не делает, того рано или поздно выведут на чистую воду». Он произнес эти слова, пристально глядя на жену.

Бывают утра, когда время останавливается, а страх не дает Лауре вздохнуть полной грудью. Это бремя, которое она несет с большой неохотой, особенно в дождь. Особенно если видит в окно, как Мартина Канчелли прыгает на детской площадке перед домом: Мартина совсем одна, и ей скучно. Иногда Лаура замечает Мартину, машет ей рукой, и та машет в ответ. Они улыбаются друг другу. Потом Мартина знаками показывает Лауре: «Выйди хоть на минутку!» Лауре не хочется отказывать лучшей подруге, и вначале у них всегда происходит спор: Мартина настаивает, а Лаура бессильно разводит руками. Ей велено оставаться дома; мама не любит, чтобы она одна выходила на улицу… Мартина хмурится, упрямо нагибает голову, садится на качели и несколько минут носками сандалий чертит на песке линии. Лаура оборачивается: словно бы чья-то тень скользнула по коридору к двери в подвал… Сердце у нее чуть не выпрыгивает из груди. Иногда она сдается. Смотрит на часы: начало двенадцатого. Телевизор орет на весь дом: останься она на месте или улети на Луну, ничего не изменится. И она решается. Идет к входной двери и открывает ее.

Стоит ей выйти на порог, и утреннее солнце бьет ей в лицо. Кажется, сейчас она сварится. Мартина Канчелли встает и направляется к дому. Лаура машет ей руками: «Стой где стоишь! Мама не разрешает никого впускать в дом, пока она проверяет счета!» Но Мартина подходит ближе, как будто не понимает. И Лаура вынуждена выйти из дома и преградить путь незваной гостье. Теперь они стоят по обеим сторонам ограды, друг напротив друга. Мартина в недоумении: что случилось в начале июня, после чего Лаура перестала выходить к ней на детскую площадку, где они обычно играли?

– Выйдешь? – спрашивает она.

Лаура едва слышно отвечает:

– Не могу.

Мартина Канчелли смотрит на дом:

– Почему?

Лаура поднимает взгляд на окно родительской спальни:

– Потому что не могу.

– Будем лепить куличики из песка.

Мартина Канчелли не представляет себе, как сводит нутро у ее подруги, когда она произносит эти слова.

– Я должна доделать домашнее задание на каникулы…

– А мне можно к тебе? Поиграем в свадьбу…

– Как-нибудь потом.

– Когда?

Опять эти вопросы.

– Позже.

Мартина Канчелли наклоняет голову.

– Позже я пойду к морю, – говорит она. У Мартины свои проблемы. Одну из них, последнюю по времени, зовут Игнацио. Он работает барменом в кафе «Орхидея», и мама Мартины постоянно пьет там кофе, каждый раз по три часа. Лаура завидует загару Мартины: грустно жить на берегу залива и весь день сидеть в четырех стенах; мириться с этим стоит ей больших сил. Мартина Канчелли поднимает на нее озадаченный взгляд:

– Тебе не разрешают со мной разговаривать?

Гадкая Мартина, совсем не жалеет лучшую подругу. И наоборот, считает гадкой ее, Лауру. А Лаура вот-вот расплачется. Она вспоминает, как однажды захотела поговорить и выскочила наружу, словно мышка из норки, а дверь от сквозняка захлопнулась, и ей пришлось обходить вокруг дома, чтобы попасть обратно через гараж. От одной только мысли, что придется снова идти туда, ей становится дурно.

– Знаешь, у моей мамы особенная работа, – говорит Лаура.

– Она разговаривает с инопланетянами?

Лаура смеется. Может, так оно и есть.

– Не знаю.

– Ну, хоть на две минутки.

Трудно все время говорить нет лучшей подруге, тем более если ты поклялась, что она будет тебе как сестра, которую тебе до недавнего времени вроде бы собирались дать, но так и не дали. А все из-за счетов, которые мама вдруг перестала проверять.

Западный квартал 176 находится на отшибе; живя здесь, не чувствуешь, что море рядом. Летом домики снимают отдыхающие, и днем квартал превращается в пустыню: все уходят на пляж. Некоторые встают в пять утра, чтобы занять местечко у самой воды, втыкают там свой зонт и только потом идут завтракать. Но забавнее всего ведут себя местные жители. Есть семьи, у которых с сентября по май на шкафу стоят уложенные чемоданы, а у двери – сумки. Как только начинается курортный сезон, они покидают дом, оставляя в нем только самое необходимое для жизни и не забывая прихватить семейные фотографии со стен, и переселяются в другую часто городка, к родителям жены или мужа. Живут в тесных комнатках, набившись, как сельди в бочку, в духоте, с комарами, зато в конце сезона их ждет награда – куча денег за аренду. Иногда денег так много, что их хватило бы на далекое путешествие. Как-то раз Лаура спросила: «Почему мы не сдаем дом, как семья Паризи?» У матери сделалось страшное лицо. Она уставилась на счет за воду так, словно на этой бумаге были начертаны день и час ее смерти. Она даже не ответила дочери. Лаура задала тот же вопрос отцу, и получила четкий и ясный ответ: «Я с утра до вечера гну спину на работе. И, когда возвращаюсь домой, хочу чувствовать, что этот дом хоть чуточку мой, а не только собственность банка». Для него оставаться жить на виа Басси, 35, было вопросом чести.

В те утра, когда Лаура не в силах отказать лучшей подруге, она испытывает особое волнение, даже если ничего особенного не происходит. Страх разоблачения преображает каждую минуту, переносит ее от домашних забот к жизни за оградой, пусть даже в этой жизни нет ничего, кроме кошек, спящих в тени живых изгородей. Подружки сразу убегают в парк, к самым густым деревьям. Обычно они залезают на вертушку в дальнем уголке парка, которая появилась там еще до их рождения, и делятся друг с другом секретами. В конце концов им все равно становится скучно – что за радость сидеть и слушать стрекот цикад и шум редких машин, проезжающих по соседнему шоссе по одной раз в сто лет. Но там они, по крайней мере, скучают вдвоем. Сейчас Лаура то и дело посматривает то на часы, то на детскую площадку, но не забывает о входной двери, готовая броситься к ней, если вдруг позвонит почтальон или явится еще какой-нибудь надоедала. Когда мама спустится по лестнице в махровом халате и с полотенцем на голове, Лаура должна сидеть на диване. Мама первым делом идет на кухню и берет сигарету. Она стоит, опершись спиной о мойку, и курит, уставившись бессмысленным взглядом в пространство. Потом она зовет Лауру, чтобы та помогла ей накрыть на стол. Иногда мама замечает, что у дочки странное выражение лица. «Чему это ты улыбаешься?» – спрашивает мама, и у нее инстинктивно появляется такая же улыбка. На мгновение она становится прежней мамой, какой Лаура знала ее раньше. Но длится это недолго.

Когда Лауре пора уходить, каждый раз происходит одно и то же: Мартина Канчелли злится и не хочет ее отпускать, чтобы не оставаться одной. Они заключают сделку: еще две минуты, потом еще сорок секунд, еще двадцать… Бывает, дело доходит до ссоры: Мартина Канчелли считает, что ее бросили, и застывает с обиженным видом, скрестив на груди руки. Не понимает, что от Лауры ничего не зависит. Не хочет понять. От мысли, что ей предстоит остаться в одиночестве, а потом до вечера сидеть в кафе «Орхидея», у нее окончательно портится настроение. Случаются приступы ярости. «Только о себе и думаешь. А еще клялась быть сестрой». Лаура чувствует, что у нее начинают пылать щеки: нет, это Мартина думает только о себе. Девочки выясняют отношения, а стрелки на часах бегут и бегут вперед. Пока не наступает момент, когда медлить больше нельзя и Лауре уже не до пререканий. Она вскакивает на ноги. Но лучшей подруге надо, чтобы последнее слово было за ней. Она слезает с вертушки и, опустив голову, убегает, словно говоря: «Это не ты от меня, а я от тебя ухожу». Лаура остается одна, раздираемая желанием немедленно помириться с подругой и терзаемая страхом, что ее отсутствие будет обнаружено. Она не в состоянии даже выкрикнуть что-то вслед Мартине. Только топает ногой, чтобы дать выход гневу. И цедит сквозь зубы: «Дура! Дура!» Потом уходит с площадки, пробираясь под деревьями, где тень. Чтобы ее никто не увидел.

Доктор молчит. Лаура хочет встать, но он кладет руку ей на грудь. Это означает: лежи, тебе нужен отдых. Доктор не осматривает ее по частям, ему достаточно одного взгляда, чтобы понять, в чем дело. Лаура чувствует безмерную усталость, тело у нее словно налилось свинцом. Чтобы пошевелить рукой, ей нужно напрячься изо всех сил, да и то получается плохо. Все вокруг будто окутано густым облаком; стоит посмотреть в сторону – и стены тонут в тумане. Во рту стоит горький вкус, в носу свербит. Она чувствует, что у нее горят щеки. По всему телу бегают мурашки.

Как в тот раз, когда она ела трубочку с вишневым вареньем: только что она стояла рядом с мамой у киоска, а мгновение спустя над ней уже склонился какой-то бородатый дядька. «Деточка, ты меня слышишь?» – без конца повторяет он. Так началась эта нудная история под названием анемия, с железосодержащими препаратами и бифштексами из конины, от одного вида которых ее выворачивает наизнанку. «Это при такой-то цене», – постоянно говорит папа. Два раза Лаура чуть не подавилась этими бифштексами.

А этот новый доктор не говорит ни слова, он то появляется, то снова исчезает в густом тумане, который, как кажется Лауре, заволакивает пространство справа и слева от ее глаз. Он поправляет ей подушку. Трогает какой-то мудреный прибор, присоединенный к ее шее. Лаура хочет спросить: «Где мама?», но вместо этого издает какие-то нечленораздельные звуки, которые гулко отдаются в голове, словно она произносит заклинания, призванные отогнать страшные видения.

Плохо не то, что Лауре не удается стряхнуть с себя оцепенение, приковавшее ее к постели; плохо, что ее застукали. Она не помнит, как шла через парк, переходила улицу и закрывала калитку. Она упала в обморок еще раньше и, возможно, в падении сбила с ног какую-нибудь старушку, шагавшую по тротуару. И причинила неудобство маме, которой пришлось прервать разговор по телефону. Счета она давно не проверяла.

Во всем виновата ее лучшая подруга. Ушла и бросила ее одну, и теперь в желудке у Лауры такая тяжесть, словно там лежит кирпич. Лауре приходится глотать яд, но это плохо у нее получается, как и у отца, который до конца ужина сидит, не поднимая глаз от тарелки. Все это – анемия, злость, призраки и ссоры из-за счетов – иногда становится таким невыносимым, что Лаура теряет сознание. «У нее повышенная возбудимость, это сыграло свою роль», – сказал бородатый доктор, когда она, уже очнувшись, сидела в постели и сосала карамельку.

А этот, новый, сильно потел. Наклонился над Лаурой, чтобы что-то там поправить, а у самого капли скатывались по носу и падали ей на лицо. Одна соленая капля попала прямо на губы. Лаура машинально сглотнула каплю, что привело в движение спрятанный у нее внутри механизм, о существовании которого она до сих пор не подозревала. Крошечная частица слюны оцарапала ей горло, словно в него затолкали кучу острых камней.

В конце концов она понимает, в чем дело, но не может об этом сказать: ей хочется пить. Так или иначе, доктор должен это заметить. Но он только стягивает ей руку резинкой, как делают, когда берут кровь из вены. Это неприятно, хоть и не больно, кожа теряет чувствительность. Она отводит взгляд: от вида шприца у нее учащается сердцебиение. Единственное, чего ей сейчас хочется, это вернуться домой. А еще – увидеться с Мартиной Канчелли и сказать ей, что лучшие подруги так не поступают. И разорвать клятву, которая их связала, – быть как сестры. Хотя если она это сделает, то останется совсем одна. Ну и пусть.

Он не смотрит на Лауру, поэтому и она не смотрит на него. Лежит, отвернувшись к железной стенке, но не прикасаясь к ней, потому что стенка жжется. Оборачивается, только когда он выходит вынести мусор. В эти мгновения она через раскрытую дверь видит свет. Сперва это сплошной белый прямоугольник, но потом она различает фигуру, которая становится все меньше, а затем исчезает. Мало-помалу глаза привыкают к свету, она узнаёт увиденное. Угол дома, похоже, водосточная труба. Одно-два дерева, маленький палисадник, забор. А дальше – ничего, ни домов, ни изгиба холма. Только поля. И небо. Изредка пролетит птица. Шум воды, которую набирают в ведра. Негромкий кашель. Он возвращается, и девочка опять поворачивается к нему спиной.

Она пробовала притворяться сумасшедшей, рвать на себе волосы, истошно орать, пинать ногами железную стену. Но это не помогло. Однажды она впала в такое бешенство, что перевернула оба ведра, в которые справляла нужду. Он смотрел, как смешиваются нечистоты. Смотрел с лишенным выражения лицом, как слабоумный. Затем вышел, не обращая внимания на ее вопли, закрыл за собой дверь – и все. Минуту спустя раздался звук включенного мотора, затем – знакомое шуршание колес по гравию.

Чтобы научить ее правилам поведения, он всегда применяет один и тот же метод: не обращать внимания. Оставляет Лауру вариться в собственном соку. Если она что-то ломает, он уносит обломки, но сломанную вещь не заменяет. Брошенную на пол еду не подбирает, пока в ней не заведутся черви; ему безразлично, что поднимется вонь – а в жару это происходит быстро. Так было и в тот раз, когда она перевернула ведра. Он не убирал два дня. Чтобы сделать свои дела, Лауре приходилось ступать в нечистоты. Она набросала сверху бумажные носовые платки, но главное убрать не удалось.

Когда он приходит, то первым делом вносит таз с водой, губку и мыло, сменную одежду и зубную щетку. Ставит все это за кроватью и уходит. Дальше Лауре надо спешить, времени у нее мало. Кажется, ее кожа страдает от жажды сильнее, чем она сама: стоит коснуться пены – и она стряхивает с себя дремоту, полузабытье долгих часов одиночества. Она торопится, потому что не хочет, чтобы он видел ее голой. Хотя ему вроде бы неинтересно ее разглядывать: он возвращается и все забирает, не замечая, есть на ней футболка или нет. Затем убирает мусор. После этого приносит и расставляет коробки печенья и бутылки воды. По количеству принесенного Лаура определяет, как много времени проведет в тишине до его следующего прихода: чем больше провизии, тем дольше продлится одиночество.

* * *

Вначале она считала дни. Потом перестала: все равно они похожи один на другой. Передвигается она медленно; раны от ошейника затянулись, но, стоит лишний раз шевельнуться, они снова откроются. Однажды она сказала ему об этом, но он сделал вид, что не слышит. Потом вернулся с марлевыми компрессами и перекисью водорода. Лаура позволила ему лечить себя. Это единственные моменты, когда он к ней прикасается: если надо наклеить пластырь или потрогать лоб, чтобы проверить, нет ли температуры. Пока он лечил ей раны от ошейника, она могла взять ножницы и воткнуть ему в глаз. Возможно, поэтому он и оставил их на кровати, на самом виду, – чтобы испытать ее. Он постоянно подстраивает ей такого рода ловушки и удовлетворенно хрюкает, если она выдерживает испытание. В этот раз тест был несложным; Лаура вовремя сообразила: если причинить ему вред, это ничего не даст, а наоборот, обернется против нее. Если незнакомец умрет, умрет и она. Но не сразу, а спустя долгие дни и часы, в невыносимой вони от переполненных ведер. Этот человек применил какую-то магию: он сделал ее своей пленницей. И Лаура должна молиться, чтобы с ним ничего не случилось, если она хочет дожить до следующей недели.

Он приносит ей подарки. Лаура рассматривает их, только когда наступает полная тишина, как будто стены ее тюрьмы обиты ватой, поглощающей все звуки, кроме жужжания вентилятора. Она старается не сдвинуться с места ни на миллиметр; тишина, наваливающаяся на нее, – словно мост между дыханием света и одиночеством, иногда длящимся долгие дни: продлевать этот мост – игра, в которую она играет сама с собой. Чем дольше он простоит, тем дольше она пробудет на пороге своей клетки, не входя в нее. Но тишину может нарушить что угодно: звякнет одно из звеньев цепи, скрипнет пружина матраса… Любой, даже едва слышный звук, – и конец всему. Лаура снова заперта в клетке.

Он приносит ей альбомы-раскраски, книги. Журналы для девочек более старшего возраста, со свежими сплетнями о невестах знаменитых актеров и певцов. Ручки, карандаши. Цветные мелки… Вначале Лаура решила, что не прикоснется к ним, как прежде пыталась – и даже сейчас иногда пытается – не прикасаться к еде. Но она каждый раз терпит поражение: голод и жажда сильнее. Она открывает шкаф, грызет печенье, пьет сок, и ей плевать, что она потерпела поражение. Он возвращается и видит, что альбомы и журналы разбросаны по полу. Он явно раздосадован, однако не расстроен. Не глядя на нее, он как будто произносит: «Тебе ведь здесь жить». Вместе с тем он вроде бы доволен: Лаура смирилась со своим положением. Об этом красноречиво свидетельствуют полные ведра.

Такое же поражение ждет ее и с его подарками: приступ отчаяния проходит, а минуты, как раньше, бегут одна за другой. Лаура озирается и видит, что, несмотря на ее рыдания, ничто не сдвинулось с места даже на миллиметр. Это стоит ей таких усилий, что она незаметно для себя погружается в сон, а открыв глаза, начинает все сначала. О том, день снаружи или ночь, она узнаёт, отлепив клейкую ленту и заглянув в отверстие, через которое проходит электрический кабель. Но она не всегда это делает: если кругом тьма, ей становится еще страшнее, хотя в комнате ничего не меняется. Потом, после долгих мучительных часов, происходит невероятное: ей становится скучно. Скука представляется ей неподвижным озером, в котором нет никакого движения: ни одна рыба не плеснет хвостом, ни малейшая рябь не нарушит ровную гладь воды. И Лаура впадает в такое же состояние. Приходится чуть ли не заставлять себя почувствовать хоть какое-то волнение: надо же чем-то заполнять время. Чтобы вернулась прежняя тревога, надо выспаться, а сна ни в одном глазу. Именно в такие моменты она начинает перелистывать альбомы.

В них то же самое, что в тех, которые остались дома: игры и упражнения. Кружочки с цифрами, которые нужно соединить между собой. Математические задачки. Над этими задачками она размышляет подолгу и на какое-то время забывает обо всем остальном. Потом заглядывает в ответы и страшно злится, если ошиблась. Все страницы с викторинами и задачками яростно перечеркнуты, но именно эти страницы она любит больше всего, потому что они скрашивают ее одиночество: хоть какое-то движение в безнадежном застое. Если бы она рассказала об этом в школе, никто бы ей не поверил.

С его уходом исчерканные альбомы исчезают, а на письменном столе появляются новые. Это еще одна причина, по которой Лаура с самого начала отказывалась ему подчиняться: он строит из себя учителя, дает ей задания и ставит отметки. Если она справляется, то в следующий раз получает премию – шоколадку или набор перчаточных кукол. Или новый пенал. Так у нее появилась Мартина.

Она единственная, с кем Лаура разговаривает. У нее белокурые косы, и она умеет открывать и закрывать глаза. Если нажать кнопку у нее на руке, она говорит: «Я тебя люблю». Или: «Я хочу есть». Или: «Мама, возьми меня с собой». Но Лаура почти никогда этого не делает. Ее больше интересует другая кнопка, у Мартины на груди, под сиреневым платьем. Если нажать ее и не отпускать, кукла будет повторять все, что говорит Лаура. Иногда Лаура рассказывает ей сказки, которые придумывает сама. А Мартина повторяет их отдельными фразами.

Она думает о родителях. Зовет их во весь голос, но железо слишком толстое, не пропускает звуки. В грозу кажется, что комнату пинает ногами толпа сумасшедших; спустя несколько минут у нее возникает ощущение, будто этот грохот сотрясает все ее тело, и уже невозможно разрисовывать тетради или перешептываться с новой подружкой. В такие моменты Лаура съеживается, зажимает уши и начинает читать вслух стихи и считалки, чтобы они отдавались в голове и заглушали адский шум, доносящийся снаружи. Или вспоминать свою прежнюю жизнь. Иногда это ей удается настолько, что она впадает в полусон. И заново переживает конкретные эпизоды семейных ужинов, когда из-за любой мелочи вспыхивала ссора: достаточно было капле вина попасть на скатерть – и еда во рту у Лауры превращалась в цемент. Ее сотрясает дрожь, и она возвращается к реальности. Получается, что для утешения ей приходится вспоминать что-то плохое; стоит ей это осознать, у нее в животе будто начинают рваться бомбы. Особенно когда она замечает, что лицо мамы расплывается. С папой дело еще хуже: его лицо похоже на выцветший рисунок. Они ей снятся, но это мало помогает – образы родителей тускнеют и все больше отдаляются.

Возможно, они все еще ищут ее. Или смирились, потеряв надежду, что она когда-нибудь вернется. Тем временем из комнаты исчез вентилятор, но появились вторая майка и пижамные брюки. А еще легкое одеяло. И колготки, которые она, впрочем, не надевает. Говоря с куклой, она произносит фамилии учеников, как делала учительница Пина во время переклички: «Бальдуччи, Больдрини, Виллорези, Джовани, Канчелли, Марки, Меландри, Фавилли…» и так далее, до Финаморе. Мартина повторяет за ней. Лаура закрывает глаза и выпаливает: «Здесь!» И видит себя, в переднике, за передней партой. Ощущает запах ластика и только что отточенных карандашей. Ее лучшая подруга краснеет до ушей, глядя на Мирко Тани: тот вынул стержень из шариковой ручки и использует ее как духовую трубку для стрельбы шариками из жеваной бумаги.

Задания в книгах, которые она получает, становятся все сложнее. Над некоторыми голову сломать можно. Вот, например, задача про забор.

«Крестьянин решил возвести ограду вокруг своего поля. Каждый день он вбивает 1 колышек, а его сын – 3 колышка. Каждое воскресенье к крестьянину приходит друг, чтобы помочь с возведением ограды и вбивает 2 колышка (но только по воскресеньям!). Если учесть, что для возведения ограды нужно вбить 50 кольев, сколько дней понадобится крестьянину, чтобы завершить работу?»

