АНОНИМУС

Дело наследника цесаревича

© текст АНОНИМYС

© ИП Воробьёв В. А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

* * *

Пролог

Старший следователь Волин

Полковник был краток.

– Во Францию поедешь, – сказал он Волину, – в командировку.

Старший следователь удивился – что вдруг? Не то чтобы он не хотел во Францию, напротив, очень хотел. Перед ним, как наяву, возник манящий образ Иришки. Иришка, стоя перед ним в белоснежном нижнем белье, на чем свет ругала русских варваров и сразу после этого, без всяких пауз, заваливала его, Волина, в постель. На таких условиях можно было ехать куда угодно, а не только в Париж.

– Да, Париж, – повторил полковник Щербаков, и глаза его затуманились. – Какие там девушки… Знаком с парижанками?

– Ну, так, – неопределенно пожал плечами Волин. – Кое-что слышал, конечно…

– Слышал он, – хмыкнул полковник. – Их не слышать, их видеть надо. А лучше всего – осязать. Такие, я тебе скажу, фемины – первый сорт. Все в красном кружевном белье, на голове султаны из перьев, ногастые, фигуристые, в шпагат прыгают только так. А как они канкан танцуют, это что-то…

– Канкан? – озадаченно переспросил старший следователь. Ему представилась дикая картина: парижанки, в одном нижнем белье разгуливающие по городу, садящиеся в шпагат и ни с того ни сего вдруг пускающиеся в пляс. Впрочем, тут же лицо его осветилось догадкой, и он сказал понимающе: – Это вы, товарищ полковник, наверное, в «Мулен Руже» были!

– Ну, да, в «Мулен Руже», а где еще мне быть? – фыркнул Щербаков. – Мы мужики, наше место в «Мулен Руже». Мы всего один день в Париже провели, проездом. Нет, можно было, конечно, в музей пойти или там в Собор Парижской богоматери, но времени же не было совсем, понимаешь? Пообедали – и в «Мулен Руж». Или ты считаешь, что надо было в музей пойти?

– Ни в коем случае, – успокоил его Волин. – Вы сделали совершенно правильный выбор. Музей никуда не убежит, а девушки и состариться могут.

– Ну, вот и я так же подумал, – кивнул полковник. – В общем, Париж – это сказка. Но ты в Париж не поедешь…

Манящий образ Иришки развеялся в воздухе.

– То есть как? – спросил Волин. – Почему не поеду?

– Потому что полетишь южнее, на границу Франции и Италии. Там для тебя есть одно дело. С французской стороны границы нашли машину с убитым бизнесменом. Уроженец России, то есть наш с тобой соотечественник. Дело, скажу тебе, крайне запутанное, есть подозрение, что замешана русская мафия. По этой причине французы и попросили нашей помощи. Я бы и сам поехал, но, к сожалению, в языках не силен. Зато ты у нас французским владеешь…

Волин скромно кивнул: не без того, товарищ полковник, французский мы знаем.

– Ну вот, – продолжал полковник. – К тому же и виза у тебя есть. А билет мы тебе уже забронировали, так что отправляйся в Шереметьево – и марш-марш левой. Во Франции в аэропорту тебя встретят французские коллеги.

– А когда рейс? – спросил старший следователь.

Рейс отправлялся в 18:30. Старший следователь озаботился. Времени до отлета оставалось с гулькин нос, а ему еще собраться надо.

– Бедняку собраться – только подпоясаться, – отвечал полковник. – Ты не на курорт едешь, а работать. Взял костюм, смену обуви – остальное на месте купишь. Напоминаю, что Франция и Италия – мировые лидеры в текстильном производстве. Так что, может, приоденешься еще в модные бренды. На командировочные деньги…

И полковник засмеялся, очень довольный своей шуткой.

В сущности, он был прав, и сборы у Волина заняли всего полчаса. Однако он намеревался еще купить для Иришки какой-нибудь подарок. Непонятно, правда, удастся ли ему в этот раз вообще добраться до Парижа, ну, а вдруг? Вдруг повезет, и неудобно будет прийти к подруге с пустыми руками. Значит, нужен какой-то подарок. Вопрос, какой именно?

Ответ на этот вопрос был не таким уж трудным. Как известно, все женщины обожают французскую косметику и парфюм. Так что можно было не мучиться и купить набор «Виши». Можно было бы, если бы он ехал из Франции в Россию. Но тащить с собой французскую косметику из Москвы в Париж – глупость несусветная!

Старший следователь почесал в затылке: да уж, задачка. А, может, не мучиться и просто купить Иришке тульский пряник? Так сказать, привет с исторической родины. Как там в песне поется? «И родина щедро поила меня березовым соком, березовым соком…» Вот пусть пьет березовый сок и ест тульские пряники, помогает отечественному производителю. Только пряники надо выбрать помягче, а то придется Иришке еще и на дантиста разоряться – зубы-то не казенные. Укусил один раз – и все, готово дело, здравствуйте, господин протезист!

Пока Волин, собираясь, размышлял об иностранных и отечественных производителях, ему позвонил генерал Воронцов.

– Здорово, майор, – голос у генерала был бодрым. – Заезжай в гости, у меня для тебя новая порция дневников Загорского.

Волин поглядел на часы, покачал головой.

– Сергей Сергеевич, – сказал он извиняющимся тоном, – никак не могу, не успеваю. Прямо сейчас во Францию улетаю.

– К зазнобе своей? – закряхтел генерал.

– Если бы! В командировку, убийство расследовать.

– Хорошее дело, – помолчав, заметил Воронцов. – Давай тогда, покажи международному капиталу, на что способны наши героические следователи. Пусть у них волосы на загривке дыбом встанут от ужаса.

Старший следователь обещал непременно показать международному капиталу, а заодно и всему растленному Западу, как работает наш следственный комитет. И пусть волосы у них станут дыбом не только на загривке, но и на всех возможных местах. И пусть они локти себе кусают от зависти. Пусть удавятся от ужаса на первом же суку. Пусть им пусто будет. Пусть у них по телевизору одна реклама идет…

– Ну, ладно, ладно, – прервал его генерал. – Чего-то ты разошелся. Все-таки наши западные партнеры, а не хрен собачий. Так что пусть живут, но при этом пускай непрерывно трепещут… А насчет мемуаров Загорского давай так поступим – я тебе пришлю на почту, а ты, как вернешься, все и прочитаешь.

Волин на это отвечал, что и возвращаться не надо, он отлично все прочтет с планшета, который берет с собой в поездку.

– Ну, значит, договорились, – сказал генерал и повесил трубку…

Спустя четыре часа старший следователь сидел в комфортабельном «Боинге» в удобном кресле эконом-класса и ждал взлета. Рядом с ним пристроилась мамаша с ребенком лет пяти. Мамаша была, что называется, «бой-баба», в советские времена такие на рынках помидорами торговали. Хмурым взглядом она окидывала окрестности, на лице у нее выражалась неясная угроза. Ребенок, впрочем, был тихий – не кричал, в амбицию не лез, а молча тыкал пальчиком в смартфон.

Самолет вырулил на взлетную полосу, начал разгоняться, потом, дрогнув, оторвался от земли и медленно, но мощно стал подниматься вверх. Волин подумал, насколько все-таки удобнее стало, когда появились самолеты. Вот, скажем, полтора столетия назад как бы он добирался до Франции – на поезде, на воздушном шаре, еще как-то? А тут сел – четыре часа – и ты на месте. Жалко, конечно, что не в Париже. Ну, ничего, авось, еще доберемся до Иришки. Как говорится, будет вам и белка, будет и свисток.

Вздохнув, старший следователь взял в руки планшет, ткнул пальцем в файл «Дело наследника цесаревича», который пару часов назад прислал ему Воронцов, и углубился в чтение.

Глава первая

Водород, метан и аммиак

Холодный ветер дул вдоль набережной Фонтанки, вздымая вверх и закручивая в вихри сухую снежную крупу. Коллежский советник Загорский, стоя в бледном мареве над рекой, нетерпеливо поглядывал в сторону Невы, откуда по Литейному должен был явиться экипаж его шефа, тайного советника С.

Его высокопревосходительство безбожно опаздывал. Это Загорского не удивляло, это было вполне в характере патрона. Однажды, говорят, господин тайный советник заставил ждать самого государя императора Александра Третьего и даже, кажется, не слишком был смущен.

– Дела, ваше императорское величество, – пробурчал он вместо извинений.

Государь, несмотря на вспыльчивый нрав, не устроил тогда даже самой маленькой бури, только сухо кивнул. Самодержец знал, что если Николай Гаврилович говорит о делах, то это дела подлинно государственной важности. Впрочем, тайному советнику многое прощалось – император любил старого дипломата. Во-первых, тот был, что называется, без лести предан, во-вторых, имел в себе нечто медвежье, нечто такое, что отличало и самого императора. Говорят, конечно, что двум медведям в одной берлоге не ужиться, но это, очевидно, относится только к делам лесным. В государственной же политике это очень даже возможно и встречается сплошь и рядом, особенно если один медведь размером помельче и место свое знает.

Вот так и выходило, что патрон Нестора Васильевича не только занимал разные высокие посты, в том числе и в Министерстве иностранных дел, но и пользовался всяческим расположением государя.

Однако он, Загорский, далеко не самодержец – следственно, опоздает его высокопревосходительство не менее чем на полчаса. Это время господин коллежский советник намеревался употребить с максимальной пользой, а именно – немного потренироваться.

Обыватель бы тут, несомненно, удивился. Обычно полагают, что для упражнений нужны особые условия – удобный гимнастический зал или уж, по крайности, специальное снаряжение. В чем мог упражняться чиновник шестого класса на берегах зимней Фонтанки? Катание на коньках, бег на лыжах или, может быть, ныряние в прорубь, сравнявшее человека разумного с моржом – животным усатым и варварским…

Скажем прямо, в планы коллежского советника не входило ни то, ни другое и ни третье – Загорский намерен был поупражняться в боевых искусствах. Для этого ему не требовался партнер, да и вообще ничего, кроме земли под ногами и зимнего неба над головой.

Теперь, в ожидании патрона, Нестор Васильевич неспешно ходил по набережной туда и сюда. Посторонний человек, несомненно, решил бы, что он просто прогуливается. Однако прогулка эта имела особый характер. Загорский продвигался вперед с некоторым усилием, как бы толкая животом тяжелогруженую тележку. Таким образом он тренировал область, в которой, по европейским понятиям располагался мочевой пузырь, а по китайским – загадочный даньтянь или, иначе, поле пилюли. Согласно воззрениям китайских даосов, в этом месте собирается таинственная энергия «ци», которую можно употребить в самых разных целях – вплоть до того, чтобы по собственному почину стать бессмертным.

Нестору Васильевичу не исполнилось и сорока, здоровье у него было отменное, так что о бессмертии он пока не беспокоился. Но для боевых искусств сильный даньтянь был очень важен, вот потому и ходил туда и сюда его высокоблагородие, поглядывая время от времени на Литейный – не покажется ли наконец на горизонте выезд патрона.

И выезд действительно показался. Впрочем, это был не выезд даже – тайный советник не любил ненужной помпы. Это был служебный экипаж Министерства иностранных дел, не имевший на себе никаких опознавательных знаков. Как известно, международная политика – дело даже более секретное, чем политика внутренняя. Именно поэтому дипломаты, на службе столь блистательные, в жизни стараются лишнего внимания к себе не привлекать. Особенно дипломаты, являющиеся хранителями государственных тайн высшего разряда.

– Да, такова наша служба, и ничего уж тут не поделаешь, – согласился Николай Гаврилович, придирчиво осматривая принесенную официантом знаменитую палкинскую форель.

Они сидели в небольшом банкетном зале популярного санкт-петербургского заведения «Палкин». В зал этот для сохранения приватности не пускались сейчас иные посетители. Тайный советник упорно звал палкинские залы «кабинетами», Загорский не спорил: пусть будет кабинет, если его высокопревосходительству так больше нравится.

– Вам не кажется, Нестор Васильевич, что с тех пор, как заведение перешло Соловьеву, здешняя кухня сделалась беднее и хуже?

Коллежский советник пожал плечами. Перед ним стоял суп сен-юбе́р и котлеты по-палкински, и блюда эти вполне его удовлетворяли.

– Это все баловство, – нахмурился шеф. – Подлинно здоровую еду нам дает только море. Фрутти ди марэ[1] – вот питание разумного человека. И вы, Нестор Васильевич, тоже рано или поздно обратитесь к рыбе.

Загорский улыбнулся: он ли обратится к рыбе, или рыба обратится к нему – нет сомнений, что рано или поздно они встретятся. Так что же хотел сказать ему Николай Гаврилович за вычетом рыб и прочих обитателей моря?

Такого рода тон, конечно, мог показаться стороннему наблюдателю недопустимо фамильярным. Однако тайный советник и сам предпочитал прямоту и деловитость, так что на подобные мелочи внимания не обращал.

– Как вам, конечно, известно, 23 октября минувшего года его императорское высочество Николай Александрович со свитой отправился в большое восточное путешествие на фрегате «Память Азова», – водянистые глаза тайного советника перестали быть водянистыми и приобрели упругость и жесткость закаленной стали, усы встопорщились, как у бобра.

Загорский кивнул – о восточном вояже наследника цесаревича он знал, как, впрочем, и любой российский подданный, имевший привычку к газетам. Ничего нового в таких путешествиях особ императорской крови не было, на Руси это обыкновение ввел еще Петр Великий. Но если царь-реформатор ездил за границу в первую очередь за знаниями и лишь во вторую – за развлечениями, то преемники его, кажется, всему предпочитали забавы. Однако это их августейшие заботы, при чем тут Загорский?

– По плану цесаревич должен был посетить ряд мест: Турцию, Грецию, Египет, Индию, Цейлон, Сингапур, Яву, Бангкок, Сиам… – тайный советник перечислял страны и острова монотонно, словно пономарь на клиросе. – Заключительной частью путешествия станет посещение Китая и Японии.

Он прервался. Загорский выжидательно смотрел на шефа, он знал, что тайный советник без веских причин речей не прерывает. И действительно, причина тут же обнаружилась и была она весьма серьезной.

16 февраля сего года русский посланник в Японии Шевич отправил в министерство депешу о беспорядках в Японии и повсеместном распространении там ксенофобских настроений. Причем неприязнь свою желтолицые сыны Солнца адресовали непосредственно русским. Дело дошло до того, что в ноябре прошлого года японские анархисты напали на русское посольство. Так вот, по мнению Шевича, за прошедшие три месяца ситуация стала гораздо хуже.

– Дмитрий Егорович полагает, что японская чернь может оскорбить наследника или даже покуситься на его жизнь, – продолжал тайный советник, задумчиво постукивая пальцами по столу. – Сделать это тем более легко, что в уголовном уложении Страны восходящего солнца не предусмотрено отдельного наказания за нападение на иностранные миссии и чужеземных августейших особ.

Коллежский советник кивнул: такое положение вещей его не удивляло. Неприязнь к иностранцам была в крови у японцев, да и у китайцев тоже. Выражения этой неприязни сдерживались только текущей политикой государства, которая то подогревала ее, то немного остужала – смотря по обстоятельствам.

Впрочем, это все были общие рассуждения. На практике письмо Шевича означало, что любой японский крестьянин вполне может попытаться оскорбить или даже убить русского цесаревича. При этом японские массы, скорее всего, встретят подобный эксцесс весьма сочувственно.

– Так что вы на это скажете? – нетерпеливо спросил его высокопревосходительство, который внимательно наблюдал за выражением лица собеседника.

– Скажу, что надо отменить японскую часть путешествия, – не задумываясь, отвечал Нестор Васильевич. – Учитывая все вышеизложенное, это может быть слишком опасно.

– Никак невозможно, – вздохнув, отвечал тайный советник. – Во-первых, японцы ждут цесаревича, они сочтут отказ за пренебрежение. Будет страшная обида и дипломатический скандал. Во-вторых, сам наследник ни за что не согласится. То есть, собственно, уже не согласился.

Коллежский советник тоже вздохнул: монаршая жестоковыйность была ему хорошо известна.

– А что на этот счет говорят сами японцы?

Николай Гаврилович как-то странно закряхтел.

– Что говорят? Ну… министр иностранных дел Аоки Сюдзо гарантирует цесаревичу полную безопасность.

Загорский усмехнулся: ах вот как, гарантирует! Но, случись чего, убивать цесаревича будет не министр, а простые японцы.

– Типун вам на язык, – тайный советник сердито посмотрел на собеседника.

С минуту они сидели молча, каждый думал о чем-то своем. Патрон ковырял форель вилкой, но так и не донес до рта ни одного куска.

– Разумеется, его императорское высочество будет окружен свитой, в том числе офицерами охраны, – тут Николай Гаврилович поморщился, как от зубной боли. – Однако, учитывая вероломство азиатов и эти их варварские боевые искусства, обычная охрана вряд ли сможет обеспечить наследнику полную безопасность. Другое дело – вы, Нестор Васильевич. Вы, так сказать, до тонкостей изучили их тайные убийственные науки. Если кто и сможет обезопасить жизнь наследника, то это именно вы.

– Иными словами, вы предлагаете мне командировку в Японию?

Тайный советник молча кивнул в ответ.

– Но я не владею японским, – заметил Нестор Васильевич.

Патрон отвечал, что это не страшно – русский посланник даст ему в помощь кого-нибудь из своих драгоманов[2]. Кроме того, Загорский ведь понимает иероглифы, а они, насколько ему известно, одинаковы у китайцев и японцев.

– Ну, не все так просто, – покачал головой коллежский советник, – а, впрочем, это действительно не так уж важно.

– Вы, наверное, возьмете с собой своего Газолина? – спросил его высокопревосходительство.

Нестор Васильевич покачал головой: везти китайца в Японию – плохая идея. Он будет привлекать к себе лишнее внимание. Да и японцы жителей Поднебесной недолюбливают.

– Они что же, с ходу отличат японца от китайца? – заинтересовался тайный советник.

Еще как отличат, отвечал Загорский. Это только на европейский взгляд все азиаты одинаковы. Даже китайцы разных провинций отличаются друг от друга очень сильно. Похоже было, что коллежский советник готов прочесть лекцию на эту тему, но он все-таки нашел в себе силы прерваться и спросил, когда именно цесаревич прибудет в Японию.

– В середине апреля, – отвечал Николай Гаврилович. – У вас, таким образом, будет два месяца, чтобы добраться до места и осмотреться.

Загорский нахмурился и неожиданно поинтересовался, когда фрегат «Память Азова» окажется в Китае. Тайный советник удивился: при чем тут Китай?

– При том, – веско отвечал Нестор Васильевич, – что Китай и Япония слишком близки. На мой взгляд, наследник в Китае подвергается не меньшему риску. Одно дело, если речь – о сумасшедшем одиночке. Но что если на цесаревича объявит охоту какая-нибудь организация или тайное общество? В этом случае им гораздо удобнее будет убить его императорское высочество в Китае, а не в Японии.

– Зачем японцам убивать наследника в Китае? – удивился Николай Гаврилович.

– Чтобы поссорить Поднебесную и Российскую империю. Согласно Тяньцзиньскому договору 1885 года, над Кореей установлен совместный японо-китайский протекторат. Такое положение не устраивает ни китайцев, ни тем паче японцев. Если удастся науськать Россию на Китай, Япония будет делать в Корее, что ей заблагорассудится. Вот зачем нужно убить цесаревича в Китае.

Тут уже пришел черед нахмуриться его высокопревосходительству. Насколько он помнит, приход фрегата «Памяти Азова» в Гонконг планировался в последнюю неделю марта.

– Однако! – сказал Загорский. – У меня всего месяц, чтобы добраться до южного Китая. И как, скажите, я смогу это сделать? Сибирскую железную дорогу еще даже не заложили. Это значит, что по железной дороге дальше Самарканда я не доберусь. А что потом? Тысячи верст по горам и пустыням?

Патрон покачал головой: нет, на железные дороги рассчитывать нельзя, у них тут не Британия.

– Тогда как? Морем?

Николай Гаврилович задумался. Северо-восточный проход закрыт льдами, а значит, исключен. Впрочем, там и летом добираться не один месяц. Если идти путем, каким проплыл фрегат цесаревича, через южные моря и Индийский океан, это займет слишком много времени. На лошадях через почтовые станции? Но это едва ли больше двухсот верст в сутки – то есть слишком медленно. За два месяца не мытьем так катаньем Загорский добрался бы до Гонконга. Однако у них в запасе чуть больше месяца, и это значит, что они никак не успевают ко времени.

Николай Гаврилович хмурился и постукивал пальцами по столу: положение казалось безвыходным. Внезапно глаза у тайного советника загорелись.

– Любезный Нестор Васильевич, а что вам известно об аэростатах?

* * *

Загорский с любопытством оглядывал раскинувшееся перед ним Волково поле. Пустынное, покрытое, словно саваном, белым снегом, оно, казалось, таило в себе какую-то пугающую тайну. Зимний ветер холодил щеки, и чудилось, что перед тобой не предместья Санкт-Петербурга, а просторы Северного полюса.

– Так, значит, Учебно-воздухоплавательный парк? – переспросил коллежский советник одобрительно. – Интересно, очень интересно.

– Это, господа, только начало! – поручик Кованько, горбоносый черноглазый красавец в коричневом кожаном шлеме, говорил с необыкновенным воодушевлением. – Через год планируем выпустить десять воздухоплавателей из нашего офицерского класса. В ближайшее время будут сформированы новые отделения парка по всей России…

– Скажите, поручик, с какой скоростью может лететь воздушный шар? – не слишком вежливо перебил его Нестор Васильевич.

Кованько посмотрел на него с легким неудовольствием, но все же ответил. Скорость аэростата, разумеется, зависит от силы ветра. А сила ветра зависит от разных факторов, в том числе и от высоты полета. Невысоко над землей шар обычно летит со скоростью пять-десять узлов[3], повыше – доходит и до двадцати. На высоте нескольких верст дуют уже по-настоящему сильные ветры, позволяющие развивать скорость быстрее шестидесяти узлов. Однако тут есть закавыка: выше трех верст человеку подниматься не рекомендуется – там чувствуется недостаток кислорода, не говоря уже про сильный холод.

– Значит, на высоте до трех верст вполне можно рассчитывать узлов на двадцать… – задумчиво проговорил Загорский. – А как быть с управлением? Ведь ваши аэростаты мотора не имеют, а значит, куда ветер подул, туда и летят.

Кованько заметил, что это весьма распространенное заблуждение среди штатских, далеких от воздухоплавания. На самом деле в атмосфере нет единого ветра, дующего в определенном направлении. На разных высотах дуют разные ветры, и воздухоплаватель почти всегда может поймать нужный, надо только подобрать правильную высоту. Это нелегко и требует определенного мастерства, но вполне достижимо.

– Таким образом, – подхватил тайный советник, стоявший рядом с Загорским, – идею нашу вполне можно осуществить?

Поручик, однако, только улыбнулся в ответ. Восемь тысяч верст на воздушном шаре? Помилуйте, ваше высокопревосходительство, но это будет утопия почище Томаса Мора.

– Так уж и утопия? – прищурился Николай Гаврилович. – Если мне память не изменяет, несколько лет назад вы с вашими орлами пролетели больше полутораста верст между Волковым полем и Великим Новгородом.

– Даже сравнивать невозможно, – ответствовал Кованько. – Одно дело – несколько часов в воздухе, и совсем другое – многие тысячи верст.

– А в чем же разница?

Разница оказалась весьма существенной. Монгольфьеры требуют постоянной работы горелок, горючее быстро кончается. Это значит, придется регулярно опускаться, забирать баллоны с горючим, снова взлетать и так без конца, что, конечно, сильно затормозит полет. Но дело даже не в этом.

– А в чем? – полюбопытствовал Загорский.

Дело в том, что далеко не везде на российских просторах, не говоря уже о Китае, можно будет найти это самое горючее. Нестор Васильевич вынужден был согласиться, что сие вполне соответствует истине.

– Голубчик, Александр Матвеевич, – взмолился тайный советник, – мы кровь из носу обязаны добраться за месяц до места. Дело государственной важности. Придумайте же что-нибудь… А я уж в долгу не останусь.

Кованько нахмурился и стал чесать свой горбатый нос. Чесал он его, наверное, с полминуты, не меньше.

– Уж и не знаю, – наконец проговорил он с величайшим сомнением. – Разве что розьер попробовать?

Патрон уставился на него с надеждой: что за розьер такой? Кованько объяснил, что все аэростаты делятся на три категории. Первая – это монгольфьеры, они летают от нагнетения в шар горячего воздуха. Вторые – шарльеры, они наполняются каким-нибудь летучим газом, например, водородом или метаном. Такой газ не требует горючего, и лететь может очень долго. Однако им почти невозможно управлять, то есть поднимать и опускать его в воздушных слоях, как монгольфьер, и тем самым ловить попутный ветер. Но есть третья разновидность аэростатов – розьер. У него две камеры, две оболочки. В верхнюю закачан газ, обеспечивающий шару летучесть, а в нижнюю идет горячий воздух из горелки, установленной прямо под нижней камерой. Благодаря этому можно менять высоту и ловить попутный ветер. Для дальних полетов – идеальный вариант, но…

– Что – но? – Николай Гаврилович пожирал поручика глазами. – Какое еще там «но»?

«Но» оказалось очень серьезным. Все доступные для закачивания в розьер газы были либо ядовиты, либо взрывчаты и огнеопасны.

– Иными словами, воздухоплаватель на розьере рискует либо отравиться, либо взорваться? – подытожил Нестор Васильевич.

– Рискует, – развел руками Кованько. – Хотя при умелом обращении с горелкой шансы на благополучное завершение полета имеются.

Тайный советник торжествующе поднял палец вверх: шансы имеются! И, судя по тому, что розьер используется в воздухоплавании, шансы эти очень велики.

– Увы, ваше высокопревосходительство, не используются, – вздохнул поручик. – После того, как первый розьер с его создателем потерпел крушение, на розьерах больше не летают. Это признано слишком рискованным.

На патрона было жалко смотреть. Он, только что исполненный надежды и воодушевления, увял, словно аэростат, из которого выпустили воздух.

– А все-таки попробовать можно, – внезапно сказал Загорский. – Только нужно покрыть верхнюю камеру изолирующим составом и правильно выбрать газ. Нам нужны газы с низкой молекулярной массой. Александр Матвеевич, какие из них нам доступны?

– Водород, метан и аммиак, – отвечал Кованько.

– Водород имеет большую подъемную силу и безвреден для человека, однако взрывоопасен, – размышлял Загорский. – Метан почти не ядовит, дешев, но тоже весьма горюч. И, наконец, аммиак. Тоже недорог, почти не горюч, но довольно ядовит. Что бы выбрали вы, Николай Гаврилович?

И он посмотрел на патрона. В глазах того блеснула надежда.

– Что ж, – сказал он задумчиво. – Я бы, пожалуй, выбрал аммиак…

– А если оболочка будет нарушена и газ пойдет наружу? – полюбопытствовал Загорский.

Тайный советник отвечал, что на этот случай надо иметь на борту фильтрующие маски Стенхауза. Аммиак очень вонюч, и если что-то случится, у воздухоплавателя всегда будет время защититься, после чего он сможет спустить аэростат на землю.

Поразмыслив, Кованько согласился, что в таком подходе есть свой резон.

– Сколько времени вам потребуется, чтобы соорудить розьер? – спросил Загорский.

Кованько что-то прикинул в уме и отвечал, что на основе имеющихся материалов они смогут сделать это дня за три. Вот только, сказал поручик, все предприятие потребует разрешения вышестоящего начальства и серьезных финансовых вложений.

– На этот счет не беспокойтесь, – с легким облегчением проговорил тайный советник. – Разрешения и финансы – это уж моя забота. Главное, чтобы Нестор Васильевич долетел в Китай ко времени…

Глава вторая

Восемь тысяч верст пустоты

Кованько не обманул: спустя три дня розьер был готов к полету.

Загорский вместе с тайным советником снова стояли на Волковом поле и созерцали висящий прямо над землей огромный шар бледно-синего цвета. Аэростат был отдаленно похож на вставшего на хвост огромного пузатого кита. Сходство усиливала пассажирская корзина или, иначе, гондола, стоявшая под ним на земле. Кита, очевидно, поймали рыбацким неводом – именно поэтому тело его было покрыто сетью из шелкового шнура, связанного в виде петель. Внизу петли спускались с шара отдельными нитями, которые привязывались к подвесному кольцу. К этому же кольцу крепились стропы пассажирской корзины, якорь и балластный канат – гайдроп. Возле корзины суетились несколько фигур – это были подчиненные поручика Кованько.

– Александр Матвеевич выделил вам для полета двух опытных воздухоплавателей, – сказал его высокопревосходительство. – Надо бы трех, но каждый человек увеличивает вес и сокращает дальность беспосадочного полета. Так что придется вам поработать самому и выполнять на шаре обязанности юнги.

Загорский молча кивнул. Подошел Кованько, побледневшее на холоде лицо его было возбужденным.

– Ну, господин полковник, – сказал он, обращаясь к Нестору Васильевичу, – все сделали, как вы просили. Признаться, я до сих пор не очень-то верю в успех вашего предприятия, но если получится, это будет исторический прорыв в воздухоплавании. Даже если вы не все восемь тысяч верст пролетите, а хотя бы тысячу – уже станет необыкновенной удачей.

– Ну, у меня выбора все равно нет, – отвечал Загорский, – мне долететь нужно. Тут уж или пан или пропал.

Кованько разъяснил, что оболочка с аммиаком дает аэростату возможность висеть в воздухе сколько угодно. Горелку же они будут использовать только для взлета, приземления и перемещения в атмосфере в поисках попутного ветра.

– Главное, не повредить оболочку с газом, – закончил свою речь поручик. – Будем надеяться, что наши русские помещики не откроют на вас охоту и не начнут сдуру палить в шар.

– Пусть палят, – беспечно отвечал Нестор Васильевич, – нет у помещиков такого ружья, чтобы на полторы версты вверх добивать. Меня больше волнует, как бы наши доблестные войска не приняли нас за шпионов и не открыли артиллерийскую стрельбу.

Оказалось, его высокопревосходительство уже обо всем позаботился: отправил нужные телеграммы командующим всех военных округов.

– Ну, значит, и волноваться не о чем, – кивнул Загорский и поглядел на Кованько. – Александр Матвеевич, не пора ли на борт?

– Прошу, – сказал поручик.

Они проследовали к аэростату. В нем уже зябко переминались два нижних чина, с которыми коллежский советник должен был совершить исторический полет.