Страницы с решениями в книге нет: она вырвана. Теперь, написав ответ, Лаура не может проверить, правильный он или нет, не может узнать, на сколько она ошиблась – на много или на чуть-чуть? Это выясняется позже, когда на шкафчике появляется стаканчик с нутеллой или комикс про Смурфиков либо не появляется ничего. И вместо абрикосового сока – просто вода. А если она показала себя полной дурой – вода без пузырьков.

От холодного железа становится еще холоднее. У Лауры под ошейником надет толстый шерстяной шарф, на ногах – три пары носков. На письменном столе – пластиковая елочка с красными и синими шариками. И деревянный рождественский домик-календарь с открывающимися окошками, на которых написаны даты. Когда он появился, первые два окошка были уже открыты и в них лежали ириски. Лаура поняла: сегодня 3 декабря. Приятная вещица этот календарь, такой старинный, уютный. Только вместо камина с потрескивающими поленьями в комнате маленький электрообогреватель, с которым она почти разговаривает: он стоит совсем близко. Декабрь. Когда она думает об этом, у нее внутри словно открывается бездна, которая ее засасывает. Четыре месяца. Несколько дней назад у нее опять начались приступы безысходного отчаяния. Даже поднялась температура.

Она справилась с этим, хотя какое-то время провела в полузабытьи, а когда ненадолго приходила в себя, ее рвало. Зато в бреду она видела свою прежнюю комнату и маму, которая, наклонившись над ней, вытирала ей лоб марлевой салфеткой. «Мне приснился страшный сон». И мама, почему-то довольно улыбаясь, отвечала: «Ну ничего, поспи еще». Затем Лаура открыла глаза: рядом с ней, под промокшим от пота одеялом, лежала Мартина. Она нажала ей на грудь. «Ты не одна», – произнесла кукла. Когда Лаура прошептала эту фразу? Она не помнила.

«Я останусь здесь на всю жизнь?» – спросила она его в последний приход, когда он осматривал шкафчик. Как обычно, он при этом делал заметки в блокноте – очевидно, это был список вещей, которые он должен купить и принести в следующий раз. В ответ – молчание. «У меня анемия. Мама давала мне капли, которые пахнут ржавчиной». Он перестал писать. Но не отрывал взгляда от шкафов. Глубоко вздохнув, что-то записал в блокнот. Затем подошел к письменному столу и сунул под мышку комиксы и альбомы, которые принес в прошлый раз. «Как тебя зовут? Почему ты держишь меня здесь?» Он повернулся к ней спиной и вышел. Секунду спустя хлопнула дверца машины.

Сколько же всего появилось тут перед Рождеством. Пакеты, пакеты. Банки варенья, пачки печенья и бисквитов. Апельсины, орехи, сетки мандаринов. И даже носок для Санта-Клауса. Ящики бутылок с минеральной водой, молоком и соком громоздятся чуть ли не до потолка. С каждым новым поступлением провизии у Лауры щемит сердце: как давно она здесь! Ее единственное утешение – книги, которые дождем сыплются на стол: загадки и упражнения составят ей компанию. Три упаковки батареек: значит, Мартина не останется немой. И еще коробка, перевязанная красной ленточкой.

На этот раз игра в молчанку длится недолго. Как только Лаура слышит шуршание гравия под колесами, она кидается к коробке. Согласно календарю, сегодня только 22 декабря, но ей не терпится узнать, что там. Если это ловушка, тест на терпение и выдержку, то она заранее готова признать свое поражение.

Плеер. Синий, последней модели. Когда лента кончается, не нужно вынимать кассету, чтобы перевернуть ее на другую сторону, это делается автоматически. А еще есть кнопка, которая включает радио. Лаура тут же нажимает на нее, но сигнал слишком слабый, мешает железная стена. Сквозь треск мгновениями прорывается какой-то замогильный голос, который вместо утешения вызывает у Лауры дрожь.

В папках, помимо обычных упражнений, еще кассеты с записями. Лаура тут же открывает одну из них. На ней записаны две сказки – «Новое платье короля» и «Крысолов из Гамельна», и приложен маленький блокнот с картинками. Лаура нажимает на кнопку. Раздается музыка. Чей-то голос произносит название сказки. У Лауры перехватывает дыхание: впервые за долгие месяцы она слышит человеческий голос. «Много лет назад жил-был на свете король…» А вот картинку она рассмотреть не смогла: глаза застилали слезы. Лаура берет с собой под одеяло носок для Санта-Клауса. Сует в рот карамельку. Мартина лежит рядом, глаза у нее закрыты. Закрывает глаза и Лаура, пока король поручает обманщикам соткать для него чудесную ткань. Благодаря ее свойствам он сможет узнать, кто из его сановников не на своем месте, кто умен, а кто глуп.

Лаура нажимает на кнопку STOP. «My name is…» У нее не получается сказать это так, как говорит женский голос на кассете. Она слушает, как эти слова повторяет за ней Мартина: «My name is…» Потом надевает наушники, слушает еще раз: «My name is…» Ничего не поделаешь, это другая планета.

В предрождественском календаре давно открыто последнее окошко. Может, три дня назад, а может, сто. Мусорная корзина переполнена. Лауре приходится утрамбовывать бумажные и пластиковые упаковки, чтобы они поместились в корзину и крышка аккуратно закрылась.

Иногда над головой пролетают вертолеты. Или раздается рев низко летящего самолета. У Лауры перехватывает дыхание. Но рев затихает где-то вдали, а она остается здесь. Это одна из двух возможностей ощутить, что там, снаружи, все еще живут люди. Другая возможность – радио. Она заметила, что, если плеер с приемником стоит в углу, у изголовья кровати, его можно настроить на какую-то станцию, хотя иногда слышится треск, а голоса превращаются в карканье, словно говорят роботы. К тому же надо сидеть неподвижно: стоит шевельнуться – и все пропадает. На письменном столе осталась только одна батарейка. Хорошо слушать записи на кассетах, но батарейки слишком быстро разряжаются.

По радио много разговаривают. Когда начинаются новости, у нее замирает сердце: «А вдруг скажут обо мне?» Но этого не происходит. Она слушает сообщения о пробках на Большом транспортном кольце (хотя не знает, что это такое), рекламу йогуртов. Потом звонки слушателей: Сильвии из Флоренции, Джанни из Бари (где это?). Эти люди существуют на самом деле, и она слышит их в ту самую минуту, когда они разговаривают. Хотя вообще-то она ждет, когда зазвучат песни. Мартина смотрит на нее осуждающе. Ее огромные голубые глаза без слов предупреждают: не будешь экономить батарейку – останешься в тишине. То же самое можно сказать о еде: часто Лаура ест от скуки. Лимонад давно кончился, потому что она только его и пила, а к воде не притрагивалась. Может, это самовнушение, но ей кажется, что ошейник стал теснее, чем раньше. Мартина смотрит на нее, словно говоря: «Это как в той сказке. Сперва тебя откормят, чтобы ты разжирела, а потом зажарят и съедят. Вот для чего все это нужно».

«I am. You are. He is. She is. It is. We are…» Похоже на молитву: от бесконечного повторения слова теряют смысл.

После грозы прошло два дня, об этом ей поведало отверстие, через которое проходит кабель. У нее больше нет наушников, нет Мартины. Передвигаться в темноте хуже, чем не двигаться вовсе. Звякает цепь. Лаура думает об одном: лишь бы не опрокинуть ведра – тогда по полу разольется вонючая лужа. Ощупью она добирается до шкафчика с едой, открывает коробки: все кончилось, даже варенье. Возможно, она умерла, только еще этого не поняла. Кругом такая глубокая тишина и такая непроницаемая тьма, что она кажется себе призраком. Но ужаснее всего другое: она больше не думает о родителях. Когда она осознаёт это, у нее перехватывает дыхание, как бывает на пляже, когда в тебя бросят шариком, наполненным водой. Она напрягается, пытаясь вспомнить сцены, которыми подолгу мысленно любовалась, словно сокровищем. Вскоре ей это надоедает; ее мысли уже вернулись сюда, в это место, не похожее ни на одно другое, сделанное из ничего: она дышит, она здесь. Она перетерпела все страхи, выплакала все слезы. Хватит, она больше ни о чем не хочет знать. Делает шаг вперед – и на что-то наталкивается: ею овладевает сонное отупение; она живет, но не настоящей жизнью. Шуршание колес по гравию доносится до нее как из другого измерения. Распахивается дверь. Открывается белый прямоугольник. В комнату врываются солнечный свет и ледяной воздух. Она видит, что стоит совсем не в той части помещения, где ей казалось. Первое, что она ощущает, – колющую боль, пронзившую ее с головы до пят. Она хватает воздух ртом, как будто до этого дышала через соломинку. Смотрит на свои руки и не узнает их: ей кажется, что в одно мгновение они превратились в пепел.

«Дневник сорванца», «Приключения Пиноккио», «Остров сокровищ». Появилась и еще одна книга: «Барон на дереве». Мартина выслушала ее целиком, до конца. «Хочу еще», – говорит она. И Лаура начинает читать по второму разу.

Она смотрит на него: он совсем пал духом и хнычет. Это старик, и ей, быть может, его даже жалко, хотя он обращается с ней как с животным, держит на цепи. Он в полной растерянности, не понимает, что произошло, не знает, что делать… Лаура, сжимая в объятиях Мартину, смотрит, как он скребется в дверь. Когда он вошел и потянул ее закрыть за собой, налетел порыв ветра, и дверь, лязгнув задвижкой, захлопнулась. Так обычно бывало, когда он уходил, но на этот раз он остался внутри. И вот она наблюдает за его отчаянием, за тем, как он сражается с железной стеной, тяжело дыша и бормоча непонятные слова.

«Ты сам попал в западню, которую устроил для меня, – думает она. – Ну и как тебе это?» Он снимает очки. Скулит, точно зверек. Когда смотришь на него из глубины контейнера, это даже забавно. Внезапно он впадает в бешенство, бьет кулаком по железу. Потом бросается на пол, спиной к стене. Роется в карманах, перебирает на ладони монеты, ключ, что-то еще. Но не находит того что нужно. Смотрит на запасы еды, на остальное: все в порядке. Ведра чистые. Слегка пошевелившись, Лаура случайно задевает руку Мартины. И в комнате раздается жалобный кукольный голосок: «Я люблю тебя».

Теперь окончательно ясно: никто не придет им на помощь. Молитвы будут услышаны, но не все: старик умрет. С Лаурой, правда, случится то же самое, только она решила, что не прольет ни слезинки.

Она не заговаривает с ним, и ей кажется, что молчание – это оружие у нее в руках. Приятно сознавать, что из них двоих она оказалась лучше подготовлена к роковой случайности. Он часто дышит, стараясь успокоиться. И не сдается: ухватившись за железо, встает на ноги. Внимательно разглядывает замок, дверные крепления. Пытается надавить на дверь плечом то в одном, то в другом месте. От дыхания у него изо рта выходит пар. Кажется, он роняет что-то вроде: «Боже милостивый…» Лаура замечает на пальце обручальное кольцо: значит, у него есть жена. Жива ли она? Знает ли о том, что делает муж? Есть ли у них дети? Быть может, там, снаружи, его кто-то ждет.

Никогда еще Лаура не видела такого удивительного зрелища: она наблюдает за происходящим со своей кровати, словно из кресла в кинозале. Он снимает куртку и опускает ее на маленький комод у самой двери, до которого она не может дотянуться: цепь слишком короткая. У него красивая рубашка; он расстегивает пуговицы на манжетах и закатывает рукава до локтей. Ослабляет узел галстука, как будто ему не хватает воздуха. Сосредоточивается. А потом руки у него бессильно падают: он не нашел ни одной щели, ни единого выступа. Наверное, было бы понятно, если бы Лаура пришла в отчаяние, как в первый день, разбила в кровь костяшки пальцев и колотилась головой о железную стену, пока не упала бы без чувств. Но она спокойна. Сегодня его очередь стать жертвой кошмаров. Один из этих кошмаров – она. Своим молчанием она обгладывает его до костей, причмокивая от удовольствия. Он закрывает лицо руками; плечи у него вздрагивают. Он так напуган, что ведет себя, как ненормальный. Он отнимает руки от лица, и она видит, что он не плачет, а трясется от смеха. Интересно, думает Лаура, что останется от них обоих, когда их найдут через сто лет. Он продолжает смеяться. А потом вдруг дотрагивается до двери – и дверь с привычным лязгом открывается. В клетку проникает сумеречный свет.

Он приводит себя в порядок, застегивает манжеты, поправляет воротничок рубашки. Все это он проделывает спокойно, даже начинает насвистывать. Надевает куртку, отбрасывает назад волосы. Подбирает папку с бумагами и сует под мышку. Спектакль окончен. Эксперимент прошел успешно. Теперь Лаура знает две вещи. Первая: если она захочет умереть, то примет смерть, не делая из этого трагедии. Вторая касается его: он злой.

Мартина Канчелли по-прежнему живет в своем 167-м Западном квартале; в школе, на перемене, когда мимо нее по коридору проходит Мирко Тани, сердце у нее выпрыгивает из груди. Интересно, кто теперь сидит с ней за одной партой. Может, эта противная Меландри, у которой все лицо в веснушках? Лаура от них далеко – она с головой ушла в приключения Тома Сойера и Оливера Твиста. С волнением постигает сердечные тайны сестер Марч. Сидит на уроках с Боттини, Гарроне, Деросси, Коретти… Весь известный ей мир уместился здесь, в книжном шкафу, который появился на исходе зимы.

Кассет с уроками английского у нее двадцать три, с музыкой – четыре, со сказками – двадцать шесть. Есть еще географический атлас; карты в нем раскладываются, и страница увеличивается вдвое, а то и втрое. Она знает, где протекает Миссисипи; Аляска кажется ей грязной лужей, протянувшейся почти до самой Сибири. Иногда она берет Мартину и, показывая пальцем место на карте, говорит ей: «Я родилась здесь». А вот где они с куклой находятся сейчас, Лаура сказать не может.

Она читает книги вслух. Этим она хочет показать самой себе, что все еще существует, хоть и превратилась в туманный, расплывчатый образ. По радио передают песни, которые ее одноклассницы слушают после того, как сделают уроки. Песни вообще-то глупые, особенно итальянские: любовь, любовь и любовь. Те, что исполняются по-английски, интереснее. Лаура в восторге, когда ей удается разобрать слова, выученные по магнитофонным кассетам. А еще она произносит те же слова, когда читает детские книги на английском языке. «Вокруг света за восемьдесят дней». «Акула в парке» с чудесными картинками. Даже в «Сказках на ночь для малышей» есть страницы, от которых невозможно оторваться. А потом у нее появляется «Властелин колец».

Если раньше в качестве поощрений Лауре доставались сладости, то теперь ей нужны книги. Она умеет выполнять задания с молниеносной быстротой, и притом без единой ошибки: в награду она получает «Меч Шаннары», «Волшебное королевство Заземелья», «Воспламеняющую». Она читает их вслух по ночам, и Мартина слушает ее с открытыми глазами.

По радио без конца болтают о наступлении нового тысячелетия. Через два дня, 23 апреля, – Пасха. Это значит, что осталась ровно неделя до дня ее рождения. Ей не хочется думать об этом: она берет блокнот и пытается писать небольшие работы по истории и географии. Ее слабым местом остается математика, но с этим она ничего не может поделать, ее мозг работает по-другому. За это он ее не наказывает. Напротив, приносит книги, которые не противоречат ее интересам. Сейчас, например, она читает очередной выпуск «Великих цивилизаций Древнего Мира».

Лаура знает, что это ей дает: защиту от одиночества. Иногда она чувствует себя дрессированной обезьяной, потому что постоянно готовится к важному экзамену, который все откладывается. Ей бы сейчас сидеть в детской вместе с Мартиной Канчелли, одевать и раздевать Барби, а вместо этого она пишет на двух страницах краткий очерк о расцвете Ассирии, которая завоевала Вавилон, Анатолию и Иерусалим и даже покорила Египет. Зачем ей это нужно? Затем, что это единственный способ как можно скорее получить последний роман «Саги о Копье». Или второй роман о приключениях Лиры Белаквы, которая решила вслед за отцом перейти внезапно открывшуюся границу между мирами…

* * *

Если верить учебнику анатомии, ничего страшного не происходит: отделяется поверхностный слой эндометрия, от этого не умирают. Просто уменьшается уровень эстрогенов и прогестерона в организме. В результате выделяется кровь коричневого цвета, похожая на темперу. Встав с постели, Лаура подумала, что сходила под себя; боль внизу живота такая же, какая бывает, когда надо срочно снимать крышки с ведер. От этого не умирают, но все равно противно. И потом ей почему-то стыдно класть испачканное полотенце в сумку с грязным бельем. Хочется скрыть это от всех.

По радио сквозь шум и треск прорываются последние новости. Сегодня 9 июня. Освободили Клементину Кантони, которую похитители двадцать четыре дня держали в заточении. Подробности переговоров не разглашаются. Правительство Афганистана отрицает факт своего участия в них. Лаура тоже не хочет признавать свершившийся факт: она выливает на полотенце бутылку кока-колы и трет его изо всех сил, пока пятно не исчезает. Для мытья ей приходится пользоваться питьевой водой. Она поливает водой майку, трет ее, снова поливает. Запах не исчезает; тогда она бросает испачканные вещи в сумку: будь что будет. «Сегодня я стала девушкой», – говорит она Мартине. Кукла смотрит на нее, как будто отвечает: «Тем хуже для тебя».

В мире взрываются бомбы, взлетают на воздух поезда, дома, улицы. Газеты сообщают о нападениях, изнасилованиях, покушениях. Она помнит, как люди спокойно ходили за покупками; сегодня, если верить заголовкам в новостях, по пути в магазин можно получить нож в спину. Но Лаура в безопасности. Ей четырнадцать лет, и за одну ночь, сидя взаперти в железном ящике, она повзрослела. Выросла, как крошечный цветок, который каким-то непостижимым образом вдруг появился в углу контейнера. Железо не смогло его остановить: он нашел отверстие и проник в него. Вот как поступает все живое. Быть может, и ей надо поступить так же: найти отверстие. И проникнуть в него.

Снаружи есть разные люди; одни добрые, другие злые. Лаура понимает это, пробегая заголовки. Политические дискуссии наводят на нее тоску, но она читает всё, хотя часто попадаются непонятные слова типа «реформа» или «законопроект»: тогда она заглядывает в словарь, узнает смысл слова, а заодно выясняет, как оно переводится на английский.

Больше всего ей нравится читать о том, что называется интернет-революцией. Она еще не разобралась, что это такое, но знает, что люди сходят с ума по этому самому интернету. Некоторые говорят: это сиюминутная мода. Другие клянутся, что мир уже никогда не будет прежним. Появляются новые слова: браузер, сервер, дисплей, электронная почта… У Лауры голова трещит от напряжения, но она никак не может уяснить себе, что такое «контент 2.0.com». То же самое с мобильными телефонами: SMS, GSM, WAP, роуминг, передача данных… Происходит что-то важное, а не просто стрельба и резня. Читать «Мастера и Маргариту», узнавать о новых приключениях Гарри Поттера по-прежнему увлекательно, но в реальном мире сейчас совершается настоящий переворот, а она имеет об этом лишь отдаленное представление. Ей нужно больше. Однажды, когда он собирается уходить, Лаура произносит: «Мне нужен компьютер».

И в последний момент – он уже закончил еженедельную уборку и взялся за сумку с грязным бельем – Лаура говорит: «Прошлой ночью я стала другой».

От этих слов он кашлянул, будто у него что-то застряло в горле. Потом закрыл за собой дверь.

Кабель, к которому подключена лампа, оборвался. В первую минуту Лаура решила, что теперь навсегда останется в темноте, а ее исследованию по Австралии не суждено завершиться. Но появились еще один провод и тройник. Затем он внес три здоровенные коробки.

Все было смонтировано быстро: системный блок, монитор, клавиатура. И еще небольшое устройство, которое по-английски и по-итальянски называется одним и тем же словом: mouse, мышь.

С этим подобием телевизора железный ящик преобразился. Он вдруг стал похож на кабину космического корабля. Лаура смотрит на оборудование, не прикасаясь к нему. Она знает, что такое бит, понимает принцип действия двоичного кода. Когда она читала эссе Вэнивара Буша про «мемекс», ей казалось, что это научная фантастика, а теперь все это здесь, перед ней, и весит какой-нибудь десяток килограммов, тогда как в эпоху Буша электронно-счетная машина занимала целый шкаф или даже целую комнату. Аппаратное обеспечение – так оно называется. Лаура перелистывает инструкцию, и ей кажется, будто она читает в чьей-то душе. У компьютера душа называется программным обеспечением.

Операционная система, директория, язык программирования, графический интерфейс пользователя. Гибкие диски, CD-ROM. Она разгадала послание, отправленное ей, как обычно, без слов: отныне указания будут поступать на этих носителях. Тетрадок больше не будет. Теперь вместо книг Лаура получает плоские коробочки с серебристыми дисками, которые видела раньше на страницах газет и журналов. Смотрится в них, как в зеркальца, и не узнает себя: она стала похожа на мальчика, особенно теперь, когда в очередной раз остригла волосы.

В системном блоке есть даже отверстие для наушников; плеер вроде бы уже и не нужен, разве что для радио. Кроме английского и французского придется учить еще один язык – он называется DOS: задаешь компьютеру вопрос, и он выдает тебе информацию. Лаура сообщает об этом Мартине: «Мы больше не одни». Кукла смотрит на нее блестящими глазами.

Кликнешь на DIR – и перед тобой откроется каталог файлов. Нажмешь на SET – и команда cmd.exe обеспечит поиск. Иногда компьютер отказывается выполнить запрос и предлагает его уточнить. «Мы в состоянии давать более точные запросы», – говорит Мартина. Потому что уметь спрашивать – это важно. Это определяет тебя. Это признак индивидуальности.

Одиночество на минном поле пожирает ее дни. Часы превращаются в минуты. «Следующую часть», – вслух произносит Лаура, и страницы инструкции напластовываются друг на друга, но на экране все никак не появится «Извлечение троих». Но она уже научилась действовать курсором, словно это продолжение руки.

Писать изложения и сочинения в текстовом файле удобно, у тебя сразу получается настоящая страница, как в печатной книге. Ее первый опыт – очерк о затерянном племени индейцев в Амазонии. Это кажется невозможным, но на свете существуют люди, которые не ведут счет времени. Лаура завидует им. У них нет никаких приспособлений, выполняющих функцию часов. Племя называется амондава. Их обнаружили в 1986 году, среди бескрайней амазонской сельвы, в самом сердце Бразилии. Люди, для которых годы и месяцы проходят незаметно. В их языке только четыре числа, и этого им вполне достаточно. Для них имеют значение лишь два понятия: дождь и хорошая погода. Ни дней рождения, ни памятных дат. В первой половине жизни у человека одно имя, в следующей – другое. Однажды вождя племени попросили подыскать аналог понятию «время» на его языке. «Солнце», – был его ответ.

На CD-ROM помещаются целые энциклопедии. Это уже не страницы, а окна, открывающиеся в мир. И голоса рассказчиков. Лаура прилепляет к дискам этикетки и пишет на каждой тему исследования. Но вот что самое удивительное: она всегда была тупицей в математике, а теперь, с Visual Basic, все изменилось. Ей удается совершать новые действия, которые она выполняет с помощью какой-то другой части мозга. Лаура умеет записывать файлы на гибкий диск, программировать DirectPlay, свободно оперировать динамическими массивами. Когда-то она билась над задачами про крестьянина, колышки и забор. Теперешние задачи надо решать не на бумаге, и звучат они так:

«При отладке программы с применением IIS в Visual Basic открывается программа IE, однако возникает ошибка “404 – Страница не найдена”. Причина в том, что IIS управляется с помощью W2000, а ссылки на доменное имя для VB и для IIS в W2000 не совпадают. Как модифицировать ссылку?»

И Лаура с этим справляется.

Помимо всего прочего он приносит ей фильмы. И университетские лекции. Внезапно она получает удар под дых: на экране возникает он. Он сидит за письменным столом, на фоне синей панели. Перед началом каждой лекции появляется ярлычок с обозначением: «Антропология культуры, этнология, этнолингвистика». И в следующей строке: «Карло Мария Балестри».

Первый шок – это ощущение его присутствия. Он здесь, обращается к ней с экрана. Но говорит «вы», как если бы перед ним сидел целый класс. Человек, который держит ее пленницей в железном ящике, учит юношей и девушек – неизвестно где, с неизвестно какой целью. Интересно, сколько у него таких ящиков? Лаура считала, что она у него главная. Но это была ошибка. С монитора компьютера он говорит: «Приветствую вас на третьей лекции по…» Значит, таких, как она, у него много? Это предположение оскорбляет ее.

И еще: теперь она знает его имя. Он снял маску. Это говорит о многом. Раньше у Лауры теплилась надежда, что в один прекрасный день она очнется на обочине дороги, совершенно голая: но теперь об этом можно забыть. Она знает его в лицо и может навести на него полицию. Если бы он не собирался держать ее взаперти до конца жизни, то, разумеется, не пошел бы на такой риск.

Третий шок – это его голос. Мягкий голос доброго дедушки. Бывает, он улыбается – как правило, если отпускает какую-нибудь остроту. У него забавный тик: он подергивает носом, особенно когда разгорячится, и от этого порой запинается. Лаура не вникает в содержание лекции, она изучает лектора. Его ледяные глаза, которые здесь, в ящике, ей никогда не удавалось как следует рассмотреть. Редкие седые усы. И руки, которые он держит, прижав ладони к поверхности письменного стола, словно это нечто отдельное от него. Он ужасен: на каждой лекции у него галстук-бабочка другого цвета. А пиджак, кажется, один и тот же. Здесь он появляется в совершенно другой одежде.

И, наконец, четвертое: быть может, все это лишь спектакль, очередная проверка, которую ей надо пройти. Лаура представляет себе, как он суетится перед телекамерой, как мастерит себе заставку, произносит речь, начинающуюся словами «приветствую вас». Это «вас» на самом деле обращено к ней одной. «Мы вышли на следующий уровень?» – спрашивает Мартина.

4:30. Обстановка на Миланской кольцевой автостраде… На западном участке пробок нет; движение по внешней стороне затруднено из-за аварии с грузовиком, у которого часть груза высыпалась на дорогу… После сводки звучит глупая песенка – любовь, любовь, любовь, и Лаура выключает радио.

Бывают такие периоды, как, например, сейчас, когда у нее стоит перед глазами лицо Мартины Канчелли. Стыдно признаться, но ее Лаура смогла бы нарисовать. А вот от лиц родителей сохранилось лишь туманное пятно. Во сне она порой все же издалека различает их, но стоит ей открыть глаза, как они исчезают за горизонтом пустыни, образовавшейся у нее внутри. А «конский хвост» лучшей подруги остается, словно незаживающий ожог. Потому что это она во всем виновата.

В разговорах с ней Лаура проводит целые дни, позвякивая цепью. «Я вышла из дому, чтобы тебе не было скучно одной, а ты меня бросила! – кричит она в лицо кукле. – А теперь посмотри, где я очутилась». У куклы точно такое выражение лица, как у ее названной сестры. Но настоящую клятву верности они друг другу так и не дали, и одно это уже должно было насторожить Лауру. Однажды утром они пришли в любимый уголок парка, к вертушке. И решили принести клятву. Для этого они разбили одну из пустых бутылок, которые появлялись в парке каждую ночь. Лаура сразу, не задумываясь, надрезала себе подушечку большого пальца. Выступила кровь – яркая, блестящая. «Теперь твоя очередь». Мартина взяла осколок, повертела его в руках. У Лауры в углублении ладони уже образовалась крошечная темная лужица. «Ну, давай!» Но лучшая подруга принялась чистить осколком ногти. Капля крови упала на землю, готовая впитаться в почву. «Если твоя кровь не смешается с моей, клятва не будет иметь силы». Мартина Канчелли рядом с ней описывала круги. Похоже, ей было чуточку смешно, чуточку страшно – возможно, она сама не ожидала, что так испугается. Наконец она тоже надрезала себе палец. Однако не по-настоящему, едва поцарапав кожу. Тем временем кровь Лауры затекла на тыльную сторону ладони (у нее уже закружилась голова – это все ее анемия). «Режь глубже», – сказала она. Мартина Канчелли вздохнула и сделала вторую попытку. Как больно. Пришлось присесть на вертушку, которая тут же издала пронзительный скрип. Взгляд Мартины мгновенно стал пустым. «Тебе плохо?» – спросила Лаура, которой известно, что означает этот потухший взгляд, хотя она не представляет себе, как выглядит сейчас ее собственное лицо. Подруга, силясь улыбнуться, протянула ей палец. Лаура поняла: это лучшее, на что та способна. Но лучшее, на что человек способен, – по определению не так уж мало, пусть даже другие ожидали от него большего. Однажды отец рассказывал Лауре, что бывают особенные люди, для которых просто выйти из дому – огромное напряжение, и к таким людям надо относиться с пониманием. Вот Лаура и пыталась отнестись с пониманием к Мартине Канчелли, которой удалось нанести себе лишь едва заметную царапину. Лаура прижала испачканный кровью палец к чистому пальцу Мартины и сказала: «Теперь мы как сестры». Мартина Канчелли растерялась; у нее с лица не сходило жалкое подобие улыбки. Увидев окровавленную руку Лауры, она побледнела. И молча кивнула головой. Это длилось всего мгновение. Затем Мартина отняла палец, встала и быстрым шагом направилась к дому. «Теперь мы как сестры!» – крикнула Лаура ей вслед. Мартина Канчелли ушла, опустив голову и оставив подругу с окровавленной рукой.

«Красное и черное» она дочитывает с трудом, а от «Анны Карениной» у нее замирает сердце. Лаура не прерывает чтения, хотя от холода уже не чувствует пальцев. Бывают моменты, когда отсюда, из наглухо закрытого железного ящика, она видит невидимую нить, которая все связывает воедино, которая тянется от астероидов к татуировкам хурритов, к приключениям Алисы в Стране Чудес, к лазерным принтерам, к высадке человека на Луну. Это длится всего миг. Секундой раньше экран светился, секундой позже снова наступает тьма, и надо делать всю работу заново, чтобы опять увидеть в одном фрагменте структуру целого. Смысл в том, чтобы ухватиться за хвост кометы: едва успеваешь взглянуть на свои руки – и остается только запах гари. А комета уже в миллионе километров от тебя.

Лаура никогда не видела свою мать с книгой в руках. Отцу нравилось, сидя в маленьком баре в 167-м Западном квартале, читать спортивные разделы в газетах. И смотреть на эти тупые морды. Гегель объясняет это так: нет ничего более глубокого, чем то, что лежит на поверхности. «А как же я?» Снова и снова Лаура задается этим вопросом, но так и не получает ответа.

Когда-то она была нормальной, в меру послушной девочкой. До похищения ее самым серьезным проступком была кража ластика из магазина канцелярских принадлежностей Агостино; несколько лет назад он закрылся, и в его помещении разместилась табачная лавка. В первое время она часто думала: наверно, это я виновата, что Агостино разорился. Эта кража подорвала его благосостояние. Они с женой с трудом выбились в люди, во всем себе отказывали, а теперь, под конец жизни, по моей милости разорились. Весь квартал знал, что Агостино и Миранда без работы и питаются одними консервами.

Или еще тот случай с богомолами. Микеле Паини принес в класс самца и самку этих насекомых, каждого в отдельной баночке. Самку можно отличить по двум черным пятнышкам на передних лапках, похожим на глазки. Урок произвел на всех неизгладимое впечатление, главным образом потому, что они увидели спаривание богомолов. На перемене Лаура потихоньку подобралась к насекомым и посадила двух тварей в одну банку. И началась бойня… Самка начала пожирать самца с головы, пока репродуктивные органы продолжали делать свое дело. А он позволил отъесть у себя половину туловища, но не остановился…

А вот с черепахами так вышло потому, что она вдруг разозлилась. Мирко Тани принес трех малюсеньких черепашек, панцири у них были мягкие, словно губки. Он принес их в обувной коробке и никому не разрешал трогать. Лаура взяла одну и положила в карман. Мирко заметил, что черепашка исчезла, и среди мальчишек поднялась суматоха. Мирко нападал главным образом на Стаччиоли, известного тем, что он тащил все подряд – сладости, карандаши, а однажды даже попытался унести ручку учительницы. Ребята пытались залезть к нему в карманы, но он вывернулся, как уж, и стал угрожать, что поколотит любого, кто к нему прикоснется. После уроков Лаура выпустила черепашку в траву, в уголке сада, построив вокруг нее ограду из камней. Назвала ее Клементиной, накормила салатными листьями и кусочками морковки. Через неделю она принесла ее домой и сказала родителям, что нашла ее на детской площадке. Настал день рождения Лауры, на который среди других одноклассников был приглашен и Мирко Тани. Только когда он вошел в калитку, Лаура вспомнила, чья у нее черепашка. Чтобы скрыть кражу, она спрятала Клементину в ямку, на краю газона, где ее мама пыталась вырастить мимозу и лимонное дерево. И забрала только поздним вечером, когда гости разошлись. Ее облепили муравьи, так, что глаз уже не было видно.

Таковы были ее прегрешения. Теперь Лаура была заперта, как когда-то Клементина. Если она стащила ластик, то у нее самой украли жизнь. Изо дня в день ее пожирает зверь, имя которому – одиночество. Наконец, она расплачивается за деда и маму, которые не брали в руки книгу. А она читает их сотнями. Вот ее наказания.

* * *

Задача Сети – контролировать каждого. Это такое пространство, где ты можешь по десять раз на дню истошно орать о том, что ты существуешь, даже если живешь в каморке под лестницей; другие одинокие люди в ответ пришлют тебе смайлик. Сеть проникает повсюду, даже в туалет. Особенно в туалет. Парень, который придумал эту империю Эго, владеет состоянием в миллиарды долларов.

У планшета нет соединения. Контент загружается медленно: видео, музыка, электронные книги. Лаура – свидетель всемирной революции; она наблюдает за ней, словно из ямы, выкопанной в центре Земли. Задачи по алгоритмам и программированию высокой сложности держат ее в тонусе.

«Напишите рекурсивную функцию, которая принимает как параметр целое число n; затем создайте и визуализируйте на экране все двоичные числа в одном бите».

«#Include ”stdio.h», – подсказывает Мартина.

А затем: «void binaryNumberIte (int n)».

Это ДНК нового мира. Блок-схемы, инстансы, переменные, псевдокоды, итерации… Иероглифы, Пунические войны, стрельчатая арка, Модильяни – все это уместилось здесь, в сложной структуре данных, которая сегодня властвует над жизнью людей. Без двоичного кода нельзя даже купить сто граммов колбасы.

Газеты между тем сообщают о грандиозном событии: детище Цукерберга выходит на Нью-Йоркскую фондовую биржу с одной из самых дорогостоящих публичных оферт в истории. В первый же день торгов его стоимость взлетает до ста четырех миллиардов долларов – такого на Уолл-Стрит еще не было. Интернет-трафик – золотое дно. Вот Мартина Канчелли уловила дух времени: регулярно делает селфи и показывает их всем подряд: она хоть сейчас могла бы пойти на субботнюю вечеринку.

Лаура следует примеру подруги. Планшет увековечивает ее с цепью на шее и отброшенными назад волосами, словно сейчас за ней в 167-й Западный квартал заедет компания друзей, чтобы вместе отправиться на дискотеку. «Будь умницей, не забывай об осторожности», – маминым голосом говорит кукла. Как же они достали, эти предки!

Лаура открывает пачку «Кэмела» и закуривает. Ей бы воздержаться, поберечь сигареты: если их не хватит, она сойдет с ума. Первая пачка, которую он принес, несколько недель пролежала на письменном столе нетронутой, но потом Лаура решила попробовать. Мама тоже курила у себя в комнате после проверки счетов (она могла держать в голове годовой бюджет целой школы, а вот книг не брала в руки, считая чтение пустой тратой времени). Лаура осознала, что это ловушка, слишком поздно: привычка вошла в ее плоть и кровь, стала еще одним способом держать ее в повиновении и заставлять выкладываться по полной. В награду она теперь получала никотин. Каждый день начиналась борьба с собой, и каждую минуту ее взгляд перебегал от монитора к сигаретам. Надо было сопротивляться, вынуждать себя сосредоточиваться. Раньше она боялась лишиться обычной порции шоколада или толстой книги, полной невероятных приключений: теперь не мыслила своей жизни без удовольствия от первой затяжки, в точности, как показывают в кино. Сигарет в пачке все меньше, и Лаура начинать грызть ногти и при каждом шорохе оглядывается на дверь. Но вот дверь наконец открывается. Это он. Принес еду и питье. И книги. Лаура, сидя на койке, следит за каждым его движением. Садист, он медлит до последней минуты, и случается, делает вид, будто спохватился уже на пороге, услышав ее требовательный оклик: «Эй!» Только тут он сует руку в карман. Достает несколько белых трубочек; пересчитывает их и по одной кладет у клавиатуры. Это похоже на расчет с киллером. Шесть, семь, восемь… Он останавливается. «Еще!» – кричит Лаура из глубины контейнера. Девять… Но нет: восемь. Он забирает девятую и направляется к двери. «Ну пожалуйста!» Бесполезно. Грохот металла отвечает: «Хочешь больше? Заслужи!»

И все же субботний вечер прекрасен. После трудового дня Лаура предается фантазиям. Она мечтает о вечеринке. Из наушников рвется наружу оглушительная музыка, а Лаура, в пижаме, танцует на расстоянии метра от компьютера – дальше не пускает цепь. Она не слышит ее звяканья, выпускает изо рта струйки дыма и представляет себя в окружении мальчиков, которые смотрят, как она дурачится. И вдруг один из них прикасается к ней.

Название у книги простое: «Символы сообщества. Очерк антропологии культуры». Большая серьезная работа. Лаура нашла экземпляр книги после его последнего визита рядом с компьютером. На обложке имя автора – Карло Мария Балестри. Но написала ее она.

В этот том вошли почти все ее заметки, выстроенные в произвольном порядке и разбавленные нудными разглагольствованиями, в которых тонули мысли, озарившие ее в одиночестве железной темницы. Как оценивать эту книгу – как триумф или как очередное оскорбление?

А может, как путь на свободу? Глоток воздуха – вот чем стали для нее эти систематизированные материалы, где каждое слово взывало о помощи, хотя никто не слышал ее крика. Конечно, эта книга не попадет в руки отца или матери. Возможно, они уже нашли ей замену, возможно, у нее появился братик, который однажды пойдет в школу и, сам того не зная, прочтет строки своей пропавшей сестры, томящейся в неволе. Жестокая ирония судьбы. И все же Лаура раздвинула стены своей темницы. Теперь она разговаривает с миром. Больше, чем разговаривает: наставляет. Делится знаниями, указывает на перемены. Да, она это делает. И еще одна удивительная вещь: ей определили цену. На книге стоит штрих-код. Лауру выбирают и покупают. В справке об авторе указано, что он состоит в обществе «Прометей», одной из немногих организаций, куда принимают только людей с высоким IQ. Значит, теперь и она может причислить себя к ним.

* * *

Писать научные статьи со спрятанным в них зашифрованным посланием – увлекательное занятие. Самое трудное – следить, чтобы не осталось следов. Фрагменты послания она копирует и вставляет в текст, надеясь, что профессор, вникая в содержание, примет лишние буквы за опечатки.

Лаура пишет статьи на разных языках: английском, французском, испанском. Но послание всегда одно и то же: «Помогите. Меня похитил Карло Мария Балестри». Оно включено в текст на три тысячи знаков, включая интервалы. Если бы только нашелся какой-нибудь сообразительный студент… Или любопытный эрудит, который, читая последнюю статью знаменитого ученого, задаст себе вопрос: «Это что, шутка?»

За долгую научную карьеру мозг профессора Балестри успел истощиться; Лаура стала для него подпиткой, в которой он так нуждался. Она знает манеру изложения профессора, его привычную терминологию, его фирменный стиль. Например нелюбовь к наречиям – кроме тех, которыми он сыплет во время видеоконференций: эвентуально, формально, эксклюзивно. У него есть любимый знак препинания – точка с запятой, и в этом Лаура идет ему навстречу. Он обожает полемические отступления, полные ехидства: его конек – тонкая ирония; цинизма он не выносит (естественно, ведь он интеллигент), хоть и живет среди циников; но в мире все слишком запуталось, даже для него. У Лауры обнаружился особый дар – она мгновенно замечает, как меняется облик современного мира; и эти ее озарения он чаще всего заимствует, выдавая за свои. Именно в такие пассажи Лаура и вставляет свои призывы о помощи. Она отрезана от окружающей жизни и наблюдает за ней словно через иллюминатор космического корабля. Ее друг и помощник – телескоп Гея; благодаря ему она устанавливает телепатическую связь с растениями, животными, горами, океанами… Даже сидя в ящике, она участвует в происходящих событиях. И сейчас активнее, чем когда-либо раньше. Это у нее Карло Мария Балестри научился пользоваться интернетом, освоил тонкости цифрового мира и новый язык телесериалов. Все, что он ей приносит, подразумевает немой приказ: «Прочти. Посмотри. Скажи, что это означает и как связать это со всем остальным». Она выполняет свою работу, а в награду получает все серии четвертого сезона «Во все тяжкие» и две пачки «Кэмела». Это позволяет ей постоянно опережать его на шаг.

Он доверяет ей. Ее книги раскупают и широко обсуждают. Они приносят прибыль. Профессор Балестри создал себе инструмент, который позволяет ему не выпасть из обоймы и не превратиться в пенсионера (среди его коллег есть такие, кто с гордостью сообщает, что пишет свои доклады ручкой на бумаге и отдает набирать секретарше). Ему трудно составить мнение о тексте, где Лаура рассуждает о группе Pearl Jam, культурной революции и проблемах с дыханием у современной молодежи. (По ее предположению, все дело в торопливости, с какой человек допивает стакан воды, спеша ответить на выгодное предложение по телефону.) Подспорьем Лауре служат газеты: она комментирует бурные события, происходящие вне поля его зрения. Если она остановится, остановится и он, и отсюда вопрос: кто кого держит в клетке? В качестве награды она требует еще сигарет. А также последнюю книгу Делилло и альбом «Born Villain». Через несколько дней и то и другое лежит у нее на столе. Результат – три эссе на тему обновления когнитивной структуры общества в условиях отсутствия свободы слова и очередной успех маститого ученого, чья неувядаемая мудрость ни у кого не вызывает сомнения. Начало одного эссе вынесено даже на первую полосу популярной газеты. Теперь послание Лауры у всех на виду, но никто не спешит ей на помощь.

* * *

Пальцы порхают по клавишам, слова сыплются будто сами собой, в наушниках звучит песня «Finishing Jubilee Street», прерываемая оглушительным треском. Новая статья маститого ученого, почитаемого во всем мире, могла бы стать украшением рубрики «Слово молодым». Тема: недавно изобретенные очки виртуальной реальности, искусственный интеллект (автоматическое программирование, как ожидается, станет возможным к 2026 году – осталось тринадцать лет, всего ничего) и сопоставление стремительных темпов современного мира с неспешными ритуалами жрецов Карнакского храма, каждое утро спускавшихся к священному пруду, чтобы очиститься от тлетворного дыхания ночи. Опасность скоростей и польза медлительности, заставляющей взвешивать каждое свое действие. Есть немало дураков, которым подобные рассуждения как бальзам на душу; так пускай радуются.

Она ощущает волну прохладного воздуха, как бывает при каждом визите профессора: значит, дверь открылась. Но она не оглядывается, даже не отрывает глаз от экрана. Гасит предпоследнюю сигарету: в помещении висит густое облако дыма. Затем происходит нечто невероятное: к Лауре кто-то прикасается. Перед девушкой стоит полицейский. Он смотрит на нее, изумленный даже больше, чем она. Он заговаривает с ней, а его коллеги обыскивают контейнер, хотя он весь на виду.

«Значит, послания дошли», – думает Лаура. Не выключая музыку, она произносит, возможно слишком громко, едва не переходя на крик: «Одну минутку. Мне надо закончить работу».

Третья сторона медали

Лаура ест все. Мы наливаем ей воды, и она говорит: «Спасибо». Показывает на блюдо с овощным рагу и спрашивает: «А еще есть?», и я бегу на кухню.