– Подпрапорщик Маковецкий, – представил их Кованько, – фельдфебель Алабин.

Унтеры синхронно отдали Загорскому честь. Нестор Васильевич улыбнулся и кивнул каждому отдельно. Делать это приходилось немного снизу вверх, потому что оба нижних чина, не дожидаясь Загорского, залезли в корзину.

– Техника безопасности, – объяснил Кованько. – Инструкторы поднимаются на борт первыми. Если вдруг шар унесет порывом ветра, они знают что делать, а вы – нет. Поэтому пассажир оказывается в аэростате последним.

Нестор Васильевич пожал руку поручику, обнялся напоследок с тайным советником. Тот глядел на Загорского с плохо скрытой тревогой. Коллежский советник, заметив это, ободряюще улыбнулся.

– Не бойтесь, Николай Гаврилович, – сказал он. – Все будет хорошо, вы же знаете, я счастливчик.

– Вашими бы устами да мед пить, – проворчал его высокопревосходительство. Однако, когда Загорский полез в корзину, быстро, словно стыдясь, перекрестил его в спину.

– С Богом! – крикнул Кованько.

Фельдфебель на шаре включил горелку, и горячий воздух стал быстро поступать в нижнюю камеру аэростата. Шар начал округляться, теряя китовые очертания, потянул вверх, стропы, удерживавшие его, задрожали, как струны. По знаку поручика обслуга на земле отпустила стропы, и аэростат плавно взмыл в бледное зимнее небо. Время от времени фельдфебель выпускал из горелки струю пламени, и шар начинал подниматься быстрее.

Покрытая снегом земля у них под ногами уходила все дальше вниз, стало видно во все стороны света. Загорский оглянулся, но его не привлекли представившиеся его взгляду с высоты птичьего полета Исаакий, шпиль Адмиралтейства и другие красоты Санкт-Петербурга. Напротив, лицо коллежского советника сделалось озабоченным.

– Не в ту сторону летим, – заметил он. – Нам надо на юго-восток, а мы к северу поворачиваем.

Сивоусый фельдфебель Алабин отвлекся от горелки и сказал успокаивающе:

– Не волнуйтесь, ваше высокоблагородие, это пока. Сейчас повыше поднимемся, а там уж нужный ветер поймаем.

И действительно, спустя минут двадцать, то поднимаясь, то чуть опускаясь, им удалось поймать северо-западный ветер, и шар неторопливо, но решительно двинулся в нужную сторону. Загорский повеселел и с удовольствием посмотрел на своих спутников.

– Ну что ж, господа, – сказал он, – пожалуй, пришло время познакомиться поближе. Меня зовут Нестор Васильевич Загорский, на мне чин коллежского советника, по военной иерархии соответствующий пехотному полковнику. Не возражаю, если вы будете обращаться ко мне просто по имени-отчеству. А как прикажете величать вас?

Старший по чину, но младший по возрасту подпрапорщик Маковецкий оказался Гавриилом Романовичем, а фельдфебель Алабин – Семен Семенычем. Оба унтер-офицера, как сказал бы немецкий философ Гегель, являли собой борьбу и единство противоположностей. Маковецкому едва ли было больше двадцати пяти, он был высок, худ и по-младенчески розовощек, из-под теплого кожаного шлема на лоб выбивались светлые кудри. Алабин, напротив, казался словно выструганным из единого куска дерева – невысокий, кряжисты и, очевидно, очень сильный физически. Он уже начал седеть, и усы его приобрели еще не белый, но какой-то сивый оттенок.

Загорский осмотрелся. Корзину им дали просторную, примерно сажень[4] в длину и столько же в ширину. Кроме того, внутри по бокам имелись две лавки для отдыха.

– Учитывая дальность перелета, необходимо было предусмотреть длительную рекреацию, – мальчишески тонким голосом отрапортовал Маковецкий.

– Ага, – сказал Нестор Васильевич, – но отчего же лавок только две, нас ведь трое?

– Кто-то все время должен стоять на вахте, следить за ветром и высотой, – объяснил Маковецкий.

– Логично, – кивнул Загорский.

Под лавками скрывался запас теплой одежды для всех воздухоплавателей, оленьи унты, спальные мешки из верблюжьей шерсти, горшок для физиологических отправлений, бак с водой и балластные мешки с песком.

– Это для корректировки высоты, – объяснил Кованько. – Нужно будет спуститься к земле или сесть – выпустите газ. Захотите набрать высоту – сбросите балласт.

Кроме того, на борту имелись термометр, барометр, компас и секстант. В отдельном сундучке лежали фильтрующие маски Стенхауза, в армейских ранцах – офицерские пайки на месяц.

– Даст Бог, долетим быстрее, но своя ноша – она ведь не тянет, – солидно заметил фельдфебель Алабин.

Нестор Васильевич согласился, но несколько озабоченно заметил, что воды, кажется, будет недостаточно, даже если они полетят быстро. К тому же вода нужна не только для питья, но и для гигиенических надобностей.

– Это ничего, – успокоительно сказал Алабин, – воды мы добудем, не спускаясь на землю.

– Как же это? – заинтересовался Загорский. – Неужели будем собирать снег и растапливать?

Но фельдфебель только головой покачал загадочно: господин полковник все увидит в свое время.

Кроме всего вышеописанного, в вещевом мешке подпрапорщика обнаружились три револьвера «Смит-Вессон». Маковецкий заметил, что Китай – земля чужая, и нельзя совсем без оружия. В противном случае выходят они как голые перед лицом возможного врага.

– Ну, в Китае врага еще надо поискать, а, впрочем, пусть будет, – решил Загорский. – Оружие никогда не помешает, а применять его или нет – это уже наше дело.

И он снова с любопытством обратился к пейзажам, которые медленно проплывали у них под ногами. Аэростат уже миновал петербургские окрестности и двигался в сторону Нижнего Новгорода. По расчетам Загорского, Москва должна была остаться от них по правую руку. Впрочем, до этого было еще очень далеко, пожалуй, не меньше суток.

Ветер дул ровно и сильно. Фельдфебель Алабин на глаз прикинул скорость и сообщил, что в час они делают верст по двадцать пять – тридцать. Нестор Васильевич понимал, что по прямой лететь все равно не удастся, нужно будет обогнуть Алтай и высокие горы Синьцзяна. То есть вместо семи тысяч верст по прямой их ждало, наверное, тысяч восемь-девять. Если бы все время удавалось держать нынешнюю скорость, на месте они могли бы оказаться за пару недель. Но это, разумеется, в идеале. Что будет в реальности, знает один Бог.

С этим был согласен и Алабин.

– Где наберем, а где и потеряем, – говорил он степенно, краем глаза поглядывая на простершиеся внизу бесконечные серо-зеленые смешанные леса, перемежаемые белыми от снега скатертями пахотных земель. – Хорошо, что зимой летим, зимой грозы редко случаются. Для воздушного шара хуже грозы ничего нет. Болтанка такая, что запросто может из корзины выкинуть. Не говоря уже про молнии. Летишь, как на ладони у черта, всякий заряд в тебя норовит. Но сейчас, слава тебе, Господи, зима, и гроз быть не должно.

Загорский подумал, что в Китае весна уже началась и там-то как раз их могут застигнуть и грозы, и молнии, но распространяться об этом, понятное дело, не стал.

Подпрапорщик, впрочем, не разделял пессимизма своего подчиненного. К путешествию он отнесся с мальчишеским восторгом.

– Это, господин полковник, все равно как открытие Америки, – говорил он, – только Америка эта не наземная, а воздушная. Даст Бог, полет наш откроет путь для постоянного пассажирского сообщения между континентами. Это особенно важно в тех местах, где еще не проложены железнодорожные пути и нет хороших дорог. То, на что раньше требовались недели и месяцы, сейчас будет преодолеваться за считанные дни.

Нестор Васильевич усмехнулся. Возить людей с места на место аэростатами? Идея, конечно, богатая, вот только понравится ли такое пассажирам? Холодно, страшно, неуютно. Вдобавок – открыты всем ветрам. И так лететь по несколько дней, а то и неделями? Многие ли выдержат?

Маковецкий, однако, был полон оптимизма. Он заявил, что условия полета можно изменить. Слышал ли Нестор Васильевич про дирижабли? Это, в сущности, такой же розьер, на котором они летят, только его можно делать гораздо больше и гондолу к нему прицеплять огромную. В этой-то гондоле можно устроить для пассажиров вполне комфортное существование. Но главное отличие дирижабля от обычного аэростата состоит в том, что он не зависит от ветра. На дирижабле стоит электрический двигатель, который приводит в движение воздушный винт. И вот этот-то винт и дает дирижаблю абсолютную свободу. Семь лет назад месье Шарль Ренар совершил управляемый свободный полет на военном дирижабле «Ля Франс». Длина дирижабля была больше 170 футов, мощность мотора – восемь с половиной лошадиных сил.

Коллежский советник полюбопытствовал, с какой же скоростью летело это чудо?

– За 23 минуты было покрыто расстояние в 8 верст, – голос подпрапорщика был исполнен такой гордости, как будто это он сам, своими руками смастерил дирижабль и летал на нем в небеси, яко ангел.

Загорский быстро прикинул скорость. Получалось не слишком быстро, примерно то же самое, что и их собственный аэростат.

– Да, но это лишь начало! – возразил Маковецкий. – Двигатели будут совершенствоваться, а дирижабли – ускоряться. И уже очень скоро, я уверен, небеса заполнятся дирижаблями, с огромной скоростью переносящими пассажиров в самые отдаленные уголки земли, в том числе и такие, куда не ступала нога человека!

Нестор Васильевич улыбнулся – ему нравился энтузиазм подпрапорщика. Он поглядел на фельдфебеля, который смирно сидел на скамейке и смотрел прямо перед собой, в пустые бледные небеса. Что, интересно, думает на этот счет любезнейший Семен Семенович?

– Я думаю, что пора бы одеться потеплее, – отвечал тот.

И действительно, когда они взлетали, внизу температура была минус пять по Реомюру. Однако шар поднялся уже выше двух тысяч саженей и, если верить бортовому термометру, вокруг стоял двадцатиградусный мороз. Впрочем, это было ясно и без термометра, по одним только ощущениям.

Нестор Васильевич ознакомил своих спутников с китайской концепцией согревания. Суть ее состояла в том, что надевать нужно не одну большую теплую шубу, как принято в России, а много разных одежек одна на другую. С точки зрения физики такая концепция выглядела вполне корректно. Между слоями одежды скапливался воздух и оказывал изолирующее воздействие, то есть не допускал холода к телу.

Не смея перечить старшему по званию, унтер-офицеры напялили на себя разные кофты и фуфайки, сменили ботинки на унты и действительно очень быстро согрелись, несмотря на мороз и чувствительный ветер. По счастью, кроме фильтрующих масок Стенхауза предусмотрительный поручик Кованько приберег для них обычные тканевые маски, из числа тех, которые используются на Крайнем Севере. Воздухоплаватели надели их на лицо и чувствовали себя теперь вполне сносно.

– Однако, если ночью будем замерзать, – сказал Загорский, – придется все-таки спуститься пониже.

Алабин торжественно объявил, что на крайний случай припас он фляжку с водкой. Однако заявление это вызвало у коллежского советника неожиданное противодействие.

– Водка для такого случая не годится, – сказал он строго.

Маковецкий удивился: как, то есть, не годится? Замерзших всегда растирали спиртом и отпаивали водкой. Загорский отвечал, что водка действенна, только если человека уже перенесли в теплое помещение, или это можно сделать в ближайшее время. А вот выпить водки и остаться на морозе – верный путь к переохлаждению. Он хотел добавить что-то еще, но тут Алабин перебил его.

– Это что такое? – проговорил он, указывая рукой за спину Нестора Васильевича.

Загорский обернулся и переменился в лице. Вдалеке, примерно в версте от них, воздух словно засыпало мелкими точками. Точек было много, почти целая туча, и туча эта летела прямо на них, буквально на глазах увеличиваясь в размерах. Выглядело это зрелище довольно зловеще.

Загорский вытащил из сундучка небольшую подзорную трубу, поднес к глазам.

– Птицы, – сказал он хмуро. – Целая стая.

– Неужели? – изумился Маковецкий. – Но откуда тут птицы, зима же…

– Хочу напомнить, что в России есть птицы, которые не улетают на юг, – озабоченно заметил Нестор Васильевич.

– Но это же мелюзга, так высоко они не поднимаются!

– Ваша правда, никто из них не поднимается так высоко… – Загорский снова посмотрел в трубу и закончил, – никто, кроме ворон.

Он передал трубу Алабину, и тот разглядел в стае знакомые клювастые силуэты.

– Мать честная, – побледнел фельдфебель, – такая туча – и прямо на нас! Они же нам шар пробьют!

Подпрапорщик Маковецкий, словно зачарованный, глядел на надвигающуюся прямо на них тучу. Казалось, будто древние проклятые духи вырвались из ада и сейчас поглотят и их аэростат, и их самих. Чудовищное это зрелище совершенно заворожило нижних чинов, которые, побледнев, без единого движения смотрели на сгущавшуюся на горизонте смерть.

Кажется, один только Загорский не потерял самообладания. Он вытащил из вещмешка револьверы и произвел несколько выстрелов в сторону стаи. Однако вороны, словно ничего не слыша и не чувствуя, продолжали лететь прямо на них.

– Ничего не боятся, лярвы! – приходя в себя, выругался фельдфебель. – Что делать будем, господин полковник?

– Уходить с линии атаки, – холодно отвечал Загорский.

– Да ясно, что уходить, но куда – вверх или вниз? А что, если они за нами нырнут?

Нестор Васильевич думал не более пары секунд.

– Полагаю, что эта высота для них предельная, выше они подняться не смогут! Включайте горелку!

Фельдфебель рванулся к горелке, вверх выстрелил столб пламени. Плавно набирая высоту, шар стал подниматься в небеса. Однако было слишком поздно – птицы оказались уже в какой-нибудь сотне футов от них…

– Ну, матерь Божья и святые угодники, вывози! – хрипло крикнул фельдфебель, не закрывая горелку, из который столбом уходило вверх пламя. Маковецкий упал на лавку и закрыл лицо руками.

Загорский неподвижно глядел на стаю, до столкновения с которой оставалось каких-нибудь пятнадцать-двадцать секунд. Внезапно лицо его осветилось новой мыслью. Он сунул руку в карман и вытащил оттуда небольшое зеркальце. Оно заманчиво блеснуло в его руках, Загорский ударил им о край корзины, в кулаке его осталась мелкая стеклянная крошка. Не медля ни секунды, Нестор Васильевич, швырнул осколки навстречу воронам. Падая, они ослепительно сверкнули под зимним солнцем. Стая смешалась, вороны ринулись вниз за соблазнительными блестящими штучками. Через секунду шар прошел сквозь то место, где только что парила воронья стая.

– Ух, – сказал фельдфебель, утирая мгновенно взмокший лоб, – здорово вы их! Еще бы секунда-другая – и врезались бы прямо в нас.

Маковецкий хлопал глазами: что случилось?

– Его высокоблагородие осколками зеркала в стаю кинул, – объяснил Алабин. – А вороны обожают все блестючее, вот они и ринулись вниз – ловить. А мы, стало быть, неминуемой смерти избежали.

– Именно поэтому на кораблях держат впередсмотрящего, чтобы предупреждал об опасности, – заметил Загорский. Он глянул на свою окровавленную ладонь, пошевелил пальцами и спросил у Алабина: – Семен Семенович, не найдется ли у вас бинта?

Разумеется, у хозяйственного фельдфебеля нашелся не только бинт, но и запас йода. Ладонь Загорского смазали йодом и забинтовали. Фельдфебель, накладывая повязку, был мрачен.

– Что вы, Семен Семенович, – удивился Нестор Васильевич, – пустяковая же царапина!

– Да царапина-то оно так, – хмуро пробормотал Алабин, – а вот зеркало… Не к добру зеркала бьются, особенно на высоте в три версты над землей.

Коллежский советник, однако, отвечал в том смысле, что если бы он не разбил зеркало и воронья стая пропорола им шар – вот это бы точно было не к добру – особенно на высоте в три версты над землей. Семен Семенович ведь наверняка верующий человек, православный… А верующие не должны обращать внимания на дурные приметы и прочие пустяки, ибо сказано в Писании, что души праведных в руце Божией и не коснется их мука.

После этих слов Алабин несколько приободрился.

– А и верно, – сказал он, – нечего на пустяки смотреть. А ладонь что – ладонь до свадьбы заживет. Вы ведь, ваше высокоблагородие, не женаты?

Нестор Васильевич несколько комически развел руками: не обеспокоился пока столь важным вопросом.

– И правильно, – кивнул Алабин, – и не надо торопиться. Жена, детки, это, конечно, радость, но и забота большая. Говорю как знающий человек.

Нестор Васильевич поглядел на Маковецкого: похоже, Гаврилу Романовича несколько вывело из себя это происшествие?

– Ну, что вы, – зардевшись, отвечал подпрапорщик, – это ведь наш эн дёвуар професьонэль[5]! Не говоря уже о том, что все воздухоплаватели, как известно, фаталисты.

Алабин неожиданно заинтересовался, что это за зверь такой – фаталист? Загорский объяснил, что это такой человек, который полагает, что от судьбы не уйдешь. Фельдфебель в ответ кивнул. Если всякий раз, вылетая, не знаешь, вернешься ли живым – будешь фаталистом, никуда не денешься. Тем более и предприятие у них такое, о котором до сего дня никто и помыслить не мог. Перелет до Китая на воздушном шаре – шутка ли? Тут только фаталист и решится. Или тот, кому очень деньги нужны.

Из дальнейшего разговора стало ясно, как именно Маковецкий и Алабин попали в компанию к Загорскому. Во-первых, учитывая опасность предприятия, брали только добровольцев, во-вторых, брали на большие деньги.

– Насколько большие? – полюбопытствовал Нестор Васильевич.

– Годичное жалованье, – отвечал фельдфебель, переглянувшись с Маковецким.

Загорский удивился: значит, Учебно-воздухоплавательный парк имеет достаточные средства?

– Вряд ли, – сказал Алабин, снова переглянувшись с подпрапорщиком. – А вот господин тайный советник, с которым вы явились, похоже, имеет.

Нестор Васильевич только головой покачал.

– Вы поймите, ваше высокоблагородие, если бы не деньги, никто бы с вами и не полетел – уж больно предприятие сомнительное и опасное, – продолжал фельдфебель.

– Ну, хорошо, – кивнул коллежский советник. – Вам, Семен Семенович, как я понимаю, нужно кормить большую семью. А вы, господин подпрапорщик, что же?

Маковецкий заалел румянцем и смущенно отвечал, что у него маленькая сестра и больная мать, а доктора требуют много денег.

– Но ведь это серьезный риск, – покачал головой Загорский. – Кто будет кормить мать и сестру, если вы погибнете?

– Ну уж, об этом беспокоиться не нужно, – отвечал Алабин. – В таком случае назначат пенсион, положенный семье погибшего военнослужащего. Так что вопрос будет вполне решен.

Нестор Васильевич поморщился, а вслух сказал только, что очень надеется, что полет их завершится успешно, и никто не погибнет – в том числе и он сам. Семьи, правда, у коллежского советника нет, однако покидать бренную землю ему пока рановато.

За разговорами стемнело, стало еще холоднее. Фельдфебель предложил спуститься пониже, хотя бы саженей до трехсот, а то ведь по такому морозу уснуть будет трудно, а хуже того – уснешь и не проснешься. Загорский не возражал, однако его беспокоило, что внизу ветер станет дуть в другую сторону, и их отнесет от выбранного пути. Алабин, однако, обещал поискать попутный ветер в нижних слоях.

– Конечно, там дует послабее, – сказал он, – вряд ли быстрее пяти узлов, зато уж не околеем от холода.

Так и порешили. Все трое на всякий случай надели фильтрующие маски Стенхауза, после чего Маковецкий через специальный клапан стравил совсем немного газа из верхней оболочки аэростата.

– Даст Бог, часа через три опустимся до нужной высоты, – сказал он.

– Да, но в полетности-то мы теперь потеряли, – озабоченно заметил Загорский. – Придется тратить больше запасов на горелку.

– Это ничего, – отвечал Алабин. – Во-первых, можно скинуть мешок-другой балласта. Во-вторых, в полете всегда можно поднабрать высоты за счет восходящих потоков.

* * *

Ночь прошла спокойно, обязанности вахтенного исполнял Маковецкий. За сутки полета они существенно сдвинулись на юго-восток, так что утром холода почти не чувствовалось. Термометр показывал минус два градуса по Реомюру.

– Считай, как на Черном море, – усмехнулся фельдфебель.

Они теперь летели на совсем небольшой высоте, саженях в двадцати от земли, и продолжали очень медленно снижаться. Однако в полетах на небольшой высоте был один существенный минус. Ветер здесь менялся чаще и дул гораздо слабее, то есть продвижение к цели существенно замедлилось.

Они умылись, на сухом спирту вскипятили себе чаю, позавтракали. Загорский встал, посмотрел вниз.

– Живописно, – заметил он. – Похоже, мы где-то между Рыбинском и Ярославлем. Пролетаем прямо над Волгой. Однако пора нам подниматься выше и ловить попутный ветер.

Фельдфебель кивнул. Но прежде, сказал, наберем водички про запас. Загорский с интересом взглянул на него.

– Не садясь на землю?

– Конечно, не садясь, – отвечал фельдфебель. – Это только время зря тратить, да и газ тоже.

С этими словами он вытащил что-то вроде большой лейки и стал привязывать к ней трос. Маковецкий смотрел на товарища с не меньшим интересом, чем сам Нестор Васильевич. Подождав еще с полчаса, Алабин выглянул из корзины. Теперь они летели прямо над Волгой, футах в пятидесяти от воды, не более. Великая река по бокам еще была скована слоистым белым льдом, но в центре стремнина уже выбила путь для воды.

Туда и нацелился своей лейкой Семен Семенович. На полном ходу он стал спускать лейку вниз. Трос оказался достаточной длины, и вскоре лейка окунулась в речные воды. Почти сразу она набрала бледной морозной жижи и скрылась под водой.

– Ап! – сказал Алабин и потянул трос на себя.

Лейка вынырнула на свет Божий и, раскачиваясь на тросе, стала подниматься вверх. Спустя минуту Маковецкий уже втягивал ее в корзину. Вылив добытую воду в чан, он снова стал опускать лейку вниз. Таким образом, совершив три или четыре ходки, лейка полностью заполнила оцинкованный чан.

– А вот теперь – полетели, – сказал Алабин.

Сбросили один мешок с песком, выравнивая полет. К горелке в этот раз встал подпрапорщик. Умело и очень экономно пуская огонь, он поднял аэростат до высоты примерно ста саженей. Здесь их подхватил восходящий поток воздуха и уже без всякого дополнительного усилия плавно повлек вверх. На высоте примерно в тысячу саженей Маковецкий поймал попутный ветер, и они неторопливо двинулись на юго-восток…

Убедившись, что все идет должным образом подпрапорщик вытянул из-под лавки армейский ранец, вытащил оттуда книжку в твердой серой обложке и карандаш.

– Это что такое? – заинтересовался Загорский.

– Вахтенный журнал, – с охотою объяснил Маковецкий. – По завершении поездки сдадим руководству Учебно-воздухоплавательного парка.

Он уселся на лавку, открыл журнал, помусолил во рту карандаш и аккуратным убористым почерком записал:

«Список команды.

1. Подпрапорщик Маковецкий Гавриил Романович, капитан аэростата.

2. Фельдфебель Алабин Семен Семенович, старший помощник капитана.

3. Коллежский советник Загорский Нестор Васильевич, пассажир/юнга».

Далее, согласно правилам, подпрапорщик стал заполнять графы журнала: событие, время события, курс, пройденное расстояние, направление и скорость ветра, видимость, атмосферное давление, температура воздуха. Карандаш его в задумчивости повис над графой «поясняющие записи». Это заметил Загорский.

– Что вы намерены тут писать? – полюбопытствовал Нестор Васильевич.

Маковецкий поднял на него чистые юношеские глаза.

– Хочу отразить ваш героический поступок, спасший наш аэростат…

– Не нужно, – холодно перебил его коллежский советник. – Это совершенно лишнее. Напишите просто, что на такой-то высоте благодаря маневрированию удалось избежать столкновения со стаей ворон.

Глядя на обескураженное лицо подпрапорщика, он улыбнулся неожиданно мягко.

– Поймите, мой, как вы говорите, героизм – дело частное и необязательное. А вот тот факт, что птицы поднимаются на такую высоту – это может быть очень важно для других аэронавтов и даже спасти им жизнь.

В глазах подпрапорщика засветилось понимание, и он кивнул.

– Хорошо, Нестор Васильевич, так и напишу.

Он устроился поудобнее и начал заполнять вахтенный журнал. С каждым днем записей в нем становилось все больше, впрочем, разнообразием они не баловали. Почти напротив каждой даты значилось: заслуживающих внимания событий не было. Единственное, что менялось с завидной устойчивостью, так это температура за бортом. С каждым днем она становилась все выше и выше. Последняя запись в дневнике гласила:

«22 марта 1891 года. Прибыли в порт Гонконга. 20:00 по местному времени. Температура воздуха – 13 градусов по Реомюру. Вахтенный – фельдфебель Алабин. Приземляться пришлось в темноте, в укромном месте. После приземления коллежский советник Загорский велел уничтожить аэростат, дабы не вызвать подозрений в шпионаже у здешней британской администрации. После уничтожения остатки аэростата были надежно спрятаны в местных горах. Господин Загорский поселил команду аэростата на китайском постоялом дворе «Фужун». Нам, подпрапорщику Маковецкому и фельдфебелю Алабину, велено было назавтра в 14:00 явиться в генконсульство России в Гонконге и передать его работникам письменное предписание от Министерства иностранных дел. После этого на словах следует попросить консульских работников отправить депешу тайному советнику С. о благополучном прибытии коллежского советника Загорского в Гонконг. Затем при посредстве консульских надлежит возвращаться на родину, в Санкт-Петербург, для продолжения дальнейшей службы в Учебно-воздухоплавательном парке.

Заверено: вахтенный начальник фельдфебель Алабин, капитан аэростата подпрапорщик Маковецкий».

Глава третья

Опасный драгоман

Фрегат «Память Азова» с русским цесаревичем на борту медленно подходил к берегам Гонконга. Утро было пасмурным, и после экваториальной вечнозеленой пышности Бангкока и Сиама китайский остров смотрелся смутно и даже почти уныло. Скалистые берега казались желтовато-серыми, вдалеке поднимался дым от заводов, которых с корабля было не разглядеть. Туман покрыл горы, и на пике Таймошань не было видно британского флага, хорошо различимого при ясной погоде.

Следом за наследником на палубу высыпала его свита и сопровождающие. Одни с легким разочарованием смотрели в сторону острова, другие с гораздо большим интересом поглядывали на цесаревича – в каком он пребывает настроении, и как ему показалось новое место?

Его императорское высочество выглядел усталым. Однако то была не настоящая усталость, скорее, пресыщенность. После древних развалин Греции, пирамид Египта, чудес Индии и Цейлона, темных богов Явы чем мог удивить его Гонконг, как мухами обсаженный иностранными концессиями и фирмами, остров, в котором, верно, китайского осталось меньше, чем европейского?

Наследник посмотрел на князя Ухтомского, который среди аристократов слыл человеком ученым и знающим многое из того, чего не знают другие. Впрочем, тридцатилетний Ухтомский не только слыл ученым, он и был таковым. Еще обучаясь на историко-филологическом факультете, он увлекся ориенталистикой и буддизмом и, следуя своим интересам, неоднократно бывал уже в Монголии и Китае.

– Что скажешь, Эспер Эсперович?

Ухтомский тонко улыбнулся в усы. Известно, что первое впечатление бывает обманчиво. Особенно это касается таких удивительных стран, как Китай. Впрочем, откровенно говоря, таких стран, как Китай, пожалуй, больше и не найдешь. Богатство и разнообразие Поднебесной затмевает любые иные страны, даже Индию, не говоря уже о Японии, которая есть лишь маленькая бледная копия тысячелетнего колосса. Все сколько-нибудь интересное, что имеет в себе Страна восходящего солнца, заимствовано было из Срединного царства, заимствовано и доведено до крайней степени, до Геркулесовых столбов. Нет, разумеется, в Японии должно быть свое очарование, но сравнивать Японию с Китаем – все равно, что сравнивать цветок, пусть красивый и нежный, с ботаническим садом Петра Великого.

Что же касается Гонконга, тут действительно есть свои особенности. Отчасти они связаны с проживающими здесь племенами, отчасти – с засильем британцев, отчасти – с многолетними пиратскими традициями, которые живы и до сих пор. Сложно сказать, сколько осталось в Гонконге собственно китайского, если учесть, что он уже давно является британской колонией. Однако ведь в Гонконг они только заглянут с визитом вежливости, а подлинное путешествие – плавание по рекам континентального Китая – начнется завтра. И вот тут-то воображение наследника, без всяких сомнений, будет потрясено, как потрясен был когда-то сам князь Ухтомский.

А на Гонконг все же стоит посмотреть. Соблюдая, разумеется, все меры предосторожности. Местное население сильно недолюбливает белый элемент, или, проще сказать, иностранцев. Иностранцы сами же первые в этом и виноваты. Не говоря уже о совершенно бесстыжей эксплоатации азиатов, тут имеет место и прямое попрание их человеческих прав. До сих пор отсюда в Америку регулярно вывозят несчастных кули-простолюдинов, которые строят там железные дороги и выполняют другие непосильные работы.

Двадцать лет назад два европейца жестоко, как собаку, убили в Гонконге слугу-китайца. Случай этот вызвал такое возмущение, что британским властям пришлось казнить убийц. Но мира между народами это не установило, местные проявляли такое буйство и непокорство, что для усмирения их из Индии были выписаны суровые пенджабцы и отважные сикхи, которые образовали тут отдельные подразделения полиции – как морской, так и сухопутной.

Под грохот приветственного салюта русская эскадра в составе фрегата «Память Азова» и шести военных кораблей причалила к пристани. Ухтомский знал, что первыми на борт явятся русские официальные лица, которые будут сопровождать его императорское высочество на земле Китая. Сопровождающих должно быть трое: русский военный агент, полковник Главного штаба Дмитрий Васильевич Путята, а также два молодых драгомана-синолога Александр Вахович и Дмитрий Покотилов.

По расчетам Ухтомского, вся русская делегация должна была быть уже на пристани. Однако как он ни всматривался, никак не мог различить в снующей по пристани толпе китайцев и европейцев ни полковника, ни драгоманов. Между тем приближался уже час, когда на борт поднимется губернатор Гонконга, сэр Джордж Вильям Де Вё. И хотя встреча должна пройти в рамках протокола, то есть вполне бессодержательно, но до нее неплохо было бы перекинуться парой слов с людьми, знающими обстановку.

Что же задержало военного агента полковника Путяту, какие непредвиденные обстоятельства, и отчего он запаздывал с визитом на фрегат «Память Азова»?

Обстоятельство, надо сказать, было одно, но весьма неожиданное. Небольшая процессия из трех китайских рикш, которая везла самого полковника и двух драгоманов, внезапно была остановлена на полпути. Дмитрий Васильевич нахмурился и выглянул из-за рикши, пытаясь понять, что стало причиной внезапной остановки.

Его рикша, скроив жалобное лицо, стоял перед обтрепанным господином с небольшой, но весьма неухоженной черной бородой. Поначалу полковник принял его за индуса, но, приглядевшись, понял, что имеет дело с европейцем, вот разве что явным брюнетом, да еще и загорелым к тому же. Именно это и ввело Путяту в заблуждение, заставив подумать, что перед ним индус.

– В чем дело, любезный? – окликнул его полковник по-английски. – Могу я вам чем-нибудь помочь?

Бородач поднял глаза на Путяту и негромко сказал на чистом русском языке.

– На два слова, Дмитрий Васильевич. Дело не терпит отлагательств…

Услышав этот голос, а главное, разглядев физиономию незнакомца, Путята вздрогнул и спрыгнул с рикши. Менее всего ожидал он увидеть этого человека здесь, в Гонконге. Впрочем, а почему нет, как сказали бы наши заклятые друзья англичане? Это лицо можно было встретить практически в любом уголке земного шара, куда простирались интересы русской короны. В последний раз Путята видел его в 1883 году в Туркестане, где сам он при штабе округа исполнял обязанности офицера для поручений.

Путята, убедившись, что перед ним точно Загорский, велел рикше ждать за углом, следом отправил и драгоманов, которые уже с любопытством рассматривали бородача из своих тележек. Сам же отвел коллежского советника в сторону, подальше от шныряющих по улице китайцев.

– Милостивый государь Нестор Васильевич, – проговорил он, сердито глядя на Загорского, – потрудитесь объяснить, что вы делаете в Гонконге и почему силком остановили мою коляску?

– Делаю я тут то же самое, что обычно, – безмятежно отвечал Загорский, – то есть выполняю особые дипломатические поручения.

Путята нахмурился.

– Знаю я вашу дипломатию, – сказал он, нервно оглядываясь по сторонам – нет ли поблизости европейцев. – У меня до сих пор сердцебиение делается при воспоминании о той дипломатии, которую вы навели при нашей прошлой встрече в Туркестане.

– Что поделаешь, любезный полковник, лес рубят – щепки летят, – заметил коллежский советник. – В нашем деле без эксцессов нельзя, сами знаете.

Полковник сердито засопел.

– Должен заметить, что место для эксцессов вы выбрали неподходящее. Известно ли вам, что сегодня сюда прибывает с визитом его императорское высочество?

– Как раз поэтому я тут и оказался, – отвечал Загорский и вкратце разъяснил собеседнику ситуацию.

Слушая его, полковник только хмурился и крякал.

– Однако, – сказал он наконец, – вот оно, наше стратегическое планирование. Одна рука не знает, что делает другая, а голова вообще занята посторонними делами. Если все так, как вы говорите, почему меня не предупредили депешей?

Нестор Васильевич отвечал, что появление его рядом с наследником – дело чрезвычайно секретное и о прибытии его не должен был знать никто. Исключая, разумеется, самого полковника. Если бы послали депешу телеграммой, ее бы наверняка прочитал кто-то еще, да хотя бы принимающий чиновник. А это в данных обстоятельствах совершенно лишнее.

– Для вас же, дорогой полковник, имеется у меня отдельное послание, – Загорский вытащил из кармана пиджака конверт и подал его собеседнику. Конверт содержал приказ начальника Главного штаба Обручева, который предписывал ему, Путяте, оказывать подателю сего, коллежскому советнику Загорскому, всемерную помощь и поддержку во всех его начинаниях.

– Во всех начинаниях, – поморщился полковник. – А если, простите, вам придет на ум посетить публичный дом, я тоже должен будут вас поддерживать в этом душеспасительном предприятии?

– Полагаю, что да, – безмятежно отвечал Нестор Васильевич. – Если речь идет о государственных интересах, меня не остановит никакой публичный дом. Однако не волнуйтесь, так далеко мои планы не простираются.

– Чего же вы хотите?

Загорский хотел оказаться рядом с государем цесаревичем в его дальнейшем путешествии. Но оказаться так, чтобы не вызвать ни у кого никаких подозрений и не привлечь к себе лишнего внимания. Дело осложнялось тем, что по Китаю наследник должен был плыть не на фрегате «Память Азова», а на китайском пароходе, на котором имелась уже своя команда. Это значило, что на пароход попадут далеко не все, кто находится на фрегате. Надо было, во-первых, ввести Загорского в окружение цесаревича, во-вторых, угадать так, чтобы его взяли в путешествие по Китаю.

– Однако вы задали загадку, – полковник хмурил брови, раздумывая. – Сами понимаете, в свиту наследника ввести я вас не могу, к высшей аристократии, насколько я знаю, вы не принадлежите. В каком же качестве вас представить его императорскому высочеству?

Он задумался и молчал, наверное, с полминуты. Затем лицо его просветлело.

– На «Азове» есть оркестр, который Николай Александрович наверняка возьмет с собой в плавание по Китаю. Я полагаю, военно-морская форма будет вам к лицу. Вы умеете играть на музыкальных инструментах?

Нестор Васильевич отвечал, что играет на фортепьянах, хотя и довольно посредственно. Путята усмехнулся – на фортепьянах! Где он видел, чтобы в военном оркестре играло фортепьяно? Нет-нет, речь, разумеется, идет о духовых и ударных инструментах, всяких там трубах, валторнах, флейтах и тамбуринах.

Загорский покачал головой: нет, на трубах он не играет, а равно и на тамбуринах. Да и вообще идея с оркестром не кажется ему удачной. Придется подчиняться военно-морской дисциплине, ходить на репетиции, а ему нужна свобода действий.

– Уж и не знаю тогда, что вам предложить, – ядовито отвечал Путята. – Разве что переодеть вас китайской певичкой и подсунуть наследнику.

Нестор Васильевич посмотрел на полковника задумчиво: цесаревич интересуется китайскими певичками? Тот хмыкнул: цесаревич вообще интересуется женским полом, и китайские певички – не исключение. Загорский покачал головой – это плохо. Это образует огромную брешь в их обороне. Ничего нет проще, чем подобраться к объекту через женщину. Вот так лишний раз убеждаешься, что сладострастие – тяжелый и опасный порок. Как жаль, что им заражен августейший наследник.

Полковник только головой покачал укоризненно: это уж чересчур, Нестор Васильевич, все же вы о будущем государе говорите!

– Государем он станет, только если наша миссия завершится благополучно, – отвечал Загорский. – В противном случае Николай Александрович отправится к праотцам, так и не познав всех радостей самодержавной власти. Впрочем, вы правы, нас это не касается, наше дело – по мере сил исполнять свой долг. Скажите, а что это за молодые люди ехали с вами?

Путята объяснил, что это здешние синологи, драгоманы, которые будут сопровождать его императорское высочество в путешествии по Китаю. Коллежский советник обрадовался: идеальный вариант прикрытия. Раз так, он тоже будет драгоманом, сопровождающим наследника по Китаю.

Но тут уже воспротивился полковник. Три драгомана – это чересчур, это вызовет удивление.

– Хорошо, – кротко сказал Загорский, – оставьте одного драгомана здесь, я поеду вместо него.

– Вы шутите? – ошеломленно спросил Путята.

– Ничуть не бывало, – и Нестор Васильевич кивнул на конверт с приказом, который полковник все еще держал в руках. – Вы, надеюсь, помните: всемерная помощь и поддержка во всех начинаниях.

Несколько секунд Путята буравил коллежского советника грозным взглядом, потом все-таки сдался.

– Ладно, – сказал он нехотя, – я поговорю с драгоманами.

Нестор Васильевич кивнул: прекрасно. Да, и вот еще что. Его надо представить как китайско-японского драгомана, ему ведь еще сопровождать наследника в Стране восходящего солнца. Полковник прищурился: а господин Загорский знает японский язык? Не знает, отвечал тот, да это и не нужно. В Японии будут свои, штатные драгоманы. Для него же главное – на законных основаниях пребывать рядом с цесаревичем.

Путята неожиданно ухмыльнулся: в нынешнем его виде это будет трудновато. Для начала хорошо бы сбрить бороду и купить приличный костюм.

– Костюм – да, – сказал Загорский, оглядывая себя. – Мне, видите ли, пришлось путешествовать в неординарных условиях. Не понимаю, однако, чем вам не нравится моя борода?

– Это не борода, а недоразумение, – со злорадным удовольствием заметил полковник. – Вы в ней похожи не на драгомана, а на какого-то индуса.

Но Нестор Васильевич неожиданно воспротивился. На его взгляд, борода хорошо маскировала его истинный облик – на тот случай, если встретится какой-то знакомец.

– И вообще, – добавил Загорский, – я, пожалуй, возьму имя одного из ваших драгоманов. Кого вы планируете оставить на берегу?

Полковник поразмыслил немного и решил, что на борт фрегата вместе с ним взойдет более молодой Покотилов, а Ваховича придется оставить в Гонконге. Вахович к тому же был примерно одних лет с Загорским, так что подмена будет менее заметной.

Уличный китайский цирюльник привел растительность на лице новоявленного драгомана в более или менее божеский вид, затем они зашли в британский магазин одежды – и спустя полчаса Путята в сопровождении Загорского и Покотилова подплывал на катере к фрегату «Память Азова».

Покотилов, сам состоявший на службе в министерстве иностранных дел, к замене одного драгомана другим как будто отнесся спокойно. Однако, пока они плыли на катере, не удержался и вставил шпильку.

– Синологом, милостивый государь, быть не так-то просто, – заметил он негромко. – Особенно если вы «ли» от «цзю» не отличаете[6].

Коллежский советник промолчал, как будто ничего не слышал, и только глядел на приближающийся серый борт фрегата. Пока они плыли, Путята вкратце рассказал Загорскому биографию Ваховича, чтобы тот случайно не проговорился в беседе с кем-нибудь на борту фрегата.

Наследник принял рапорт полковника, а затем с интересом посмотрел на стоявших за его спиной Покотилова и Загорского. Путята поспешил представить их августейшему собеседнику как молодых драгоманов-китаистов.

– Молодых? – удивился двадцатидвухлетний цесаревич. – Сколько им лет – тридцать, тридцать пять?

Однако полковник ловко выкрутился.

– У нас, ориенталистов, есть поговорка: главные трудности в китайском языке начинаются после первых пятнадцати лет изучения. Так что этих господ вполне можно считать молодыми китаистами, хотя люди они вполне уже зрелые.

Наследник засмеялся и благосклонно кивнул драгоманам – каждому в отдельности.

После этого «молодые» синологи были представлены их сиятельному коллеге князю Ухтомскому. Перебросившись с ними несколькими общими фразами, он отошел с Путятой в сторону – о чем-то переговорить.

– Поздравляю, господин Загорский, – негромко, но ядовито заметил Покотилов. – Теперь ваше существование на фрегате можно считать узаконенным.

Нестор Васильевич бросил на него быстрый взгляд.

– Не знаю, сказал ли вам полковник, что я выполняю очень важное и очень секретное государственное поручение, – проговорил он так же негромко. – Всех деталей я вам раскрыть не могу, но могу сказать одно: если вы, Дмитрий Дмитриевич, еще хоть раз назовете меня Загорским, вас повесят.

С этими словами он растворился в воздухе, оставив Покотилова в полнейшем оцепенении. На горизонте сгущались темные грозовые облака.

Глава четвертая

Бой с флейтистом

Загорский уже знал, что около 12 часов дня цесаревич запланировал визит к губернатору Гонконга. Визит мог быть сорван из-за начинающейся грозы, а мог еще и состояться. Выезд наследника в город не слишком беспокоил Нестора Васильевича. Он понимал, что при необыкновенном стечении охраны, полиции и войск, которым будет сопровождаться поездка августейшего русского гостя, убийцам, если они вдруг добрались до Гонконга, действовать будет чрезвычайно сложно. Гораздо удобнее им будет выполнить страшную свою миссию в континентальном Китае, при общей расхлябанности и неразберихе, которая вечно сопровождает тамошнюю жизнь.

Правду сказать, самому Загорскому эта неразбериха и расхлябанность нравилась. Ну, или, скажем так, он против нее ничего не имел. Но расхлябанность, умилительная в обычное время, грозит бедами во времена переломные. И вот тут-то она могла сыграть дурную роль. Впрочем, на то и был нынче послан коллежский советник сопровождать будущего государя, чтобы не случилось, упаси Боже, чего-нибудь трагического или даже просто огорчительного для августейшей особы.

Оставшееся недолгое время Нестор Васильевич решил посвятить осмотру фрегата. Он вел себя, как хороший полководец, который перед битвой производит разведку местности. Даже если битва не состоится, изучение это не пройдет даром: идеи, которые возникнут в это время, можно будет использовать в другой раз.

Коллежский советник, как любой почти разведчик со стажем, умел быть малозаметным и делать свое дело так, чтобы не вызвать не только подозрений, но даже и ненужного внимания к своей персоне. Хочешь быть незаметным – не встречайся взглядом с окружающими. Смотри поверх, в сторону, в крайнем случае – сквозь человека. Самое худшее, что про тебя подумают: вот, дескать, какой забавный чудак, да тут же и забудут. Если ищешь определенную вещь, делай вид, что ищешь что-то совсем другое. Мельчайшие сигналы, которые подает тело окружающим, будут вводить их в заблуждение относительно твоих истинных намерений. В этом случае распознать разведчика может только другой такой же разведчик. Так гласила сложная наука шпионажа, не говоря уже о собственном опыте Загорского.

В своих блужданиях по фрегату Нестор Васильевич наткнулся на каюты оркестра или, как называл его князь Ухтомский, хора музыки. И лишний раз убедился в правильности своего выбора. Конечно, при желании он мог просто надувать щеки и беззвучно изображать игру на какой-нибудь валторне. Однако очень скоро товарищи все равно бы его раскусили, и слух о странном музыканте, которого зачем-то сунули в оркестр, разнесся бы по всему кораблю. И это не говоря уже о том, что места проживания музыкантов выглядели не слишком-то комфортабельно.

Несмотря на всю осторожность Загорского, во время обхода корабля случилось все-таки странное происшествие. Точнее сказать, не случилось, и не происшествие, а, как бы это выразиться поточнее? Вокруг него, как некий миазм, стало сгущаться предощущение чего-то нехорошего. Проанализировав на ходу свои ощущения, Нестор Васильевич пришел к выводу, что за ним, возможно, началась слежка. Что ж, само по себе дело не удивительное: на корабле есть охрана, и в этой охране наверняка есть филеры. Удивительно было, что Нестор Васильевич ни разу не увидел того, кто за ним наблюдает. Впрочем, он, однако, и не пытался. Если бы за ним следили просто так, на всякий случай, как за новым человеком, это было одно дело. Обнаружив свои навыки по изобличению слежки, он бы показал, что он человек неслучайный и что его следует опасаться. А вот этого Загорскому хотелось меньше всего. Поэтому он быстро свернул свои поиски неизвестно чего и вышел на палубу. И нос к носу столкнулся с князем Ухтомским.

– Ага, – сказал Эспер Эсперович, – вот и наш любезный драгоман… Простите, запамятовал ваше драгоценное имя?

– Моя, как говорят китайцы, драгоценная фамилия и прославленное имя – Александр Степанович Вахович, – очаровательно улыбнулся Загорский.

– Именно так я и думал, – кивнул князь. – Между нами, уважаемый Александр Степанович, я тоже имею некоторое отношение к ориенталистике…

Это скромное заявление почему-то вызывало у Загорского улыбку.

– Некоторое отношение, – повторил он, как бы пробуя фразу на вкус. – Работы вашего сиятельства в области буддологии хорошо известны синологам. Скажу больше: некоторые из них послужат к украшению русской науки.

– Оставляю это заявление на вашей совести, – засмеялся довольный князь. – Скажите, кто из вас намерен сопровождать цесаревича во время визита к губернатору – вы или Покотилов?

– Полагаю, что это будет ваш покорный слуга.

– Прекрасно, – сказал Ухтомский, – я уверен, что вы блистательно объясните все его императорскому высочеству…

Сказав так, он вдруг осекся и посмотрел на коллежского советника с некоторым удивлением. Позвольте, а что же будут делать драгоманы при губернаторе, говорил его взгляд? Ведь он прекрасно владеет своим родным английским языком, да и некоторыми другими европейскими тоже.

Загорский очаровательно улыбнулся и сообщил, что, хотя губернатор, безусловно, говорит по-английски, но вокруг него много китайцев. И по этой причине помощь драгоманов может оказаться неоценимой.

Сказав так, Нестор Васильевич откланялся и исчез.

Несмотря на дождливую погоду, цесаревич все-таки решил визит к губернатору не отменять. В его свите проследовал и коллежский советник. Он, помимо прочего, хотел заодно проверить свое ощущение – не возникнет ли чувство слежки за пределами фрегата? Однако все было тихо. Итак, шпион не принадлежал к свитским и, скорее всего, входил в корабельную обслугу. Однако, учитывая, что только команда фрегата составляла несколько сотен человек, определить шпиона, не увидев его, было достаточно сложно.

Впрочем, имелась одна зацепка. Неприятное ощущение возникло сразу после того, как Нестор Васильевич побывал в каюте музыкантов. Там было несколько человек, но ни один из них при беглом взгляде не произвел на Загорского впечатления филера. Может быть, он ошибся и, как говорится, своя своих не познаша. А может быть и такое, что совпадение оказалось случайным. Впрочем, это не так уж и важно, утро вечера мудренее. Вернемся на фрегат и будем по мере сил разбираться.

Визит к губернатору оказался обычным, хотя и чрезмерно пышным протокольным мероприятием. Сход на берег был ознаменован многочисленными салютами, на набережной выстроили длиннейший почетный караул со знаменем и оркестром. Пока цесаревич шел вдоль караула, над ним гремел русский гимн. Его императорское высочество усадили в фаэтон губернатора, который сопровождали внушительного вида верховые, набранные из индийских сикхов. По пути в губернаторскую резиденцию шпалерами расположились шотландские солдаты. Одним словом, приняли нашего наследника с настоящей восточной пышностью. В визите этом, впрочем, было одно несомненное достоинство – он весь кончился в полчаса. После чего цесаревич со свитой благополучно вернулся на фрегат.

Остаток дня Загорский провел весьма беззаботно, знакомясь с командой корабля. Люди неопытные сказали бы, что знакомиться ему нужно не с командой, а со свитой цесаревича. Но если всякий раз оглядываться на профанов, никакое дело не будет сделано в срок и должным образом. Убийца, полагал коллежский советник, едва ли попытается добраться до его императорского высочества со стороны свиты. А вот команда фрегата в этом смысле являет собой среду куда более опасную.

Среди членов команды, с которыми Загорскому удалось поговорить, особый интерес у него вызвал мичман Менделеев. Он оказался старшим сыном русского химика Дмитрия Ивановича Менделеева – и завзятым фотографом к тому же. Загорский чрезвычайно заинтересовался фотографиями, которые Менделеев делал во время восточного путешествия, и с большим любопытством изучил их. С особенным вниманием, однако, изучал он не чудеса Востока, а лица команды фрегата и окружения цесаревича. Физиономия одного матроса привлекла его живое внимание.

– Кто это? – сказал он, потыкав пальцем в изображение.

– Не помню точно, – рассеянно отвечал Владимир Дмитриевич, – кажется, один из оркестрантов.

Ах, вот оно что! Значит, все-таки оркестрант. А вот Загорский определил бы его профессию несколько иначе. Знающему человеку внешность может сказать больше, чем подробное досье. Мастер боевых искусств всегда распознает другого мастера – по тому, как он двигается, стоит, сидит, по плечам, по положению рук, по взгляду, повороту головы и по множеству других малозаметных факторов. Так же и шпион по одному виду определяет другого шпиона, иной раз – просто по исходящему от него электричеству. И сразу становится ясно, что перед ним шпион, хотя в корабельной табели он значится матросом или музыкантом.

Нет, конечно, шпионы могут быть и музыкантами, некоторые шпионы вообще люди способные в изящных искусствах. Но музыка, литература, живопись – это лишь увлечения настоящего шпиона, единственное призвание и всепоглощающая страсть у него одна – шпионаж.

Следовательно, Нестор Васильевич не ошибся, на хвост ему сели возле каюты оркестрантов. Что ж, проверим свои догадки ближе к ночи.

Ночь, как пишут в бульварных романах, не заставила себя долго ждать. Выждав, пока на верхней палубе все утихнет, Загорский осторожно выскользнул из своей небольшой каюты. Поначалу их с Покотиловым хотели поселить вместе, но коллежский советник с неожиданной твердостью настоял, чтобы каюты им дали отдельные. И вот ему досталась совсем небольшая, но изолированная каюта. В ней было, разумеется, не так просторно, как в двухместной, однако за комфортом Нестор Васильевич не гнался, для него важнее была приватность.

Надо сказать, что Покотилов старался теперь без нужды на глаза коллеге не показываться. После предыдущего разговора возмущенный драгоман явился к полковнику с претензией.

– Дмитрий Васильевич, я определенно не понимаю, что происходит, – заявил Покотилов срывающимся от негодования голосом.

– А что именно происходит? – спросил Путята, ласково оглядывая молодого китаиста.

– Этот ваш бородач заявил, что если я еще раз назову его Загорским, меня повесят!

Полковник хмыкнул: неужто прямо так и заявил? Да, прямо так и заявил, отвечал Покотилов. Путята успокоил его.

– Не волнуйтесь, никто вас не повесит, вы же не заговорщик какой-нибудь. Я ваше возмущение понимаю и даже в какой-то мере разделяю его. Но я бы на вашем месте не стал раздражать Нестора Васильевича. Ссориться с Загорским – это роскошь, которую даже я не могу себе позволить. А вы – и подавно. Так что, если не хотите безвременно кончить жизнь на виселице, не задевайте Загорского… то бишь Ваховича.

Тем временем Вахович, он же Загорский, дождался двух часов ночи, когда все на корабле утихло, и вышел из своей каюты. Стараясь двигаться как можно более бесшумно, он поднялся на верхнюю палубу. Скрываясь в тени, двинулся в сторону каюты его императорского высочества. Луна на миг зашла за облако. Когда спустя несколько секунд она снова явилась на небе, Загорский уже куда-то пропал.

Спустя полминуты на палубе появился силуэт человека, который крайне осторожно продвигался вперед. Судя по форме, это был матрос, однако его кошачья манера двигаться сильно отличалась от покачивающейся походки обычных «морских волков». Вдруг он замер, увидев впереди себя длинную спину Загорского. Тот стоял как раз напротив каюты цесаревича. Из кармана пиджака он вытащил револьвер и сделал шаг, став вплотную к каюте.

В тот же миг сзади на Загорского навалилась нечеловеческая тяжесть. Невесть откуда взявшийся враг заломил ему руку с револьвером, а другой рукой взял его горло в стальной зажим. Однако коллежский советник оказался малый не промах. Он уронил револьвер на палубу, свободной рукой подбил снизу вверх локоть противника и, как змея, выскользнул из его объятий. Теперь они стояли лицом к лицу. Загорский был несколько выше, но противник его казался крепче.

Почти не сделав паузы, враг атаковал его градом боксерских ударов. Защищаться в этих условиях было бессмысленно, и Нестор Васильевич только уклонялся и отступал, ожидая, когда яростный порыв противника иссякнет. Наконец он нырнул под руку противника и сбил его с ног круговой подсечкой. Тот, однако, без всякой паузы акробатическим прыжком встал на ноги.

Однако противник оказался более серьезным, чем можно было ожидать. Встает вопрос: стоит ли рисковать, продолжая эту игру?

– Слушайте, – начал было Нестор Васильевич, предупреждающе поднимая руку, – нам надо поговорить…

И тут же получил быстрый удар в колено – едва-едва успел отдернуть ногу. Но этот подлый трюк оказался лишь отвлечением. Сделав выпад, враг ударил его кулаком сверху, метя в затылок. Конечно, ни один уважающий себя боксер не стал бы использовать такой варварский прием. Однако, несмотря на всю его дикость, он оказался весьма эффективным. Как говорится, на войне все средства хороши. И если бы в последний миг Загорский не увернулся, он бы, конечно, уже лежал на палубе без сознания.

Несколько выведенный из себя, коллежский советник ринулся навстречу противнику, прошел сквозь его оборону и схватил его за руки так, что тот и двинуться не мог. В китайском ушу такой захват называется связыванием, поскольку вырваться из него почти невозможно.

– А вот теперь поговорим спокойно, – сказал Загорский.

Но спокойно поговорить не удалось. Неистовый враг дернул головой и клацнул зубами прямо возле носа Нестора Васильевича. Пришлось, не отпуская рук, чувствительно двинуть его локтем в скулу. Этот прием произвел наконец ожидаемое действие – противник потерял сознание.

– Однако ты и упрямец, – осуждающе заметил коллежский советник, взвалил поверженного врага себе на плечи и, по-прежнему оставаясь в тени, поволок его вниз. Когда спустя десять минут драчливый соперник очнулся, то обнаружил, что лежит в каюте Загорского. Руки и ноги его были связаны полотенцами, в рот вставлен кляп.

Увидев, что клиент пришел в себя, Загорский сказал:

– Я повторяю свое предложение – поговорить. Если вы снова попытаетесь драться или, того хуже, кричать, обещаю сломать вам трахею.

Для убедительности Нестор Васильевич слегка сжал пленнику горло двумя пальцами. Тот замычал. Загорский отпустил его.

– Обещаете вести себя тихо? – спросил он.

Пленник кивнул. Загорский улыбнулся и вытащил кляп у него изо рта. Тот поморщился и пошевелил нижней челюстью.

– Надеюсь, вы оценили, насколько деликатно я вставил вам кляп? – спросил Нестор Васильевич. – А мог ведь выломать челюсть, особенно после того, как вы пытались меня покалечить.

– Кто вы? – спросил пленник, глядя на коллежского советника со страхом и отвращением.

Загорский заметил, что вопросы тут задает он. Впрочем, смилостивившись над поверженным противником, заявил, что он – друг и не несет никакой опасности никому на фрегате.

– Кто вы такой, я не спрашиваю, – сказал Нестор Васильевич. – Вы – верный служака, смешанный тип убийцы и охранника. То, что называется глубоко законспирированный агент. Я даже имени вашего не спрашиваю, оно мне известно. Вы – Георгий Игнатьевич Солдатов, флейтист. Впрочем, служба в судовом оркестре – ваше прикрытие, главное ваше дело – безопасность наследника цесаревича. Скажу вам по секрету, что это и мое главное дело. Однако я хотел бы понять, почему вы начали за мной слежку, где я, так сказать, прокололся?

Несколько секунд Солдатов молчал, бросая на Загорского угрюмые взоры исподлобья. Потом сказал хмуро:

– Почему я должен вам доверять?

– Во-первых, потому что у вас нет другого выхода, – очаровательно улыбнулся собеседник. – Если вы не будете мне доверять, мне придется выбросить вас в море со связанными руками.

– А во-вторых? – всё так же угрюмо спросил пленник.

– Как говорил в таких случаях император Наполеон Бонапарт, вполне достаточно одного резона.

С полминуты Солдатов молчал, потом сказал:

– Я должен был проверять всех новых людей, которые всходили на борт и оставались на нем достаточно продолжительное время. Я сразу понял, что вы не тот, за кого себя выдаете.

Загорский поднял бровь: и как же он это понял?

– Очень просто, – отвечал флейтист, – я знаю настоящего Ваховича в лицо. Перед началом восточного круиза государя цесаревича я изучил дела и фотокарточки всех персон, которые должны были появиться рядом с наследником.

– Ах, вот оно что, – протянул Загорский, – действительно, этого я не предусмотрел. С другой стороны, мне, в отличие от вас, пришлось включаться в дело сразу, без подготовки. Пришлось импровизировать на ходу. Впрочем, вашей заслуги это не отменяет, вы славно поработали.

Солдатов скривился: если бы он славно поработал, на его месте сейчас лежал бы сам господин Вахович – или как его там на самом деле зовут – а он, Солдатов, его бы допрашивал.

– Что делать, – вздохнул Нестор Васильевич, – жизнь – игра. Сегодня я в дамках, завтра, глядишь, ситуация изменится, и вы окажетесь на коне. Впрочем, в нашем случае это неважно, поскольку выиграли мы оба. Просто вас судьба наградила чуть большим количеством тумаков…

– Кстати, о тумаках, – сказал Солдатов. – Не могли бы вы объяснить, зачем вы полезли в каюту к наследнику?

Нестор Васильевич пожал плечами: это же очевидно. Надо было понять, насколько положение цесаревича на борту безопасно. Если бы к нему пробрался Загорский, значит, это смог бы сделать и кто-то другой.

Флейтист покачал головой: о том, что цесаревич под надежной защитой, можно было догадаться. Он проехал уже через множество стран и до сих пор его никто не побеспокоил. Загорский на это возразил, что, насколько ему известно, в этих странах никто цесаревича убивать не собирался.

– А сейчас собираются? – спросил Солдатов.

– Не исключено, – сухо отвечал Загорский. – Вы, простите, в каком звании?

Пленник отвечал что он, ну, скажем, штабс-капитан. Нестор Васильевич полюбопытствовал, где именно он состоит на службе – в Главном ли штабе или непосредственно в дворцовой полиции? Солдатов хмуро заметил, что это ему знать совсем не обязательно.

– Согласен, – кивнул Загорский и задумался. – Как же нам дальше быть?

– Все-таки хотите выбросить меня в море? – буркнул штабс-капитан.

– Следовало бы за ваше упрямство, – отвечал Нестор Васильевич, – однако, боюсь, нашего положения это не улучшит.

– В таком случае развяжите меня, – потребовал Солдатов, – руки уже затекли и болят.

Нестор Васильевич быстро освободил его от пут. Теперь два разведчика сидели рядом на койке и смотрели друг на друга.