Даниэле принял ее хорошо, хотя ему было не по себе. Этим вечером мы рано ушли спать, но лежали без сна и молча глядели в потолок. Дом был погружен в тишину, но от чужого присутствия в нем повисло напряжение. Наконец я сказала: «Как-никак она моя дочь». Звучит странно, словно первый человек, кого я должна в этом убедить, – я сама. Он протянул руку, нашел мою и сжал, словно говоря: все в порядке, она здесь, держись. Случившееся застало его врасплох, но он не сдается.

Это как выигрыш в лотерею, только наоборот. Я потеряла восьмилетнюю девочку, а вернули мне ее двадцатидвухлетней. Переступив порог, она спросила: «Можно войти?» Мы посмотрели в глаза друг другу – и перед нами открылись целые миры. Ее мир я узнала сразу. А затем потеряла сознание.

Психолог говорит: «Нужно время».

После четырнадцати лет нужно еще время.

* * *

Соседи настороженно следят за нами: еще бы, в доме вдруг появилась какая-то девица. Приходится выдумывать фантастические истории. И соблюдать правила конспирации: на людях Лаура должна называть меня тетей. Не стоит привлекать к себе лишнее внимание.

Когда она начала рассказывать, Даниэле сверлил меня уничтожающим взглядом своих по-детски распахнутых глаз: «Так значит… Так значит…» Да. У меня был от него секрет: мою дочь похитили. «И все эти годы…» Мне так и не хватило мужества рассказать ему. Это был мой способ обрести забвение, найти силы, чтобы жить дальше. Когда мы познакомились, была только я, со своим грузом на душе, с лицом, обдуваемым шквальным ветром, оставляющем на нем невидимые шрамы. Он не знал, что я двигалась по краю гигантского кратера. Мы часто говорили о том, не завести ли нам ребенка, хотя в наши годы это было рискованно. Я пыталась отшутиться: «Давай лучше наслаждаться жизнью. Дети – это столько хлопот!» И тут же начинала планировать путешествие – в Индию, в Америку, в Африку, на Марс, куда угодно, – лишь бы уйти от этой темы. А биологические часы продолжали тикать. «У наших друзей дети-подростки, с которыми у них куча проблем», – твердила я ему, хотя при этом возникало ощущение, что я падаю и мне не за что ухватиться.

Иногда я видела, что он сидит за компьютером и изучает банковское приложение. Он смотрел на сумму, вырученную от продажи пентхауса на бульваре Венеции, в двух шагах от метро. Казалось, он спрашивает себя: «На что бы потратить эти деньги?» Днем, когда мы прогуливались по улице, я замечала, как он меняется в лице, увидев малыша с тридцатилетним папашей, и тут привлекала его внимание к какой-нибудь роскошной витрине. А однажды вечером к нам в дверь постучали. Пришла Лаура.

Когда-то он подобрал меня. Каждое утро, спустившись на лифте на первый этаж, он видел меня там в голубом халате клининговой фирмы, с ведром и тряпкой. «Добрый день», – говорил он. «Добрый день», – отвечала я. В те дни мне с трудом удавалось держаться на ногах. Я стыдилась похмелья; поэтому, проснувшись, выжимала сок из лимона, добавляла чайную ложку соли и полчашки кофе. Плюс тридцать капель валиума. Отработав свои часы, я возвращалась к бутылке, в крошечную квартирку на виа Гракки. Ванная, кухонный уголок. И кровать, в которую я часто укладывалась с разными типами, и красивыми, и уродливыми – это не имело значения, лишь бы мне становилось веселее. А потом мы занимались тем, чем должны были заниматься.

Нелегко смотреться в зеркало, если тебе уже под сорок, а ты мстишь жизни, постепенно уничтожая себя, и не ведаешь ни других наслаждений, ни другой цели. Ты испытываешь боль, но назло себе делаешь так, чтобы стало еще больнее. Смотришь на свое отражение и говоришь ему: «Ну, и до чего мы дойдем?» Жизнь убивает тебя, и ты хочешь, чтобы она агонизировала вместе с тобой, прямо и честно. «Прикончи меня, если тебе хватит смелости. Но ты должна сделать это сама». После приступов безудержных рыданий появляются царапины и ожоги. Твой настоящий враг – это слезы; ты словно уступаешь им территорию. Но если это случается, верх берет ярость, а все остальное довершают алкоголь и наркотики. Утром ты просыпаешься будто после битвы: в комнате разгром, тело – один сплошной синяк. Ты не можешь вспомнить, как подушка оказалась на другом конце кровати, без наволочки. Но ты еще жива. Подойди к зеркалу и скажи себе это в лицо, пусть там всего лишь картинка. В умывальник падают темные капли. Тональный крем – штука полезная, но он не всегда творит чудеса. «Добрый день», – однажды утром говорит Даниэле. «Добрый день», – отвечаю я, наклонившись над шваброй, спрятавшись за темными очками. Услышав шаги сзади, я чую подвох. В итоге мне все же приходится поднять лицо. Он молчит: моя припухшая губа говорит за нас обоих. И моя дрожь. Молчание нависло над нами, как этот многоэтажный дом. Его первые слова: «Нельзя допускать, чтобы с вами так обращались». Я проклинаю себя, но ничего не могу поделать: слезы льются ручьем. А я стою в неприличной позе, со шваброй в руках.

Милан я выбрала случайно и с тем же успехом могла оказаться где-то еще. Так же, как Марко. Исчезновение дочери – это мясорубка, в которой с идеальных любовников маска слезает вместе с кожей: то, что держалось на соплях, неизбежно развалится. Однажды вечером, пять лет назад, Даниэле сидел у телевизора и ждал меня, чтобы вместе посмотреть очередную серию какого-то сериала. Я опустилась на диван рядом с ним. Мой бывший муж погиб в аварии. Я ничего ему не сказала. Это известие дошло до меня самым банальным образом: через социальные сети.

Дона – не просто адвокат Даниэле, а еще и давний друг, с которым они пережили немало приключений, как в зале суда, так и за его стенами. Они дружат уже почти полвека, но все еще называют друг друга по фамилии; так принято в Милане. Сальваторе сразу же сообщил нам: по предварительным данным, одним из принципов, которыми руководствовался человек, четырнадцать лет державший Лауру в неволе, был следующий: он выбирал девочек, чьи отец и мать не имели ни родных, ни друзей, а по уровню достатка располагались примерно посередине между средним классом и бедными. Это служило ему подстраховкой: люди с ограниченными средствами – слабые противники, особенно если у них нет богатого дедушки, способного в поисках внучки перевернуть небо и землю, нанять или подкупить кого угодно. Мы с Марко не могли этого знать, но в день, когда мы в мансарде на виа Буоцци решили пожениться, наше ненадежное материальное положение уже предопределило судьбу нашей дочери.

Я даже не пришла отдать ему последний долг. Потому что в уголке своей души делаю это каждый день. Марко так старался для нас. Как-то я перехватила его взгляд, брошенный на малышку Лауру, – и это одно из воспоминаний, которые помогли мне выжить. В самые ужасные годы я порой оглядывалась назад, зарываясь в синий туман невозвратимого прошлого, и говорила себе: да, у нас была своя жизнь, пусть трудная, но была. Вечерний поход в пиццерию был для нас событием. Когда нам удалось оформить ипотеку на тридцатилетний срок, мы устроили праздник. Мы только что взвалили на себя неподъемный груз, но поднимали бокалы и пили, глядя друг на друга влюбленными глазами. Для обычных людей это все-таки достижения. С одной стороны, жалкие, с другой – громадные. «У нее твой профиль», – говорил Марко. Нет на свете ничего дороже таких слов, сказанных таким тоном. Иногда я ловила себя на мысли: «Ради подобных моментов и живешь». Несколько лет спустя мы сидели на кухне, запустив руки в волосы, с сотней окурков, которые тушили в стаканы. Это было через неделю после исчезновения Лауры. Между нами пролег язык дьявола, который лизал нам кости так беспощадно, что у нас не было сил дышать: оказалось, что без дочери мы уже не в состоянии быть, как прежде, друг для друга всем. Гора, казавшаяся незыблемой, мало-помалу стала осыпаться. Горе засасывало нас, как трясина, и у нас не было сил сопротивляться. Когда ему пришлось вернуться на стройку, он воспринял это как унижение: все надо было начинать с нуля. Я знала, что платежи по ипотеке задерживать нельзя, что трагедия в семье – не основание для рассрочки. Директор банка сказал: «Мы понимаем, у вас чрезвычайное происшествие, но…» Чрезвычайное происшествие.

Никто даже не подумал о выкупе. С первых дней самой правдоподобной выглядела гипотеза, от которой хотелось удавиться, но ни у кого не хватало мужества ее озвучить. Тридцатипятилетний рабочий, тридцатитрехлетная домохозяйка. На банковском счету – меньше, чем дарят ребенку на конфирмацию. В глазах людей я читала мрачную уверенность. Но повторяла снова и снова: «Лаура все еще жива». Как говорят в фильмах? «Мать всегда чувствует». Это правда.

Я чувствовала это и тогда, когда полгода спустя уехала с Западной 167 улицы первым же поездом к парню, который упорно преследовал меня игривыми беседами по телефону. Он говорил отеческим тоном, и минуты, проведенные в разговоре с ним, были для меня чем-то вроде карманных денег. Он не обещал чудес, просто предлагал знакомство без всяких обязательств. Я выплескивала перед ним свою боль. За четыреста километров от меня существовал некто, готовый меня выслушать, правда, в ответ он чаще всего молчал. Но то же молчание я слышала и от человека, который был мне мужем и который вечером приходил белый от известковой пыли, с покрасневшими глазами. Хотя молчание того, звонившего, переносилось легче. «Тебя душит горе», – иногда говорил он. И еще: «Есть другой путь, и он ждет тебя». В конце концов я ему поверила. А могла и не поверить – это ничего бы не изменило.

Я сошла с поезда на центральном вокзале в среду, не помню, какого числа, почти без багажа, нервно озираясь. Я не шла, а словно парила в воздухе. Чтобы узнать друг друга, мы с ним договорились надеть красные шарфы. Мой шарф был из колючей шерсти, я купила его специально. Дойдя до конца платформы, я огляделась: хаотичное движение толпы, запах пасты из вокзальных кафе. Я попала в чужой мир, в голове вертелся вопрос: «Что я здесь делаю?» Хотелось немедленно повернуть к кассам и взять обратный билет. Вдруг позади меня кто-то произнес: «Анна?» Он говорил немного в нос: по телефону голос звучал иначе.

Романо Антонио приготовил для меня маленькую квартирку. Это было трогательно. Он светился от радости, показывая, какие там удобства – микроволновка, посудомоечная машина. Полный холодильник еды. Единственный недостаток (Романо смутился, когда пришлось на него указать) – вид из окна: грязный двор, сплошной асфальт. И тут я спросила: «Зачем ты это делаешь?» Наверняка ему нужно было что-то взамен, ведь ангелов с крыльями не бывает – но я не боялась; на свете не было бездны, способной напугать меня больше, чем та, что вместе со мной пришла в эту крошечную квартирку со шкафами, пахнущими свежим деревом; если бы он попросил меня раздеться, я сделала бы это без возражений. Возможно, я даже рассчитывала на то, что он будет мной помыкать. А он пожал плечами и даже, кажется, смутился. Опустил голову, чтобы я не видела его лица. Потом ответил: «По крайней мере, я на что-то сгодился». И дал мне ключи.

От перемещения с Западной 167 улицы на четвертый этаж дома в Милане ничего не изменилось. Единственным позитивным фактором было отсутствие Марко. Я так любила его когда-то, а теперь от одного воспоминания о нем бежала в ванную, где меня выворачивало наизнанку. Проходя мимо зеркал, я отворачивалась. Уловить в своем лице сходство с Лаурой было все равно что задеть открытую рану. Романо Антонио навещал меня через день, приносил еду. Мы перебрасывались несколькими словами, главным образом о том, греют ли батареи, и прочее в том же духе. Я пользовалась минимумом вещей, одной и той же тарелкой, одним и тем же стаканом. Спала одетая, поверх одеяла, чтобы меня нельзя было застать врасплох и похитить. «Зачем ты это делаешь?» – снова и снова спрашивала я, когда он выкладывал на блюдо апельсины или завязывал мешки с мусором. Но теперь он даже не отвечал. Я не могла знать, что в эту самую минуту другой человек точно так же ведет себя с Лаурой. И слышит от нее те же вопросы.

Однажды вечером я позвонила домой. Марко подошел сразу. Несколько секунд мы оба молчали, слушая дыхание друг друга. Потом он повесил трубку.

После похищения у нас появилась еще одна беда: всевозможные психопаты и мифоманы, которые названивали нам из автоматов. Но что-то мне подсказывало: Марко знает, что на этот раз звоню я. Меня переполняла ненависть. Он вычеркнул меня из своей жизни, и это далось ему без усилий. «Ты хотела уйти – уходи». Вот и все. Горе ослепляет. Возможно, если бы он сказал: «Вернись, прошу тебя», этого было бы недостаточно. Возможно, если бы он вдруг заявился в квартирку, где меня приютили, я в кровь расцарапала бы ему лицо. И все же какая-то частица меня тосковала по его объятиям; противно было признаваться себе в этом, но ему не следовало отпускать меня. На нас налетела буря, которая разрушила все. Мы жили в аду. Ему казалось, что у меня перед ним преимущество: после бегства передо мной могли открыться какие-то новые пути. И мне, и ему воткнули нож между ребер, но я вроде как бежала с поля битвы, что давало ему ощущение морального превосходства: «А я остаюсь, я не отворачиваюсь от реальности». Это был его способ показать, что он остался верен нашей любви. И Лауре. Он использовал меня, как я использовала его. Там, в юдоли скорби, перед лицом событий, выбивших почву у нас из-под ног. Мы были невежественны; мы постигали темную сторону жизни, еще не умея объясняться на этом новом для нас языке. Мы хватались за убогие слова, которые приводили к убогому выбору: я ухожу, он позволяет мне уйти. Есть ситуации, когда освободить кого-то – смертный, неискупимый грех. Неискупимый. Недели две спустя я нашла в себе мужество позвонить еще раз. И услышала: «Набранный вами номер не существует».

Потерять две любви – тяжкое испытание. Я оставалась взаперти, с Романо Антонио, пытавшимся взломать темницу, в которую я себя заключила. Но я не поддавалась, еще и потому, что не доверяла ему: с какой стати он держит меня здесь, ничего не прося взамен? Я постоянно ждала, что мне предъявят счет. Бывало, когда он звонил в домофон, я прятала нож в рукаве. И не переставала задавать вопросы: «Ты влюблен в меня? Ты хочешь заставить меня заниматься проституцией?» Он отводил взгляд в сторону и спрашивал, не барахлит ли обогреватель в ванной. Другой темой разговора служил сосед сверху, который учился играть на трубе. Это было ужасно: создавалось впечатление, что он мучает кошек. Однажды вечером Романо Антонио обернулся перед уходом. Он сказал: «Я тоже потерял дочь». И вышел.

Если у тебя похитили ребенка, хватаешься за что угодно. Газеты основательно оттоптались на нашей истории; когда у человека такое случается, на него как будто ставят клеймо. Одних душевных сил недостаточно, нужны деньги, иначе интерес ослабеет и угаснет. Жизнь продолжается, приходят свежие новости, которые надо поместить на первую полосу. Расследование застопорилось: ни одной версии, ни одной зацепки. Через несколько недель ты оказываешься абсолютно беспомощной и проклинаешь тех, кто в трудные годы не уговорил тебя пойти учиться – с дипломом ты могла бы занять видное положение, сейчас тебе уделяли бы больше внимания, не ограничиваясь одной строчкой в местной криминальной хронике. Особенно потрясает равнодушие министра: он заявил, что Лаура «внесена в список». То есть превратилась в еще одно имя, пополнившее архив пропавших детей. Марко, несмотря на «чрезвычайное происшествие», продолжал карабкаться на строительные леса, хотя уже получил травму. Мы с трудом оплачивали счета в конце месяца, так что поместить объявление на полстраницы в центральной газете для нас было нереально… Звонки эротоманов я сбрасывала сразу, выслушивать эти гадости – напрасная трата времени. Как, впрочем, и приготовление ужина. Даже дыхание превратилось в работу. Единственный, с кем я все еще разговаривала, обращался ко мне отеческим тоном. Он всегда был приятным клиентом, без извращений, если не считать манеры висеть на телефоне по два часа. Клиенты звонят редко, но среди них есть такие, кому просто нужна компания. Разговоры с ними похожи на объятия: бывает, что полностью одетые люди, обнявшись крепко-крепко, бросаются на постель в отеле. Одним из этих собеседников был Романо Антонио. Вместо того чтобы поинтересоваться, какого фасона на мне трусы, он спрашивал: «Как ты?» И еще были разговоры о Лауре, когда я могла дать волю отчаянию. Романо Антонио платил за то, чтобы услышать по телефону мои рыдания. Я регулярно получала его чеки из кол-центра. На сумму, равную месячному заработку рабочего (с большими премиальными), который после разговора засыпал на диване, даже не сняв спецодежды, заскорузлой от потеков краски. Если я, напившись в хлам, в три часа ночи не врезалась в ограждение на автостраде, в этом заслуга Романо Антонио.

Когда он навещает меня, я называю его Папочка. Даниэле до сих пор верит в рассказанную мной фантастическую историю: будто это мой отец, с которым я помирилась после долгой ссоры. Он владелец клинингового сервиса, и биография у него ничем не примечательная. Если не считать приключения с красавицей, которая стала моей матерью. Потрясающий сценарий, написанный самой судьбой. Даниэле очень привязался к Папочке, но после приезда Лауры обиделся на него: ведь он все знал и ничего не сказал ему. Если раньше я подглядывала за Даниэле, когда он сидел у компьютера и просматривал банковские операции, то теперь роюсь в его последних запросах: он выяснял, как меня зовут, как зовут Лауру. Похищение произошло в 1999 году, когда интернет только-только появился. В результате долгих поисков он нашел лишь самые скудные сведения – всего две ссылки, добытые словно на другом конце галактики. Авария, в которой погиб Марко. А если набрать «монстр с побережья», появляется совсем другая информация.

Иногда я захожу в какой-нибудь бар, где есть Wi-Fi, и смотрю на его лицо. YouTube буквально взрывается видеосюжетами и репортажами о его аресте, фотографиями, сделанными в зале суда перед оглашением приговора. На одном из сайтов он сопровождает тебя в увлекательном путешествии в историю дизайна (кто бы мог подумать, что можно часами рассуждать о каком-то кресле?); мгновение спустя видишь его с опущенной головой и в наручниках, пойманного в объектив телекамеры при посадке в полицейскую машину. В комментариях люди желают ему смерти. А в научно-популярном видеоролике он увлеченно обсуждает цитату, поразившую его воображение: «Является ли форма сама по себе целью? Или она образуется в результате оформления содержания?» Надев наушники, я слушаю этого знаменитого человека, которому когда-то даже вручили ключи от одного небольшого города. Невероятно пышная церемония. И все бурно приветствуют знаменосца культуры, всколыхнувшего наше дремотное захолустье. Присутствие светила науки, известного университетам всего мира, наверняка сможет нас мобилизовать. Надо же: один из наших земляков добился всемирной славы. И это не в кино, а в жизни.

Вот за что я с самого начала полюбила Милан: здесь никому не интересно, кто ты, все торопятся по своим делам. Каждый – не более чем призрак в глазах другого. Уйма народу, который на самом деле никуда не спешит, но двигается быстрым шагом, неподвижно глядя в пространство. Я поняла душу этого города однажды утром, когда решилась выйти из квартирки и пройтись вокруг квартала. Много дней я не видела солнечного света, и он показался мне таким нежданным подарком, что даже я была ошеломлена. Я еще не привыкла к тому, что, несмотря на отсутствие Лауры, жизнь идет своим чередом. В какой-то момент я увидела тело человека, распростертое на земле, у маленького сквера. Человек лежал ничком, вытянув руки вдоль туловища ладонями вверх (эта подробность почему-то поразила меня), уткнувшись лицом в траву. Синяя ветровка, джинсы, теннисные туфли. «А вдруг он умер?» – подумала я. Вокруг не было видно ни бутылки, ни шприца. Мимо меня прошла пожилая дама с маленькой собачкой на поводке. Инстинктивным движением я указала ей на этого беднягу, но она, даже не взглянув на меня, продолжала идти дальше. Я застыла на месте и несколько секунд ничего не соображала. Словно каким-то чудом вдруг приобщилась к правилам жизни этого города, сроднилась с ними и должна была измениться под их влиянием. Я наблюдала за прохожими, молодыми и старыми, шагавшими по этой стороне улицы. Некоторые ничего не замечали, их мозг не зафиксировал никакой аномалии. Но гораздо больше впечатляло поведение тех, кто аккуратно обходил неподвижное тело, можно сказать, перелетал через него. Как будто на асфальте валялся пластиковый пакет или раздавленный окурок. Один прохожий остановился, чтобы по-другому повязать шарф. Он мельком, искоса глянул на тело, затем сосредоточился на своем занятии; в первый раз узел не получился, он стал его переделывать, теряя драгоценное время. Я подумала об этом, когда вышла из кабины автомата, сообщив, куда следует: «Мне хотелось бы жить здесь». Казалось, я попала в мир психопатов, созданный специально для меня: ведь у меня было только одно желание – чтобы на меня не смотрели.

То же самое сейчас происходит с Лаурой. Оторвав взгляд от монитора, я вижу, как она торопливо пробирается вдоль витрины кафе. Кладу на стол деньги и выхожу.

В первые дни я не могла говорить с ней, приходилось заставлять себя. Это было словно выблевывать камни. Я стучалась к ней. «Войдите», – говорила она. Я приоткрывала дверь. Показывала поднос с чаем и печеньем. Она улыбалась. А у меня – мурашки по коже.

Она читала книги Даниэле. По утрам я замечала, что на стеллаже образовалась еще одна прореха. Развлечение для недалекого человека: истории про полицейских инспекторов и сыщиков, которые наводят порядок и передают злодея в руки правосудия. Лаура поглощала это чтиво с вечера до утра, не оставляя на страницах ни пометок, ни загнутых уголков. Она словно пролетала сквозь них. «Как ты?» – спрашивала я, стоя на пороге. «Хорошо», – отвечала она безразличным тоном марсианки.