– Ну, – сказал Загорский, – раз уж мы нынче в одной лодке, давайте, по крайней мере, подумаем, как нам объединить усилия. Что вам известно о дальнейшем маршруте цесаревича?

Глава пятая

Последний из ниндзя

С утра пораньше, еще до того, как корабельные склянки пробили восемь, пассажиры фрегата «Память Азова» взялись перегружаться на огромный колесный пароход «Цзян Куань», или, говоря по-русски, «Речная ширь». Вызвано это перемещение было тем, что военный фрегат оказался не приспособлен для плавания по рекам. На «Речной шири» имелась своя команда, так что в число избранных, которые попали на этот ковчег, вошли далеко не все пассажиры «Памяти Азова». Изгои, не взятые в число спасаемых, с грустью провожали взглядами своих более удачливых товарищей. В их компанию вошла свита цесаревича, его двоюродный брат, греческий принц Георгий, военно-морской десант, которым командовал капитан первого ранга Бауэр, оркестр, полковник Путята и оба драгомана, Покотилов и Вахович, он же Загорский.

Несмотря на прохладный день, у князя Ухтомского было прекрасное настроение. Наконец-то путешественники смогут взглянуть на настоящий, не испорченный британским владычеством Китай. «Правь, Британия!», «Боже, храни королеву!» и прочие высокопарные лозунги хороши на холодных северных островах, но здесь, в Китае, своя королева, она же императрица Цыси, и свое представление о том, кто должен править Поднебесной и окружающими ее варварскими пространствами.

После загрузки «Речная ширь», хлопая колесами по воде, на полном ходу вышла из залива, направляясь в Кантон, или, как говорят знатоки мандаринского наречия, в Гуандун. От Гонконга до Кантона – 85 морских миль, то есть больше полутора сотен верст. Спустя несколько часов быстрого ходу пассажиры увидели, как морское течение окрасилось в желто-бурый цвет – признак того, что пароход вошел в устье Чжу-цзян, или Жемчужной реки. В начале речной дельты кораблю пришлось обогнуть так называемый Тигровый остров, для чего он прошел узким проливом, который называется Ху-мынь, то есть Тигровые врата.

Как объяснил его императорскому высочеству Путята, остров назвали Тигровым вовсе не потому, что там множество тигров, хотя, если верить рассказам местных жителей, в старые времена тигров здесь было больше, чем домашних кошек, и они буквально терроризировали добрых желтолицых пейзан: то курицу украдут, то бычка растерзают. Скорее всего, помпезное свое название остров получил оттого, что сама его форма напомнила кому-то тигриную голову. Нельзя исключать и того, что тигровыми, то есть ужасными и грозными, местным жителям казались здешние военные укрепления, которые, впрочем, в середине века легко разметали европейские военные орудия.

На горизонте появилась семиэтажная пагода – верный признак китайской земли. Хранимые в пагодах реликвии вроде зуба Будды или священных сутр должны были, по мысли китайцев, защищать здешние земли от бед и напастей. Оставив за кормой пагоду, пароход двинулся дальше – мимо крестьянских полей, на которых кое-где одиноко росли рощицы фруктовых деревьев.

Наконец вдали показалась городская стена – глазам пассажиров явилась столица провинции Кантон, город Гуанчжоу. Город этот для простоты иностранцы часто зовут Кантоном – как и всю провинцию.

Наследник созерцал город в полном молчании, и нельзя было понять, нравится ли ему Гуанчжоу или нет. А вот на князя Ухтомского здешняя столица произвела двойственное впечатление. Ни о какой архитектуре или просто разумной застройке речи тут не шло, низкие невзрачные дома кое-где перемежались башнями пагод. Некоторое разнообразие в общую унылую картину вносил лишь недостроенный католический собор.

– Что здесь делают католики? – князь вопросительно взглянул на Загорского, с большим интересом озиравшего окрестности.

– То же, что и везде – занимаются прозелитизмом[7], – отвечал Нестор Васильевич. – Обращать людей в христианскую веру здесь одновременно и легко, и сложно. Легко, потому что народ здесь веротерпимый и спокойно принимает чужую религию. Сложно – потому что европейцам не доверяют ни власти, ни простой народ. Некоторые китайцы полагают церкви чем-то вроде привилегированных клубов, куда могут попасть только те, кто находится на короткой ноге с иностранцами.

Ухтомский предположил, что, вероятно, Гуанчжоу – очень древний город.

– Не особенно, – отвечал Нестор Васильевич. – Ему – чуть больше двух тысяч лет, да и то по легенде. По китайским понятиям, возраст не самый почтенный.

– А что говорят археологи? – полюбопытствовал князь.

Коллежский советник отвечал, что археологи ничего не говорят по той простой причине, что археологии в Китае нет. Попытки иностранных ученых изучать материальную историю Поднебесной пресекаются здешним правительством, которое находит тысячу резонов, чтобы чужеземцы не копались в их священной земле – не дай Будда, выкопают что-нибудь не то. Таким образом, археологию китайцам прекрасно заменяет мифология.

Между делом Загорский заметил, что Кантон относится к тем провинциям, которые особенно не любят чужеземцев. Например, принц Бонапарт, еще будучи французским подданным, так и не добился аудиенции у здешнего вице-короля. Такой же отказ получил и прославленный адмирал Гамильтон.

– Почему же нас встречают с распростертыми объятиями? – полюбопытствовал князь.

Нестор Васильевич отвечал, что на этот счет есть разные теории. Одна версия состоит в том, что мы такие же азиаты, как и сами китайцы.

– А другая?

– Другая объясняет русский феномен гораздо проще: с китайцами нам все удается просто потому, что мы – лучшие.

Ухтомский засмеялся, потом внезапно приумолк и о чем-то задумался. Тут Загорский заметил, что у соседнего борта стоит Солдатов. Штабс-капитан стоял спокойно и никаких знаков не подавал, но Нестор Васильевич понял его неподвижность совершенно правильно. Что матросу, пусть даже и музыканту, делать в такое время на верхней палубе? Его место – внизу, с товарищами.

Коллежский советник, неторопливо фланируя, направился к левому борту. Встал на расстоянии вытянутой руки от Солдатова, почти не размыкая губ, спросил:

– Что-то случилось?

– Я проверил команду парохода, – так же, не шевеля губами, отвечал штабс-капитан. – Один китаец показался мне подозрительным.

– Почему?

Флейтист немного помедлил.

– Сложно сказать определенно. Может быть, потому, что он более суетлив, чем прочие его товарищи. И, кажется, со страхом ждет момента, когда мы сойдем на берег.

Загорский думал недолго, потом велел Солдатову не спускать глаз с подозрительного китайца. Если тот сойдет на берег, незаметно проследить за ним.

– Как – проследить? – удивился штабс-капитан. – Я же не могу просто так сойти на берег. А если репетиция?

– Если я буду на борту в этот момент, скажете мне – я сам за ним пойду. Если меня не будет, просто уйдете в самоволку, у командования вы наверняка на особом счету, за вас заступятся.

Солдатов ничего не сказал, но лишь отошел в сторону. Загорский лишний раз подумал, как все-таки удобно работать вдвоем. Не было бы Солдатова, пришлось бы ему самому рыскать по пароходу и якшаться с китайцами, пытаясь что-то выяснить. Два человека – это, как говорят британцы, команда, один другого всегда прикроет. Может быть, напрасно он в этот раз не взял с собой Ганцзалина? В конце концов, его можно было выдать за китайского слугу – то есть за того, кем он на самом деле и является.

* * *

С другой стороны, мог ли он вообще взять Ганцзалина? Когда Загорский сообщил помощнику, что отправляется в Китай один, в глазах китайца блеснула ярость.

– Как это – один? – прорычал помощник. – Почему один? Я не отпущу господина одного.

– Как хочешь, – с напускным безразличием сказал Загорский. – Только, во-первых, кроме Китая придется поехать еще и в Японию…

Ганцзалин поморщился: а во-вторых?

– Во-вторых, надо будет лететь до Гонконга на воздушном шаре.

Помощник переменился в лице и больше к этой скользкой теме не возвращался. Коллежский советник знал о его панической боязни высоты, а Ганцзалин знал, что он об этом знает. Видимо, поэтому китаец надулся и до выхода хозяина из дома не желал с ним разговаривать, полагая, что тот специально подстроил полет на аэростате, чтобы не брать с собой его, Ганцзалина.

Теперь Загорский стоял за восемь тысяч верст от Петербурга и смотрел, как на речной волне качаются сплетенные из тростника плавучие дома, в которых копошились чумазые дети. Были ли это пришлые племена вроде народности шуэй – разновидность китайских водных цыган – или на лодки перебрались здешние парии, которым не находилось уже места для жизни на твердой земле, Загорский сказать не мог. С некоторым страхом наблюдал он за маленькими детьми, которые в любой момент могли оступиться, упасть в воду и стать жертвой прожорливой речной стихии. Впрочем, матери, кажется, заботились об их безопасности – каждому китайскому дитяте привязывали к туловищу куски дерева, которые могли бы держать ребенка на поверхности, пока крепкие их мамаши, орудовавшие веслами на корме, не выловят своих отпрысков из воды.

Около четырех часов вечера пароход наконец причалил к пристани. Китайские военные суда, стоящие тут же, салютовали приветственными залпами. Загремела музыка, которая любому иностранцу показалась бы дикой и насилующей ухо, но соскучившийся по Китаю Нестор Васильевич воспринял ее, как звуки райских арф.

На причале теснились толпы черноголовых желтолицых китайцев, для иностранца – все на одно лицо. Однако коллежский советник мог не только выделить тут индивидуальные черты, но и родовые особенности тех или иных малых племен, во множестве заселяющих Поднебесную вместе с главной китайской народностью – хань. Никакой вражды эта толпа не выказывала и вела себя гораздо более смирно, чем подобная же толпа в любой из европейских стран.

Тем временем телохранители проложили в толпе дорогу процессии генерал-губернатора Ли Хунчжана. Сей могущественный китайский чиновник поднялся на борт парохода, поддерживаемый с двух сторон своей свитой. Для разговора его с цесаревичем были призваны оба драгомана – Вахович-Загорский и Покотилов. Беседа проходила в обстановке традиционной китайской церемонности, которую безуспешно пытался развеять наследник – но ритуал есть ритуал. Ситуация немного разрядилась, только когда подали вино и сладости: китайская делегация истолковала это как окончание официальной части.

Спустя некоторое время генерал-губернатор, совершенно удовлетворенный, покинул «Речную ширь». Перед тем, как спуститься на берег, он обратил свой взгляд на Нестора Васильевича и что-то спросил у него по-китайски. Загорский в ответ сложил руки перед грудью и слегка поклонился китайскому вельможе.

– Что он ему сказал? – негромко спросил князь Ухтомский у Покотилова.

Покотилов несколько секунд играл желваками, потом нехотя произнес.

– Он сказал: «Вы подлинный знаток Китая».

– А что тот ответил? – не унимался князь.

– Что-то вроде: «Не заслуживаю столь высокой аттестации».

С этими словами недовольный Покотилов откланялся. Спустя пару минут он несколько нерешительно приблизился к Загорскому, который, стоя у борта парохода, с интересом глядел, как удаляется прочь процессия генерал-губернатора.

Нестор Васильевич слегка покосился на коллегу, но ничего не сказал. По лицу его никак нельзя было определить его настроения – оно казалось строгим, но безмятежным, как это бывает у китайских архатов, вот только черты этого архата были самые что ни на есть европейские.

– Интересный старик, – откашлявшись, проговорил Покотилов, имея в виду Ли Хунчжана.

Загорский кивнул: да, интересный. А еще очень умный и хитрый. Покотилов согласился: это верно. Не умный и не хитрый не поднялся бы на такие высоты в китайской иерархии. Бывает, кому-то высокий чин достается только за родственные связи. Но генерал-губернатор – пост практический. Здесь никто за него его работу не сделает.

Загорский, по-прежнему не глядя в сторону собеседника, слегка улыбнулся, кажется, соглашаясь с умозаключениями более молодого коллеги. Тут Покотилов набрался храбрости и сказал:

– Вы меня простите великодушно, господин Загорский… – тут он испуганно сбился и быстро проговорил: – Я хотел сказать, господин Вахович, то есть, вы понимаете… Я был бестактен и груб. Я сожалею о своем поведении.

Нестор Васильевич повернулся к нему. В глазах его плясали чертики. Сбитый с толку Покотилов умолк.

– Ей-богу, не стоит об этом, – весело сказал коллежский советник. – Я уже обо всем забыл. Тем более что я понимаю вас, как никто другой. Китайский язык, который мы избрали своей профессией – дело настолько сложное и тонкое, что любой синолог испытывает к коллегам вполне понятное недоверие и ревность. Я и сам иногда гляжу на какого-нибудь тридцатилетнего юношу и думаю: да что он может понимать в китайском языке и китайской культуре? Ведь он наверняка иероглиф «ли» от иероглифа «цзю» не отличает.

И Загорский засмеялся так непосредственно и открыто, что смущенный Покотилов не смог удержаться и присоединился к нему…

* * *

Вскоре после того, как Ли Хунчжан покинул пароход, колеса его заработали, он поднялся несколько выше по течению и причалил возле острова Шамянь. Остров этот был своего рода выделенной резиденцией для европейцев, не желавших жить в гуще китайских туземцев. С остальной частью города остров соединялся двумя каменными мостами. На мостах этих имелись ворота, которые закрывались по ночам, преграждая на остров всякий доступ – причем не только для китайцев, но и для иностранцев тоже.

Примерно через полчаса после того, как «Речная ширь» причалил к Шамяню, Загорского отыскал штабс-капитан Солдатов. Оказалось, подозрительный китаец из пароходной команды – а его звали Сунь Вэй – воспользовался суматохой, которая воцарилась по прибытии генерал-губернатора, и ускользнул на берег. Штабс-капитан последовал за ним. Чтобы не быть заметным в азиатской толпе, он заранее приготовил себе простую китайскую одежду и обзавелся конусообразной соломенной шляпой, которую носят на юге Китая. Шляпа эта полностью скрывала его лицо, и понять, что это европеец, можно было, только специально под нее заглянув.

Сунь Вэй дошел почти до центра города, потом занырнул в небольшую харчевню. Штабс-капитан последовал за ним. К счастью, харчевня была забита народом, так что на него никто не обратил внимания. Ему удалось сесть неподалеку от столика, где сидел Сунь Вэй. Спустя пару минут к тому подсел другой китаец, и началась какая-то негромкая беседа.

– О чем беседа? – нетерпеливо спросил Нестор Васильевич и тут же разочарованно махнул рукой: – Ах да, вы же не знаете китайского. Но хотя бы внешность этого второго описать вы можете?

– Ну, какая же у китайца внешность? – развел руками штабс-капитан. – Маленький, желтый, черноволосый, узкоглазый.

Тут он осекся и на миг задумался.

– Впрочем, – сказал он неуверенно, – мне показалось, что он как-то отличался от прочих.

– Все китайцы отличаются друг от друга, – заметил Нестор Васильевич, – просто иностранцы этого обычно не видят.

– Да, но этот отличался и от всех других китайцев, – возразил Солдатов. – У него был другой загар, более, что ли, светлый. Он был не такой желтый, как остальные. И еще мне показалось, что он какой-то… скользкий, что ли. В общем, непростой человек.

Нестор Васильевич кивнул: это любопытно. Будем считать, что вылазка штабс-капитана прошла не зря. За рабочую версию примем предположение, что мы имеем дело с заговорщиками. И он, Загорский, кажется, даже знает, зачем они встречались.

– Зачем же? – спросил Солдатов.

– Недавно стали известны ближайшие планы цесаревича. Его высочество сегодня вечером собирается инкогнито посетить остров Хонам, на котором расположен древний буддийский монастырь, и полюбоваться тамошними достопримечательностями.

Штабс-капитан посмотрел на Загорского весьма внимательно. Господин драгоман полагает, что покушение может состояться прямо сегодня?

– Я просто не исключаю этого, – отвечал Нестор Васильевич. – Во всяком случае, мы должны быть ко всему готовы. Должен сразу предупредить, что дело нам предстоит нелегкое. Я постараюсь осмотреть окрестности монастыря до приезда его высочества, а вы сопровождайте его на максимально близком расстоянии. Так близко, насколько это позволительно этикетом.

– Позволительно, – отвечал Солдатов. – Наследник отправляется в монастырь инкогнито, так что не будет особых оснований разгонять вокруг него публику. А я снова явлюсь в образе праздношатающегося местного жителя.

Так они и сделали. Когда цесаревич и сопровождающие его лица инкогнито вступили на территорию монастыря, Загорский уже вполне освоился на местности. На его счастье, подход к монастырю был очищен от всякой растительности, кроме совсем молодых фикусов гинкго, в юной золотистой кроне которых не спрятался бы и скворец. Здесь напасть на русского царевича было бы весьма рискованно, если вообще возможно. Следовательно, наблюдательный пункт надо было устраивать прямо на территории монастыря – и так, чтобы видеть, куда направится августейший гость.

Конечно, гипотетически убийца мог прятаться в одном из монастырских строений. Теоретически убийцей мог быть даже монах. Однако представить себе буддийского монаха, который пусть даже за очень солидную плату сделается наемным убийцей, Загорский не мог. Да и Сунь Вэй встречался явно не с монахом – все буддийские монахи бреют волосы, а у того была черная шевелюра. Кроме того, он незаметно пробежался по павильонам монастыря и нигде не ощутил никакого беспокойства или напряжения. А коллежский советник очень доверял своей интуиции. Вероятнее всего, убийца явится снаружи.

Нестор Васильевич приглядел себе место на старом баньяне, с которого отлично можно было видеть не только сам монастырь со всеми строениями, но и окрестности. Более всего его беспокоила густая крона прихрамовых деревьев – если он сам сумел так удобно тут устроиться, кто помешает сделать то же самое убийце?

Загорский, прячась в зеленой глянцевой листве, покрывавшей дерево широким плотным слоем, высмотрел мощный гинкго, с которого вполне можно было нанести разящий удар. С него едва ли была видна вся территория монастыря, зато оно находилось ближе к пути, по которому непременно пойдет цесаревич.

Золотая листва гинкго была спокойна, лишь изредка трепетала она от налетавшего ветра. Но это ничего не значило: баньян, на котором сидел Загорский, со стороны тоже выглядел необитаемым. Хороший шпион может спрятаться даже в домашнем фикусе, что уж говорить о таких гигантах, как гинкго.

Тем временем цесаревич со свитой, под видом обычных иностранцев, показались на горизонте. Войдя в монастырь через горные врата, наследник направился к Царям четырех сторон света. Было заметно, что устрашающие владыки вселенной произвели впечатление на будущего русского самодержца. Не исключено, что он распознал в них родственников. Если все королевские дома Европы в родстве между собой, почему бы у русского царевича не оказаться родичам и в других местах земли?

Когда наследник русского престола оказался на центральной дорожке, ведущей к главному павильону с красными стенами и зеленой крышей, обсаженной мелкими, как ящерицы, драконами, Загорский напрягся. Именно этот участок дороги – самый длинный и открытый – представлял, на его взгляд, наибольшую опасность для цесаревича. Конечно, если он успеет добраться до ближайшего павильона, там он попадет под защиту Будд трех времен, изображения которых хранятся в храме. Осталось только добраться…

Листья на огромном гинкго зашевелились, бросая солнечные блики. На миг почудилось, что дерево все усеяно лепестками сусального золота. Но мираж длился недолго. Из листвы почти по пояс высунулся человек в черном ифу. Голову его закрывал капюшон, но область глаз была незагорелой.

«Светлое лицо», – успел подумать Нестор Васильевич, наводя на это самое лицо свой револьвер.

Если бы позже Загорского спросили, почему он опоздал с выстрелом, он бы и сам не знал, что ответить. Наверное, он просто не ожидал, что убийца выберет столь экзотическое оружие. Он ждал чего угодно – винтовки, арбалета, даже отравленного дротика. Но когда в занесенной руке блеснула под солнцем круговая зазубренная сталь, Нестор Васильевич понял, что с выстрелом он опоздал – смертоносное оружие японских синоби, стальная звездочка-сюрикен, уже вспорола воздух, отправляясь в свое убийственное путешествие.

То, что случилось дальше, было за пределами человеческого сознания. Коллежский советник нажал-таки на спусковой крючок. Вот только перед этим он чудесным образом успел перевести револьвер в сторону цесаревича. Если его сейчас увидели бы люди из охраны цесаревича, да хоть бы тот же штабс-капитан Солдатов, нет сомнений, они просто оцепенели бы от ужаса, поскольку револьвер Загорского, казалось, смотрел прямо на венценосного паломника. Грянул выстрел, и пуля, двигавшаяся со скоростью, неуловимой глазом, свистнула в трех футах от лица цесаревича, сбивая со смертельной траектории сюрикен.

Если бы подобный фокус попросили произвести циркового артиста, скорее всего, он бы спасовал. Более того, второй раз, вероятно, он не дался бы и самому Загорскому. Однако подлинный мастер, как известно, руководствуется не разумом и даже не подчинен обычным физическим законам. Его ведет инстинкт, развившийся в интуицию, которая превращает мастера в почти сверхъестественное существо.

Конечно, всему есть свое материалистическое объяснение. Загорский в свое время учился стрелять по тарелочкам, то есть стрелять не туда, где находится объект, а туда, где он еще только появится. Впрочем, если бы была пасмурная погода, никакой инстинкт и никакой навык бы не помог – сюрикена бы не было видно. А так он сверкнул на солнце – грех не попасть.

Впрочем, ни о чем таком не думал Нестор Васильевич. Убедившись, что цесаревич жив и здоров и даже, кажется, не очень понял, что произошло, Загорский навел револьвер на убийцу. Но тот уже нырнул в листья и быстро, как обезьяна, спустился вниз.

Коллежский советник не стал тратить время на спуск, он просто прыгнул с высоты двух саженей. Мягко приземлился, опершись руками о землю. Впереди мелькнуло черное ифу. Загорский бросился следом.

Убийца вынырнул через задние врата монастыря и кинулся в лесные заросли. Понимая, что преступник вот-вот уйдет, Нестор Васильевич вскинул револьвер и выстрелил ему вслед. Тот повалился в кусты. Спустя несколько мгновений туда же нырнул Загорский.

Враг сидел в зарослях прямо на траве, правая рука его висела плетью – Нестор Васильевич попал. Он поднял голову, глянул на коллежского советника с ненавистью, левая рука его нырнула за пазуху.

– Стоять! – скомандовал Загорский по-китайски, направив на него оружие.

Тот замер, не сводя с врага внимательного взора.

– Руку, – сказал Загорский.

Убийца медленно вытащил левую руку. Правая, окровавленная, по прежнему свисала плетью. Однако Загорского это не обмануло.

– Одно движение, – сказал он, – и прострелю вторую руку…

Убийца издевательски осклабился. Загорский стоял в паре шагов, не сводя с него глаз.

– Ну-с, поговорим, – сказал Нестор Васильевич. – Кто вы такой и почему решили убить русского царевича?

Убийца молчал, все так же насмешливо глядя на Загорского. Тот вздохнул: значит, говорить не желаем. Молча оглядел врага еще раз, потом внезапно сказал:

– Коничива!

Раненый вздрогнул, несмотря на все свое самообладание. Нестор Васильевич кивнул: похоже, он попал прямо в цель.

– Вы не китаец, вы японец, – заметил коллежский советник. – И не просто японец. Бледная кожа, высокий болевой порог, фантастическая ловкость, сюрикены. И, наконец, татуировка клана Ига у вас на предплечье…

Убийца судорожно одернул задравшийся рукав на раненой руке. Загорский же продолжал как ни в чем не бывало.

– Я бы сказал, что вы – ниндзя, синоби[8], – заметил он задумчиво. – Сказал бы, если бы не знал, что все ваши собратья были уничтожены еще до того, как упразднили самураев.

Враг перестал улыбаться.

– Были разгромлены большие кланы, – сказал он по-китайски с явным акцентом, – но само племя синоби живо. Нельзя запретить дождь и ветер, нельзя запретить жару и стужу. Точно так же нельзя запретить и синоби, можно только сделать вид, что их больше нет.

Загорский кивнул, соглашаясь. Для крадущихся лучше, если их будут считать исчезнувшими с лица земли. Тем эффективнее будет их работа. Если бы он, Загорский, предполагал, что противостоять ему будет японский шпион, он бы подготовился гораздо лучше. Тот факт, что ему сегодня удалось сорвать убийство цесаревича – это чистое везение.

– Сколько ни готовьтесь, синоби вам не одолеть, – презрительно отвечал ниндзя. – У меня не действует правая рука, но я могу задушить вас одной левой.

Нестор Васильевич отвечал, что это не так просто, как может показаться, однако рисковать он не намерен. И по такому случаю собирается отстрелить доблестному синоби левую руку, а также прострелить ему колено. После этого, вероятнее всего, их шансы в бою уравняются, а о чем же может мечтать благородный муж, как не о честном поединке?

Ниндзя некоторое время смотрел на него снизу вверх. Определить выражение его глаз было нелегко.

– Вы злой человек, – наконец проговорил он. – Или хотите показаться злым. Злым и жестоким.

Загорский выслушал эти слова с непроницаемым лицом. Потом сказал.

– Ниндзя – не политики. У них нет своих целей. Они всегда кому-то служили. Кому служите вы? И кому нужна смерть русского царевича?

Синоби молчал, презрительно глядя куда-то поверх головы коллежского советника.

– Послушайте, – сказал Загорский сурово. – У вас есть два пути. Первый – вы продолжаете молчать, и я отдаю вас в руки китайских властей, сообщив, зачем вы сюда явились. Вы знаете жестокость китайцев и знаете, что из японца они вытянут все жилы. Вас ждет долгое и чрезвычайно мучительное умирание. Может быть, они ничего от вас не добьются, но муки ваши будут ужасны. На вашу голову все равно падет позор, потому что на родине вас будут считать предателем, и имя ваше будет предано проклятию – уж я об этом позабочусь. Второй путь: вы отвечаете на мои вопросы. И тогда я… нет, отпустить я вас не могу, потому что вы все равно будете пытаться убить цесаревича. Но я дам вам возможность спокойно и безболезненно свести счеты с жизнью и сохранить лицо перед членами клана и тем, кто вас нанимал.

Синоби молчал.

– Я даю вам минуту на размышление, – сказал Загорский очень серьезно. – Если по истечении этого срока вы не начнете говорить, я выполню свое обещание. Не надейтесь на свою силу и ловкость, не мечтайте меня одолеть. Прежде, чем отправить вас в полицию, я прострелю вам и левую руку, а заодно и обе ноги. Вы будете не более страшны, чем улитка, ползущая по склону…

Ниндзя поднял на него темный взор.

– Мне не нужно ваше разрешение и не нужно ваше снисхождение, – сказал он. – Судьбу синоби решает только он сам.

Ниндзя мгновенно сунул руку за пазуху, и в руке у него блеснул небольшой узкий нож. Загорский отпрыгнул в сторону, думая, что ниндзя метнет нож в него, но тот коротким движением взрезал себе горло. Секунду он сидел неподвижно, словно окаменев, затем горло его вскрылось, и оттуда, пузырясь, потекла темная кровь.

Напоследок ниндзя еще как будто силился что-то сказать, но силы оставили его, и он упал навзничь – на твердую и чужую землю, негостеприимную и так не похожую на землю его родины…

Глава шестая

Соблазны чайного дома

Когда Загорский вернулся на пароход, первым, кого он увидел, оказался штабс-капитан.

– Где вы пропадали? – заговорил тот взволнованно. – На наследника в монастыре было произведено покушение. В него стреляли. К счастью, промахнулись…

– Я знаю, – отвечал Загорский хмуро. – Это я стрелял.

Солдатов опешил: то есть как это – он?

– Вот так, – отвечал Нестор Васильевич. – И я не промахнулся, как вы изволили заметить. Я попал, просто стрелял я не в цесаревича, а в убийцу.

И он в двух словах пересказал штабс-капитану, что случилось в монастыре.

Выслушав его рассказ, Солдатов с минуту молчал, глядя куда-то себе под ноги.

– Жаль, – наконец сказал он, – очень жаль.

Коллежский советник согласился: действительно жаль. Возможно, он видел одного из последних синоби Японии. И вот теперь этот удивительный человек лежит в чужой китайской земле, захороненный бородатым иностранцем.

Солдатов поморщился и сказал, что жалеет он не об убитом ниндзя, а о том, что тот унес свою тайну в могилу. Ведь если был один, не исключено, что появится и второй.

– Непременно появится, – согласился Загорский. – Те, кто решил убить цесаревича, так просто не остановятся. Кстати, как восприняли покушение наследник и его свита?

Солдатов неожиданно улыбнулся и сказал, что никак не восприняли. Они даже не поняли, что произошло. Когда раздался выстрел, рядом с наследником тут же возник полковник Путята, который заявил, что это просто китайцы по своему обычаю при помощи шутих отпугивают злых духов. Неизвестно, насколько ему поверил сам цесаревич, но никакой суматохи не возникло, и вся компания спокойно прошлась по монастырю.

Загорский поглядел на штабс-капитана и улыбнулся. Что ж, это, пожалуй, хорошо, что о покушении пока никто ничего не знает. В противном случае возник бы дипломатический скандал между Россией и Китаем, а Китай тут и вовсе ни при чем.

– А кто при чем? – полюбопытствовал Солдатов.

Нестор Васильевич задумался ненадолго.

– Так сразу не скажешь, – отвечал он хмуро. – В Японии хватает ортодоксов, которые не могут простить России, что Сахалин им уже не принадлежит. Есть там и политические силы, мечтающие скинуть нынешнее правительство, и самим встать у кормила власти. Нельзя исключать и какого-нибудь местного князя, свихнувшегося на почве ненависти к иностранцам. Реставрацию Мэйдзи[9] и открытие Японии внешнему миру приняли далеко не все подданные микадо. Одним словом, чтобы разобраться во всей этой истории, придется, видимо, отправиться в Японию и вступить в контакт с кланом покойного ниндзя. Если повезет, кое-что узнаю о дальнейших планах японцев на нашего цесаревича.

– А если не повезет? – спросил штабс-капитан, внимательно глядя на собеседника.

Загорский усмехнулся невесело.

– Если не повезет, домой будете возвращаться без меня…

Они помолчали.

– А что делать с китайцем-предателем? – спросил Солдатов.

Загорский поморщился: вероятно, его использовали втемную. Но все равно не мешает взять его за горло и потрясти как следует. Вот пусть господин штабс-капитан и займется этим в ближайшее же время.

* * *

Огромный пассажирский лайнер «Звезда Востока» медленно входил в порт Нагасаки. На верхней палубе стоял высокий элегантный человек в сером костюме. Вид его был строгим, взгляд каре-зеленых глаз – внимательным, пышную темную шевелюру он с утра усмирил сеточкой для волос и прикрыл новомодной шляпой-канотье, но не светлой, а тоже серой. В правой руке он держал тросточку, в левой – небольшой саквояж. Если бы костюм и шляпа его были чуть посветлее, он производит бы впечатление легкомысленного франта, а так посторонний взгляд проскальзывал по нему, не задерживаясь, в поисках перспективы более яркой и привлекательной.

Однако если бы кто взял на себя труд приглядеться, то несомненно обнаружил бы, что пассажир лайнера – лицо, заслуживающее некоторого внимания. Физиономия, чуть более длинная, чем это принято среди местных жителей, выдавала в нем иностранца, возможно даже, жителя славных Британских островов. Впрочем, иностранца в нем выдавало буквально все, начиная от формы носа и заканчивая костюмом. Ничто не указывало на его японское происхождение – и не случайно, он и не был японцем. Он был, что называется, богатым иностранцем, прибывшим по делам в Страну восходящего солнца.

Все это сразу понял Уэно Харуки, работавший в чайном доме госпожи Омати. Харуки-сэнсэй промышлял в порту, отыскивая клиентов для девушек своей госпожи, выполняя при надобности обязанности не только сводни, но и охранника. Внешний вид его никак не предполагал в нем никакого героизма: маленький, как многие японцы, и желтый, как они все, беспрестанно улыбающийся и кланяющийся, он никак не похож был на непреклонных и чувствительных рыцарей, воспеваемых в народных сказаниях и классической литературе вроде «Хэйкэ-моногатари». На такого, казалось, плюнь – и он утонет.

Однако внешность, как это часто случается, была обманчива. Много было желающих плюнуть в господина Уэно, и ни разу он не утонул. Харуки был не так прост и не так слаб, как могло показаться. За плечами у него было пятнадцать лет плаваний на разных, в том числе и иностранных, кораблях и двадцать лет тренировок дзю-дзюцу. Это подлое, по мнению иностранцев, и коварное рукопашное искусство не раз спасало Уэно жизнь и сокращало годы существования его заклятым врагам.

Люди ошибочно думают, что обрести заклятого врага довольно трудно. Для этого, по мнению обывателя, нужны быть богатым и знатным или как минимум иметь в запасе долгие годы, за которые обычный недоброжелатель превратится в неприятеля, а потом – уже и в заклятого врага. Так, возможно, дело обстоит где-нибудь у западных варваров. Но в стране сынов Ямато заклятым врагом человек может стать, допустив обычную небрежность – если только не осознал вовремя ошибку и не извинился.

Как просто было раньше! Встретил ты невежу, выхватил меч и тут же научил его деликатному обращению с незнакомцами. Правда, если меч острый, а рука тяжелая, наука эта может ему и не пригодиться больше, зато одним врагом станет меньше. Конечно, многие скажут, что метод этот годился только для драчливых самураев, а у простых крестьян такого аргумента не было. Но, во-первых, простые крестьяне и не имеют представления о должном поведении, во-вторых, даже у крестьянина найдется длинный и широкий нож, которым отделять голову противнику почти так же удобно, как и мечом.

Но с той поры, как упразднили самурайское сословие, благородный поединок на мечах уже не в чести, за него можно и в тюрьму угодить. Счастье, что главное искусство господина Уэно не в мече, а в голых руках. Ни один вид боевых искусств не сравнится с дзю-дзюцу[10], что бы ни говорили выпускники токийского Кодокана. Их дзю-до – лишь плетение кружев рядом с подлинным будзюцу[11].

Что это за «мягкий путь» такой и кому он нужен? В дзю-до можно десяток раз бросить противника на татами, а он будет вставать как ни в чем не бывало. К чему такой гуманизм, какая от него выгода? Поймал руку – сломал, схватил за горло – задушил, ударил в грудь – вырвал сердце, вот подлинный путь воина. А если враг не заслуживает, чтобы его убивали, тогда и драться с ним незачем, только время попусту терять. Если будешь всегда поддаваться противнику, чтобы победить, рано или поздно найдется такой, который победит тебя.

Именно за воинское мастерство и за житейскую мудрость госпожа Омати так высоко ценила Харуки и платила ему двадцать иен в месяц – в два раза больше, чем нижнему чину в полиции. Кроме того, за каждого приведенного клиента она платит ему премии. Наверное, можно было даже и побольше платить, ну, да Уэно пока холост, так что ему хватает. Да и зачем ему жениться, женитьба – для стариков. Всегда можно договориться с девушками из чайного дома, какая-нибудь не откажет, за серебряное колечко или сережки приголубит. А на создание семьи нужно скопить денег побольше. Харуки ведь не такой, как русские морские офицеры, которые за сорок иен в месяц берут себе в чайном домике временную жену, платят еще двадцать за жилье и живут, горя не знают. Нет у него таких денег, а если и появятся, он их на что-нибудь толковое потратит, а не на женские прелести.

От этих приятных мыслей отвлекла его швартовка лайнера «Звезда Востока», пришедшего в Нагасаки из Кантона. Харуки знал, что на таких лайнерах часто приплывают скучающие иностранцы, желающие изведать японской экзотики. Ну, а какая главная экзотика может быть для иностранца в их державе – барышни, разумеется, не буддийские же храмы им показывать.

Развлечения с девушками разнились, но главных вариантов было два: либо одноразовое посещение чайного домика, либо временная женитьба на ком-то из девушек. Как уже говорилось, женитьба такая обходилась клиенту в сорок иен за месяц. Пока он платил деньги, девушка была его женой, хранила ему верность и не ублажала никаких других мужчин. Когда же приходило время уезжать или просто заканчивались деньги, девушка становилась свободной. Считалось, что, заработав денег, она выходила замуж уже за японца и на всю жизнь. Однако это, увы, не всегда было так. Бывало, что девушку брали в жены всего на месяц или два. Ну, и много ли накопишь за месяц? Приходилось менять чайный дом и мужа – и так до тех пор, пока не скопит на приданое.

Иностранца в сером Харуки разглядел издалека. Особенно заинтересовал его саквояж в левой руке. Он по опыту знал, что такой небольшой саквояж – верный признак состоятельного человека. Люди среднего достатка возят с собой огромные чемоданы, люди богатые предпочитают все покупать на месте.

Харуки быстро протолкался сквозь толпу на пристани, отпихнул в сторону наглого рикшу, пытавшегося взять в плен облюбованного им иностранца, улыбаясь сладко и заискивающе, поклонился и сказал по-английски:

– Чайный дом, девушка, отдых.

Иностранец посмотрел на него слегка, как показалось японцу, разочарованно и отвечал на русском:

– Извини, дружище, дела.

После чего с ловкостью, удивительной в столь состоятельном человеке, обогнул собеседника, чтобы нырнуть в воды японской толпы.

– Друзысе, дера… – глядя вслед ему, громко проговорил Уэно. – Руски говори, девуска рюби, кушать пора.

Серая спина иностранца при этих словах дрогнула. Он повернулся и осмотрел Уэно с головы до ног. Видимо, осмотр его удовлетворил, потому что он улыбнулся и сказал:

– Где же ты научился говорить по-русски?

– Руски офицер, корабрь, – Уэно показал пальцем в сторону моря, где на рейде стояли русские корабли. – Девуска рюби, деньги прати, очень нравица.

– Понимаю, – кивнул иностранец. – А есть тут у вас поблизости какой-никакой отель?

– Отерь не надо, – покачал головой Харуки. – Чяйны домик иди, там хорошо. Девуска дадут, еда дадут, дом дадут. Усё дадут.

Иностранец кивнул, в задумчивости покручивая на пальце железное кольцо, Потом сказал, что оставаться тут надолго не намерен, доберется до консульства и поедет дальше. Так что, к сожалению, услуги японца ему сейчас без надобности. Но все равно спасибо за доброту.

И иностранец опустил руку в карман, вытащил оттуда несколько рин и протянул Харуки. Тот взял мелочь, поклонился. Потом сунул руку за пазуху, выудил оттуда самодельную визитную карточку, на которой иероглифами, русскими и английскими буквами написано было его имя, и двумя руками протянул собеседнику. Тот взял ее тоже двумя руками – не варвар, обрадовался Уэно, знает должное поведение – и прочитал.

– Уэно Харуки… Это ты?

– Моя есе, – гордо отвечал японец. – Адрес, куда идти. Омати-сан заведение.

Иностранец кивнул, вытащил свою визитку, молча подал ее собеседнику. Тот с поклоном принял визитку, увидел иероглифы, прочитал вслух:

– Токуяма-сан… О, Гора Добродетери!

И закланялся вслед иностранцу. А Гора Добродетели, он же Токуяма, он же Дэ Шань, он же Нестор Васильевич Загорский, прибывший в Нагасаки по личным делам, растворился в безбрежном море черноголовых японцев.

Господин Токуяма не лгал, ему было не до чайных домиков и не до японских жен, пусть даже самых нежных и изысканных. У него действительно было много дел в Японии, и первым среди них стало посещение консульства.

Российское консульство снаружи выглядело весьма по-европейски. Окна его закрывали настоящие стекла, а не перегородки-сёдзи. Внутри все было по-японски лаконично, вот только вместо циновок и татами на полах лежали ковры и стояли стулья. Служебный быт русских дипломатов был аскетичен – никаких вееров и фигурок будд и бодхисаттв. Единственной уступкой Азии оказалась висевшая в кабинете консула гравюра-укиё знаменитого художника Хиросигэ «Ирисы в Хорикири».

Консул, Григорий Александрович де Воллан, остроносый господин с зализанными назад волосами, принял Загорского радушно, но, узнав о его деле, посмотрел на него изумленно. Примерно так же посмотрел на него полковник Путята, когда коллежский советник объявил о своем желании покинуть пароход «Речная ширь», где он исполнял обязанности драгомана, и отправиться прямым ходом в Японию.

– Прошу прощения, – поднял брови полковник, – я, кажется, вас плохо расслышал.

– Нет, – учтиво, но непреклонно отвечал Загорский, – вы услышали все точно. Я покидаю «Речную ширь» и ближайшим же кораблем отправляюсь в Нагасаки.

Путята засопел и с ненавистью поглядел на Нестора Васильевича.

– Позвольте, а мне-то что велите делать? Я остаюсь с одним драгоманом. Этого недостаточно, чтобы обеспечить потребности наследника цесаревича и его свиты.

Но Загорский был неумолим. По его мнению, одного драгомана было вполне достаточно для удовлетворения любых надобностей августейшего путешественника. Покотилов – блестящий знаток своего дела, его, без сомнения, ждет великое будущее. В крайнем случае, придется самому полковнику поработать драгоманом. Что делать, так складываются обстоятельства…

Путята некоторое время молча разглядывал наглого дипломата. Потом сказал, прищурив глаза:

– Я очень надеюсь, господин Загорский, в следующий раз встретиться с вами во время войны. И тогда, может быть, я смогу по законам военного времени просто расстрелять вас без суда и следствия.

Нестор Васильевич даже бровью не повел.

– Боюсь, любезный Дмитрий Васильевич, что, когда мы встретимся в следующий раз, я буду облечен такими полномочиями, что вам будет проще застрелиться самому, чем застрелить меня.

С этими словами он развернулся и вышел вон из каюты полковника…

Теперь же на него с удивлением и неудовольствием глядел уже не полковник, но консул де Воллан.

– Нет-нет, господин Загорский, это совершенно невозможно. Как я могу дать в ваше распоряжение драгомана, когда мы ждем прибытия его императорского высочества? Нам понадобятся все наши наличные силы.

– Григорий Александрович, но мне нужно ехать в Игу и там проводить расследование, а я не владею японским…

– Это очень печально, очень, – консул глядел на Загорского почти со слезами на глазах.

«Вот протобестия, – с раздражением подумал Загорский, – ну, погоди же у меня!»

И он подал де Воллану письмо от министра иностранных дел Николая Карловича Гирса. Тот не без любопытства с ним ознакомился, но лишь развел руками. Во-первых, письмо адресовано не ему, а посланнику Шевичу.

– Но Шевича здесь нет, – резонно заметил Нестор Васильевич.

– Именно, – закивал консул, – Шевича нет, а я не могу сам принимать столь важные решения. Впрочем, если холите, подождите немного. Он подъедет в Нагасаки через неделю – встречать его императорское высочество.

– Но я не могу столько ждать, мне нужно сейчас…

– Увы, увы, – казалось, что посланник сейчас расплачется от огорчения.

Коллежский советник глядел на хитрую физиономию де Воллана и думал, как любопытно закольцовывается история. Он оставил без драгомана полковника Путяту, а тут не дают драгомана ему самому.

Загорский пытался и давить на посланника, и уговаривать его, но все было тщетно. Хитрый дипломат упирал на то, что он не уполномочен принимать важные решения и что все силы сейчас брошены на встречу наследника цесаревича.

Несолоно хлебавши покинул Нестор Васильевич стены консульства. Можно было, конечно, дождаться Шевича, но через неделю, когда явится цесаревич, никакой драгоман ему уже не будет нужен. Однако ехать вглубь Японии одному и не зная языка – это просто потеря времени. Того самого времени, которое сейчас так дорого.

Стоя на ступенях родного учреждения, которое в этот раз приняло его, как пасынка, Загорский рассеянно озирал живописные окрестности. Бумажные домики, изогнутые скаты крыш – даже у человека, далекого от Азии, не возникло бы никаких сомнений в близости двух культур – китайской и японской. Вот только Страна восходящего солнца по сравнению со Срединной империей казалась как будто игрушечной, немного кукольной, что ли… К слову сказать, перевод «Нихо́н ко́ку» как Страна восходящего солнца, судя по всему, неточен. Коку – это действительно страна, держава, то, что по-китайски обозначается иероглифом «го». А вот Нихон, если разбирать по иероглифам, значило буквально «корень солнца», то есть то место, откуда солнце растет. Конечно, звучит не очень поэтично, но ведь не обязательно переводить буквально. Загорскому, например, больше нравилось название «Родина Солнца». Не так поэтично, но, на его взгляд, точнее, чем просто Страна восходящего солнца.

Размышляя об отвлеченных лингвистических материях, Загорский рассеянно сунул руку в карман пиджака и ощутил пальцами квадратик грубоватой плотной бумаги. Несколько удивившись, он вытащил руку на свет божий и увидел, что она сжимает самодельную визитную карточку. Это была визитка, данная ему Харуки.

Нестор Васильевич задумчиво разглядывал имя Харуки, написанное на трех языках – английском, русском и японском. Потом глаза его опустились вниз, туда, где был записан адрес чайного дома мадам Омати.

– В конце концов, почему бы и нет, – негромко проговорил он себе под нос. Коллежский советник поднял голову, свистом подозвал рикшу и потыкал ему пальцем в адрес. Рикша рассмотрел иероглифы и понятливо закивал, потом указал на свою тележку, приглашая Загорского занять место. Спустя минуту они уже лихо мчались по улицам Нагасаки.

Поездка продлилась дольше, чем ожидал Загорский. Когда рикша выехал за пределы города и углубился в сторону предместий, Нестор Васильевич озаботился. Он остановил возницу и снова потыкал пальцем в адрес на визитке.

– Хай, хай, Ина́са[12]! – закивал рикша. Похоже, у него не было никаких сомнений в том, куда именно может ехать иностранец, прибывший в Нагасаки.

Загорский успокоился и стал меланхолично созерцать окрестности. Вскоре они достигли нужного места. Чайный домик оказался большим, по японским меркам, павильоном с многоскатными крышами и внутренним двориком. Тут наконец стало ясно, что он попал, куда надо – над главной дверью в дом красовалась надпись по-русски большими буквами: «Добро пожаловать!»

– Что ж, последуем приглашению, – пробормотал Загорский, щедро заплатил рикше и отпустил его. Рикша, довольный, быстро потрусил прочь, а Загорский, сняв ботинки, вошел в главное здание.

Чайный домик, впрочем, встретил его неожиданным скандалом. Не успел Нестор Васильевич переступить порог, как из дома раздался страшный крик:

– Посол в зопу!

Хотя фраза была выкрикнула с явным акцентом, в значении ее не приходилось сомневаться. Однако коллежский советник решил не следовать этому двусмысленному требованию, резонно полагая, что вряд ли оно относится к нему.

Глазам его представилась сцена в духе художника-баталиста Василия Верещагина. В большой общей комнате с гранитным полом, которая, судя по всему, служила чем-то вроде гостиной, десяток пьяных матросов загнали в угол небольшого японца, в котором коллежский советник без труда узнал своего недавнего знакомого Уэно Харуки и, злобно бранясь и размахивая кулачищами, пытались вытащить японца на свет божий и, может быть даже, и вовсе прекратить его существование.

Однако сделать это было не так-то просто: Харуки, судя по всему, оказался хватом. У трех моряков были разбиты носы, а один лежал, постанывая, на полу. Тем не менее силы были явно неравны.

Загорский прислушался к матросским крикам, пытаясь понять, в чем же состоит суть их претензий. Кажется, они требовали девушек, причем, судя по крикам, это были немецкие или австрийские матросы.

– Мэдхен, – ревели они, пытаясь руками и ногами хотя бы зацепить юркого японца, который ловко уклонялся от неминуемой смерти. – Мэдхен!

Может быть, они перепутали чайный дом с борделем, может, не было здесь сейчас свободных девушек, а может, мадам просто испугалась отдавать юных барышень на растерзание матросни. Так или иначе между погромщиками и девушками сейчас оказался только Уэно.

Загорский вздохнул. Конечно, можно было бы просто выйти и подождать, чем закончится вся история. Но невозможно, никак невозможно было оставить в беде японское заведение, на которым висело такое русское и такое родное приветствие – «Добро пожаловать!»

Коллежский советник поглядел на свою тросточку – нет, с этим много не навоюешь. Была у него дома особенная трость – с разными хитрыми приспособлениями, среди которых имелся и выскакивающий стилет. Но любимая его трость осталась дома, в Санкт-Петербурге. Тросточка же, которую он держал в руках, была куплена в Китае и могла обломаться при первом же ударе о крепкую матросскую спину.

Загорский оглянулся по сторонам и узрел стоявшую недалеко от двери метлу. Отлично, а то уж больно не хотелось бить кулаки о каменные морды матросов. Метла легла в его руки легко, как шест цимэйгунь[13]. В следующий миг она засвистела, рассекая воздух, и обрушилась на головы и спины бузотеров.

Если бы в этот миг в чайный дом заглянул какой-нибудь культурный китаец, он бы наверняка решил, что перед ним явился спустившийся со своей Горы цветов и плодов Мудрец, Равный Небу, или, попросту, Царь обезьян Сунь Укун со своим волшебным посохом, которому не может противостоять ничто живое. Немецкие матросы, безусловно, относились к царству животных, классу млекопитающих, семейству гоминидов, так что и они ничего не смогли противопоставить волшебному шесту Царя Обезьян, точнее, метле Загорского.

Спустя минуту на поле боя не осталось ни одного немецкого матроса – они позорно бежали, прихватив с собой тех своих товарищей, которые не могли передвигаться сами.

Уэно, выйдя из своего угла, где успешно держал оборону все это время, поклонился так вовремя явившемуся Загорскому:

– Спасибо, Токуяма-сан!

– Не стоит благодарности, – сдержанно отвечал Нестор Васильевич, оглядывая разоренную комнату. – Однако где же ваши клиенты, почему никто за вас не вступился?

Харуки объяснил ему, что, во-первых, клиентами у них в основном русские морские офицеры, а они до вечера несут службу на кораблях, во-вторых, клиенты их живут со своими мусумэ[14], то есть временными женами, в отдельных домах. Хозяйка отпустила на часок даже русских поваров, и они остались в чайной только с госпожой Омати…

– Судя по всему, не только, – сказал Загорский, заметивший, как в проем между комнатами высунулась чья-то головка с блестящими черными волосами, собранными в традиционную прическу-нихонгами.

Уэно проследил его взгляд, повернулся и тоже увидел совсем юную девушку, глядевшую на Загорского во все глаза. Японец что-то грозно крикнул ей, но маленькая конкубинка не испугалась, а, напротив, выскочила из своего укрытия и, мелко семеня, подбежала к Нестору Васильевичу. Она низко поклонилась ему и залепетала что-то по-японски.

– Что она говорит? – коллежский советник посмотрел на Харуки.

– Ничего не говорит, ерунду говорит, – нахмурился японец.

– Не ерунду, – вдруг сказала девушка вполне разборчиво, хоть и с очаровательным акцентом. – Я говорю, сьто вы есть смерый и красивый рыцарь. Есри вам нузна зэна, берите меня. Другая девуска зэнить не надо.

Нестор Васильевич на миг даже опешил от столь откровенного предложения, но потом засмеялся и заметил, что она, кажется, совсем дитя. Сколько ей лет? Девушке, которую, как выяснилось, звали Морико, уже исполнилось шестнадцать лет. По мнению Уэно, она была слишком старой для господина Токуямы, о чем он не преминул сообщить, брезгливо скривив губы. Ее потому никто и не взял из господ офицеров, что она была такой взрослой. Другим временным женам-мусумэ было по двенадцать, тринадцать и четырнадцать лет, а этой уже шестнадцать. Непонятно, на что рассчитывает Морико. Вообще-то она здесь только потому, что она сирота, а хозяйка любит ее, как родную дочь. Но Токуяма-сан вряд ли должен всем этим интересоваться.

Девушка, внимательно слушавшая этот монолог, внезапно разозлилась и заявила, что никакая она не старая, а если тут и есть кто старый, то это сам Харуки, на которого не только русские офицеры не позарились, но даже и немецкие матросы.

Харуки только крякнул, услышав такое, а Загорский снова засмеялся.

– Почему же, – спросил он благожелательно, – ты хочешь выйти замуж именно за меня?

Несколько секунд она смотрела прямо на него, и он поразился, каким живым и страстным огнем сияют эти детские, в сущности, глаза. Потом сказала совершенно неожиданную вещь. Морико хочет замуж за него, потому что к девушке рыцарь является всего один раз за всю жизнь.

Уэно неуверенно засмеялся. Она ненормальная, господин не должен ее слушать. Морико начиталась западных романов и сошла с ума. Сейчас Уэно прогонит ее прочь, и они спокойно поговорят с хозяйкой.

– А хозяйка уже тут! – в комнате бесшумно появилась дама лет пятидесяти с высокой, гладко зачесанной назад прической, в которой среди черных посверкивали и седые волосы. На лице Омати-сан не было ни белил, ни румян – в отличие от Морико, лицо которой было белоснежным от белил, и на нем выделялись только два черных огненных глаза и маленький, словно красная пуговка, рот.

Загорский вежливо поклонился хозяйке чайного дома. Она окинула быстрым взором Нестора Васильевича, потом бросила взгляд на Морико и что-то коротко сказала ей. Та, к удивлению Загорского, опустила глаза и покорно вышла вон.

– Что ж, – сказала госпожа Омати, проводив девушку взглядом, – кажется, я вас должна благодарить за спасение моего дома.

Загорский вежливо отвечал в том смысле, что он лишь немного помог, а Харуки-сан, безусловно, справился бы и своими силами. Омати-сан заметила, что Харуки-кун, безусловно, отличный охранник, однако устоять одному против десятерых огромных гайдзинов – задача почти нерешаемая.

– И, однако, ему это удалось, – проговорил Нестор Васильевич, бросив едва заметный взгляд на приосанившегося Уэно.

– Как бы там ни было, я у вас в долгу, не так ли? – Омати-сан говорила по-русски очень правильно, и даже не переделывала «л» в «р», как это свойственно японцам. – Чем могу я быть вам полезной?

Загорский несколько замешкался, потом отвечал, что, строго говоря, у него дело не к ней, а как раз к господину Уэно.

– Что за дело? – без особенных церемоний поинтересовалась госпожа Омати.

Загорский крякнул от такой прямоты.

– Вы прекрасно говорите по-русски, – начал он уклончиво.

Хозяйка чайного дома отвечала, что в ее заведении почти все говорят по-русски. У них даже есть русский повар, готовящий русские блюда. А все потому, что на протяжении многих лет русские моряки являются их основными клиентами. В ее заведении был даже великий князь… тут она наморщила лоб и не без труда выговорила «Александр Михайлович». И не просто был, он обзавелся тут женой-мусумэ.

– Очень утонченный человек, – похвалила князя хозяйка. – Когда его спросили, почему из многих девушек он выбрал именно эту, он отвечал, что его привлекло ее изящное сапфировое кимоно с белыми цветами.

– Значит, вам нравятся русские? – спросил Нестор Васильевич.

Госпожа Омати обменялась с Уэно быстрыми взглядами, потом отвечала, что русские, во всяком случае, лучше прочих гайдзинов-иностранцев. Чем они лучше? Тем, что проявляют искренний интерес. Они видят в японцах людей, даже если презирают их, в отличие от других, которые считают детей Ямато просто дикарями и экзотическими куклами.

– Так что же за дело у вас к Харуки? – перебила она сама себя.

Загорский, видя, что никак не получается обойти властную хозяйку заведения, сказал, что ему нужно отправиться по делам вглубь Японии. Однако, к несчастью, японского он не знает, а без него иностранец, как без рук. Ему нужен верный человек, который помог бы ему общаться с жителями Страны восходящего солнца.

Омати-сан поинтересовалась, на какой срок собирается он забрать у нее Харуки. Нестор Васильевич отвечал, что не более, чем на месяц.

– На месяц? – протянула госпожа Омати, что-то прикидывая в уме. – Это обойдется вам в сто иен.

– Сто иен? – удивился коллежский советник. – Это очень большие деньги. Всего за шестьдесят иен в месяц я мог бы приобрести у вас временную жену и дом с питанием.

– Но вам же не жена нужна, а проводник, – вкрадчиво отвечала хозяйка. – Жена – это лишь удовольствие, а проводник – вопрос жизни и смерти. Кроме того, когда вы берете у меня мусумэ, мои прибыли растут, а когда забираете Харуки, они уменьшаются. Я не могу работать в убыток.

Загорский слегка поморщился, но согласился: пусть будет сто иен. Но тут неожиданно на первый план вышел сам Харуки.

– Сто иен – хозяйке, и еще сто – мне, – сказал он тоном, не терпящим возражений.

Коллежский советник нахмурился: до этого он не торговался, поскольку полагал, что сто иен – окончательная цифра. Но Харуки стоял на своем: сто хозяйке и столько же – лично ему.

– Ты пытаешься снять с меня кожу, – с упреком сказал ему Нестор Васильевич. – Это нехорошо, все-таки я помог тебе справиться с немецкими моряками.

Харуки отвечал на это, что он и так бы справился, господин Токуяма сам говорил об этом хозяйке.

Нестор Васильевич размышлял с минуту, потом вздохнул и покачал головой. Это слишком дорого, у него просто нет таких денег. Видно, придется искать другого провожатого.

Некоторое время стояла разочарованная тишина. Наконец Омати-сан спросила, а куда, собственно, собирался ехать Загорский. Тот осторожно отвечал, что его интересует провинция Ига.

При этих словах в глазах Уэно зажегся странный огонь.

– Ига! – сказал он. И потом снова повторил многозначительно: – Ига!

Нестор Васильевич посмотрел на него внимательно: что он хочет этим сказать? Но вместо Харуки отвечала Омати-сан. Оказывается, только Харуки может доставить его в Ига, и только он способен помочь ему там в деле, каким бы оно ни было.

– Почему? – спросил Загорский.

Очень просто. Харуки сам – родом из области Ига.

Нестор Васильевич посмотрел на японца с интересом: это правда? Харуки вытащил из кармана визитку и протянул ее коллежскому советнику.

– Уэно Харуки, – прочитал тот. – И что?

– Я – Уэно. – отвечал японец. – А Уэно – это Ига.

Оказалось, что Уэно – это княжеский замок в столице Ига. Когда после начала реставрации Мэйдзи всем японцам велено было взять себе фамилии, многие брали названия мест, где они родились или жили. Предки Харуки много лет служили князьям Уэно, вот он и взял себе фамилией имя старого замка.

– Вот оно что, – задумчиво проговорил Нестор Васильевич, – это чрезвычайно любопытно. Скажите, а что вы знаете о тамошних боевых искусствах? Кто-то из ваших земляков блюдет старинную традицию?

Уэно задумался важно, потом сказал, что сам он на этот вопрос ответить не может, но может привести к человеку, который знает ответ.

– И человек этот, разумеется, живет в Ига? – спросил коллежский советник.

Харуки только молча наклонил голову. Нестор Васильевич еще немного подумал и сказал, что раз все так удачно складывается, он готов к ста иенам добавить еще тридцать. Харуки посмотрел на него и торжественно объявил, что, во-первых, господин Токуяма спас его от матросов. Во-вторых, речь идет о его родине, где он давно не был и по которой сильно скучает. А раз так, то он, конечно, не имеет права требовать за свои услуги дополнительной платы больше, чем в семьдесят иен.

В конце концов, сошлись на пятидесяти.

– Правда, у меня только серебряные доллары, – сказал Загорский. – Не успел разменять такую большую сумму.

Харуки и его хозяйка, однако, согласились взять долларами по текущему курсу.

– Вот видите, как мы любим русских, – сказала довольная Омати-сан, пряча свою долю в рукав. – Любой другой иностранец заплатил бы как минимум триста иен, а русскому у нас всегда скидка.

Глава седьмая

Прощание с «Ласточкой»

Вечером Омати-сан повела Загорского любоваться видами или, проще говоря, гулять по деревне. Перед ними в лучах заходящего солнца высилась гора Инаса, они шли мимо почти игрушечных бумажных домиков, сквозь прозрачные ширмы-сёдзи лился из них на вечернюю улицу теплый уютный свет. Домики были покрыты черепичной крышей, а не соломой, как обычно, каждый имел свой маленький сад, в котором росли цветы и фруктовые деревья.

– Какое богатое у вас село, – сказал Нестор Васильевич.

Омати-сан усмехнулась: это не крестьянские дома, здесь живут русские офицеры со своими мусумэ. Любящая жена, уютный дом, красивый сад – что еще нужно человеку? Глаза Загорского при этих словах как-то странно затуманились. Хозяйка чайного дома бросила на него быстрый взгляд и сказала:

– И вы, Токуяма-сан, могли бы жить так же. У меня есть для вас замечательная, как это по-русски… невеста.