Когда я дала ей мобильник, то испытала шок: она умела им пользоваться.

Дона приходил к нам в гости. «Это нормально», – говорил он. Он давал нам объяснения и подсказывал профессиональные приемы, чтобы найти подход к Лауре. Изо дня в день он выстраивал ее психологический профиль, основываясь на деталях, обнаруженных в ее камере пыток. Так мы узнавали гнусную подоплеку появления лекций, которые распространялись на YouTube, – лекций, благодаря которым моя дочь стала специалистом во многих областях знания. Если я входила в ее комнату, ей было достаточно легкого движения головы, чтобы сбросить правый наушник. Нажав пальцем на клавишу, она останавливала видео или песню. «Тебе не холодно? Хочешь, принесу одеяло?» Ее взгляд говорил мне: «Я провела большую часть жизни, сидя в железной клетке, и летом и зимой». А голос отвечал: «Мне хорошо». Как только я закрывала дверь, мне на телефон приходил смайлик.

Я слежу за ней с той же целью, с какой раньше старалась затеряться в чреве большого города: чтобы постичь некую закономерность. Лаура останавливается перед витринами, украшенными к Рождеству; она исследует Милан и ведет себя при этом как непредсказуемое и неуправляемое существо. Вначале я думала: «Она нарочно дает себя заметить. Проверяет, на какое расстояние ей надо уйти, чтобы оторваться от слежки». Потом я обнаружила, что она мне лжет: говорит, будто всю вторую половину дня провела в парке, а на самом деле прошла по городу полтора десятка километров, не придерживаясь какого-либо маршрута. Я не могла усомниться в показаниях шагомера: их подтверждали мои натруженные суставы. Порой она усаживалась на скамейку, причем всегда в наушниках. Слушала музыку, разглядывала людей. Фотографировала небо, лужи, многоэтажки. Потом ныряла в метро и поднималась на поверхность где-нибудь на окраине. Или садилась в трамвай. Ходить за ней по пятам было тяжело. Всякий раз, когда я представляла себя на ее месте, это было как удар под дых: я понимала, что вела бы себя точно так же. Неприкаянная душа, которая носится по лестницам, с бьющимся сердцем выскакивает из вагона на случайной станции красной линии метро. Иногда я останавливала какого-нибудь прохожего, спрашивала, который час. Так я спасалась от паники: видела лицо человека, обменивалась с ним взглядом, слышала его речь. Часто я оказывалась за столиком бара, давала себя напоить. А потом просыпалась неизвестно где, неизвестно с кем, измученная и разбитая.

Лаура снова замкнулась, проходят годы, но ничего не меняется. Это как наркотик; человек напрягает все силы и заставляет себя воздерживаться, но в какие-то периоды неизбежно срывается.

Первым делом она отправляется в путешествие по городу. В метро сидит, опустив голову, или просто закрыв глаза. отгородившись от всех музыкой, которую слушает по телефону. Когда поезд останавливается, она нагибается, чтобы не видеть название станции. Бывает, достает книгу и читает. А потом вдруг ни с того ни с сего вскакивает и выбегает из вагона. Поднявшись наверх, шагает куда глаза глядят. Заходит в какой-нибудь бар и запирается в туалете. Она может просидеть там час, пока кто-нибудь не постучит в дверь и не спросит встревоженным голосом, в чем дело. Часто она в свое оправдание разыгрывает комедию, говорит, что замок заклинило и ее от страха чуть не хватил инфаркт… Или что у нее закружилась голова, и она долго не могла прийти в себя. В этих случаях ее принимают за наркоманку.

Иногда она запирается в биотуалетах. Но они не дают ей чувства защищенности: чтобы ощутить покой, она должна затеряться, стать невидимой точкой на карте города. Порой та же потребность возникает у нее дома. Я не сказала об этом Даниэле, но однажды утром, когда я пошла ее будить, увидела, что постель не смята. Сначала я подумала, что она в душе (Лаура умеет двигаться бесшумно, как призрак, и не раз пугала меня до смерти, неожиданно появившись на пороге комнаты). Аккуратно сложенная одежда лежала на обычном месте, на кресле у письменного стола. Внезапно я услышала стук, доносящийся непонятно откуда. Затем – странный звук, словно мелкий зверек что-то грызет за плинтусом. Я удивленно огляделась. И в конце концов поняла: моя дочь спала в шкафу.

Лаура курит. Для меня это еще один повод для головной боли. Перед тем, как отправиться в свои безумные экскурсии по городу, она заходит в табачную лавку на углу. Выйдя, сразу вскрывает пачку и закуривает. Вечером она возвращается домой, прожевав несколько упаковок резинки, но запах все равно остается.

Если вдуматься, она не делает ничего плохого. Даже не пропускает сеансов у Франчески, психотерапевта, которую Дона считает гениальной. У нее появился круг друзей. Она привлекательна внешне – в первое время Кристиан с седьмого этажа заглядывался на нее. Соседи, с которыми она регулярно встречалась в лифте, в итоге пригласили ее на вечеринку. Я тут же поделилась с Даниэле своей тревогой: «Она ведь не имеет представления, что это такое!» Так оно и было. Лаура не знала, что значит встречаться с мальчиками, целоваться, обжиматься и тому подобное. Она вышла из дому с безупречным легким макияжем. Я удивилась: «Кто научил ее этому?» Даниэле промолчал, и больше мы к этой теме не возвращались.

Ночью я открываю глаза и обнаруживаю, что сижу на кровати. Длится это, наверно, всего несколько секунд, но они кажутся вечностью: я не понимаю, где я, что за тип спит рядом, чья это комната. Самое ужасное происходит в начале: я не могу вспомнить, как меня зовут. «Лаура», – проносится в голове. После этого все начинает выстраиваться в четкую линию, невидимая нить обретает цвет, и я нахожу дорогу домой. Когда снова откидываюсь на подушку, я уже знаю: моя дочь здесь, рядом со мной храпит Даниэле. Марко больше нет. А я – это я, в моей новой жизни, которую собрал заново на своем полотне какой-то безумный художник.

В результате на сеансах у Франчески я больше говорю о себе, чем о Лауре. Она хороший специалист и очень мило держится – возможно, для того, чтобы сохранить ясность ума, ей приходится прибегать к наркотикам. Вот она сидит за своим письменным столом и извлекает из человеческих душ сгустки тьмы. Взглянешь на эту женщину – и кажется, ничто на свете не способно вывести ее из равновесия. Она записывает, подчеркивает, запоминает. А потом говорит: «Вы все еще переживаете свою травму». Или: «Лаура не единственная, кто нуждается в реабилитации».

Уместны ли такие слова, когда речь идет о возвращении пропавшей дочери? Ведь мне следовало бы сиять от радости, вопить во всю глотку от счастья. А я живу у себя дома так, словно в конце коридора разверзлась черная дыра, которая засасывает все и останавливает время. У меня рябит в глазах, как бывает в периоды запоя, но я уже несколько лет не притрагиваюсь к бутылке. «Вам надо прекратить слежку за ней, – говорит Франческа. – Отпустите ее. Дайте ей затеряться в окружающем мире. И вы увидите, что рецидивы станут все реже и слабее…»

Отпустить, дать затеряться. Однажды я уже это сделала, причем очень жестоко. Как в свое время сделал со мной Марко: раскрыл ладони и дунул на бабочку с горящими крыльями. Я смотрю на гениальную психологиню и говорю: «Я не могу допустить, чтобы с моей дочерью случилось еще что-то плохое». Но ужас в том, что, говоря «с моей дочерью», я на самом деле думаю о себе. Лаура оказывается на втором месте. «На то, чтобы эта рана затянулась, у меня ушло почти пятнадцать лет. Я не была готова. Придется все начинать сначала». Где-то в глубине подсознания сидит мой безумный двойник, который кричит днем и ночью: твоей дочери не следовало возвращаться. Ее возвращение свело на нет всю работу, которую ты проделала, чтобы спасти себя».

Даниэле ласков с Лаурой, но пристально приглядывается к ней. Поскольку она не дура, то быстро ловит его на этом и вступает в игру, позволяет просвечивать себя, словно рентгеновскими лучами. Она аккуратна, внимательна. Держится безупречно. Рассказав об ужине с друзьями, осторожно добавляет: «Мне бы компьютер, пусть даже не новый. Я должна работать». Над чем? Для кого? Так или иначе, Даниэле привез домой здоровенный ящик, какими три года назад пользовались в учреждениях: в последнее время машина стояла в архиве и собирала пыль. Когда Лаура увидела компьютер, взгляд у нее загорелся от радости. Странно было это видеть. Потом она сказала: «Спасибо».

Ночью она сидит там, наверху. Долгими часами я смотрю на голубоватый свет, который просачивается из-под ее двери. Днем она выходит в город, гуляет, а я хожу за ней по пятам, хоть и чувствую из-за этого отвращение к самой себе. Раз в неделю я отправляюсь к Франческе излить душу: «Страшно выговорить, но это чистая правда: я ей не доверяю. Она что-то скрывает». Выдерживаю паузу и добавляю: «Моя дочь курит». Каждый такой поединок я проигрываю с первого выпада. «Реакция вашей дочери необычна». Смотрю на нее недобрым взглядом: «И вы считаете это нормальным?»

* * *

«Она сказала, что ей нужна моя дружба», – говорю я Даниэле. Это его потрясло: он знал, что я чувствую, когда слышу от кого-то подобные слова. Мне понадобилось два дня, чтобы изъявить согласие.

Лаура выкладывает в соцсети фотографии, песни. Всякий раз, как я вижу на домашней странице ее пост, у меня кружится голова. Она исчезает на четырнадцать лет, а вернувшись, копирует данные и вставляет в строку URL-адрес. Ей нравятся музыканты, о которых я никогда не слышала. Однажды, когда Даниэле читал одно из ее эссе, чтобы поскорее заснуть, я сказала: «Возможно, там есть закодированная информация. – Потом добавила: – А вдруг Лаура хочет нам что-то сообщить?» Когда я несу такой вот бред, мой спутник жизни смотрит на меня с недоумением и растерянностью: оказывается, он совсем меня не знает. Однако он делает вид, что ничего особенного не происходит, старается утешить меня, как может. Но я чувствую: он напуган. А еще он полностью осознал то, о чем молчим мы оба: теперь я уже не смогу родить ему ребенка. Мое прошлое постучало в дверь и растоптало все наши надежды. «Добрый день», – говорит Лаура, входя утром на кухню. Даниэле слегка отодвигается назад: «Добрый день». Он произносит это таким тоном, будто здоровается с инопланетянином.

Горе, в котором я жила все эти проклятые годы, заставило меня обратиться к книгам. Они стали для меня не чудодейственным лекарством, а лишь попыткой назвать по имени разразившуюся бурю. Я обнаружила у книг одну магическую особенность: они способны породить глобальные вопросы, в которых спрятано множество маленьких, простых ответов. Я открыла для себя эту истину в сорок лет, словно умственно отсталая. До похищения была только я, и моя жизнь катилась в единственном направлении, возможном для молодой матери, выросшей в невежестве. К возвращению Лауры я стала женщиной, которая выстояла, обвязавшись колючей проволокой. Я заставляла себя ходить в библиотеки, в музеи. Я не могла быть единственным существом в мире, которому пришлось пролететь сквозь бездны уничтожения. Порой я улавливала тоненький лучик света. Это заменяло мне общение, давало кратковременную передышку от безысходного одиночества, которое охватывало меня среди толпы в Галерее дель Корсо. Если однажды мне все же удалось снова поднять голову, этим я обязана незнакомым людям, бравшимся за перо, добывавшим мрамор, ударявшим по клавишам фортепиано. В тишине выставки, посвященной шумерской культуре, я обретала силу; изделия из золота и парчи не интересовали меня: я слушала тысячелетия. В витрине была фибула тонкой работы. Перед витриной – я, смотревшая на нее. А между нами – мириады жизней, унесенных рекой времени. Чья-то любовь, чья-то смерть, приключения и трагедии. И все это растрачено впустую, а сейчас тот же поток принес меня, с транквилизатором в крови, к сияющей витрине, где я остановилась. В другом музее я могла полчаса просидеть неподвижно, созерцая картину Карло Карра. Да, это происходило со мной.

Лаура тоже училась: она занималась этим, сидя взаперти в контейнере. Дона говорит, что образование, которое дал ей этот сумасшедший, могло иметь разные цели, а какие именно, для меня не имеет значения. Суть в том, что он обрабатывал ее, шлифовал, как драгоценный камень. Дона, выпучив свои огромные водянистые глаза, произносит: «Она умеет программировать в DOS, если ты понимаешь, о чем я. Владеет в совершенстве четырьмя языками». Не девушка, а сокровище: в таком возрасте – такие возможности. Она может рассказать о Великом переселении народов, а может обрисовать четкую и подробную картину актуальных тенденций в геополитике. Я украдкой наблюдаю за ней, когда она смотрит теленовости, не пропуская ни одного раздела. Анализирует поведение главы зарубежного государства в ходе визита в Катар. Оценивает экономические последствия краха банка, из-за которого большое число честных людей потеряли последнее. В общем, если верить нашему адвокату, моя дочь готова к тому, чтобы заниматься трейдингом.

Темп ходьбы у нас с ней разный. Я не могу восстанавливать силы так же быстро, как двадцатидвухлетняя девушка. Часто мне нужен продолжительный отдых. Дома никого нет, в ее комнате, как всегда, идеальный порядок. Нигде ни пылинки. Хоть оперируй. Несколько минут я стою на пороге, прислонившись к дверному косяку. Наконец пересекаю комнату и сажусь за компьютер. Двигаю мышью, появляется экранная заставка. Бескрайняя американская пустыня. Синее небо, красные скалы, древние, как вселенная. Посредине – прямоугольник, куда надо ввести пароль.

Я пытаюсь угадать его, но не получается. За день я делаю десятки неудачных попыток и записываю каждый вариант. Картинка с пустыней появляется после трех минут перерыва, и я спрашиваю себя: зачем Лауре пароль? Она хочет сидеть здесь, забившись в свою нору. Ей нужна тюремная камера. Вечером делюсь с Даниэле очередной бредовой идеей:

– Может, она с кем-то секретничает?

Он задумывается, потом отвечает:

– Как все девушки в мире.

– А вдруг тот человек дал ей задание?

Моя гипотеза его удивила и, судя по выражению лица, не показалась такой уж абсурдной. Тем не менее, он мягко советует мне не увлекаться подобными фантазиями: это ни к чему не приведет, а наша задача – заботиться о ее благе, принимать все как есть и смотреть в будущее.

Не представляю, что она рассказывает своему Джованни. Он хороший парень; когда он заезжает за ней, мы часто приглашаем его подняться и выпить с нами кофе. Я приглядываюсь к нему. Но не так, как мать приглядывается к парню, который пригласил ее единственную дочь в кино (все мы знаем, чем это кончается); какая-то часть меня пытается понять, нуждается ли он в защите. Джованни – воспитанный молодой человек, иногда он приносит нам сладости. Учеба в университете отнимает у него много сил, он прилежный студент. Даниэле очень расположен к Джованни, который напоминает ему его самого в молодости; чтобы не бросать учебу и оставаться независимым, он работал на трех работах – когда он в сотый раз подчеркивает это, мне хочется застрелиться. Лаура впархивает в гостиную с ослепительной улыбкой; ее дружок вскакивает на ноги. Ясно как день: он влюблен в мою дочь. Единственное его желание – скопить достаточно денег, чтобы пригласить ее на ужин в ресторан. Глядя на него, я переношусь в другую жизнь и вижу другого нищего парня с чудесной улыбкой – Марко. В двадцать лет у него уже были натруженные руки. «Однажды я увезу тебя в Америку», – часто говорил он мне, когда мы сидели в какой-нибудь жалкой пиццерии с бумажными салфетками. Сердце у меня выскакивало из груди. «Да ведь мы уже там!»

Мы договорились, что наши секреты не выйдут за стены квартиры. С появлением Лауры мы превратились в актеров-любителей, постоянно исполняющих роли заботливых дяди и тети, которые приютили у себя племянницу, надеясь, что со временем она найдет свой путь в этом городе, где происходит столько важных событий. Моя дочь – талантливая актриса. «Спокойной ночи, тетя», – говорит она, глядя мне прямо в глаза. А вот Даниэле не выдерживает, отводит взгляд. Зато он прямо набрасывается на Джованни, выказывая ему свое расположение; впрочем, парню это по душе, он чувствует себя желанным гостем. Когда за ним и Лаурой закрывается дверь, дом погружается в тишину. Я остаюсь наедине с необыкновенным человеком, который спас мне жизнь. Бывают моменты, когда по выражению его лица может показаться, что силы у него на исходе. Даниэле не очень-то удается это скрывать, хоть иногда он наигранно бодрым голосом предлагает приготовить рыбу на ужин. Его вдруг охватывает желание встать к плите, и он открывает кухонные шкафы, достает сотейники и сковородки. Открывает бутылку белого вина, которое приберегал для особого случая. Но, даже поднимая бокалы, мы не чувствуем себя раскованно и непринужденно.

Однажды я вдруг ни с того ни с сего сказала ему: «Не бросай меня». Казалось, он не удивился моим словам, как будто давно ждал их. Улыбнулся своей особенной улыбкой, а затем безмятежно сказал: «Не говори глупостей». И хотел обнять меня, но я отстранилась. «Умоляю…» Я говорила это всерьез, мне было страшно. Он опустил голову. Затем сказал: «Завтра мы втроем поедем ужинать в ресторан Бертона». Даниэле склонен решать проблемы с помощью вкусной еды. В первое время это меня раздражало, а потом заставило любить его еще сильнее: мы сидим за накрытым столом, едим и пьем (значит, живы!).

К сожалению, в этот ресторан просто так не попасть: столик на сентябрь надо бронировать в январе. Я сказала Даниэле: «Не бросай меня». А он ответил мне ложью. Хоть и совсем маленькой.

Если, двигаясь маршрутом, который выбрала для себя Лаура, я хочу зайти в бар, то никогда не заглядываю в один и тот же дважды подряд. В первые недели, когда она только начала выходить в город, в конце улицы словно вырастала невидимая стена. Лаура останавливалась как вкопанная и озиралась, мысленно прокладывая обратный кратчайший путь к дому. Как хомячок, который после переезда месяц сидит за диваном, а потом постепенно, плитка за плиткой, осваивает новое жилье. Затем она сворачивала на другую улицу, на третью, и всюду повторялось то же самое. Когда она впервые воспользовалась метро, это была важная веха. Она долго не решалась. Стояла, прислонившись к стене, смотрела, как толпы пассажиров спускаются и поднимаются по лестницам. И наконец позволила этой дыре поглотить себя. Совершила прыжок в неизвестность. Она еще и сейчас часто практикует это, доезжая до конечной станции. Поднимается наверх и бродит по улицам окраины. Распахивает дверь какой-нибудь грязной забегаловки с разбитой вывеской, откуда в три часа дня на улицу вырывается волна музыки, включенной на полную громкость. В точности, как я в самые тяжелые годы жизни. На перекрестке в опасном квартале, где ничего не стоит напороться на нож, меня охватывала жажда нового. На таких безлюдных улицах трудно остаться незамеченной. Но с ней ничего не случается. По мобильнику она определяет, в какой части города находится. Выстраивать маршрут до дома – увлекательное занятие.

Иногда я все же вхожу вслед за ней в бар. Озираюсь вокруг. Бывает, подхожу к стойке и вся обращаюсь в зрение. Отчасти это возврат в собственное прошлое, отчасти осознание того, что моя дочь – все еще пленница. Порой, чтобы оправдать свое присутствие в баре, я по старой памяти заказываю водку. Чистую, неразбавленную. В четыре часа дня. По физиономиям барменов нетрудно прочитать, что они обо мне думают, глядя на мою одежду и поведение: старая шлюха. Возможно, так оно и есть, но с одной поправкой: в туалете этой забегаловки прячется Лаура. Не знаю, чем она там занята. Как мне кажется, просто сидит на крышке унитаза и слушает через наушники музыку. Она ныряет в этот склеп, чтобы глотнуть воздуха, а потом выходит наружу, в безвоздушное пространство. Когда я рассказываю об этом Франческе, она отвечает: «Сколько вам понадобилось времени, чтобы бросить пить?» Годы, признаюсь я. Я не могу лгать Франческе. Вначале, не смущаясь присутствием Даниэле, я держала бутылку в шкафу. Одной мысли, что она там, мне было достаточно, чтобы без страха встретить наступивший день. «Не волнуйтесь за Лауру, – говорит Франческа. – Это пройдет. И не надо повсюду ходить за ней».

Одним духом выпиваю рюмку и выхожу из бара. Я узнала, что хотела: это обычная забегаловка, а не притон, полный чудовищ. Будь иначе, я немедленно вызвала бы полицию. Сочинила бы любой предлог: здесь вот-вот вспыхнет драка, ко мне пристает пьяный, какие-то подозрительные личности торгуют неизвестно чем…

Типажи людей, которых можно встретить в подобных заведениях на окраине, не изменились со времен моей молодости: замученные отцы семейства, незамужние девушки, которых годами водит за нос потенциальный жених и которые от тоски выпивают ящики пива. Самые неприятные из посетителей – мужчины средних лет, которые в надежде разбогатеть все поставили на кон, а теперь понимают, что выбраться из ямы им поможет только волшебство. Неважно, во что они одеты – в какое-нибудь старье или в приличный костюм с галстуком, – они всегда до ужаса тупые. Я узнаю их по мертвым глазам. Некоторые даже пьют как будто через силу. Они застряли здесь, словно бутылки, подхваченные морским течением и угодившие в расселину скалы, откуда уже не выбраться. Они не заговаривают со мной, они вообще ничего вокруг не замечают. Но сегодня одному такому типу вдруг захотелось поболтать. «Отличная сегодня погода». Он обращает эти слова хорошо одетой женщине, сидящей со стаканом в руке в слишком ранний для этого час дня. Он и сам очень ухоженный, с проницательным взглядом. Ничего общего с теми, кто принимает меня за проститутку на пенсии. «Да», – отвечаю я, бросая взгляд на улицу. Небо словно рухнуло на землю. Может, Милан действительно является центром чего-то, но если смотреть на него отсюда, создается впечатление, что этот город не способен даже пошевелиться – в лучшем случае катиться под откос.