Нестор Васильевич рассеянно поглядел на нее:

– И кого же вы назначили мне в жены?

– Вы ее видели, – хозяйка бросила на него лукавый взгляд. – Это Морико. Она ведь понравилась вам, не так ли?

Загорский как-то неопределенно пожал плечами и посмотрел вдаль.

– Она понравилась, – решительно сказала госпожа Омати. – Морико не может не понравиться. Она умная, живая, в ней горит огонь настоящей женщины. Вам, может быть, странно, что она до сих пор не побывала замужем… Но это не из-за возраста. Морико слишком разборчива, она не пойдет замуж за первого встречного. Ей нужен выдающийся человек, такой, как вы.

– Да почему же я – выдающийся человек, – усмехнулся Нестор Васильевич, – как вы это поняли?

– По ушам, – отвечала Омати-сан.

Загорский удивился: что значит – по ушам? Госпожа Омати объяснила ему, что в их семье на протяжении многих поколений гадали по ушам. По ушам можно было определить врожденные способности человека, склонность к болезням и, разумеется, его судьбу.

– Ах, вот как, – улыбнулся Нестор Васильевич, – и что же говорят вам мои уши?

Оказалось, уши Загорского больше скрывали, чем говорили, это были очень необычные уши. Согласно им, например, следовало, что их хозяин будет умирать и воскресать, что будущее его будет великим, но не слишком блестящим. А еще уши его говорили, что он пришел, чтобы спасти мир.

– От чего спасти? – спросил Загорский без улыбки.

Госпожа Омати отвечала, что этого никто точно не знает. Может быть, это знают боги синто, может быть, всемилостивый Будда, может, их русский Иесу Кирисуто[15]. Кто-то должен знать, но тот, кто должен, никогда не скажет. Придется догадываться самому. В конце концов, мир всегда есть от чего спасать: от войны, от ненависти, от людской злобы.

– Ну, вот видите, сколько у меня дел впереди, – заметил Загорский. – Когда мне думать о женитьбе?

Но Омати-сан не отступала. Морико – очень хорошая девушка. Если она понравится господину Токуяме, хозяйка готова дать ему хорошую скидку: вместо сорока иен в месяц – платить придется всего двадцать. Вместе с двадцатью иенами за кров и стол выйдет всего сорок. Это хорошая скидка, от такой нельзя отказываться.

Нестор Васильевич отвечал, что у них принято жениться по любви. Омати-сан засмеялась.

– По любви? Зайдите в любой из этих домов, спросите любого вашего офицера – по какой любви он женился сейчас? У многих дома есть жена, дети. Когда кончится его служба, он уплывет на родину и никогда не вспомнит о своей японской жене. Где тут любовь, что такое вообще любовь, если за нее берут и дают деньги?

Некоторое время они шли молча.

– Вы очень умная женщина, Омати-сан, – сказал наконец Загорский.

Хозяйка кивнула: да, она умная женщина, вот только счастья это ей не принесло. И она очень бы хотела, чтобы хотя бы Морико была счастлива. А счастье женщины состоит в том, чтобы быть с мужчиной, который ей нравится.

Нестор Васильевич отвечал на это с легким раздражением, что даже если он полюбит Морико, а та полюбит его, все равно он не сможет увезти ее к себе на родину.

– Это не важно, – с какой-то грустью сказала госпожа Омати, – а, впрочем, оставим этот разговор, вы себе не принадлежите. Вами управляет какой-то огромный и непреклонный закон…

Они вернулись в чайный дом уже ночью. Морико разожгла очаг-ирори, древесный уголь тлеет в нем, давая легкое тепло. Девушка заварила жасминовый чай, они все четверо сидели на циновках за низеньким японским столиком и смотрели на огонь.

– А я думал, что женские имена на «ко» бывают только у потомственной аристократии, – сказал Загорский, взглянув на Морико.

Та только улыбнулась застенчиво и опустила взгляд. За нее ответила Омати-сан.

– Так было раньше, – сказала она. – После реставрации Мэйдзи все изменилось. Теперь кто хочет может зваться дворянскими именами.

Харуки согласился с ней: все перемешалось и пошло кувырком. Раньше каждый знал, как обращаться к людям разных сословий. Теперь же не поймешь, кто князь, а кто простой человек. Чтобы не ошибиться, люди вместо разных вежливых местоимений говорят: «ваш дом». Вроде бы ничего такого, но звучит все равно странно. А сколько новых слов появилось! Если не знаешь иностранных языков, никогда не разберешь, что они значат. Вот, например, «мисин» – это что?

Загорский сказал, что ответить не может, потому что не знает японского.

– А японский не нужен, – отвечал Харуки, – нужен ангрийский. Мисин – это машина, по-ангрийски «мэшин».

Оказалось, что гурасу – это стакан, от английского «гласс», стекло, пиво – биру, лампа – рампу. И действительно, понять такие слова, не зная английского, нелегко. А их с каждым днем становилось все больше и больше.

Огонь в ирори тихо угасал. Пора было ложиться спать. Загорский думал, что спать придется в кота́цу – японской смеси кровати, печки и стола, но ему отвели удобную комнату, в которой был стул, шкаф и даже европейская кровать. Нестор Васильевич вспомнил китайское деление народов на тех, кто сидит на стульях, и тех, кто сидит на полу. Китайцы, как и европейцы, уже много веков принадлежали к сидящим на стульях. А вот японцы до сих пор сидели на полу. Впрочем, в последние годы сюда все больше вторгались западные обычаи и, например, на службе чиновники уже сидели за столами на стульях, одетые в европейские костюмы. Впрочем, приходя домой, они переодевались в традиционные костюмы и садились на татами.

Загорский смежил веки. Под ресницами у него мелькали какие-то всполохи – вероятно, от долгого глядения на огонь следы света остались на сетчатке и теперь медленно таяли, смешиваясь с общей сонной чернотой.

Он уже совсем погрузился в небытие, когда его разбудил какой-то шорох. Коллежский советник открыл глаза, но было совсем темно. Его комната находилась в центре дома, и даже свет с улицы сюда толком не доходил. Загорскому вдруг почудилось, что в комнату пробралась кицунэ – японская лиса-оборотень. Он механически сложил мудру, отгоняющую зло, но спустя мгновение понял, что выглядит это глупо.

– Кто тут? – спросил он негромко.

– Тоже глупость – сказал Загорский по-русски, и смешно было ждать ответа, даже если имеешь дело с лисой-оборотнем. Глаза его постепенно привыкали к темноте, и вот наконец он различил на дальней стене неясную тень.

– Я тебя вижу, – сказал он, – не прячься.

Тень дрогнула и ответила ему:

– Я не прячусь.

Сказано было шепотом, но он сразу узнал этот голос. Перед ним, чуть белея во тьме, стояла Морико. Она подошла и села на край кровати. Нестор Васильевич протянул руку к лампе, чтобы зажечь ее. Но его руку накрыла маленькая горячая ладонь.

– Не зажигай свет, – попросила девушка.

Он замер, не зная, что делать, что говорить.

– Я хочу, чтобы ты меня увидер сейчас, и боюсь, – продолжала она. – Я убрара все румяна и берира. Я сейчас такая, какая на самом дере. И я боюсь тебе не понравиться.

Шепот ее был сбивчивым и жарким, как и ее рука, которую она так и не убрала, и которая теперь лежала поверх руки Загорского.

– Что ты хочешь? – наконец не без труда выговорил он.

Конечно, трудно придумать вопрос глупее для юной девушки, которая посреди ночи пришла к тебе в спальню. Но и что-то поумнее в голову тоже не лезло.

– Пусть у нас будет хотя бы одна ночь рюбви, – сказала Морико угасающим голосом.

– Но мы… я ведь не твой муж, – растерялся Загорский.

Но она, кажется, не слушала его, она продолжала говорить, так же сбивчиво, быстро и горячо.

– Не надо денег. Ничего не надо. Торько одна ночь с тобой.

– Но я уеду и больше не вернусь…

– Я знаю, я все знаю. Я не буду травить прод. У меня останется твой ребенок.

– Но как же… Ты потом не сможешь выйти замуж.

– Я не выйду ни за кого, кроме тебя. Но ты уедешь, и значит, ни за кого… Я так хочу, мне борьше ничего не надо.

Она протянула к нему руку и в темноте коснулась его лица дрогнувшими пальцами. От горячей ее ладони исходила трепещущая прохлада…

– О чем ты думаешь? – спросила она его спустя полчаса, когда они лежали рядом, глядя в темный потолок.

– Не важно, – сказал он, поколебавшись.

– Важно, – сказала она, – очень важно. Скажи мне, о чем ты думаешь?

Он молчал, наверное, целую минуту, потом все-таки решился. Ее младшие товарки уже замужем. Как так вышло, что она до сих пор была одна?

Вопрос этот не покоробил ее и не удивил. С ее точки зрения, все было очень просто. Морико не хотела оставлять Омати-сан одну. Хозяйка была добра к сироте-подкидышу, она подобрала ее, выкормила и вырастила.

– Она тебя удочерила? – спросил Нестор Васильевич.

Морико молчала несколько секунд, прежде чем ответить. Нет, хозяйка ее не удочерила. Это показалось Загорскому странным: в Японии это так распространено. Усыновляют своих родственников, детей своих друзей, знакомых, коллег, подчиненных. Проще сказать, кого не усыновляют, чем кого усыновляют. Тут есть даже целая традиция – усыновлять призывников. Японские юноши не слишком-то рвутся в армию, исключая потомков самураев, которые привыкли к военному укладу. Поэтому бездетным семьям иной раз предлагают усыновить чужого ребенка, чтобы спасти его от армии, ведь, как известно, по закону единственного ребенка в армию не забирают. А уж удочерить найденыша, который живет с тобой всю жизнь – это так естественно.

– Мне кажется, Омати-сан по-настоящему привязана к тебе, – сказал коллежский советник. – Почему же она не удочерила тебя?

– Поэтому, – отвечала девушка чуть слышно.

Как думала Морико, хозяйка не удочерила ее как раз потому, что была слишком к ней привязана. Если бы Морико стала наследницей дела госпожи Омати, она сделалась бы очень хорошей партией. Ей не надо было бы становиться временной женой, чтобы скопить деньги на приданое, ее с удовольствием взял бы любой человек среднего сословия. Женихи роились бы вокруг, как мухи. Вероятно, Омати-сан боялась, что Морико бы не выдержала такого натиска, вышла замуж и уехала от нее.

– Любопытно, – сказал Загорский. – А ты знаешь, что госпожа Омати предлагала мне взять тебя в жены?

В комнате было темно, и лицо ее видеть он не мог, но почувствовал, что она вспыхнула.

– Я ей не говорира, – сказала девушка сердито. – Она сама.

– Тогда почему Омати-сан хотела выдать тебя за меня?

– Потому что судьба, – отвечала девушка еле слышно.

Женщины отличаются от мужчин не только устройством тела, но и отношениями с миром. Они, например, могут чувствовать судьбу. Наверное, хозяйка почувствовала, что Токуяма-сан – это ее судьба.

Загорский покачал головой. Как легко они бросаются словами! А он вот знает, что он совсем не тот, кто ей нужен.

– Ты тот, – она осторожно взяла его за руку и вдруг совершенно по-детски уткнулась губами ему в ладонь. Пробормотала неразборчиво: – Ты тот, и другого не будет.

У Загорского почему-то заболело сердце, и он не смог ничего сказать. Она погладила его по плечу и выскользнула из постели.

– Куда ты, – сказал он, – постой…

– Надо идти, – прошептала она, набрасывая кимоно, и в мгновение ока растворилась в темноте, только слабый шорох ее кимоно медленно затихал в воздухе, как будто опоздал последовать за своей хозяйкой.

* * *

Сердце болело всю ночь, и он так и не смог заснуть. Может быть, он делает что-то неправильно? Может быть, надо пренебречь своим долгом, своими обязанностями и остаться тут? Но как он останется, что он будет делать в этой богом забытой деревушке?

А если нет, тогда что? Вернуться с задания и забрать ее с собой, в Санкт-Петербург? Но что Морико там будет делать? Не говоря уже о том, что она будет видеть его раз в год, ведь командировки его поистине бесчисленны. Она окажется вдали от родины, от общества, от родного языка. Только он будет привязывать ее к русской земле. А если с ним что-то случится – а с ним, конечно, рано или поздно что-то случится, потому что всякому везению настает конец – так вот, когда с ним что-то случится, что будет делать она? Вернется на родину, потеряв из жизни бог весть сколько лет?

Тут Загорский встрепенулся. Да, собственно, о чем он? Что за мировые проблемы после одной проведенной ночи? Разве он романтический мальчик, который в каждой встреченной девушке видит идеал и любовь на всю оставшуюся жизнь? Нет-нет, об этом даже речи быть не может.

Подумав так, он проснулся. Над ним в полутьме склонился Харуки, который бормотал:

– Пора вставать, Токуяма-сан! Время не ждет!

Да кто его знает, это время, ждет оно или нет, думал Загорский, облачаясь в свой серый костюм. Наши представления о мире вообще довольно условны. Одни верят в Бога, и им кажется, что все мироздание проникнуто его промыслом, другие ни во что не верят, кроме денег, и для них сияние наличных затмевает все на свете. Третьи верят в доброго царя, четвертые – в свою особую миссию, пятые – еще во что-то. А между тем, если подумать, то всякая вера оказывается действенной, и каждому, в конце концов, дается по вере его. Другое дело, что часто дается вовсе не то, чего ты ожидал, или не в том количестве.

А во что, например, верит он, Загорский, и чего ждет он? Это крайне трудно определить: иногда ему кажется, что он ни во что не верит, и ничего не ждет. Это, конечно, не совсем так, но, наверное, близко к тому. А во что, в самом деле, должен верить дипломат и разведчик? В правоту политического руководства? В мудрость его высокопревосходительства? В то, что рано или поздно он выйдет в отставку и заживет где-нибудь на берегу теплого моря? А если даже и так, почему не отправиться к морю прямо сейчас? Тем более вот же, его приглашают…

– А где Морико? – спросил он, когда они сели завтракать рядом с горящим ирори.

– Морико и Омати-сан уехари по дерам, – отвечал Харуки, наворачивая так, что за ушами трещало.

У Загорского и у самого был недурной аппетит, но тут он перестал жевать. Как это – уехали? А он хотел попрощаться с ней… с ними. Японец отвечал, что если он хочет, то может написать им письмо и оставить прямо тут, на столе. Только письмо должно быть небольшим, потому что им надо спешить: через три часа в Осаку отходит торговая шхуна одного его знакомого капитана, господина Ёсинори.

– Значит, дальнейший путь наш пройдет морем, – задумчиво сказал коллежский советник.

Конечно, морем. Во всяком случае, до Осаки. Там уж, само собой, придется пересесть на мулов, но до Осаки – только морем. Путь неблизкий, больше четырехсот морских миль, так что плыть они будут трое суток. Но это все равно гораздо быстрее, чем по суше. Шхуна хорошая, хоть и небольшая, двухмачтовая, но на угольном моторе, так что от ветра они зависеть не будут – ну, разве что самую малость. И, кстати сказать, Харуки договорился, что их отвезут всего за три иены – это очень и очень немного по нынешней-то дороговизне.

Загорский только рассеянно кивнул: он думал, что написать в письме. Может быть, оно и вовсе не нужно, это письмо – кому, зачем? Но вспомнились ему горячие ее ладони, от которых исходит прохлада, вспомнились черные глаза… словом, вспомнилось все, все. И стало окончательно ясно, что нельзя просто так взять и уйти, хотя, может быть, именно этого она и хотела.

И тогда он вырвал у себя из записной книжки листок и, медленно, китайскими иероглифами, которые тут, в Японии, зовут «кандзи», написал.

«Дорогая Морико! Я вернусь…»

Это было, наверное, самое короткое письмо в его жизни. Строго говоря, это было даже не письмо никакое, а, скорее, записка. Почему он написал, что вернется? Разве он на самом деле собирался приехать сюда снова? Но почему же нет, почему бы ему не вернуться, пусть даже спустя много лет. Просто приехать – затем, чтобы еще раз увидеть ее. Или даже больше никогда не увидеть, а увидеть то место, где она жила когда-то, а потом почему-то оставила его. Самого Загорского, наверное, встретит на пороге чайного дома постаревшая Омати-сан, долго будет всматриваться полуослепшими глазами в его иностранную физиономию, но так и не узнает, или сделает вид, что не узнаёт.

Она спросит, не нужна ли господину гейша или временная жена, а он ответит… Что же он ответит? Он ничего не ответит, он просто скажет:

– А где Морико?

И тут она снова будет долго вглядываться в него и наконец скажет, что Морико вышла замуж и уехала отсюда прочь. Очень далеко уехала, на другой конец света. А куда именно, спросит он, где этот конец света? А она скажет, что не знает – вот как это далеко. И никому теперь туда не добраться, даже ему, да госпожа Омати и не советует. А вот лучше пусть возьмет у нее гейшу или временную мусумэ. Это совсем недорого обойдется господину, всего сорок иен за девушку и еще двадцать – за еду и кров. Она видит, что он русский, а они тут русских любят и всегда дают им хорошую скидку. А Морико уже давно уехала, и никто даже не знает, куда именно. Она вышла замуж и уехала, и теперь, наверное, очень-очень счастлива…

– Господин! – голос Харуки привел его в себя. – Господин, нам пора.

– Да-да, конечно.

Он поднялся из-за стола, скомкал листок с письмом, сунул его в карман пиджака. Помощник подхватил его саквояж, в другую руку взял узелок со своими пожитками, и они вышли на улицу.

Возле чайного дома, как застоявшийся конь, перебирал ногами рикша. С ним рядом стояла широкая плетеная повозка. Загорский поморщился: рикш надо было взять двух, на рикшах можно не экономить.

– Ничего, – сказал Харуки, – это хороший рикша, сирьный, он увезет даже двоих.

Рикша был обычный – тощий и зачуханный, однако другого выхода все равно не было, приходилось довольствоваться тем, что имеешь. Харуки помог хозяину загрузиться в коляску, сам сел рядом и что-то крикнул по-японски. Рикша кивнул и бодро побежал вперед. Повозка мягко покачивалась, слегка подпрыгивая на неровностях дороги, окрестности села неторопливо катились назад.

Очень гордый собой помощник рассказывал, как нелегко было найти двухместного рикшу. Раньше их было много, но потом, когда мужчины и женщины стали ездить вдвоем в одной коляске, все поняли, что это разврат, и двухместных рикш запретили. Однако некоторые еще работают, несмотря на запрет, и их можно взять на какой-нибудь особый случай.

Загорский не слушал трескотню помощника, он бездумно глядел на тощую жилистую спину рикши. Почему-то ему вспомнилось, что слово «рикша» по-китайски передавалось тремя иероглифами: человек, сила и повозка, а звучало не дзинрикися, как у японцев, а «жэньличхэ». Означало это слово буквально повозку, движимую человеческой силой. Хотя, если подумать, двигала ее вовсе не сила, а неравенство и нищета. Впрочем, об этом редко задумывались седоки, которые в силу сословных предрассудков мало интересовались судьбой прислуги – тем более, такой ничтожной, как рикша.

Через час они уже всходили на шхуну капитана Ёсинори, которая называлась «Ласточка». Это красивое имя плохо подходило небольшому ветхому корыту, однако выбирать не приходилось.

Им отвели на двоих всего одну каюту. Собственно, это даже не каюта была, а просто выгородка, вроде тех, которые делают в хлеву для свиней.

Харуки, увидев выражение лица хозяина, шепнул ему тихонько, что зато поездка обойдется им всего в три иены.

– За такую поездку пассажиру еще приплачивать надо, – отвечал Нестор Васильевич. – А ты впредь будь любезен, прежде чем планировать наши передвижения, поинтересуйся и моим мнением.

Убедившись, что вся команда, состоявшая из пяти оборванцев, и оба пассажира на месте, капитан дал команду сниматься с якоря. «Ласточка», постукивая мотором и пустив в небо черный столб дыма, отошла от пристани.

Капитан, стоявший у руля, послюнил закопченный палец и поднял его вверх, определяя направление ветра. На лице его появилось удовлетворенное выражение, и он что-то пробурчал себе под нос.

– Что он говорит? – спросил Нестор Васильевич.

– Говорит, что ветер попутный, – перевел помощник. – Говорит, что сэкономим на угле.

– Сэкономим на угле, но прогадаем на скорости, – проворчал Загорский. – Ох, чувствую, зря я с тобой связался.

Харуки угодливо хихикнул, хотя в глубине души был задет несправедливым замечанием хозяина. Так или иначе, плавание началось, впереди было трое суток морского путешествия.

Впрочем, морем это можно было назвать с некоторой натяжкой: капитан Ёсинори предпочитал вести свое корыто вдоль береговой линии, которую, очевидно, изучил хорошо и не боялся сесть на случайный риф. Как известно, путешествие по морю интересно только в романах, в действительности это занятие довольно нудное – если, разумеется, нет бурь и штормов. Когда начинается непогода, путешественнику уже не до скуки: он прячется в каюте, страдает от морской болезни, воссылает молитвы Богу или дьяволу – в зависимости от того, кто к нему больше расположен – словом, развлекается как может. И если морские духи и лично бог Нептун оказываются к нему благосклонны, судно, на котором он путешествует, не идет ко дну. И тогда, немного придя в себя, мореход снова начинает скучать, пока наконец корабль не пристанет к земле, на которую путник с радостью сойдет, недоумевая, зачем вообще ее покидал.

Им, по счастью, предстояло скучать совсем недолго, не больше трех суток. Тем более, что на шхуне имелись и свои маленькие развлечения. К их числу, в частности, относилась рыбная ловля. Не останавливая шхуны, команда выбрасывала за борт сети, в которые довольно скоро набивалось какое-то количество рыбы и разной морской живности вроде крабов, омаров и лангустов.

– Вот они, фрутти ди марэ во всей красе, – заметил Загорский. – Сюда бы его высокопревосходительство, очень бы порадовался.

Харуки не понял, о чем речь, но на всякий случай закивал. Нет смысла спорить с человеком, который платит тебе деньги – ну, разве что деньги эти слишком маленькие.

– Где-нибудь в парижском ресторане такое чудо стоило бы преизрядно, – заметил Загорский, разглядывая огромного красно-коричневого камчатского краба, больше похожего на гигантского паука, раскинувшего свои лапы на аршин[16] в диаметре. – А здесь нужно просто выбросить сеть за борт.

– Вкусно очень, – промурчал Харуки, плотоядно оглядывая краба маслеными глазками.

– С другой стороны, жалко есть такую красоту, – вздохнул Нестор Васильевич, – Разве все крабы и лангусты, не говоря уже о более чудесных созданиях, родились для того, чтобы их сожрали?

Словно услышав его слова, ободренный краб приподнялся и неуклюже пополз к борту, надеясь, может быть, перевалить через него и выброситься в родную стихию. Но расторопный Харуки наступил крабу на лапу, и тот бессильно замер. Нестор Васильевич поморщился и отвернулся в сторону. Страдания живых существ не доставляли ему радости, но он понимал, что все эти моряки и рыбаки жили так на протяжении столетий. Животные, рыбы и птицы для них – всего лишь движущиеся предметы, не имеющие ни разума, ни воли, ни души, ни чувств. Впрочем, при необходимости такими же движущимися предметами они объявляли и своих врагов, и на этом основании начинали нещадно истреблять друг друга. Но если и придет когда-нибудь время читать японцам проповеди, то это, очевидно, будет не Загорский, тут нужен пророк посерьезнее.

С некоторым удивлением коллежский советник наблюдал, как моряки вывалили за борт пятидесятикилограммового тунца, который ухитрился запутаться в их небольших сетях. Оказавшись в родной стихии, рыба ударила хвостом по воде и скрылась из глаз в темно-зеленой толще воды.

– А почему ее не стали есть? – спросил Нестор Васильевич.

Помощник объяснил ему, что мясо у тунца грубое, есть его могут разве что животные, а люди не оскорбляют своего вкуса такой ерундой. Да и зачем, если в море полно куда более изысканной пищи?

Вот так они и плыли, миля за милей постигая таинственный характер японского народа.

Капитан через помощника объяснил Загорскому, что по морю ходят, а не плавают, потому что, по его глубокому убеждению, плавает только дерьмо. Вежливо выслушав его, Нестор Васильевич отвечал, что дерьмо обычно не только плавает, но еще и учит других грамматике, при том, что само разговаривает с трудом.

Этого, разумеется, Харуки переводить не стал, сказал только, что Токуяма-сан благодарит капитана-сэнсэя за его драгоценные наставления. Однако по выражению лица коллежского советника господин Ёсинори понял, что дело обстоит вовсе не так благополучно, как пытается изобразить Уэно-сан, и отошел, весьма недовольный строптивостью иностранца.

– Впредь прошу уволить меня от филологических бесед с капитаном, – сказал Загорский помощнику. Тот в ответ лишь сощурил глазки в две совсем уж узкие щелки и куда-то исчез.

После долгого и однообразного дня на море наконец опустилась ночь. Полюбовавшись звездным небом, Загорский и его помощник отправились спать в свою каюту, которую Нестор Васильевич шутя называл собачьей будкой. Однако стоило им начать разоблачаться, готовясь ко сну, как на палубе возникла какая-то странная беготня и крики.

– Что там за соревнования по бейсболу? – спросил Загорский. – Надеюсь, они не собираются всю ночь так носиться?

Японец вызвался подняться на палубу и разузнать, что происходит. Не прошло, однако, и пары минут, как он скатился обратно. Даже при слабом свете ночной коптилки было видно, как он побледнел.

– Там пираты, – сказал он. – Догоняют наш корабрь.

Нестор Васильевич удивился: он думал, что время японских пиратов давно кончилось. Но помощник отвечал, что эти пираты только называются японскими. На самом деле это китайцы, которые промышляют всюду, где можно. То есть увидеть их можно и в Китае, и рядом с Кореей, и возле японских берегов.

Было слышно, как, надрываясь, стучит угольный мотор, передавая усилие на винт.

– Ну, ничего, – сказал коллежский советник. – Пиратские джонки ведь ходят на веслах и под парусами. А у нас – паровой двигатель, им с нами не тягаться.

Харуки с тоской отвечал, что это раньше было так. Теперь пираты пользуются всеми благами цивилизации, и двигатели у них не хуже, а даже и лучше, чем у торговых судов. Нестор Васильевич нахмурился.

– Это неприятно, – заметил он. – А неприятнее всего, что мне пришлось оставить свой револьвер на таможне. Противостоять пиратам голыми руками, прости за каламбур, как-то не с руки. Впрочем, если они вооружены только холодным оружием…

Помощник мрачно отвечал, что они вооружены всем, чем только можно, так что особенно надеяться не на что. Поразмыслив несколько секунд, Нестор Васильевич заметил, что, как бы там ни было, опасность лучше встречать лицом к лицу. Нехорошо, если их перебьют, как крыс, в этом вонючем закутке.

С этим словами он набросил на себя пиджак и толкнул дверь.

Однако дверь не поддалась. Он толкнул ее еще раз, потом навалился, думая, что дверь перекосило. Дверь затрещала от натуги, но выдержала напор.

– Любопытно, – озадаченно сказал коллежский советник. – Похоже, нас кто-то запер снаружи…

– Кто запер? – вскинулся японец. – Как – запер?

– Это я у тебя должен спросить, друг любезный…

Настало время навалиться на дверь Харуки. Но у него сил было явно меньше, чем у Загорского, так что дверь даже не дрогнула. Спустя минуту он отступился, лицо его было растерянным.

– Ничего, – хладнокровно сказал Нестор Васильевич. – Двери здесь деревянные, их можно попробовать вышибить с размаху. Правда, особенно размахиваться тут негде, но тем не менее…

И он с силой ударил ногой в дверь, как раз туда, где, по его мнению, с другой стороны стояла щеколда. Дверь треснула поперек. Японец обрадовался. Еще пара-тройка таких ударов, и они выберутся наружу. Однако Загорский почему-то не стал больше бить, а поднял палец, прислушиваясь. Прислушался и японец.

– Двигатель молчит, – сказал коллежский советник. – Что это значит, по-твоему?

– Что? – переспросил Харуки.

– Это значит либо, что двигатель сломался, либо…

– Рибо? – Харуки глядел на него, не отрываясь.

– Либо пираты уже на борту.

С полминуты, наверное, они стояли, прислушиваясь. На палубе было тихо.

– Что дерать? – тихо спросил помощник.

Нестор Васильевич усмехнулся невесело: хороший вопрос, а, главное, своевременный. Не очень ясно, что делать, но ясно, чего делать точно не следует. Нельзя прямо сейчас выбивать дверь. Во-первых, шум привлечет пиратов, во-вторых, дверь худо-бедно их защищает. Надо подождать. Возможно, пираты возьмут, что им нужно и покинут борт. С этими словами коллежский советник запер дверь на щеколду изнутри.

Харуки печально покачал головой. Он знал пиратские замашки. Морские разбойники обычно забирают все, хоть сколько-нибудь ценное. Если же им что-то не понравится, они могут убить весь экипаж. Вместе с пассажирами, уточнил он, как будто и без того было не ясно.

Загорский внезапно приложил палец к губам, давая знак молчать. Харуки умолк. На несколько мгновений сделалось так тихо, что слышно было, как морская волна плещется о борт «Ласточки». Потом в дверь постучали, и раздался чей-то голос.

– Что он говорит? – спросил Загорский чуть слышно.

– Говорит, капитан зовет на парубу.

– А пираты?

Харуки что-то крикнул через дверь. Снаружи ему отвечал тот же самый голос – хрипловатый и густой.

– Он говорит, пиратов нет. Они уже ушри.

– Тогда зачем нас зовет капитан?

Состоялся новый обмен криками. Оказалось, пираты кое-что сломали на шхуне, и теперь требовалась помощь, чтобы привести ее в порядок.

– Помощь, значит, – задумчиво проговорил Нестор Васильевич. – Ладно. Будет им помощь.

С этими словами он отодвинул щеколду. То же самое проделал матрос со своей стороны. Теперь можно было свободно войти в каюту и свободно выйти из нее.

– Иди следом за мной, – велел помощнику коллежский советник, распахивая дверь.

Перед ними в узком коридоре стоял матрос. В руках у него была лампа, в которой горело масло. Лампу матрос держал неудачно, так что лица его было не разглядеть. Свет падал в лицо Загорскому и слепил его. Нестор Васильевич ободряюще улыбнулся матросу и знаком показал ему идти вперед – сам Загорский следует за ним по пятам. Последним шел Харуки. В таком порядке они и двинулись по коридору, в таком же порядке стали подниматься по лестнице на палубу.

Коллежский советник рассчитал точно. Когда матрос вылез на палубу, он стоял точно за ним. Капитан Ёсинори, увидев Загорского, закричал что-то гортанное, указывая на него пальцем. Стоявшие рядом с Ёсинори пираты в одно мгновение вскинули оружие. С десяток винтовок глядело теперь на Нестора Васильевича и Харуки.

Матрос, шедший с ними, пытался шагнуть в сторону, но не успел. Загорский обхватил его левой рукой за горло, прижал к себе, прикрываясь им от врагов.

– Держись за мной, – коротко велел помощнику коллежский советник.

В правой руке его блеснул нож. Спустя мгновение он уперся прямо в сонную артерию матроса.

– Не стрелять, я убью его! – крикнул Загорский.

Онемевший Харуки за его спиной молчал.

– Переводи, – велел Нестор Васильевич.

– Они не… это наш матрос… – растерянно проговорил Харуки.

– Переводи! – рявкнул Загорский.

Помощник залопотал по-японски. Пираты забранились, но стрелять почему-то не спешили. Загорский медленно отступал к левому, внешнему борту, все время прикрываясь захваченным в плен матросом. Быстроходная джонка притерлась прямо к борту «Ласточки», корабли соединялись абордажными крюками на крепких конопляных канатах. Джонка была чуть пониже, палуба ее находилась на пару аршинов глубже, чем палуба «Ласточки».

– Сможешь прыгнуть на джонку? – спросил Загорский, всем своим видом показывая, что сейчас распорет матросу горло.

– Да, могу, – помощник глянул вниз, прикидывая траекторию прыжка.

– Прыгай, руби канаты и заводи мотор, – велел коллежский советник.

Харуки без промедления скакнул вбок и вниз, прямо на палубу джонки. Здоровенный пират со зверской рожей рявкнул что-то, указывая на Загорского. Вперед выступили два бандита с кривыми саблями в руках.

– Стоять! – крикнул Нестор Васильевич.

Крик его то ли не был понят, то ли прозвучал неубедительно. За пару секунд пираты с саблями приблизились к нему на расстояние в сажень. Загорский сделал почти незаметное глазу движение ножом и вспорол матросу-пленнику щеку. Рана оказалась неглубокой, это была скорее длинная царапина, но жертва закричала так ужасно, что пираты с саблями попятились.

За спиной у Загорского застучал мотор пиратской джонки.

– Ходу! – крикнул коллежский советник.

Джонка двинулась вдоль борта «Ласточки», с каждой секундой отходя от нее все дальше. Нестор Васильевич сильно толкнул матроса-заложника на пиратов, сам побежал по палубе, набирая скорость, и спустя пару секунд взлетел над бортом в фантастическом прыжке, падая в черную морскую воду.

Впрочем, до воды он так и не долетел. Он упал прямо на корму пиратской джонки, перекувырнулся через голову и поднялся на ноги. Перед ним возникла какая-то тень. Не тратя времени на ухищрения, коллежский советник так пихнул врага в грудь, что тот, пролетев сажени полторы, вывалился за борт. Загорский оглянулся назад – за спиной их отступали в ночь сигнальные фонари «Ласточки».

– Харуки, ты жив?! – крикнул Нестор Васильевич.

– Живой, – отозвался Харуки с другого конца джонки.

Коллежский советник пробежал до капитанского мостика, на котором, держась за штурвал, стоял его помощник. Рядом с ним лежала на палубе какая-то фигура, рассмотреть очертания которой в ночи было делом затруднительным. Ясно было только, что человек не дышит.

– А теперь – на пол! – велел Нестор Васильевич.

И, подавая пример, сам упал на палубу. И вовремя – пришедшие в себя пираты открыли по ним беспорядочную стрельбу. Однако стреляли они наугад, и пули лишь посвистывали у беглецов над головой или застревали в деревянных бортах джонки.

– Как бы они не пустились за нами в погоню, – озабоченно сказал Загорский.

– Нет, – отвечал помощник, – нерьзя. Джонка ходит быстро, не догонят.

Джонка действительно шла гораздо быстрее «Ласточки», и очень скоро сигнальные огни шхуны растаяли в ночи. Никто уже больше не стрелял. Они поднялись с палубы.

– Остается только молиться, чтобы у нас хватило угля до конца путешествия, – сказал Нестор Васильевич.

Японец отвечал, что угля должно хватить: пираты берут его с запасом, чтобы иметь возможность быстро скрыться от преследования и выдержать долгую погоню.

– Хорошо, – сказал Загорский. Поразмыслив, добавил: – Немного жалко капитана Ёсинори.

Харуки скорчил рожу: не нужно его жалеть. Судя по тому, что он кричал, капитан решил откупиться своими пассажирами. Он надеялся, что пираты заберут их, чтобы получить богатый выкуп, а самого Ёсинори и его шхуну оставят в покое.

– Да, боюсь, теперь ему придется солоно, – покачал головой Нестор Васильевич.

Помощник пнул ногой пирата, лежавшего рядом со штурвалом.

– Что с этим дерать?

– Утром высадим на берегу – пусть идет на все четыре стороны, – отвечал Загорский.

Однако Харуки интересовала еще одна вещь. Как хозяин понял, что матрос, который пришел за ними и которого он взял в плен – не матрос, а пират? Ведь лица его было не разглядеть.

– Голос был незнакомый, – коротко отвечал коллежский советник.

Глава восьмая

Японская баня и иностранная змея

Хотя Харуки был опытным моряком, идти через незнакомый пролив ночью они всё же не решились. Нестор Васильевич заметил, что в темноте можно запросто сесть на риф. Харуки резонно возразил, что на риф можно сесть и посреди дня. Коллежский советник спорить не стал, сказал только, что утро вечера мудренее, и на оставшиеся до рассвета часы лучше всего будет лечь в дрейф.

Они связали пленного пирата по рукам и ногам, Тот, придя в себя, стал выкрикивать ужасные проклятия на непонятном Харуки языке, однако Загорский сказал ему несколько слов по-китайски, и тот умолк так же неожиданно, как забранился. Помощник полюбопытствовал, что такое сказал пирату хозяин.

– Сказал, что Будда не любит сквернословов, и что для них уготовлен в царстве Яньвана отдельный ад…

Японец кивнул, хотя в глазах его читалось некоторое сомнение. Лично его никаким адом не запугать.

– Это потому, что японцы в ад не верят, – объяснил Нестор Васильевич. – А китайцы верят в ад и боятся его.

Они засунули пирату в рот кляп, спустили его в трюм, а трюм заперли снаружи.

– Там ему будет спокойнее, и не возникнет искушения сбежать, – сказал Загорский. – А то вдруг возьмет и прыгнет в море, а до берега и не доплывет. Китайцы плохо плавают.

– Японцы тоже, – отвечал Харуки. – Куда нам прыть, у нас тут усё есть.

Спать на лежаках пиратов они не решились, расстелили себе прямо на палубе циновки, куски парусины и ей же прикрылись от ветра. Рассвет застал их совершенно продрогшими. Харуки ворчал, что надо было им все-таки лечь внутри, хотя бы в трюме. На это коллежский советник ответил, что внутри наверняка полно блох, которые больно кусаются и которых очень трудно выводить.

Вскоре они добрались до пролива Канмон, через который планировали выйти во внутреннее Японское море, а там мимо множества местных архипелагов взять курс на Осаку. Нестор Васильевич все еще сомневался, смогут ли они сами, без лоцмана, пройти по здешнему фарватеру. В самом узком месте пролив Канмон составляет чуть больше полуверсты. Какие сюрпризы ждут их там?

Харуки искренне полагал, что им ничего не угрожает. Как известно, джонки китайские отличаются мелкой осадкой, так что легко пройдут там, где, например, западный корабль непременно сядет на мель. Они с хозяином замыслили благое дело, и боги-ками им наверняка помогут.

Нестор Васильевич заметил, что есть такая русская поговорка: на бога надейся, а сам не плошай. Она, надо думать, вполне действенна и в японских условиях. Японец нахмурился и спросил, как же хозяин намерен без риска пройти через пролив – при том, что у них нет никакой даже карты.

– Очень просто, – отвечал Загорский, – мы пристроимся в кильватере корабля покрупнее. Где пройдет он, там легко пройдем и мы.

Харуки согласился, что идея хорошая и действенная, надо только не подходить слишком близко к ведущему кораблю. На вопрос «почему» японец лишь загадочно промолчал.

Прежде чем соваться в пролив, они встали на рейде в виду берега, вытащили из трюма перепуганного китайца, сунули ему пару сушеных рыбин, усадили в шлюпку и велели плыть на все четыре стороны. Пират, который ужасно боялся, что его бросят рыбам на прокорм, увидев, что его отпускают, залился слезами благодарности и стал стукать перед Загорским лбом в пол. Японец наблюдал за этой сценой с брезгливым удовольствием, после чего заявил, что у китайцев у всех – рабские и трусливые душонки. Однако коллежский советник отвечал, что китайцы все разные, как, впрочем, и японцы, и представители любых других народов. Таким образом, трусы и герои есть везде.

Харуки, твердо знавший, на чьей стороне правота, не стал с ним спорить, а просто багром оттолкнул шлюпку от борта. На море поднялось легкое волнение, и шлюпка то ныряла носом в волну, то снова взлетала над водой. Некоторое время они наблюдали за утлым суденышком и, только убедившись, что оно подошло достаточно близко к берегу, включили двигатель, и джонка, тарахтя, споро двинулась к проливу.

Пролив Канмон был местом оживленным, и долго ждать им не пришлось. Едва только они приблизились к устью, мимо прошел британский клипер.

– За ним! – велел Загорский.

Заработал мотор джонки, и она устремилась следом за британцем. Клипер шел быстро, не менее пятнадцати узлов в час, джонка поспевала за ним с трудом, ее двигатель работал на всех оборотах.

– Да, спасибо прогрессу и паровому двигателю, иначе мы бы ни за что за ним не успели, – сказал Загорский, посматривая на корму впереди идущего судна. Чайки реяли у них с правого борта, пенные буруны вздымались по бокам, как усы.

Харуки, державший штурвал, заметил, что без двигателя они вдвоем просто не смогли бы управлять джонкой. С двигателем же достаточно всего двух человек: один на руле, другой подкидывает уголь в топку. Харуки много плавал на парусных кораблях, и вот что он скажет – самый занюханный пароход лучше самого замечательного парусника.

Не прошло и часа, как они миновали пролив и вышли в Японское море.

– Пожалуй, можно сбавить ход, – озабоченно сказал Загорский, – а то как бы это пиратское корыто не развалилось и не потонуло вместе с нами.

Он перестал подбрасывать уголь в топку и сменил японца за штурвалом. Джонка теперь шла медленнее, чем раньше, и все равно быстрее злополучной «Ласточки», с которой они так вовремя сбежали вчера.

– Если дело так пойдет и дальше, мы, может быть, уже завтра к утру прибудем в Осаку, как думаешь? – спросил Загорский.

Японец с сомнением покачал головой. По его словам, после порта Токуяма пойдут целые архипелаги мелких островов, которые придется обходить очень осторожно. Поскольку фарватер им не известен, двигаться надо будет крайне аккуратно, используя все тот же прием и пристраиваясь за кормой впереди идущего судна. После захода солнца, вероятно, придется ложиться в дрейф или даже вовсе вставать на якорь, чтобы не столкнуться с рифами и не сесть на мель. Таким образом, оставшийся путь займет у них никак не меньше трех-четырех дней.

– Любопытно, – сказал Загорский. – А как же капитан Ёсинори собирался преодолеть всю дорогу за три дня?

Помощник отвечал, что Ёсинори плавал тут много лет и фарватер знает, как свои пять пальцев. Он, Харуки, тоже когда-то здесь плавал, но не в качестве капитана или штурмана, поэтому плыть им придется, что называется, вприглядку.

– Ну вот, – усмехнулся Нестор Васильевич, – а сам говорил, что джонка не может сесть на мель, потому что у нее плоское дно.

– Маро ри, что говорир, – хмуро огрызнулся помощник. – Хотер ехать быстро – вот и говорир.

Дальнейшее путешествие действительно оказалось делом не таким простым и быстрым, как бы желалось Загорскому. По счастью, угля было довольно, чтобы доплыть до Осаки и вернуться назад. По наследству от пиратов перешли им запасы воды и еда – рис, сушеные овощи и вяленая рыба. Однако все остальное на джонке находилось в полном небрежении.

Харуки осмотрел паровой двигатель и остался им крайне недоволен. На его взгляд, это детище западной цивилизации неграмотные пираты довели до совершенно непотребного состояния. Он сказал, что им очень повезет, если двигатель дотянет до Осаки. Если же нет, придется искать другое средство передвижения.

– Странно, что пираты довели двигатель до такого состояния, – сказал коллежский советник. – Ведь это их хлеб.

Японец объяснил, что пираты пользовались двигателем, только когда догоняли жертву или уходили от погони. Все остальное время они ходили на парусах. Но они-то идти на парусах не смогут, двух человек для этого недостаточно. Следовательно, надо молиться богам-ками, чтобы двигатель не вышел из строя раньше времени.

– Что ж, в таком случае будем пользоваться им аккуратно, – заметил Нестор Васильевич. – Авось дотянет нас до Осаки.

По счастью, двигатель не сломался и они даже не сели на мель среди многочисленных островов и островков Японского моря. Однако их ждали совершенно неожиданные трудности.

На четвертый день самостоятельного плавания после полудня они вошли в Осакский залив, а затем и в устье реки Йодо.

– Йодогава, – сказал Харуки, с удовольствием обозревая берега, медленно проплывавшие мимо них – джонка шла против течения, и мотор работал, задыхаясь, с двойной нагрузкой.

– Что такое Йодогава? – полюбопытствовал Загорский.

– Вам, господин, надо учить курьтуру и язык, – наставительно заметил помощник.

Коллежский советник ничего на это не ответил, он производил подсчет деньгам, которые имелись у них в наличии. Из-за того, что «Ласточку» они покинули второпях, почти все наличные остались на шхуне. С собой денег у Загорского было совсем немного.

– Немного – это скорько? – с тревогой спросил помощник.

Нестор Васильевич пересчитал, держа все деньги на ладони. Оказалось семнадцать сэнов и двадцать пять рин.

– Прокрятье, – пробурчал сквозь зубы Харуки. – С этими деньгами мы не доберемся до Ига.

Нестор Васильевич остановил на нем взгляд. Под взглядом этим японец внезапно почувствовал себя крайне неуютно. Он поежился и хотел бы даже уйти, но уйти было некуда, он по-прежнему плыли на джонке.

– А у тебя сколько денег? – спросил Загорский.

Харуки удивился: откуда у него деньги? Ах да, ему же заплатил хозяин. Но эти деньги он оставил дома, зачем ему деньги в путешествии, если за все платит господин Токуяма? Он гол, как сокол, можете разрезать его мечом и выпотрошить, как европейскую подушку, и все равно ничего не найдете.

– Так-таки и ничего? – не отставал коллежский советник. – Тогда что будем делать?

И по-прежнему смотрел на него прищуренным глазом, словно из ружья целился. Харуки ерзал, переминался, но в конце концов все-таки не выдержал и поднял с палубы длинный пиратский нож. Этим ножом, сделав угрожающую физиономию, он вспорол подкладку своей куртки и извлек оттуда пять иен.

– Вот так-то гораздо лучше, – заметил Нестор Васильевич.

Японец разразился сердитой тирадой, смысл которой сводился к тому, что пять иен – это, конечно, лучше семнадцати сэнов, но тоже мало. Им ведь предстоит еще подниматься вверх по гористой местности его родной провинции. Не пойдут же они пешком, надо будет купить лошадей или мулов. Потом, им надо будет на что-то жить. Расходы, по прикидкам японца, выходили несчитанными.

– Скажи, а точно ли нам нужно покупать мулов? – перебил его Загорский. – Может быть, мы можем дальше подняться вверх по Йодо? Она не проходит рядом с Игой?

Харуки умолк, как громом пораженный. Конечно, Йода не проходит рядом с Игой, но рядом с Игой проходит ее приток, река Кидзу! Если двигатель выдержит, они вполне могут попытаться подняться по ней вверх. Во всяком случае, это гораздо удобнее и дешевле, чем бить зады, сидя верхом на мулах.

– Отлично, – улыбнулся Загорский. – Тогда выйдем на пристани, пополним запасы еды и, может быть, зайдем в баню. Я чувствую, что от грязи покрылся змеиной шкурой, которую пора бы уже сбросить.

Так они и сделали. Причалив к пристани, Нестор Васильевич с помощником оставили борт пиратской джонки и направились в гущу народа, который шел по делам, фланировал вдоль улиц или просто стоял и глазел по сторонам. В основном по улицам двигались пешеходы и рикши, они же курума, изредка, впрочем, попадался богато украшенный паланкин какого-нибудь богача или аристократа. Многие торговцы, как во времена Эдо, выкладывали свои товары прямо на дороге, так что приходилось лавировать между ними и рикшами.

– Почему бы не продавать все это в лавках? – полюбопытствовал Загорский, когда ему удалось уклониться от очередной повозки и при этом не разбить стоявшие по левую сторону от него прямо на земле глиняные вазы.

Помощник отвечал, что они и в лавках продают тоже. Продажа вещей на улице – это не только традиция, но и хитрый торговый ход. Если прохожий попортит товар, продавец будет требовать с него возмещения. Можно, конечно, оспорить это требование и ничего не давать, но шуму и крику будет столько, что проще уже будет заплатить.

Кое-где, впрочем, торговые ряды вдруг прореживались, и между торговцами возникала пустота. Тому была веская причина – как раз в этих местах находились выходные двери из домов, идущих вдоль улицы. Время от времени из дверей этих выходили хозяйки и ничтоже сумняшеся выплескивали на дорогу целые ушаты грязной воды и помоев.

– Это очень неудобно – так жить, – заметил Нестор Васильевич. – Кругом тюки, ящики, тележки – не развернуться.

Помощник отвечал, что, вообще-то несколько лет назад в Осаке уже издавали запрет выставлять товары вдоль дорог. Но запрету этому следуют только на самых широких улицах, там, где уже могут ездить лошади – там товар все время попадает под удар. На небольших же улочках все по-прежнему. Впрочем, это еще ничего. Если кто-то случайно зайдет в чужой квартал, его могут обругать, закидать камнями или нарочно облить помоями.

– Камнями? – удивился Нестор Васильевич. – А где же ваша хваленая японская вежливость?

Харуки ухмыльнулся. Вежливость существует только для иностранцев и аристократов. Простой народ такого слова не знает. Чувство долга гири ему заменяет любую вежливость, а с чужаками какое может быть гири?

Мимо них, закрывая лицо небольшим желтым зонтиком, по улице пробежала молоденькая японка в белом кимоно с синими цветами. Из-под кимоно выглядывали не голые, как у европейских женщин, лодыжки, а серые штаны-хакама.

Несколько человек из толпы засвистели ей вслед, но в целом публика осталась равнодушной к барышне.

– Почему они свистят? – спросил коллежский советник.

– Потому что – деревенщина, – с презрением отвечал Харуки. – Приехари в город – не знают, как себя вести.

Если верить японцу, в небольших городках до сих пор появление незнакомой девушки без сопровождения вызывает целую бурю чувств. Рикши, студенты, рабочие, просто мальчишки тут же начинают свистеть ей вслед, кричать грубости и делать непристойные жесты. К ней могут начать приставать, толкнуть ее или даже ударить.

– Осака – борьшой город, – заключил свою речь Харуки. – Здесь так нерьзя.

Наконец они добрались до какого-то здания, с виду немного похожего на буддийский храм.

Нестор Васильевич поднял брови: он ожидал, что они будут мыться, а не молиться.

– Это не храм, – отвечал Харуки, – это баня.

И указал на голубую занавеску-норэн, висевшую перед входом. Ее украшал тщательно выписанный белый иероглиф. Загорский прочитал иероглиф и удивился еще больше.

– Тхан? – спросил он. – Суп? Значит, это харчевня?

– Не тхан, – терпеливо отвечал помощник. – По-китайски – суп, по-нашему – юй, горячая вода. Это сэнто, баня.

Они сняли обувь, вошли внутрь и направились в раздевалку.

– Здесь – мужчины, – указал подбородком Харуки, затем махнул рукой в сторону, за занавеску, откуда раздавались веселые женские голоса: – Там – женщины.

– Логично, – согласился Загорский.

Однако дальше их ждал сюрприз: мужское и женское отделения разграничивало что-то вроде ширмы или временной стенки, однако и мужчин, и женщин обслуживала девушка. Она сидела между женским и мужским отделениями, на возвышении высотой в пару саженей. Девушка, бросив на Нестора Васильевича быстрый любопытный взгляд, взяла деньги и выдала новым клиентам полотенца и банные принадлежности. Чувствуя себя несколько неудобно, Загорский разделся и, прикрываясь мочалкой, откатил в сторону дверь, ведущую собственно в баню.

За ним последовал Харуки. Надо сказать, что некоторую стыдливость из всех клиентов проявил только Загорский – японские же мужчины ходили перед девушкой-администратором голые совершенно свободно, выкатив вперед тугие животы.

Из раздевалки Нестор Васильевич вместе с помощником попал в помывочное отделение. Тут в воздухе стояли клубы пара, человеческие силуэты лишь неясно проступали сквозь них, и коллежский советник, взяв стоявший у входа банный тазик, с удовольствием выбрал одно из мест для мытья, идущих вдоль стены и принялся намыливаться и тереть себя мочалкой. Разумеется, ни о каком душе в японской общественной бане и слыхом не слыхивали, так что приходилось наливать себе горячую и холодную воду из двух огромных, слегка заржавленных кранов, вделанных прямо в стену.

Харуки, закончив мытье, быстренько ополоснулся в небольшой ванне, из которой только что вылез другой клиент. Загорский посчитал, что прыгать в такую ванну – значит свести на нет все предыдущее мытье, и прямым ходом направился в следующую дверь, куда выходили все клиенты.

Босые ноги коллежского советника прошлепали по теплому деревянному полу, клубы пара, охватившие его после выхода из помывочного отделения, рассеялись, и глазам его открылось необыкновенное зрелище. Баня находилось рядом с горячим источником. Вода источника, стекая по склону холма, образовывала естественное водохранилище, в котором сидели вперемежку совершенно голые мужчины и женщины. При этом ясно было, что они друг другу не только не родственники, но даже и не знакомые. Тем не менее все они чувствовали себя вполне свободно и без стеснения глядели по сторонам.

Появление иностранца произвело легкий фурор. Женщины смотрели на него с интересом и даже слегка игриво, мужчины нахмурились и сделали пренебрежительные лица. Пару секунд Нестор Васильевич, опешив, так и стоял во всей данной ему природой натуре.

Вдруг какая-то совсем юная девчушка лет, наверное, двенадцати, что-то закричала, показывая на него пальцем. Коллежский советник спохватился и, неуклюже прикрываясь руками, скользнул в водоем. Рядом с ним тут же бултыхнулся Харуки.

– Что она говорит? – спросил Загорский у помощника.

– Говорит, что у вас змея, – отвечал тот.

– Скажи, что это не змея, – слегка покраснев, проговорил Нестор Васильевич. – Пусть не боится.

Харуки, ухмыляясь, что-то сказал девчонке. Японцы вокруг засмеялись, а она, заморгав глазами, нырнула под воду и, наверное, с минуту не показывалась на поверхности.

Нестор Васильевич чувствовал себя не в своей тарелке. Совместное мытье в бане, конечно, встречалось и в России, но там оно имело, как бы помягче выразиться, особый смысл.

– Я слышал, у вас запрещали совместное мытье мужчин и женщин, – сказал он помощнику негромко, как будто окружающие могли понять, о чем он говорит.

Харуки отвечал, что запрещали, и не один раз. Так почему же мужчины и женщины продолжают мыться вместе? Потому что это не мытье, мылись они перед этим – и мылись отдельно. А здесь отдых, никто не запрещал людям вместе отдыхать.

Внезапно на лицах окружающих их японцев отразились изумление и тревога. Более того, они громко загомонили. Коллежский советник обернулся и увидел вошедших в зал полицейских – как легко догадаться, полностью одетых. Стоявший рядом со служителями порядка человек в простой синей куртке и черных штанах-хакама что-то говорил, тыча пальцем в сторону Загорского.

Нестор Васильевич как-то пропустил следующий момент и не понял, каким именно образом его выволокли из водоема на сушу. В два счета он оказался изъят из воды, словно был не рослым европейцем, а таким же маленьким японцем, как и его помощник.

– Змея!! – закричала девочка, снова указывая на Загорского.

Однако было уже поздно, его уже выводили из зала, и змея, произведшая такое впечатление на японку, пропала вместе с ним. Следом за патроном торопливой трусцой следовал Харуки – голый, как и положено в бане всякому доброму японцу.

Глава девятая

Пираты в бегах

Сержант полиции Кобаяси Кичиро пребывал в несвойственной для него задумчивости. Дело, с которым он столкнулся, поистине, казалось необыкновенным. О японских, а равно и китайских пиратах в Осаке слышали все, а некоторые даже видели их в лицо. Однако представить себе, что пиратом станет иностранец – да и не просто станет, а сколотит целую пиратскую банду, пусть даже всего из двух человек, – так вот, представить это было крайне сложно.

– Что у нас есть, Кичиро-сан? – спросил сержант; ему нравилось в беседах с самим собой называть себя уважительно: Кичиро-сан, Кичиро-сэнсэй, а иногда даже и Кичиро-сама[17]. И сам же себе ответил. – У нас есть иностранный пират русского происхождения и его подручный-японец, который, забыв гири и он[18], забыв о чести предков, встал под руку заморского бандита.

Ситуация была и впрямь нестандартная. Не то чтобы сержант Кобаяси благоговел перед иностранцами и их техническими достижениями, не то чтобы он считал всех их людьми безупречно честными. Нет-нет, сержант был патриотом, вполне в духе рескрипта императора, который призывал всех японцев быть воинственными и достойными своих предков.

«Знайте, что Мы являемся вашим главным маршалом, – говорилось в рескрипте, который Кичиро-сэнсэй выучил наизусть. – Подобно тому, как ноги служат опорой для тела, так и вы – опора для Нас. Мы же, в свою очередь, – ваша шея и голова, и именно такое отношение может укрепить нашу взаимную симпатию. От того, насколько полно вы, солдаты, сумеете выполнить вашу миссию, зависит то, сможем Мы или не сможем защитить наше государство, когда к этому нас призовет Небо, и сможем ли Мы заплатить долг нашим доблестным предкам. Если престиж нашей Империи пошатнется – вы разделите с Нами эту боль. Если военный дух Империи пробудится и приведет ее к славе – Мы разделим ее с вами. Если вы все будете соблюдать свой долг и, таким образом, духовно объединяясь с Нами, направите вашу силу на защиту государства, то наш народ будет радоваться мирной жизни, а слава Империи возрастет и станет светочем человечества…».

Все это было очень верно и точно и вызывало восторг и воодушевление не только у Кобаяси, но и у большинства японцев. Однако сержанта мучил вопрос: где в этом рескрипте было место для русского господина Токуямы – так, во всяком случае, он сам представился и так отрекомендовал его японский сообщник. Правду сказать, в паспорте у него значилось какое-то другое имя, но, во-первых, произнести его было совершенно невозможно, во-вторых, человека следует звать тем именем, какое он сам себе выбрал. Против Токуямы сержант Кобаяси ничего не имел, пусть будет Токуяма.

Но сложность состояла в том, что зловредный Токуяма, во-первых, категорически не признавал своей вины, во-вторых, был русским подданным. А между тем русский наследник Николай уже почти ступил на священную землю Страны восходящего солнца. Что, если пойманный пират у себя на родине является достаточно влиятельным человеком, чтобы испортить карьеру сержанта?

С другой стороны, раскрытие такого неожиданного и сложного дела сулило Кобаяси быстрое повышение по службе, и просто так отпустить русского или передать дело вышестоящему начальству он не хотел. Нет-нет, не для того он столько работал, чтобы теперь, когда на горизонте появился шанс возвыситься, отдать этот шанс кому-то еще!

Следовательно, за дело надо было браться самому. Он уже опросил пирата-подручного по имени Уэно, именно тот рассказал, с кем сержант имеет дело. Однако же Уэно наверняка врет. Если они не пираты, как они могли оказаться на пиратской джонке?

– Я полагаю, мой помощник вам уже все объяснил, – Загорский, не спавший ночь, выглядел несколько усталым, переводчиком между ним и сержантом Кобаяси служил Харуки.

Конечно, сержант мог бы обратиться за разъяснениями в русское консульство, которое только что открылось в Кобе. От Осаки – меньше десяти ри[19]. Но, во-первых, у них там своих дел хватает, они готовятся к приезду русского наследника, во-вторых, пришлось бы везти туда арестованного, а он мог и сбежать по дороге. И в-третьих, как уже говорилось, Кобаяси очень рассчитывал раскрыть это дело. А русские, разумеется, будут покрывать своего соотечественника. Нет, он не собирался давать следствию ход прямо сейчас. Но через месяц-другой, когда русский царевич покинет Японию – вот тогда-то можно будет взяться за дело как следует. А господин Токуяма, или как там его зовут по-русски, вполне может чуть-чуть подождать. Ведь он цивилизованный человек, неужели не согласится принести небольшую жертву, чтобы Кичиро-сэнсэя повысили в звании? Что ему стоит немного посидеть в тюрьме ради высокой цели?

Одним словом, сержант не стал никуда обращаться, а потребовал, чтобы помощник Токуямы переводил слова своего русского начальника. Харуки не возражал.

– Уэно-сан мне рассказывал кое-что о ваших похождениях, – прищурился сержант, – однако я хотел бы услышать всю историю из первых уст.

Господин Токуяма пожал плечами.

– Мы плыли на торговом судне из Нагасаки в Осаку, по дороге на нас напали пираты, нам удалось прыгнуть в их джонку и уйти под покровом ночи. После этого мы доплыли до Осаки, где вы нас и арестовали.

Сержант, прищурившись, глядел на него сверху вниз. Арестованных он посадил на пол, а сам сидел над ними на европейском стуле, хотя на циновке было гораздо удобнее. Ничего, пусть поймут разницу в их общественном положении. Кем бы этот Токуяма ни был у себя дома, здесь он лишь пират и злоумышленник, вину которого, нет сомнения, Кичиро-сан докажет очень быстро.