– Картина, – произносит незнакомец.

– В смысле?

– Картина, – повторяет он, указывая на гравюру, висящую над барной стойкой.

Известный сюжет: собаки, играющие в покер.

– Очень мило, – нехотя отвечаю я.

– Всякий раз, как ее вижу, смотрю и не могу оторваться.

Я еще раз покосилась на выцветшую гравюру: хоть она и в застекленной рамке, но уже сморщилась и покоробилась. Собаки, играющие в покер. Карикатура или что-то в этом роде.

– «Дружеская помощь».

– Что, простите?

– Так она называется. «Дружеская помощь».

– Ах, вот оно что.

– Бульдог передает приятелю, сидящему слева, трефового туза.

– Верно.

– Единственную карту, которой тому не хватало для выигрышной комбинации.

– Я не обратила на это внимания.

– И однако…

– Однако?

– Посмотрите на остальных игроков.

– Посмотрела.

– Смотрите хорошенько.

– Я вижу собак, играющих в покер. Это карикатура или что-то в этом роде.

– Семь собак.

– Верно.

– И все держат карты на виду. Кроме бульдога.

– Точно.

– У приятеля, которому он незаметно для остальных передает карту, такой же ошейник, как у него.

– Как будто бы да.

– Но это не единственное, что их связывает.

– Вы про тузов?

– А?

– Про тузов?

– Кроме тузов, это еще фишки.

– То есть они единственные, кто выигрывает.

– Вот именно.

– Эти двое – шулера, а остальные – их жертвы.

– У них сговор.

– Забавно. Я видела эту картину, наверно, миллион раз, но…

– «Дружеская помощь».

– Теперь это звучит совсем по-другому.

– Их двое, и они самые маленькие из всех. И оба ставят на одно и то же число. Впрочем, остальные, похоже, что-то заподозрили. Видите, как они переглядываются?

– Да.

– На картине запечатлен только один конкретный момент; возможно, мгновение спустя произойдет трагедия.

– Колли разъярится и опрокинет стол.

– А доберман выхватит пистолет.

– Еще немного – и, кажется, я сама окажусь за этим столом.

– Кулидж.

– Что?

– Это фамилия художника.

– А-а.

– Возможно, он хотел сказать: все мы сидим за этим столом. Может случиться что угодно.

Хозяин бара вдруг просыпается, словно у него внутри звякнул колокольчик. «Чертовы нарики…» – ворчит он себе под нос, направляясь в туалет.

Незнакомец и я слезаем с табуретов и одновременно кладем на стойку деньги. «Я за вас заплачу», – предлагает он. Но я ухожу, оставив деньги на стойке.

Раньше Даниэле всегда говорил: будь он женщиной, из наших знакомых молодых людей предпочел бы Игоря. Теперь он перестал об этом говорить. С каждым днем он все комфортнее чувствует себя в роли пассивного наблюдателя, а ведь еще несколько месяцев назад никому не уступил бы амплуа главного героя. Он принимал продуманные решения, которые открывали путь к переменам. В том, что он говорил, было обаяние смелости – а ведь ради этого и стоит жить. Но теперь он замер в неподвижности, его как будто забыли посреди стоячего болота. «А где во всем этом я?» – спросил он сквозь зубы после одной из ссор. Он словно пешка, которая не может вспомнить не только, какого она цвета, но и где ее доска. Партия будет сыграна за чужим столом. Он не знает, как сказать о том, что чувствует, мне приходится все вытягивать из него клещами; жизнь, которую он не выбирал, надломила его. Лауру вызволили из клетки, но она заперла в клетку нас. Решетки кругом крепкие, тюремщики надежные, как собаки. Моя дочь нравится Даниэле. «Я нормальный», – говорит он с некоторым смущением. Нет ничего зазорного в том, чтобы быть как все, иметь самую что ни на есть банальную биографию. А еще он беспокоится за Джованни. По сути мы похищаем этого парнишку. Мы скрываем от него правду, а он не скрывает от нас ничего. В его годы искренность так привлекательна. Даниэле представляет, как на исходе вечера он переворачивает блюдечко с чаевыми и считает мелочь. «Этого хватит, чтобы пригласить куда-нибудь Лауру», – возможно, думает Джованни, пренебрегая красотами городского пейзажа. Лаура скользит на коньках по ледяному морю, а мы подо льдом задыхаемся, ловя оставшиеся кубические сантиметры воздуха. Это правильно, пускай все идет как идет. Она оплатила счет, который покрывает любые претензии. Ей невозможно отказать, даже если она попросит огнемет. Ее искалечили, поместили в круг, за пределы которого ей не вырваться. А значит, она права. Она живет, сообразуясь с определенным положением вещей, которое мы не вправе менять, чтобы не нарушить ее душевное равновесие. Лаура – плотина на неведомом океане. Который, несмотря на плотину, все же переворачивает и топит корабли. И прежде всего мой кораблик.

К ритму Лауры приходится приспосабливаться. Вначале она идет очень быстро, потом замедляет шаг. Держит перед глазами телефон, как вся молодежь в последнее время. Милан – идеальное место, чтобы отстраниться от всего ненужного; все, кто здесь живет, видят только себя; остальное воспринимается как картина разрушения. Образ Лауры идеально вписан в его горизонт: наклоненная голова, стремительная походка. Она в полном подчинении у своего айфона; бывают моменты, когда она идет через улицу, не глядя по сторонам, с риском для жизни. Потом вдруг достает блокнотик, прикладывает к стене дома и что-то записывает. Пишет с лихорадочной быстротой, как будто узнала какую-то важную новость. Иногда при этом улыбается. Едва шевеля губами, произносит несколько слов. Затем идет дальше.

Порой за ужином мы пытаемся обсудить ее будущее: чем ей хотелось бы заняться? Возможно, поступить в университет? Получить диплом? Это, конечно, всего лишь клочок бумаги, но он может оказаться полезным. «Я поняла это слишком поздно, когда мне было уже за тридцать», – говорю я. Она перестает жевать, на секунду устремляет взгляд в никуда. И мы втроем замираем, охваченные тревогой. Но, как правило, ей хватает двух слов, чтобы снять напряжение: «Хочу путешествовать». В ее устах это звучит как пушечный выстрел. В своей жизни она знала только Западную 167 улицу (о которой мы с ней никогда не говорим), железный ящик (о котором мы никогда не говорим) и хаос большого города. Мы снова принимаемся за еду. Но Даниэле пробует продолжить разговор. Есть много профессий, которые дают возможность повидать мир, и он называет десяток из них. Лаура слушает, аккуратно отрезая небольшие кусочки, отправляя их в рот, прожевывая и глотая. Ничто не вызывает у нее энтузиазма.

В постели, в темноте, я говорю Даниэле: «Она ни разу не спросила об отце». В этот момент мне кажется, что я падаю в пустоту, но Даниэле вдруг произносит: «Я ведь тоже о нем не спрашиваю». Это удар в спину. Он пользуется подобными средствами, чтобы показать: у него свое отношение к происходящему. Он предлагает заглянуть в прошлое. Много лет назад у меня был другой мужчина, которому я дала то, что сегодня просит у меня он. Я под разными предлогами отказывала, и это далось мне нелегко; возвращение Лауры стало доказательством того, что я лгала; но нельзя осуждать меня за это, ведь он представления не имеет, как я жила все предшествующие годы. Но Даниэле непреклонен. Он меня любит, он не хочет причинить мне боль, только вот… А что «только вот», он и сам не знает. На оборотной стороне моей медали – не грехи молодости, а драма национального масштаба.

У Лауры есть еще один рычаг давления: она знает, что так называемый папочка мне вовсе не папа. Ей было четыре года, когда моего отца положили в могилу рядом с его женой. Возможно, она помнит об этом. Его смерть стала для меня огромным горем, и я говорила ей (завязывая хвостики перед тем, как посадить в автобус и отправить в детский сад): «Если бы у меня не было тебя, я не смогла бы жить дальше. Но ты у меня есть». И крепко ее обнимала. У меня было чувство, что она – опора, которая помогает мне удержаться на ногах. Не будь у меня дочери, горе разорвало бы меня на части и разметало осколки. Но Лаура была со мной, называла меня мамой. Она восприняла кончину дедушки с удивительным смирением, какое обычно проявляют маленькие дети в печальных обстоятельствах. Сегодня или завтра человек, с которым она проводила все вечера, должен был исчезнуть, превратиться в надгробный камень. Это он помогал ей делать первые шаги. Учил произносить первые слова. Если моя дочь умеет завязывать бант, это заслуга моего отца. После десятичасового рабочего дня в гостинице я приходила домой и находила их на диване, перед телевизором. Она, уставшая, дремлющая в ожидании ужина. Он, неподвижный и горделивый, как гранитный лев на ступенях собора. Его лицо стало первым из образов мира, запечатленных ее памятью. Он рассказывал ей истории о своих друзьях-литейщиках, художниках по металлу. Они создавали из чугуна гигантские лошадиные головы; их работы еще и сегодня можно видеть на колокольне и на колоннах зданий нашего городка. Я доверила дочь заботам самого доброго человека в мире. Иногда они во время прогулки доходили до крытого рынка, покупали пиццу и съедали ее, сидя на ступеньках у церкви; если начинался дождь, они прятались под портиком. Лаура рассказывала мне о голубях, которым оставляла корочки своей пиццы. Одному из них, с больной лапкой, она даже дала имя. Кажется, Филиппо.

Мы были довольны жизнью. Две скромные зарплаты и одна пенсия: бывает и хуже. А потом были похороны. Но кто не привык к достатку, быстро утирает слезы – ему некогда сидеть в кресле и предаваться скорби. Со смертью моего отца мы лишились не только источника дохода, но и неоценимого помощника, который знал, что нужно маленькой девочке. И случилось это в начале лета, когда закрывался детский сад, лишая нас нескольких часов свободного времени (впрочем, мы все равно проводили его на работе). Глупо было вкалывать целыми днями, чтобы иметь возможность нанять няню. Марко так и сказал: «Это глупо». А так наша дочка, как минимум, не забывала, как выглядит мама.

Прощаясь с Даниэле, Лаура просто машет ему рукой. Ее желание соблюдать дистанцию он воспринимает как нечто естественное, как результат травмы, нанесенной многолетним заключением. Он соблюдает дистанцию и со мной: если и целует меня, то сдержанно, в щеку. Пока что сказочка о «потерянном и вновь обретенном отце» всех устраивает. Но этот карточный домик может рассыпаться от малейшего толчка, и тогда мой спутник жизни узнает правду, которую я скрывала с самого начала: долгое время я зарабатывала сексом по телефону. Это третья сторона медали.

Мы все заложники. Слова, которые Лаура произнесла однажды вечером, были для меня как резкий удар в темноте: «Мне бы хотелось увидеть наш старый дом». Даниэле опускает голову, перестает жевать. Я собираюсь произнести что-то вроде: «Мы над этим подумаем», но у меня не получается. А моя дочь продолжает: «Я хотела бы пойти туда одна».

Франческа говорит, что это важная веха: осознание дистанции, возвращение. Лауре хочется замкнуть круг. «Для нее это потребность, – заявляет гениальная психологиня. – Ваша дочь должна закрыть гештальт». Тем не менее, пока я смотрю, как она собирает вещи, во мне все переворачивается. И одновременно какая-то часть меня (наверно, я самая плохая мать в мире) без слов умоляет: «Да уберись ты ради бога, дай мне вздохнуть спокойно!» Даниэле уже несколько месяцев не прикасается ко мне (а когда это случается, мы проделываем все молча, как воры).

Я советую ей взять шесть пар носков: она берет две. Надо уложить футболки, куртки: нет, хватит того, что будет на ней. Ведь она едет не на вечность, а всего на несколько дней. Главное – не забыть зарядник для телефона за пятьдесят евро. Вслух я произношу: «Никогда заранее не знаешь, что понадобится». А мой взгляд говорит: «В прошлый раз ты меня не послушала – и исчезла на четырнадцать лет».

Когда она уже стоит на пороге, у меня возникает какая-то растерянность, смутное ощущение катастрофы. Возможно, так чувствуют себя матери астронавтов перед запуском. Лаура говорит: «Я пошла» и прижимается щекой к моей щеке, потом к щеке Даниэле. Мы ждем на площадке лифт. Машем рукой, пока закрывается дверь. И моя дочь исчезает в железной клетке.

Куклы

– Говорю тебе: я ее видела. Она стояла вот здесь, перед домом. – Ну ладно, ладно.

– Ты мне не веришь.

– А что ты хотела услышать?

– В смысле?

– Который раз ты это повторяешь…

– Она была здесь, на детской площадке.

– Как во все предыдущие разы.

– Забудь про предыдущие разы.

– Ну хорошо. Что мы сейчас должны делать?

– Ты мне не веришь.

– Верю: Лаура была здесь. Стояла и смотрела на дом. Что мы сейчас должны делать?

– Она так изменилась…

– Четырнадцать лет кошмара и еще пять после того, как она нашлась. Кто угодно изменился бы.

– У нее был рюкзак цвета фуксии.

– Прошлый раз был хаки.

– Прошлый раз это была какая-то другая девчонка, которая просто проходила мимо.

– А сегодня, значит…

– Видишь? Ты мне не веришь.

– Мартина, я знаю, все это нелегко.

– Что именно?

– Ну, вся эта история, и вообще… Живешь, как будто у тебя призрак за спиной. Я устал от этого.

– Я живу с мыслью о лучшей подруге, которая однажды исчезла неизвестно куда. Ее нашли, когда я собиралась получать диплом бакалавра.

– Бедняжка.

– Пять лет молчания, ни одного звонка. И вдруг она здесь, собственной персоной.

– Это была не она.

– Говорю тебе: это была она. В этот раз я не обозналась.

– Как прошлым летом, когда ты вернулась домой в слезах и сказала, что видела Лауру в супермаркете. Или в тот раз, когда…

– Перестань!

– Я только хочу сказать, что тебе надо избавиться от этой одержимости. Зачем портить себе жизнь? Ты постоянно на взводе.

– Иногда я ищу ее в соцсетях.

– Что?

– Знаешь, сколько там женщин по имени Лаура Преста?

– Нет.

– Очень много.

– Твоя Лаура Преста, скорее всего, понятия не имеет о соцсетях. Так или иначе, я на ее месте взял бы себе ник. Чтобы никто не догадался…

– Только что она была здесь.

– Опять начинается?

– Сидела на старых качелях, как мы с ней любили когда-то. И смотрела на дом.

– Послушай меня. В последний раз говорю: ты ни в чем не виновата.

– Если бы в тот день я не оставила ее одну…

– Прекрати наконец. Что случилось, то случилось.

– Может, ей что-то было нужно…

– Ну так она позвонила бы.

– Я вижу ее в окно, но, пока иду к двери, она исчезает.

– Во всех журналах и на всех сайтах пишут, что страхи матери передаются ребенку. Посмотрим фильм на эту тему?

– В первое время я разговаривала с ней по вечерам.

– Как это?

– Я внушила себе, что Лаура может слышать мои мысли. Где бы она ни находилась, живая или мертвая. В школе мы все утро строили догадки, куда она пропала. Вместе с учительницей и еще одной женщиной, у которой не сходила с лица улыбка. Мы ее боялись. Прошло уже несколько недель, но наши родители – они догадывались, что Лауру похитил маньяк, – все еще боялись, что она, возможно, только первая в его списке. Они с ума сходили от беспокойства и перед работой провожали нас до дверей школы, так что школьный автобус ходил полупустой. Некоторые матери, и моя в том числе, на переменах дежурили у ограды. Неважно, похитил Лауру какой-то психопат или она провалилась в незакрытый люк – детей нельзя оставлять без присмотра. Я была на особом положении: я последняя видела Лауру и говорила с ней. К нам приходили карабинеры и еще какие-то люди. Меня заставили сто раз повторить наш с ней разговор на вертушке в парке. И каждый раз, когда я рассказывала о нашей ссоре, о том, как я обиделась и ушла, у меня ныло под ложечкой. Мама при этом чуть не падала в обморок: подумать только, я была на волосок от несчастья! Успокойся, эти люди не собираются сажать тебя в тюрьму, твердили мои родители.

– Дорогая, ты ведь была еще ребенком…

– «Монстр с побережья задержан полицией» – так назывался экстренный выпуск теленовостей, который вышел четырнадцать лет спустя. Я слушала о том, как ее нашли. Все были потрясены, как и тогда. Нет, даже больше. Вспоминались рассказы о людях, похищенных инопланетянами: их разбирали на части для научных экспериментов, потом собирали заново и отправляли обратно на Землю. И неизвестно, правильно собрали или нет… О Лауре говорили, но не показывали ее лица. После ее исчезновения в нашем любимом уголке парка даже воздвигли алтарь. Поставили крест, положили цветы. Люди приходили, приносили кучу игрушек; потом стала приходить я одна. Убирала опавшие листья. Ее мать меняла вазочки для цветов, мыла пластиковых кукол… Иногда она заставала меня там, и я ей помогала. Но я так и не бросила эту дурацкую игру: я разговаривала с Лаурой. Рассказывала, как у меня прошел день. Со временем она переместилась в какое-то особое пространство, между памятью и сновидениями. Но сегодня вечером она была здесь, передо мной.

– Возможно, пора уже с кем-то посоветоваться по этому поводу.

– В смысле?

– Послушай, я не хочу, чтобы у меня родился сын с психическими отклонениями. Подумай о нем. Подумай о нас.

– Я об этом думаю.

– Тогда избавься от этих галлюцинаций. Прошу тебя. Ты ни в чем не виновата. Взгляни на ситуацию иначе: все хорошо, что хорошо кончается. Твоя подруга свободна, для нее началась новая жизнь. Если когда-нибудь она захочет навестить нас, мы будем рады.

– Иногда я вижу ее во сне.

– Ты мне не говорила.

– Это происходит волнами. Мне снится, что я заворачиваю за угол – а там она, такая, какой была двадцать лет назад. И говорит одно и то же, но не разжимая губ: «Это ты виновата». Когда тот мерзавец похитил Лауру, он забрал и частицу меня.

– Завтра я этим займусь. Найду кого-нибудь подходящего, мы встретимся и побеседуем.

– Или снится, что я сама в этом контейнере. Что Лаура – это я. С цепью на шее и всем прочим.

– Говорю тебе: с этим пора кончать. Я серьезно.

– Это я тогда заставила ее выйти из дому. Она не хотела…

– Ты видишь во сне контейнер и маленьких девочек, которые тебя обвиняют, хотя твоей вины в случившемся нет. Носишься со всем этим, как последняя дура. Потому тебе и мерещится твоя подруга перед домом…

– Она там была.

– Завтра мы пойдем к кому-нибудь и поговорим об этом.

– Это была она.

– Перестань, умоляю тебя.

– Во время расследования выяснилось, что у нее была кукла по имени Мартина. И она все время говорила с ней. Значит, она и правда могла меня слышать…

– Черт возьми.

– Андреа…

– Да?

– Если это будет девочка, давай назовем ее Лаура.

– Ты хочешь дать твоей дочери имя пропавшего ребенка?

– Я должна это сделать. Ведь она дала мое имя кукле, которая делила с ней одиночество четырнадцать лет.

– Мой отец наверняка порекомендует хорошего специалиста.

– Так мы поможем ей родиться заново или что-то в этом роде. Поможем жить дальше.

– Не надо помогать ей родиться заново. Твоя подруга в полном порядке, живет где-то там своей жизнью.

– Я просто предложила.

– Негодное предложение. Нам нужно обратиться к специалисту.

– Со мной все нормально.

– Ты видишь Лауру на каждом углу. Я не хочу, чтобы так было с моим сыном. Возможно, он вдруг начнет вести себя странно или бояться всего на свете. Сейчас ты заставляешь его жить в постоянном страхе, а это не может остаться без последствий. Эмбрионы способны чувствовать, они формируются не только физически, но и ментально. Это не моя фантазия, а общеизвестный факт.

– Со мной все нормально.

– Скажи мне, что это тебе приснилось.

– Что?

– Лаура, качели, площадка…

– Не могу. Она там была. Я видела ее своими глазами.

– Хочешь, чтобы у тебя родился сын с отклонениями?

– Нет, конечно.

– Который не сможет ездить в лифте или…

– Андреа, я знаю, что я видела…

– Превратится в маньяка, который придумывает себе болезни или стремится все контролировать? Хочешь такого сына?

– Она будет красавицей.

– Это будет мальчик, черт побери.

– Пускай будет мальчик.

– Наш ребенок не получит имя призрака.

– Нет.

– Завтра пойдем к специалисту.

– Ладно.

– И хватит этих причуд.

– Ладно.

Воздух дома

Здесь, в домике, есть все, даже выпивка. И книги. На столе – открытый ноутбук. Ты полчаса сидишь и смотришь на него. Каждая минута – это точка невозврата. Что ты собираешься делать?

Ни малейшего представления. Ты еще не успела совладать с накатившей волной ярости, все произошло в одно мгновение: лязг захлопнувшейся двери, щелчок стержней задвижки, вошедших в пазы. Ты даже не заметила, как прикоснулась к металлу, словно это сделала какая-то другая ты. Сердце все еще неистово бьется.

Нормальная реакция. Многие на твоем месте поступили бы хуже. Можешь рассуждать сколько угодно, но, если у человека украли жизнь, неизбежно возникает желание свести счеты. И теперь в клетке Лука. Ты удерживаешь человека в неволе, как когда-то поступил с тобой его отец. Стрелка отсчитывает секунды; с каждым ее движением ты становишься все больше похожей на монстра. Но открыть дверь ты не можешь: он тут же набросится на тебя. Откуда тебе знать, как он воспримет твою проделку… Но в каком-то смысле это справедливо: пусть узнает, что такое тюрьма. Интересно, как к этому отнесся бы высокочтимый Карло Мария Балестри? Его сын по другую сторону двери. Может, парню это будет даже полезно: он жаждал искупления? Вот оно. А теперь откроем шкаф для провизии. Там ее столько, что хватит накормить полк солдат.

Ты выглядываешь наружу: дождь льет как из ведра, стучит по железу, словно сотня барабанов. Кричи не кричи, никто тебя не услышит… Ты бегаешь вдоль стен ящика, потом останавливаешься. Под ногами – пластиковый желоб, в него уложены электрические кабели. Смотришь на отверстие, через которое они выходят наружу. Мгновение спустя возвращаешься, оставляя на плитках пола мокрые следы. Наклоняешься над розеткой, делаешь глубокий вдох. И выдергиваешь вилку.

Тебе известно, что здоровый человек старше тридцати может выдержать целую неделю без еды и питья. Однако тут многое зависит от пола и обмена веществ. Самое важное – не допустить определенного уровня обезвоживания: это приводит к артериальной гипотензии, приступам головокружения, галлюцинациям. Далее – глубокий обморок и смерть. Как при большой кровопотере. Приемлемый вариант – три дня. Если разблокировать дверь через три дня, у него не хватит сил, чтобы побежать за тобой. А еще там, внутри, темно. Ты ведь помнишь, как бывало, когда дверь ящика вдруг распахивалась: казалось, что яркий свет после кромешной тьмы тебя убьет. Что-то вроде внезапной слепоты, только наоборот. Это даст тебе дополнительное преимущество во времени. Тем не менее действовать придется быстро.

Это ты решила сразу: в его жилище все останется в точности таким, как ты застала. Когда Лука выползет из клетки, он не обнаружит дома никаких перемен, словно ничего и не было. Подумает, что его навестил призрак. И будет недалек от истины.

Почему ты вернулась? Если оглянуться, заметишь дорогу, которая ведет от прошлого к настоящему, а на середине этой дороги – туннель. Или мост. Гигантская эстакада, из тех, что теряются в тумане. На протяжении многих километров эта дорога пролегает через облака. В Китае есть мост высотой в пятьсот шестьдесят пять метров; любопытно, что испытывают те, кто по нему едет… Но сейчас ты по другую сторону. И тебе нужно понять, откуда ты пришла. Западная 167 улица, детская площадка. В твоем доме живут другие люди, но это неважно. Он здесь, он настоящий.

План простой: лишить его сил. Ни воды, ни еды. Есть шкаф для провизии, есть кухня. Но контейнер предназначен не для этого. У него есть мобильник? Но в этих железных стенах он бесполезен, иначе сюда уже прибыли бы спасатели. Он один, он знает, что отрезан от мира, особенно при такой погоде. Синоптики говорят, что она продержится еще несколько дней.

Отключить в контейнере электричество было не просто актом вандализма: у него может оказаться с собой еще один компьютер, зарядное устройство… Лучше не рисковать.

Ты не выключаешь в домике свет. Разве что из предосторожности закрываешь ставни. Достаешь из кармана маленький ключик, подходишь к ноутбуку, в два счета справляешься с паролем. Открывается черный экран. Через долю секунды ты входишь в компьютер и начинаешь копировать данные.

Если ты ошиблась, то тебе не удается понять, в чем дело. Без клетки ты ничто. Все придерживаются противоположного мнения, но истина в том, что ты из нее так и не вышла.

У Луки свои проблемы. Он славный парень. Ты таскала его за собой чуть ли не по всему городу, а однажды даже заговорила с ним. Приятно было ходить за ним по пятам, когда он переставал следить за тобой, давать ему иллюзию преимущества. Скармливать ему эти песни, фотографии улиц, луж, небоскребов. Стоять на каком-нибудь углу, чувствуя на себе его взгляд – это было похоже на объятие. Возможно, именно такое ощущение возникает, когда вдруг чувствуешь ветер, согревающий тебя изнутри: это воздух дома. И ты чувствуешь, что не можешь без него обойтись.

Ты проводишь ночь, лежа на кровати, одетая. Когда дождь перестает, слышно, как падают редкие капли. Снаружи слышатся глухие удары, чем-то похожие на крик. Вот чем ты была когда-то. Ты чувствуешь волнение. Возможно, это называется ностальгией.

Твоя мать – пленница в пятикомнатной квартире, среди хаоса большого города. Ты представляешь себе, как она стоит в отчаянии перед открытым шкафом и обувной коробкой, где хранились сбережения семьи. Эта пустая коробка может значить только одно: «Вы меня больше не увидите». Ты попыталась, но не смогла: видеть ее перед собой, во плоти – в этом была какая-то аномалия (не говоря о ее лжи, с этим так называемым папочкой…) Твоя мать реально существует только в твоем представлении, которое ты создавала все эти годы. А может быть, все как раз наоборот. Иногда расстояние, отделяющее тебя от человека, становится защитой: кто далеко, того уже нельзя предать. Поэтому, завернув за угол, ты выбрасываешь записную книжку.

Исчезнуть. Этому тебя научили быстро. Имя, канувшее в небытие; мгновенно рассеивающийся дымок, вроде того, который ты воображала в детстве, когда, играя в пустом доме, чувствовала, как тебе в ухо дышит шаловливое привидение. Назойливые покойники были ни при чем: это была ласка судьбы.

Бывают моменты, когда ярость приковывает тебя к стулу, заставляет стискивать зубы. Идея была простой: вернуться в ящик, а потом решить, что делать дальше. Если придется что-то делать. Контейнер оказался занят. Такое оскорбление стерпеть нелегко, и в первый момент тебе захотелось просто развернуться и уйти, оставив все как есть, оставив этого типа внутри, чтобы он обдирал себе ногти о железо. Но время идет, и в тебе все больше крепнет убеждение: если что-то и было ошибкой, то это газовая горелка, с помощью которой карабинеры однажды вскрыли контейнер.

Дождь то перестает, то принимается снова. В минуты затишья ты лежишь не двигаясь: тишина против тишины. Не слышно, как открывают кран, как поворачивается дверная ручка. Ты знаешь, что металл не пропускает звуки, но там, внутри, все иначе, там происходит какое-то чудо и все чувства обостряются. Отчаяние может творить чудеса. Если Лука еще не умер, он сейчас переживает это превращение: уши становятся радарами, способными уловить звук падающей булавки на расстоянии ста метров от клетки. Тем более – звук льющейся воды. Ты шевелишься, только когда лужи выплескиваются через край или ветер раскачивает иву, заглушая все звуки шелестом ее ветвей, похожим на шум прибоя. Я часто играла в эту игру. Закрываешь глаза – и воображаешь, что ты на пляже. А сейчас ты выходишь из домика, осторожно шагая по траве, и приближаешься к двери контейнера. И чувствуешь легкий толчок, когда прижимаешься виском к металлу.

Изнутри не доносится ни звука, ни стона. Потом ты замечаешь намокший листок бумаги, выглядывающий из-под двери. Это клочок миллиметровки с какой-то надписью, которую почти невозможно разобрать: писать при скудном свете, просачивающемся сквозь зазор под дверью, вообще нелегко, а на отсыревшей бумаге тем более. Ты не подбираешь листок, просто наклоняешься, чтобы прочесть расплывающиеся буквы: «Развлекайся!»

Ты знаешь о нем все, включая его ник в Сети. Тебе нравилось наблюдать за его попытками сближения. Он придумал себе занятную искусственную личность – трудоголик, всегда верный своим обязательствам. Зачем? Ты сто раз задавала себе этот вопрос, но так и не получила вразумительного ответа. А ведь в любой момент могла сдать его в полицию: шутка ли, за тобой шпионит сын человека, продержавшего тебя четырнадцать лет в плену, – однако не сделала этого. Он даже ходит к той же тетке-психотерапевту, которая помогает тебе заново интегрироваться в общество. Подбирает окурки, которые ты разбрасываешь на улице: он чего-то добивается. Между чувством вины и наследственной склонностью к безумию пролег целый океан. Ты дождалась, когда пена прибоя коснется твоих ног, – и ринулась вперед.

У тебя есть преимущество: Лука не подозревает, что ты его разоблачила. Ты знаешь даже номер машины, на которой он иногда разъезжает по городу.

Наверно, тебе следовало бы пожалеть Джованни, но когда ты пытаешься о нем думать, то не чувствуешь ничего, ни тени благодарности. Страшно признаться себе в этом, но ты даже не помнишь звук его голоса. А вот глаза ты видишь: они настолько откровенные, что в одном взгляде можно прочесть всю душу. Ты старалась, как могла, но дышать рядом с ним было все равно что сидеть в унылом ящике, где пыль сыплется с потолка. Вроде бы тебе дают всё: и тело, и тепло, и нежность. Но ты пожила тут сколько-то – и хватит. Пора двигаться к новым открытиям. Доиграть роль, которую тебе неожиданно поручили. А когда возвращаешься мыслью к этому парню, результат всегда один – широкий зевок.

«Развлекайся!» Пустая и безадресная угроза: помимо случайного порыва ветра, его мог запереть кто угодно. Ты тщательно осмотрела каждый угол, каждую розетку: в контейнере нет ни одной телекамеры. А если бы она даже и была, изнутри невозможно следить за тем, что происходит вокруг. Он просто блефует, чтобы пощекотать тебе нервы. Ты продолжаешь начатое. На следующем листке два слова: «Есть» и чуть пониже: «Пить». Когда ты наклоняешься к щели под дверью, уже чувствуешь скверный запах.

* * *

Четвертый день на исходе. Что-то не позволяет тебе его выпустить; хотя чем дольше ты тянешь с этим, тем больше рискуешь, что у тебя на совести будет труп. Но ты не двигаешься с места, для бегства все готово, а ты так и сидишь на стуле и всматриваешься в это жилье, как в зеркало. На постели ни единой морщинки; невозможно догадаться, что здесь побывал чужой. Ну разве что какой-нибудь чудак. Или псих с навязчивой идеей отомстить семье, причинившей людям столько горя. Или отец, брат, племянник неизвестной девочки, которую десятилетия назад по частям распихали по пластиковым пакетам и выбросили в залив.

Иногда тебе кажется, что над тобой проклятие: что из вас двоих узница на самом деле ты, хотя ничто не мешает тебе открыть дверь и сразу затеряться в лесу. А он – свободен.

Чтобы не оставлять следов, вместо обеда и ужина ты сосала сухие спагетти. Заплесневевшие фрукты в пищу больше не годились. Ты выпила две бутылки воды из уже вскрытой упаковки. Когда Лука выползет из клетки, он будет не в том состоянии, чтобы пересчитывать бутылки. Ты даже позволила себе выпить несколько глотков рома. Биологические отходы ты успела вынести и ликвидировать в те недолгие моменты, когда на помощь тебе приходило небо, обрушивая на землю двадцатиминутный ливень. Домик выглядит нежилым. Чтобы вернуть экран ноутбука в то положение, которое было у него вначале, пришлось провозиться несколько часов, ты снова и снова по миллиметру меняла его наклон, добиваясь точности. Пока не выбилась из сил и не заснула, сидя на стуле, опустив голову на стол. Когда ты снова открыла глаза, оказалось, что полночь пятого дня наступила час назад. И тут ты со всей ясностью поняла: «Я его убиваю».

Прообраз будущего

Звонок возвещает о конце перемены. Гэвин через щель в дверце следит за Брендой Коллинз: она последняя, кто остался во дворе, стоит посреди лужайки, рядом с качелями. И озирается вокруг. Выжидает еще секунду-другую, вид у нее хмурый. Наконец цедит сквозь зубы: «Ну и дурак». Мальчик хихикает. А она убегает.

Это было чистое везение: подловить мистера Паркера перед распределительным шкафом. Наверно, ему понадобилось проверить показания счетчиков. Гэвин видел, как он что-то записывает на листке бумаги, а затем запирает шкаф на один оборот ключа. Только вот шкафчик остался незапертым. Ребята в классе играют; Сибилла Рамос, повернувшись лицом к стене, бормочет считалку. Гэвин принимает решение мгновенно.

У него учащенно бьется сердце. И дыхание как будто свистит внутри. Гэвин представляет себе свою пустую парту и мисс Купер, которая уже начинает заводиться: она терпеть не может, когда ребята идут в туалет в конце перемены. Однажды она напустилась на Брайана Петерсона. Он опоздал и влетел в класс запыхавшийся, и за это она выставила его за дверь на целый час.

С начала урока прошло уже пять минут. Может, даже больше. Но Гэвин все еще тут. Сквозь горизонтальную щель в дверце он наблюдает за лужайкой. Гвалт прекратился, слышно только, как проезжают машины. Коди – городок тихий. Мальчик положил палец на металлический язычок замка, секунда – и он повернет его. Сейчас как раз время выйти из укрытия и нарваться на взбучку. Кроме шуток, он готов повернуть язычок.

Это похоже на сон.

Перед входом в школу возникает мистер Паркер собственной персоной. Поднимается на одну ступеньку, осматривается. складывает руки рупором. «Гэвин!» – грозно кричит он. Затем, пробормотав что-то невнятное, выходит на середину лужайки. «Эй, Гэвин!» У него начинается приступ кашля, он сплевывает в траву белый сгусток мокроты. «Чертова ребятня!» – цедит он сквозь зубы и идет вдоль школьного здания, начиная обход территории.

Минуты, которые за этим следуют, – прекрасны. И одновременно ужасны. В шкафчике жарко, воздух спертый. Гэвин видит, как мистер Паркер показывается из-за угла школы, и готов прыснуть со смеху, но сдерживается. В этот момент появляется взволнованная мисс Купер: «Альфред!» Сторож разводит руками. «О господи!» – восклицает мисс Купер и снова исчезает в дверях школы.

Гэвин ничего не предпринимает, просто следит за происходящим. Он знает, что пора уходить, что шутка затянулась. И все же не двигается с места.

Мисс Купер не намерена сдаваться. Когда она снова появляется на пороге, рядом с ней – мистер Кокс в своем неизменном спортивном костюме красного цвета. Среди учеников начальной школы Вэлли ходит легенда, будто во всем округе Парк никто и никогда не видел Кокса в джинсах. Его манера одеваться могла бы занять почетное место в списке причуд, задокументированных в штате Вайоминг с 1950 года по наши дни. У Кокса на шее – свисток, в который он свистит. После чего выкрикивает имя мальчика, и его голос гремит на всю округу: никакого сравнения с сиплым хрипом сторожа.

Появление директора заставляет учительницу пошатнуться. «Так что?» – строгим голосом спрашивает мистер Уэбер.

Она подносит руку к груди. Похоже, она задыхается.

«Не отзывается», – отвечает Кокс.

Уэбер озирается вокруг. «Он не мог уйти далеко. Калитка и ворота заперты. Давайте еще раз осмотрим туалеты и раздевалки. Заглянем всюду. А вы, мисс Купер, спросите у мальчиков, кто видел его последним».

А он здесь, в нескольких шагах от них. Прямо фокус какой-то: распределительный шкаф настолько у всех на виду, что становится невидимым. Его никто не замечает, как платан на лужайке и пластиковые кубы, вокруг которых играет на перемене малышня. Шутка шуткой, но любой мальчишка в радиусе пятидесяти метров, только услышав свое имя, сразу выскочил бы из укрытия. А Гэвин не двигается с места. Он в ловушке. Хотя нет: в ловушке те, кто остался снаружи.

Ему пришлось пригнуться, втянуть шею в плечи. Такое впечатление, что воздух душит его, с трудом проходя через гортань.

На пороге школы – парад учителей. Они появляются на секунду и тут же исчезают. Гэвин узнаёт миссис Дюшен из другого класса: она промелькнула, точно молния. За ней – преподавательница религии. Приходит даже Миранда Бойл из секретариата, которая вечно сидит на своем крутящемся стуле за стеклянной перегородкой, словно курица-несушка на яйцах.

Из шкафа Гэвину видны только лужайка, ступеньки и вход в школу, на фасаде которой красуется памятная табличка в честь Буффало Билла (чье настоящее имя было Уильям Фредерик Коди: это первое, что должен усвоить каждый житель городка).

Какое-то время ничего не происходит. Но Гэвину не по себе: он чувствует, что воздух внутри шкафа насыщен электричеством. Возможно, все дело в этих ящичках у него за спиной: они издают тихое, словно доносящееся откуда-то издалека гудение. Он не сдержался и намочил штаны.

Что-то стукнуло. Чуть погодя хлопнула калитка. В горизонтальную щель видны двое мужчин в форме, которые быстро шагают вдоль фасада. Полиция.

С мальчика вмиг слетает оцепенение. Что это на него нашло? То, что было шуткой, принимает серьезный оборот: если раньше ему угрожала только головомойка от мисс Купер, то теперь перед ним маячит перспектива оказаться в наручниках. Гэвин понимает: пора выходить из укрытия – спектакль окончен. Он и так зашел слишком далеко. Новость наверняка уже облетела школу, ее обсуждают в каждом классе. Веселая игра в прятки вот-вот обернется трагедией: с сегодняшнего дня его будут считать психом, способным на самые дикие поступки.

Он мог бы соврать, что не собирался никого пугать, что просто спрятался в этом шкафу, а потом заснул. С ним и вправду произошла похожая история: они ездили на экскурсию к гейзеру, а на обратном пути он задремал, и его чуть не забыли на заднем сиденье автобуса. Или он мог соврать, что упал в обморок, как было в тот раз, когда у него брали кровь на анализ. Или что его укусил паук. Короче, доказать, что он не сумасшедший.

Полицейские выходят из школьного здания. Их сопровождают мистер Уэбер и мисс Купер. С ними Бренда Коллинз. Она, похоже, напугана и держится за юбку учительницы. Компания останавливается перед кубами из пластика.

– Ну, рассказывай, – говорит девочке мисс Купер. – Тебе нечего бояться.

Бренда указывает на место возле ограды.

– Ты видела своего приятеля здесь? – спрашивает долговязый полицейский. Довольно-таки молодой. У него очень красивые солнечные очки с зеркальными стеклами, какие бывают у героев сериалов.

Второй полицейский – пожилой, из-под рубашки табачного цвета у него выпирает брюшко. Он направляется к месту, на которое указала девочка.

– Здесь?

Она кивает.

– А потом?

– Потом я пошла прятаться.

– Он не мог выйти за ограду, – вмешивается мисс Купер. – Калитка всегда заперта, ее нельзя открыть просто так. Ключи есть только у мисс Бойл. Если бы он полез через ограду, мы бы заметили… И потом, сами посмотрите: разве может восьмилетний мальчик забраться так высоко?

У молодого полицейского бесстрастное выражение лица, он просто фиксирует сказанное учительницей; пожилой возвращается к группе и снова оказывается в поле зрения Гэвина.

– Вы себе не представляете, на что способны мальчики в этом возрасте… – говорит он.

Затем оборачивается к директору:

– Вы известили родителей?

Уэбер откашливается:

– По правде говоря…

– Пора это сделать.

От этих слов директор вздрагивает.

– С вашего позволения… – бормочет он и возвращается в здание школы.

Молодой полицейский смотрит на мисс Купер:

– Спасибо. Можете увести девочку в класс.

Но учительница остается на месте. Она растеряна.

– Можете увести девочку, – повторяет полицейский.

В этот момент у мисс Купер сдают нервы.

– Клянусь вам, я была здесь! Я не из тех учителей, которые…

– Успокойтесь, пожалуйста. Мы никого ни в чем не обвиняем. А сейчас отведите девочку обратно в класс.

Учительница мгновенно замолкает. Кивнув в знак согласия, она берет Бренду за руку:

– Пойдем, дорогая.

Гэвину хорошо видны полицейские – они стоят прямо напротив него, уперев руки в бедра. Первым прерывает молчание молодой:

– Что ты об этом думаешь, Джордж?

Джордж отвечает не сразу.

– Надо предупредить Скотта, – произносит он наконец, не поднимая взгляда от своих ботинок.

Молодой вздыхает. Он поворачивается спиной к коллеге, наклоняет голову набок и включает портативный радиопередатчик, который висит у него через плечо.

– Шериф Стюард, это Джон…

Гэвин все это видит. Ему достаточно тронуть металлический язычок, распахнуть дверцу и, заливаясь слезами, броситься к одному из полицейских – пожалуй, к старшему, – обхватить его ноги, его пояс с пистолетом в кобуре, попросить прощения за свою выходку… Они уже докладывают шерифу. А дома…

На Гэвина надвинулась чья-то тень. Прямо у него перед глазами пуговицы на рубашке полицейского. Гэвин вжимается затылком в стену. Сквозь щель ему виден палец полицейского, постукивающий по твердому пластику.

– Эй, есть тут кто?

Гэвин не дышит. Его спасает неожиданное возвращение Уэбера. Директор сообщает, что известил мать мальчика, и она едет сюда.

– А это что такое? – Голос полицейского, раздавшийся над самым ухом Гэвина, кажется оглушительно громким.

– Это распределительный щиток.

Гэвин чувствует, как полицейский скребет ногтями по дверце, примерно на высоте его груди.

– Где ключ?

– Ключ в секретариате. Я сейчас же пошлю за ним.

Вмешивается молодой полицейский:

– Скотт говорит, надо продолжать поиски. Он сейчас приедет.

Затем он обращается к директору:

– Вы можете сказать точно, сколько времени прошло с момента исчезновения мальчика?

Уэбер в затруднении:

– Примерно час двадцать. Девочка говорит, что видела его в конце перемены, значит…

– Скотт уже выслал патруль, Торстена и Макклейна, – сообщает молодой полицейский пожилому. – Если мальчик выбрался за периметр, он не мог уйти далеко.

Директор пытается вернуть их к реальности:

– Это совершенно исключено. Как уже сказала мисс Купер, невозможно, чтобы… В общем, у нас тут начальная школа, а не парк. – Уэбер уже не в силах остановиться: – Всех посетителей мы знаем в лицо, каждый визит регистрируется, и…

– Вернемся к делу, – перебивает его пожилой полицейский. – Мы формируем поисковую группу.

Вся троица исчезает из поля зрения Гэвина. Сердце у него сильно бьется. Ему хочется пить, напоминает о себе мочевой пузырь, на сей раз всерьез. Он попытался расстегнуть штаны и справить нужду прямо в шкафу, но подумал – и отказался от этого. Он хорошо знает: если на включенные электрические приборы попадет жидкость, это может привести к пожару. Теперь его поддерживает только одна мысль – мысль о матери. Он решает, что выйдет из укрытия, когда она приедет. Тогда он бросится в ее объятия и ощутит себя в безопасности. «Это была просто шутка, – скажет он. – Но потом мне стало страшно».

* * *

Снова стук. И через несколько секунд хлопает калитка. В поле зрения Гэвина появляются двое в штатском. Одного он узнает сразу: это Крис Джонсон, детектив. В классе его знают все. Натан, его сын, без конца рассказывает о его захватывающих приключениях в разных концах округа. Однажды он даже сообщил им о находке загадочного предмета, по-видимому, корпуса инопланетного космического корабля небольшого размера. Сам он узнал эту новость совершенно случайно – тайком заглянув в секретные служебные документы отца, который ежедневно рискует жизнью при исполнении своих обязанностей. Это вам не бизонов пасти: погони, перестрелки, безымянные покойники, которых обнаружили на дне каньона или в подтаявших льдах Алкали-Лейк. Медведи, хулиганы, бродяги… Теперь в списке расследований детектива Джонсона появится еще одно дело: об исчезновении маленького мальчика, которого в последний раз видели на перемене.

Перед входом в школу внезапно возникает невообразимая суматоха. Вместе с двумя полицейскими в штатском приходят другие, в форме. Директор пробирается через эту маленькую толпу, перебрасывается с кем-то словами, которые Гэвину не удается расслышать. Лица у всех мрачные. Затем калитка открывается, Уэбер делает глубокий вдох, спускается по трем ступенькам. И останавливается у дорожки, разделяющей лужайку пополам. В поле зрения Гэвина появляется его мать.

– Добрый день, мэм, – говорит директор.

– Где мой сын? – запальчиво спрашивает она и вдруг застывает на месте. При виде полицейских у нее от ужаса подгибаются колени.

– Уверяю вас, мы делаем все возможное…

Не отвечая, женщина идет дальше и присоединяется к группе полицейских.

– Что с моим сыном?

Отец Натана Джонсона здоровается с ней и приглашает войти в здание.

Когда мальчик видит ее в таком состоянии, ему делается совсем не по себе. Он представлял себе ее приход как освобождение, но сейчас чувствует себя замурованным заживо. Палец Гэвина лежит на металлическом язычке, он готов открыть замок. Но не открывает. Что-то продолжает удерживать его. Проходят минуты, еще минуты, потом появляется шериф. Его встречает детектив Джонсон и быстро вводит в курс дела, после чего оба исчезают в здании школы. «Помогите, я здесь…» Впервые Гэвин осознает, что он теперь пленник. И это не его вина.

* * *

Опять, уже в который раз, хлопает калитка. Еще двое полицейских пробегают через лужайку в сторону школы. Одной рукой каждый придерживает шляпу, другой – кобуру. Наверняка это те самые Торстен и Макклейн, о которых говорил полицейский в зеркальных очках: они закончили патрулирование и присоединились к группе.

Гэвину жарко. Болят затекшие ноги, болит шея. Он забился в угол шкафа. Начались странные рези в животе. За его спиной нарастает шум: рокот моторов, говор толпы. Звуки приглушенные, как будто доносятся сквозь вату – слова, кашель, недовольные возгласы. Это родители учеников. Должно быть, они проезжали мимо и захотели узнать, почему перед школой, где учатся их дети, стоят три полицейские машины. И даже джип шерифа… Гэвин узнает шум двигателя школьного автобуса, который каждое утро забирает его с Биг-Хорн-авеню, на пересечении с Тридцать третьей улицей, напротив автомастерской.

Странно видеть, как миссис Дюшен выглядывает из дверей. За ее спиной стоят дети – притихшие, серьезные. В секретариате даже не звенит колокольчик. С появлением полицейских разговоры смолкают. Те, что в форме, выстраиваются по обеим сторонам дорожки. Снова хлопает калитка. По дорожке идет миссис Дюшен, за ней, построившись парами, ее ученики. Не слышно веселого гомона, который раздавался здесь всегда: эта безмолвная процессия напоминает шествие депортированных. Гэвин замечает, что ученики выглядят бодрее по мере приближения к калитке: наверняка сейчас они побегут к родителям.

Первыми увозят самых маленьких. Потом – второклассников. Их провожает мисс Купер. Рядом с ней – Бренда Коллинз, которая, понятное дело, очень расстроена и ждет не дождется, когда окажется дома.

Класс за классом, школа постепенно пустеет. Под конец остается только директор Уэбер. Вот проходит последняя стайка детей. Гомон на улице смолкает. «Леди и джентльмены, мне выпала обязанность информировать вас, что…»

Речь получилась краткая и выразительная. Услышав об исчезновении Гэвина, толпа дружно ахнула: «О господи! Быть того не может!» Гэвин явственно расслышал чье-то одинокое «черт возьми!» Тем не менее ситуация под контролем, и шериф Стюард делает все возможное. Скорее всего, речь идет о мальчишеской шалости, и все завершится благополучно. А сейчас родителей просят покинуть территорию школы, чтобы облегчить процесс поисков. Любая информация может оказаться полезной: если вам есть что сообщить, не стесняйтесь звонить в службу спасения. Желающие могут собраться в поисковую группу, при условии, что они не будут нарушать закон и мешать полиции. И да поможет нам Бог.

Гэвин смотрит на вход в здание: там стоит его мать, но ее не видно. Возможно, шериф с помощью детектива Джонсона выпытывает у нее: не было ли в последнее время в поведении мальчика каких-нибудь странностей? Не обижают ли его старшеклассники? Все ли нормально у них дома? Есть ли конкретные причины, которые могли бы побудить мальчика сбежать? Часто для ребенка это просто способ привлечь к себе внимание…

Эти разговоры все много раз слышали по телевидению. Гэвин затеял шутку – и оказался в западне, из которой не может выбраться. Он вне себя от ужаса и боится поднести руку к язычку замка, чтобы случайно не открыть дверцу и не оказаться на виду. Когда же это кончится? И как? Неужели ему придется сидеть тут до следующей проверки счетчиков? Однажды мистер Паркер откроет шкаф, и на него упадет и рассыплется грудой костей скелет примерного ученика.

Его уже не держат ноги. Шея болит, спина тоже. Он пытается пошевелить пальцами ног, но уже не понимает, чувствует он их или нет.

Шум позади шкафа постепенно стихает. Наконец наступает тишина. Полицейские возвращаются в здание школы. Директор Уэбер сделал это еще раньше.

Ночь. Вот как ему надо поступить: дождаться ночи. Только тогда он сможет выйти из шкафа незаметно. Правда, нелегко будет перелезть через ограду, не сломав ногу. Потом он пройдет пешком через городок до самого дома. Первым делом попросит прощения. Мальчик надеется, что после пережитого страха мать не станет его наказывать и не устроит истерику. Она даже найдет возможность похвалить его в разговоре с шерифом Стюардом. А потом настанет самый трудный момент. Она спросит: «Зачем ты это сделал?» Затеял глупую шутку, а потом ситуация вышла из-под контроля, скажет он. Но сейчас, сидя в шкафу, он знает, что правильный ответ: «Не знаю!»

Но, главное, что будет на следующий день? Гэвин пытается представить это себе. Новость распространится с быстротой молнии: мальчик нашелся! Что с ним случилось? Да ничего особенного – обыкновенная шалость. Как он заговорит с Брендой Коллинз? Как посмотрит в глаза каждому жителю городка? «С этим мальчиком что-то не так». На Гэвина поставят клеймо. Мальчик уже чувствует, как оно жжет ему кожу.

Возможно, им придется уехать из Коди, чтобы начать нормальную жизнь где-то еще.

Теперь окончательно ясно, что наружные камеры не зафиксировали момент, когда он спрятался, иначе сюда давно бы пришли. У Гэвина перехватывает дыхание, когда он видит, как мать выходит из школы. Она в отчаянии. Отец Натана идет рядом и, похоже, поддерживает ее. За ними следуют шериф Стюард и четверо полицейских. Замыкают процессию директор Уэбер с мистером Паркером и мисс Бойл. Последняя запирает дверь школы на ключ. Все они шагают, опустив голову. Наконец калитка захлопывается. Гэвин слышит урчание моторов и узнает звук «Ниссана-Альтима».

Тишина. Мальчик переводит дух. Проходит несколько минут. Ему кажется, что в животе у него беснуется стая бешеных волков. Вдруг раздается легкий щелчок: дверь будки на миллиметр приоткрывается. С крыши падает тоненькая струйка воды, образуя в траве крошечную лужицу. Затем дверь закрывается – бесшумно, сама собой.

По чистой случайности вода не просочилась внутрь. Если бы это произошло, Гэвин мог бы поджариться. Дуновение свежего воздуха словно очистило тесное помещение, а заодно и прояснило мысли мальчика. «Мне надо оставаться здесь», – подумал он. И представил себе, что сейчас творится в городке. Завтра почтенные отцы семейства, забыв о работе, с утра займутся поисками; одни будут патрулировать город на пикапах, другие, собравшись группами, – прочесывать окружающую местность, возможно, даже по ту сторону Спринг-Крик. В числе версий происшедшего, конечно же, будет обсуждаться и самая страшная: похищение. Недаром шериф Стюард деликатно спрашивал у его матери, нет ли кого-то, кто может иметь зуб на их семью? Кто способен совершить подобное? В фильмах, как правило, мотивом служат деньги или личная месть. «Скажите, мэм, по-вашему, такое возможно?» Шериф выразит желание поговорить также и с ее мужем. Которого, впрочем, у нее нет.

Он приходит раз в неделю, обычно по воскресеньям, чтобы побыть с мальчиком. Исчезновение сына – дело серьезное, думает Гэвин, возможно, отец уже в дороге, несется сюда на максимальной скорости. Вспомнился тот вечер, когда он делал вид, будто целиком поглощен видеоигрой, а на самом деле отключил звук в наушниках. И тут Гэвина осеняет: а что, если исчезновение сына заставит помириться его родителей, которые избегают смотреть в глаза друг другу?

Ничего особенного тогда не произошло. Просто они поспорили – и все изменилось. С силой захлопнулась дверь – и отец исчез.

Гэвин как будто снова сидит перед экраном и вместе с горсткой мятежников мчится по пустынным, полным опасностей пространствам Голмы, шестой планеты системы Хагарта. Это его любимая игра, в том числе потому, что у заместителя командующего та же фамилия, что и у него: Вуд. Джейсон Вуд, межгалактический наемник с роботизированной рукой, которая может снести горы, а при необходимости даже превратиться в фотонную пушку. Но Гэвин никогда не отождествляет себя с ним; он предпочитает смотреть, как сражается Джейсон Вуд, с позиции командующего, Медведя Алто. Из отряда, брошенного в бой в самом начале миссии, почти всегда остаются в строю только они двое.

Помимо возможности отключить звук в наушниках, Гэвин пользуется еще одним удобством: полуоткрытой балконной дверью, в которой отражается все, что происходит на кухне.

То, что это не рядовая ссора, он понял сразу. Во-первых, они говорили по-итальянски, а это бывает достаточно редко. Итальянский – трудный язык; время от времени Гэвин произносит на нем несколько слов, а иногда может даже составить целую фразу, хотя мама и говорит, что ему надо подучить спряжение глаголов.

Иногда они рассказывают ему о своей прежней жизни на другом конце света: об учебе, о городах… О том, как они познакомились, а позже стали мужем и женой. Однажды они решились на безумство: бросили все и начали жизнь с нуля за океаном. Бывает, мама, с любовью глядя ему в глаза, говорит: «Новая жизнь началась с тебя». Наверно, такие слова должны доставлять радость, но в воображении Гэвина почему-то возникает огромный камень, которому она никак не может подыскать подходящее место. Чтобы прогнать эту неприятную мысль, он произносит по-итальянски названия разных вещей. Его завораживает звучание этих слов на другом языке: «стол», «вешалка», «гостиная», «люстра»… Вначале мама позволяет ему играть в эту игру, но недолго: у нее важные дела, которые нельзя отложить… Случается, хоть и редко, что мальчик продолжает игру ей назло: ему кажется, что его не хотят признавать полноправным участником этой истории, которая, как-никак, имеет к нему прямое отношение. «Не лезь не в свое дело», – без слов говорят ему родители, когда он проявляет чрезмерное любопытство. И одновременно они как будто навязывают ему какую-то ответственность: «Новая жизнь началась с тебя». Гэвин знает, что кроме отца и матери, других родственников у него нет. Так иногда случается: например у Гордона Селлера (многие думают, что именно поэтому он такой задира). Мальчик знает Коди как свои пять пальцев. О пространстве, лежащем за пределами округа Парк, у него более смутные представления.

Ссора на кухне как-то связана с Сарой Хокинс, владелицей сувенирной лавки на Шеридан-стрит; та гребет деньги лопатой, продавая втридорога магнитики и открытки; туристы, которые заезжают в Коди по дороге в Йеллоустон или на обратном пути, тратят на это добро целые состояния. Самый ходовой товар – естественно, сувениры, связанные с Буффало Биллом. Его миниатюрные фигурки буквально сметают с прилавка: не успевает отец Гэвина привезти новую партию, как витрина мгновенно пустеет. Он – гений. Большую часть времени он проводит в мастерской за домом. Заходя туда, как будто попадаешь в другой мир: кругом шкафы, заполненные фигурками. Иногда Гэвину разрешается взять в руки одну из них. Он садится за отцовский рабочий стол и нацепляет на нос очки, в которых отец формует массу из особого пластилина. Через толстые стекла легче рассмотреть мелкие детали: платья, пряжки, меха… Мальчик может четверть часа любоваться какой-нибудь деревянной пуговицей, не понимая, как она сделана: у его отца золотые руки. Он создает коллекционные наборы солдатиков. Каждый день ему по интернету поступают заказы, и его продукция из городка Коди расходится по всему миру. Некоторые семьи платят половину месячного дохода, чтобы их обессмертили в пластилине. Для этого достаточно прислать фото.

На каминной полке стоят и они: отец, мать, сын. Раз в году у Гэвина праздник: отец разрешает ему посмотреть, как он работает. Мальчик неотрывно следит за ним, впиваясь взглядом в пластилин. Отец часто бормочет волшебные слова: «Чтобы цветы обрели форму, надо придать им ее изнутри». Иногда мальчику кажется, что это правда, иногда – что просто бессмыслица.

Первую такую семейную группу отец слепил однажды незадолго до Рождества, а потом это превратилось в традицию. Вот Гэвин еще в коляске, а здесь уже учится ходить, и так далее. Каждая такая композиция стоит в гостиной до декабря следующего года, после чего ее сменяет новая. Забавно наблюдать за эволюцией, увековеченной на полке шкафа: первая группа состоит всего из двух фигурок: папы и мамы с большим животом. На миниатюрном пьедестале надпись: «Семейство Вуд 2019». Иногда Гэвин останавливается и смотрит на эти две фигурки. Ему кажется, что он – бесплотный, как струйка дыма. Всего лишь прообраз будущего, которому еще только предстоит родиться.

– Ты что, следила за мной? – спрашивает он. Гэвину кажется, будто отца смешит мысль, что за ним могут шпионить.

Но его жене не до смеха.

– Иди к черту, – произносит она, стиснув зубы, еле сдерживая ярость.

– Послушай, не надо устраивать сцену. Не знаю, что взбрело тебе в голову…

– Я видела тебя с ней. В задней комнате лавки. Ты мне противен.

Отец вдруг становится очень серьезным.

– Ты следила за мной, – повторяет он, но теперь это звучит утверждением. Затем, осознав сложность ситуации, отец пытается оправдаться: – Не знаю, что ты там видела, но мы с Сарой…

– Ты мне противен, – повторяет она и хватается за стул, чтобы не упасть: у нее подкашиваются ноги. – Черт возьми, у нас все было хорошо… Как ты мог?

У Гэвина в игре ответственный момент: Медведь Алто ведет отряд мятежников через минное поле. Одновременно ему приходится отражать атаку крылатых мутантов, налетающих со всех сторон. Тут нужен какой-то трюк. Гэвин уже нашел решение: герой должен сделать двойное сальто-мортале и, достигнув верхней точки траектории полета, метнуть в гигантских насекомых зеленую бомбу, которая разорвет их в клочки. Тогда галактические пираты сумеют выбраться из ловушки.

– Ты ее любишь? – спрашивает она.

– Не говори глупостей.

– Тогда почему?..

Отец Гэвина опускает голову.

– Как ты мог? – в отчаянии повторяет мать. Каждый раз, как она это повторяет, кажется, что сейчас у нее закружится голова и она ударится спиной об аквариум. А он словно окаменел. Молчит и смотрит в пол.

– Говори! Скажи что-нибудь!

Но он не раскрывает рта. Когда очередной призыв остается без ответа, она, потеряв самообладание, выбегает из кухни. Гэвин еще минуту-другую идет во главе своей армии, поглядывая на отражение отца в стеклянной двери: тот сидит, опустив голову. Потом в кухне снова появляется мать. Она врывается, как торпеда, и кладет на стол листок бумаги. И внезапно история с Сарой Хокинс теряет остроту.

Сидя в шкафу, Гэвин вспоминает тот вечер и снова задает себе вопрос: неужели простой лист бумаги способен вызвать такую бурю? Он бросает Медведя Алто в атаку на гигантских червей в стальных панцирях, но голова у него занята другим: никогда еще он не видел отца в таком состоянии. Отец плачет. Мальчику кажется, что он охвачен огнем. Это такой спецэффект: палица Джейсона Вуда вспыхивает, уничтожая чудовищ, и экран как бы воспламеняется. Но герой Гэвина допустил оплошность: не заметил мутанта, который вылез из-за скалы слева и напал на отряд. Джейсон падает, разорванный клешнями чудовища. Дом на Биг-Хорн-авеню отрывается от фундамента и парит над поверхностью планеты Голма.

Мать Гэвина смотрит в стол. Похоже, она уже жалеет о том, что принесла этот листок: она словно очнулась от сна. Если бы можно было вернуться назад и удержаться от приступа гнева! «Боже, что я натворила?» – говорят ее глаза. Хотя, быть может, эта месть доставила ей некоторое удовлетворение.

Отец Гэвина сидит с помертвевшим лицом и бормочет себе под нос: «Ты знала…»

Для нее нет пути назад. Ее ответ – молчание.

Ему трудно дышать. На этом листке, брошенном на стол, он читает какую-то таинственную историю.

– Ты меня просто использовала, – произносит он наконец. Он как будто нашел единственно верную разгадку. – Тебе нужен был не я, а мой отец. Тебе хотелось снова оказаться в этом чертовом контейнере…

– А у тебя было одно желание: вернуть меня туда. Ты должен был меня спасти. Доказать, что не имеешь ничего общего с тем, кто тебя породил. Напрасно старался: ты такой же, как он.

– Ты теперь носишь мое имя. Я привез тебя в другую часть света, дал тебе новую жизнь…

– А я дала тебе сына. Ты ведь хотел возродиться вдали от всего этого, разве нет?

У отца такой взгляд, словно ему явился призрак.

– Так кто кого запер? – спрашивает он с истерическим смешком.

После этого они уже не могут смотреть в глаза друг другу.

В воспоминаниях мальчика все происшедшее растворяется в потоке безумных слов. Он снова видит себя с джойстиком на коленях: ему надо продолжать игру, время которой неумолимо движется к концу. Родители даже не замечают его присутствия. Они снова и снова бросают друг другу в лицо страшные слова. Отец, например, называет Коди клеткой. Гробом с прозрачными стенками, которые отделяют тебя от остального мира. От этого можно рехнуться. А еще он говорит о парах, ведущих замкнутый образ жизни: постоянное общение нос к носу ни одному из них не дает права следить за другим и контролировать каждый его шаг, становиться его тенью. Два одиночества не суммируются в свободу. И ты думаешь об одном: как избавиться от ощущения, что ты в тюрьме. Рано или поздно тебе начинает не хватать воздуха, и ты принимаешься искать щель, трещину, просвет… И даже объятия какой-нибудь Сары Хокинс могут стать глотком кислорода.

Некоторые фразы гудят в голове Гэвина, словно здоровенные мухи, которые с огромной скоростью проносятся над головой.

– Мы с тобой искали друг друга, – говорит отец, по-прежнему глядя на руки. – И я понял: это судьба. Я действительно люблю тебя. События должны были принять абсурдный оборот, чтобы…

Она качает головой, не желая отступать ни на миллиметр:

– Мы оба использовали друг друга.

Для отца Гэвина это последний удар. Внезапно появившийся листок бумаги словно уничтожил его. Все же он находит в себе силы встать и, тяжело ступая, уходит в спальню. Его жена быстро идет следом – разговор еще не закончен. Только теперь Гэвин снимает наушники и откладывает на диван джойстик.

Из спальни доносится глухой стук, как будто там с силой выдвигают и задвигают ящики. Мальчик встает, проходит из гостиной в кухню. Наклоняется над столом. Там лежит старая вырезка из газеты, пожелтевшая, с выцветшими буквами. Гэвин не может прочесть, что там написано. В центре фотография маленькой девочки. А под выцветшим фото – единственное слово, которое Гэвин понимает: «Лаура». Так зовут его мать.

* * *

Свет снаружи теперь другой. Гэвин наблюдает за лужайкой, но перед глазами у него – лицо девочки с фотографии. Иногда она ему снится. Это кошмарные сны, от которых он просыпается весь в поту: выцветшая картинка в какой-то момент начинает говорить, но слов понять нельзя. Может быть, в них объяснение причины, по которой он все еще здесь; весь город ищет его, а какое-то безумное упрямство не дает ему выйти из шкафа с электросчетчиками.

Если до этого ему просто хотелось есть, то сейчас он вдруг ощутил настоящий голод, какого не еще испытывал никогда в жизни: теперь он понимает, почему животные выходят зимой из леса и бродят по улицам городка, переворачивая помойные баки. Еще его мучает жажда, от которой голод только усиливается. А ведь всего-то надо повернуть металлический язычок замка и слегка надавить на дверцу. А потом встать перед оградой школы и закричать. В глубине души он на это уже готов. Но вдруг в его сознании, как лучик света, вспыхивает мысль, и словно опрокидывает мир вверх дном.

– Посмотрим, что они будут делать, – говорит мальчик.

Саша Наспини родился в 1976 году в городе Гроссето в Южной Тоскане. Редактор, арт-директор, сценарист, автор нескольких романов и сборников рассказов. Его книги изданы в 25 странах.

Примечания

1

ДПДГ (десенсибилизация и переработка с помощью движений глаз) – метод психотерапии, разработанный для облегчения дистресса, связанного с травматическими воспоминаниями. – Прим. ред.

Content

Саша Наспини
Кислород

Палочник

Ящик

Третья сторона медали

Куклы

Воздух дома

Прообраз будущего

Примечания