– Предположим, все было так, – сказал Кичиро. – Тогда скажите мне, зачем вы приехали в Японию и зачем отправились из Нагасаки в Осаку?

Иностранец пожевал губами. Немного подумав, отвечал, что в Японию он приехал по личному делу. Сержант возразил, что этих сведений недостаточно, и он ждет исчерпывающего ответа на свой вопрос.

– Хорошо, – сказал Загорский, – я приехал, чтобы изучать культурные традиции Японии.

Кобаяси презрительно хмыкнул. Изучать культурные традиции? Да они настолько сложны, что все их не знают даже сами японцы.

– Именно поэтому нужны ученые, которые посвящают такому изучению всю свою жизнь, – согласился иностранец.

Но Кобаяси было не так просто обвести вокруг пальца. Кобаяси сам мог обвести вокруг пальца кого угодно, не считая вышестоящее начальство – тут его ограничивал кодекс гири. Всех же остальных Кобаяси мог обмануть. Вот поэтому иностранные хитрости не возымели на него никакого действия и вызвали только снисходительную улыбку.

– Нельзя изучать культуру, не зная языка, – провозгласил Кобаяси так торжественно, как будто за ним наблюдал сам император-тэнно́. – А вы даже беседы ведете через переводчика.

Но коллежский советник не согласился с ним. Во-первых, для перевода у него есть Харуки, который способен растолковать все, что надо. Во-вторых, он изучает не вообще культуру. Он изучает боевые искусства, а для этого язык не нужен, все, что требуется, тело воспримет само.

Сержант посмотрел на него снисходительно: ох уж эти иностранные жулики, чего только ни выдумают, чтобы добиться своего. Да ведь боевым искусствам надо обучаться годами!

– Это если изучать их с самого начала, – сказал Нестор Васильевич. – Но у меня уже есть опыт в боевых искусствах, я мастер китайского цюа́нь-фа́[20].

Ну, раз господин Токуяма мастер, почему же он дал так легко себя увести наряду полиции, почему не сопротивлялся?

– Потому что я не разбойник и не пират, я законопослушный человек, – отвечал коллежский советник. – Но если вы, например, захотите удостовериться в моем мастерстве, я через пять минут буду на свободе.

Сержант расхохотался в ответ. Через пять минут – на свободе? На руках у него наручники, на ногах кандалы, за дверью стоят два вооруженных конвоира – и он будет на свободе? Хотелось бы на это посмотреть.

– Пожалуйста, – сказал Загорский. – Сейчас вы сами все увидите.

Сразу за этим страшный удар потряс Кобаяси – это арестованный ударил его в грудь скованными ногами. От удара у сержанта пресеклось дыхание, и он без чувств повалился за пол. Загорский, поднявшись, странным образом вывернул руки, и наручники у него на запястьях просто лопнули. Он дотянулся до ящика стола, вытащил ключи и вскрыл кандалы на ногах. После этого Нестор Васильевич быстро освободил от оков и помощника.

– Зови на помощь! – шепнул он ему, а сам встал за дверью.

Харуки выглянул из кабинета, увидел двух часовых.

– Помогите, – крикнул он, – господину сержанту плохо.

Один, а потом и второй полицейский тут же ворвались в комнату. Один, а потом и второй полицейский получили по быстрому точному удару и, обмякнув, улеглись на циновки.

– Хозяин мог бы работать ниндзя, – с одобрением сказал Харуки.

– Даст Бог, еще поработаю, – отвечал Нестор Васильевич. – Раздевай этих архаровцев!

Спустя минуту оба конвойных остались только в набедренных повязках. Однако тут Загорский встал в тупик – японцы были слишком низкорослые, на него не лезла их форма. Решение, однако, нашлось тут же.

– Надевай форму, – велел он Харуки, – будешь меня конвоировать.

Спустя пять минут из полицейского участка вышел невысокий конвойный с саблей на боку. Он вел закованного в наручники высокого, как жердь, иностранца. Постепенно ускоряя шаг, парочка завернула за угол и скрылась в переулке. По счастью, переулок был пуст.

– Хватятся нас самое позднее минут через десять, – сказал Загорский, освобождаясь от наручников, которые висели на нем, разумеется, только для виду. – За это время нужно уйти как можно дальше.

– Это будет трудно, – отвечал Харуки, ускоряя шаг и оглядываясь назад. – Нас будут искать.

Нестор Васильевич заметил, что будут искать японца в полицейской форме и высокого иностранца. Вместе они действительно очень заметная пара. Но вот если разойтись… По счастью, иностранцев в Осаке достаточно, всех полиция хватать не станет. Пока разошлют приметы, пока то да се, они успеют выбраться из города.

– Но как выбраться – кругом пориция?! – возразил помощник.

Но и на этот вопрос у хозяина был готов ответ.

– Рикши, – коротко бросил он.

Лицо у Харуки озарилось: хозяин предложил хороший выход. Коляски у рикш закрытые с боков, если надеть на голову шляпу, можно скрыть и лицо. Однако рикши не повезут их в Ига, это слишком далеко.

– Нам и не нужно в Ига, нам главное сейчас – выбраться из города. С запада у нас море, на севере – река. Какой ближайший населенный пункт на юге?

– Порт Сакаи, – отвечал Харуки, – но зачем нам на юг? Ига – на востоке.

– Значит, едем в Сакаи, – повторил Загорский.

Японец посмотрел на него с удивлением, но потом какая-то догадка мелькнула у него во взгляде. Хозяин, похоже, задумал хитрую комбинацию. Однако была еще одна сложность – когда их арестовывали, у них забрали документы и деньги. Чем платить рикшам?

– Что-нибудь придумаем, – сказал Загорский. – Лови куруму.

Уже спустя пять минут два сильных жилистых рикши влекли своих пассажиров по дороге, ведущей в сторону Сакаи. По словам Харуки, если рикши попадутся хорошие, в городе они будут уже через пару часов. Правда, это путешествие отдаляло их от цели – города Ига, но хозяин, вероятно, руководствовался какими-то очень мудрыми стратегическими соображениями. Однако, поскольку ехали они отдельно, этими своими соображениями господин Токуяма поделиться с ним не мог. С другой стороны, и хорошо, что ехали отдельно – так их труднее было заметить. Да и не могли они ехать никак иначе, кроме как отдельно – как уже говорилось, парные повозки в Японии были запрещены, поскольку в них могли ехать мужчина и женщина вместе, что подразумевало чрезмерную близость и разврат.

О том, что мужчины и женщины в Японии до сих пор сидели голые в одном водоеме, Харуки не вспоминал, поскольку это, по его японскому пониманию, не подразумевало чрезмерной близости и разврата. Впрочем, это ведь не только русская душа загадочна, японская душа, если присмотреться, против русской в три раза загадочнее будет. Вот только присматриваться никто особенно не спешит, говорят, даже сам русский наследник в узком кругу зовет японцев макаками. К макакам, сказал, заедем, имея в виду свой визит в Японию. Впрочем, так это или нет, Загорский знать не мог, он не был допущен в такие высокие сферы, где японцев, не обинуясь, зовут разными обидными прозвищами. Так или иначе Нестор Васильевич от этого совсем не горевал: не допущен – и не надо. Хотя сам коллежский советник был синологом и, как всякий почти синолог, имел против японцев некоторое предубеждение, но не любил, когда людей, пусть даже и сынов Ямато, сравнивали с животными.

Вот за такими примерно размышлениями проходил их путь к городу Сакаи. По бокам, естественно, катился прельстительный японский пейзаж – цветущая, белая, как европейская невеста, сакура, груши и даже иностранные яблони. Их плоды в последние десять-пятнадцать лет распробовали японские пейзане и стали их высаживать с другими фруктовыми деревьями, такими, например, как сливы.

Так или иначе, до сих пор основу японских полевых посадок составляли злаки. Рожь, ячмень, пшеница, просо, ну и, разумеется, рис, популярность которого возросла именно в эпоху Мэйдзи. Белый рис, впрочем, считался у крестьян роскошью, и потому его часто смешивали с другими злаками и овощами.

Загорский ехал и размышлял о том, что экономические реформы Мэйдзи освободили часть творческой энергии этого трудолюбивого народа, что европейские технические изобретения отчасти высвободили их труд, сделали его более эффективным, а страну – богатой. Если так пойдет дальше, очень вероятно, что Япония войдет в число могущественных мировых держав, во что, конечно, до сих пор не могут поверить гордые люди Запада.

Если иметь в виду воинский кодекс бусидо, ставший в последнее время очень популярным даже среди обычных обывателей, не имеющих никакого отношения к упраздненному сословию самураев, а также желание японского руководства поучаствовать в переделе мира, можно смело предсказать, что сыны Ямато еще преподнесут Западу сюрпризы.

Пригороды незаметно перешли в городские улицы. Впрочем, в небольших японских городках окрестности не сильно отличались от самого города. Одинаковые маленькие одноэтажные дома, крытые соломой или черепицей, лишь кое-где перемежались двух- и трехэтажными зданиями, возведенными местными богачами; рядом с ними располагались фруктовые сады и даже полевые наделы.

Рикши довезли их до центра города и высадили на площади. Харуки по дороге снял с себя мундир и фуражку и превратился в обычного голопузого японца, которых полно было на городских улицах. Некоторые из голопузых ходили просто в набедренных повязках, хотя, на взгляд Загорского, погода была еще не такая жаркая.

Недружелюбно поглядывая на голозадых компатриотов, помощник пробурчал, что это варварство, и правительство давно уже запретило ходить по городу без штанов. Увы, в провинции на высочайшие указы обращают мало внимания, если они идут поперек обычая и привычки.

Меж тем рикши стояли, выпрямившись, и вопросительно глядели на Харуки.

– Что им надо? – осведомился Загорский и тут же хлопнул себя по лбу: – Ну, конечно, деньги!

– Да, – буркнул помощник, – а денег нет.

– Сколько им полагается?

– Каждому по двадцать сэнов.

– Скажи им, что если они подождут полчаса, я удвою плату.

Помощник повернулся к рикшам и стал что-то им втолковывать. Рикши замялись, на лицах их появилось сомнение. Однако спорить они не решились и только понуро закивали.

– Они сограсны, – перевел Харуки.

– Отлично, – сказал Загорский и стал раздеваться.

– Что вы дераете? – обеспокоился помощник.

– Готовлюсь к цирковому представлению…

На лице Харуки отобразилась легкая паника.

– Торько не показывайте змею! – взмолился он. – На улице нерьзя, это не баня.

Нестор Васильевич успокоил его, сказав, что змеи не будет. И действительно, он разделся только до пояса. После чего заявил, что для представления ему понадобится кусок картона или большой лист бумаги, уголь или карандаш, большой нож, копье с железным наконечником, палка или посох и соломенная шляпа.

– Усё? – спросил Харуки саркастически. – Где я это достану?

– Возьми в ближайшей лавке.

– У нас нет денег!

– Возьми в долг. Пригласи хозяина на бесплатное цирковое представление, в конце концов, придумай что-нибудь.

Все-таки его японский помощник был человек опытный, знавший подход к людям, поэтому через десять минут все требуемое было принесено и положено рядом с коллежским советником.

Тот кивнул, быстро взял картонку, написал на ней несколько иероглифов.

– У господина красивый почерк, – похвалил Харуки, любуясь написанным. – А мне что дерать?

– У тебя будет отдельное, особое задание, – отвечал Загорский.

Спустя пять минут сакайцы, шедшие через площадь по своим делам, а также просто праздные зеваки стали свидетелями удивительного зрелища. Над площадью разнесся громкий звук, похожий на звук горна. Но это был не горн. Звук издавал стоявший в центре площади голый по пояс высокий черноволосый гайдзин. Любопытствующие стали потихоньку стекаться к центру площади, надеясь на зрелище.

И надежды их не были обмануты. Увидев, что зрители собираются, Загорский поддел ногой лежавшую на камнях палку. Она взлетела на пару саженей вверх, потом упала ему в руки и завертелась с немыслимой скоростью. Если бы коллежского советника сейчас увидели его петербургские знакомцы, нет сомнений, они были бы шокированы до глубины души. То, что Нестор Васильевич оказался посреди улицы голым по пояс, это было еще полбеды – в конце концов, он всегда был несколько экстравагантен и не обращал особенного внимания на общественное мнение. Но то, что он вытворял со своей палкой – вот это было действительно странно. Он вращал ей, размахивал, рубил, делал мгновенные выпады, подсекал себя самого, падал и тут же вскакивал, кувыркался – словом, на человека, не имеющего представления о почтенном искусстве ушу, производил впечатление буйнопомешанного.

Однако японцы, более привычные к подобным вещам, кажется, по достоинству оценили мастерство Загорского. Во всяком случае, когда он закончил комплекс формальных упражнений, который китайцы называют та́олу́, из толпы раздались одобрительные крики. Большинство зрителей же смотрели открыв рты, с озадаченным видом, кажется, не очень понимая, чего ради затеяно это экзотическое зрелище.

По счастью, европейские брюки коллежского советника были скроены свободно, так что не мешали размашистыми телодвижениям, которые он производил во время представления.

Закончив упражнения с палкой, Нестор Васильевич перешел к вещам еще более удивительным. Он опустился в так называемую стойку всадника, медленно и с усилием выдвинул руки вперед ладонями наружу, как будто бы сдвигал стену. Затем он сложил ладони в кулаки, с усилием вернул руки назад, к поясу, после чего так же, с явным напряжением, стал расталкивать их в стороны. Затем снова вернул кулаки к поясу и толкал теперь уже вверх, обратив ладони к солнцу. Нет сомнения, что простые русские люди, увидев подобные экзерсисы, немедленно решили бы, что они стали свидетелями какого-то колдовства. И, как ни странно, оказались бы недалеки от истины.

Коллежский советник выполнял упражнения так называемого жесткого цигуна. Слово это с китайского на русский можно было бы перевести как «работа с ци», то есть той самой загадочной энергией, которая, по воззрениям китайцев, наполняет собой все вещи во вселенной. Овладение этой энергией, согласно даосской науке, способно сделать человека очень здоровым и почти неуязвимым для внешнего воздействия. Кроме того, ци придает сознанию необыкновенные свойства.

Впрочем, случай Загорского был гораздо проще. Он взялся сейчас за цигун, чтобы показать кое-какие простые, но эффектные вещи. Выполнив еще пару упражнений, он поднял с земли нож и приставил его лезвием к животу. Потом подозвал одного из зрителей – молодого стеснительного паренька, и знаками велел ему взять палку и битье ею по ножу. Тот ударил раз, второй, третий – с каждым разом все сильнее. Загорский отвел палку, опустил нож, и все увидели, что на том месте, где было лезвие, осталась розовая полоса. Однако кожа была цела, на ней не оказалось даже капли крови. Японцы одобрительно захлопали.

Нестор Васильевич отложил нож и взял в руку копье. Впечатлительный юноша в испуге попятился, но Загорский улыбнулся и помахал ему рукой. Ободренный, тот снова подошел поближе. Коллежский советник выдвинул вперед правую ногу, левой уперся в землю, затем приставил копье острием к шее и знаками велел пареньку взяться за древко и попытаться проткнуть ему горло. Тот поначалу сомневался, но через полминуты все-таки взялся за копье. Он давил сначала тихонько, потом все сильнее и сильнее. Часть наконечника ушла в межключичную впадину, казалось, копье вот-вот продырявит горло отчаянного иностранца. Зрители ахнули, ожидая, что хлынет кровь. Но кровь так и не появилась. Спустя минуту тщетных усилий Загорский отобрал копье у паренька и поклонился публике. Та смотрела заинтригованно – что будет дальше?

Дальше Нестор Васильевич взял соломенную шляпу и стал обходить публику, жестами предлагая кидать в шляпу деньги. Однако тут коса неожиданно нашла на камень. Японцы с интересом смотрели представление, но раскошеливаться не спешили. После полного обхода в шляпе бултыхалось лишь несколько самых мелких монеток достоинством в один рин.

Однако коллежский советник даже глазом не моргнул. Он поднял с земли кусок картона, на котором было размашисто начертано иероглифами: «Я – величайший иностранный борец. Кто из японцев осмелиться бросить мне вызов? Найдутся ли среди вас храбрые и сильные люди?»

Грамотные зрители читали табличку и хмурились, переводя ее неграмотным. Недовольный шум разнесся по толпе, ширясь и нарастая все больше. Толпа заволновалась: вызов гайдзина походил на оскорбление. Спустя несколько секунд толпа расступилась, и из нее вышел крепкий мужичок лет сорока. Судя по шрамам на лице, он был не чужд боевым искусствам, возможно даже, принадлежал раньше к сословию самураев. Он встал напротив Нестора Васильевича и чуть заметно кивнул ему. Тот улыбнулся. Противник слегка поклонился и без всякой паузы нанес Загорскому высокий удар ногой в шею, прямо в сонную артерию.

Удар оказался взрывным и нанесен был мгновенно, почти незаметно человеческому глазу. Загорский легко уклонился от атаки, но ответного удара не нанес. Он плавно ходил вокруг соперника, приглядываясь к нему чуть прищуренным глазом. Тот отрывисто поворачивался за ним следом, чтобы иностранец не зашел ему за спину. Так продолжалось добрые полминуты.

– Киай! – вдруг рявкнул бывший самурай, провел стремительный выпад левой ногой и тут же нанес несколько ударов кулаками, целя в живот врагу.

Враг, однако, оказался расторопнее. Он мгновенно ушел с линии атаки, оказавшись сбоку от нападавшего, и правой ногой ударил того по спине так, что тот покатился по земле. Впрочем, самурай тут же оказался на ногах и снова неотрывно глядел на Загорского. Тот беспечно ухмылялся, видимо, решив, что противник не заслуживает уважения. Но праздновать победу было рано.

Самурай коротко разбежался и взмыл в воздух, норовя ударить врага ногой прямо в голову. Таким приемом когда-то его предки вышибали из седел даже тяжеловооруженных всадников. Однако коллежский советник оказался ловчее японского всадника. Он пригнулся и, когда самурай пролетал у него над головой, зацепил рукой его левую ногу. Если бы не этот хитрый трюк, враг просто пролетел бы над ним и благополучно приземлился на камни, которыми была выложена площадь. Теперь же, когда его полет остановили, он нелепо распластался в воздухе. Ясно было, что сейчас он рухнет плашмя и разобьется.

Публика ахнула, предчувствуя трагедию. Однако в последний миг Загорский успел толкнуть противника в сторону, и он просто покатился по земле, так и не получив особых повреждений. Впрочем, заново нападать он не решился и быстро скрылся в толпе.

Нестор Васильевич изобразил на лице разочарование. Толпа загудела, как рассерженный зверь. Расталкивая зевак, вперед выбрался удивительный персонаж. Более всего к нему подходило определение человек-гора. Ростом он оказался даже несколько выше Загорского, а комплекцией напоминал белого медведя, только в талии был пошире. Публика пришла в волнение, послышались крики «сумото́ри! сумото́ри!»

Похоже, это действительно был борец сумо, одна из тех фигур, которых простой люд почти боготворил. Правда, одет он был не в набедренную повязку, а в обычное красно-белое кимоно и штаны-хакама, только необыкновенных размеров, как если бы японцем решил прикинуться азиатский слон. Колыхаясь и строя чудовищные рожи, сумотори двинулся к коллежскому советнику. Он присел перед врагом, потом высоко поднял правую ногу и ударил ее со всей силы о землю, видимо, разгоняя злых духов, к числу которых, без сомнения, относился и сам Загорский.

Коллежский советник тоже поднял правую ногу и тоже ударил ею о землю, чем вверг противника в изумление. Несколько секунд тот разглядывал иностранца с недоумением и подозрением, но потом, видимо, пришел в себя и, словно носорог, ринулся на врага.

Нападение оказалось столь внезапным, что Загорский не успел отскочить. На коллежского советника обрушилась двухсоткилограммовая туша и погребла его под собой. Так, во всяком случае, на миг показалось зрителям.

Но миг этот длился недолго. Сумотори, распластавший иностранца, словно лягушку, на городской площади, внезапно как-то странно колыхнулся, перевернулся в воздухе и перелетел через противника, упав спиной на камни и пребольно ударившись затылком. Из носа у него потекла кровь, он не сразу смог подняться. Совместными усилиями его поставили на ноги, взгляд его блуждал, он явно не понимал, что произошло.

А произошло вот что. Разумеется, даже у Голиафа не хватило бы силы рук, чтобы обороть огромного сумотори. Но Нестор Васильевич и не пытался использовать руки. Когда противник падал на него, он поставил между ним и собой ноги – их пружинистой мощи оказалось достаточно, чтобы перекинуть через себя и перевернуть гиганта.

Сумотори увели. Толпа глядела на Загорского со страхом и неприязнью. Если иностранец собирался вызвать к себе ненависть, он, безусловно, в этом преуспел. Но рассчитывать на то, что после подобных трюков в шапку ему набросают денег, было бы делом совершено утопическим.

Загорский в третий раз поднял свою картонку с вызовом. Зрители попятились от него, как от ядовитой змеи. Коллежский советник ждал минуту, другую, потом скроил презрительную физиономию.

– Нет в Японии храбрецов, – сказал он по-английски. – Все боятся.

И тут из толпы выбрался невысокий худой туземец, голый по пояс. Его желтое личико выражало гнев и суровость. Он ударил себя в грудь и повернулся к зрителям.

– Я не позволю позорить Японию! – вскричал он. – Сыны Солнца не отступают перед врагом. Я дам гайдзину урок, пусть даже урок этот будет последним в моей жизни!

Толпа загудела, приветствуя смельчака. Однако в лице у большинства отражался страх и растерянность. У них на глазах ужасный варвар одолел бывшего самурая и борца сумо, причем победил их играючи, словно детей. Этого же небольшого храбреца, вздумавшего вступиться за всю Японию, он просто разотрет в пыль, прихлопнет, как муравья.

Судя по взгляду иностранца, которым тот смерил невесть откуда взявшегося заступника, примерно так он и собирался с ним обойтись. Но японец, который был ниже Загорского на целую голову, даже не дрогнул.

– Я буду драться с тобой, – сказал он, – и да помогут мне боги-ками.

Иностранец, кажется, не понял его тирады. Он просто мягким скользящим шагом двинулся к сопернику. Секунда-другая – и рука его, словно змея, выстрелила в голову врагу. Это был первоклассный выстрел, точный и ядовитый. Не известно, мог ли он убить, но сокрушить и опрокинуть на землю мог безусловно.

Однако тут случилось нечто неожиданное. Маленький боец нырнул иностранцу под руку и провел быструю подсечку. Враг неуклюже махнул рукой, будто желая вцепиться в воздух, но воздух был слишком эфемерен, и он плюхнулся на бок, как выброшенная из сада жаба. Судя по болезненной гримасе, он сильно ушибся о землю, однако тут же подскочил и бросился на противника.

Но маленький боец был настороже. Он увернулся от прямого удара ногой, перехватил бьющую руку и выкрутил ее в сторону, снова обрушив врага на землю. Тот, лежа ничком, в ярости застучал кулаком по земле. Он попытался снова подняться, но противник быстро уселся ему на спину и заломил руку так, что тот и двинуться не мог.

– Признай же, ненавистник Японии, что наш император – величайший из правителей земли! – возгласил он на всю площадь. – Признай, что наш народ – храбрейший во вселенной! Признай, что наши боевые искусства – лучшие во всем мире. Признаешь ли ты это?!

Поверженный противник угрюмо кивнул. Толпа разразилась ликующими криками. Маленький боец вскочил на ноги, схватил шапку для подаяний и пошел обходить зрителей, выкрикивая патриотические лозунги. Публика, среди которой оказалось немало и людей состоятельных, щедро ссыпала монеты ему в шапку. Среди медной мелочи поблескивали даже серебряные иены.

Спустя пять минут Загорский и Харуки, рассчитавшись с рикшами, зашли в местную лавчонку, торговавшую одеждой. Вскоре они вышли оттуда, причем Загорский сменил свой европейский костюм на элегантное светло-зеленое кимоно.

– Так безопаснее, – объяснил Нестор Васильевич. – полиция ищет иностранца. А в кимоно, да еще верхом на муле я буду выглядеть, как японец. Во всяком случае, издалека.

Загорский пересчитал деньги, которые они получили за представление. Набралась вполне приличная сумма – больше шестидесяти иен. Теперь должно было хватить и на дорогу, и на жизнь. Алчно поглядывая на монеты, Харуки все удивлялся, как хорошо хозяин понимает людей: откуда ему было знать, что они не получат денег за победу, но получат за поражение?

– Небольшая хитрость, – отвечал Нестор Васильевич, – такова природа человека. Зло в моем лице повержено, добро победило, народ в восторге, деньги текут рекой. Я полагаю, нам нужно обзавестись парой мулов и отправиться наконец, на твою родину, в славный город Ига.

Харуки согласно кивнул. Одно его смущало: они подняли столько шума, не поймут ли власти, что они – именно те люди, которые сбежали из полиции, не отправят ли за ними погоню?

– Конечно, отправят, – отвечал Загорский. – Именно поэтому я и поднял столько шума, именно поэтому мы поехали не на восток, а на юг. Мы сделаем вид, что садимся на корабль, сами тихонечко слезем с него и под покровом темноты покинем город. Власти посчитают, что мы уплыли, и не будут искать нас в Ига. А мы спокойно зайдемся своими делами.

Глава десятая

Заложник горных волшебников

Юта́ка сидел на вершине горы, осененной развалинами старого замка Ха́кухо́. Город с прилепившимися один к другому низкими нелепыми домиками распростерся под его ногами, словно опустившаяся в долину вечерняя тень.

Город Ига давно уже стал тенью собственной славы и собственного величия многовековой давности. Несколько столетий назад это была столица здешних мест, со всех направлений сюда устремлялись торговцы, искатели приключений, посыльные от разных даймё и даже от самого сёгуна. То были времена, когда Японией правила сила, а император был лишь игрушкой в руках сёгунов. Центром же силы был город Ига, а его центром был Хакухо, замок Белого Феникса.

Князья, правившие этим замком, были не простые аристократы, изнеженные и способные лишь водить кистью по рисовой бумаге да читать друг другу стихи Басё, уроженца этих мест и великого поэта всей Японии. Здешние князья были боги сумрака, воины ночи, непобедимые и неуничтожимые ниндзя-синоби, благодаря силе, хитрости и воинскому искусству поднявшиеся на вершины власти. Со всей Японии к ним стекались люди за советом, помощью и защитой, и князья Ига не отказывали никому, кто мог заплатить за покровительство звонкой монетой.

Единственными, кто мог тягаться с князьями Ига, были синоби из еще одного могущественного клана – Ко́га. И, пожалуй, сам сёгун. В конце концов именно сила и стала причиной исчезновения ниндзя клана Ига. Впрочем, в деталях Ютака был нетверд. Некоторые говорили, что замок Хакухо был возведен уже после того, как Ода Нобуна́га рассеял синоби Ига, а настоящим гнездом клана был замок Касивабара, который разнесли по камешку войска самураев.

Так или иначе, от былого великолепия и славы остались одни руины и горькие воспоминания. Впрочем, нет, не совсем так. Старинная слава ниндзя должна была возродиться как раз тогда, когда все о ней уже забыли. И одной из песчинок этой растущей горы должен был стать сам Ютака.

В дело возрождения Ютаку вовлек его приятель, Кавагу́чи Шо́го. Шого-кун был из образованной семьи учителя и сам человек образованный, больше всего на свете ценивший исторические книги. Вот уж действительно человек, которого хлебом не корми, дай посидеть над иероглифами. Откуда-то он достал старинные фолианты, рассказывающие об истории синоби и загорелся идеей возродить их удивительное воинское искусство. Возрождать его он собирался по книгам, в частности, по многотомному трактату «Бансэнсюкай»[21] и книге «Сёнинки»[22].

– Подумай, Ютака-кун, ведь если мы будем усердны в постижении искусства, мы сможем стать такими же великими, как непревзойденный дзёнин Хаттори Хандзо или Момоти Тамба! Неужели ты не хочешь плавать под водой, как рыба, или мгновенно закапываться под землю, словно крот?

К стыду своему, Ютака сначала совершенно не понимал, зачем нужно копаться в земле, среди червяков и слизней и что за удовольствие плавать в сырой холодной воде? От таких подвигов ничего, кроме ревматизма, ждать не приходится. Не говоря уже о том, что рыбу могут поймать рыбаки и объясняй им потом, что ты не карп-кои, а простой синоби, который решил немного поплавать и при этом никогда никому ничего плохого не желал.

– Ты говоришь глупости, Ютака! – злился Кавагучи. – При чем тут рыбаки? Не хочешь плавать, пожалуйста, летай!

И летать он тоже не хотел: как-то на его глазах охотник подстрелил журавля – прекрасную красивую птицу. Бедный журавль, упав, так верещал и таким глядел печальным глазом, что Ютака закаялся стрелять не только в журавлей, но в и любую птицу, летающую или водоплавающую.

– Ты рассуждаешь, как сумасшедший, в тебе нет ни капли героизма, – маленький хилый Шого просто трясся от ярости. – Значит, ты во всем ищешь только выгоды? Ладно, вот тебе выгода. Синоби так ловко прячутся, что могут пробраться в любой банк и украсть там сколько угодно денег.

– Сколько угодно? – не верил Ютака. – И даже сто тысяч иен?

– И даже сто тысяч иен! – кивал Кавагучи.

Это было бы, конечно, хорошо, на таких условиях даже Ютака мог бы стать ниндзя. Одно его смущало – полиция. После такого крупного ограбления слуги закона наверняка начнут за ним охоту.

– И ничего, что начнут, – отвечал Кавагучи, – ниндзя может уничтожить любого полицейского, просто плюнув в него отравленной стрелкой.

Но предложение плевать в полицейских ядом наполнило Ютаку дрожью. Ведь за убийство полицейского могут и казнить, а это совершенно не входило в его жизненные планы.

Шого даже пытался взывать к патриотизму Ютаки, говоря, что искусство ниндзя – это часть великой японской культуры, и нельзя, чтобы оно было совершенно забыто, ибо от этого обеднеет не только их уезд, но и все человечество. В конце концов, разве не приятно знать, что ты способен восторжествовать над любым, даже самым страшным врагом?

Победа над врагом – это как раз было понятно. Однако тут их устремления с Шого расходились. Шого был маленький, хилый заучка с сутулой спиной, которому могла надавать тумаков даже женщина. А он, Ютака, был крепок, смел и всегда мог сбежать от самого свирепого врага, тем самым безоговорочно над ним восторжествовав.

Вероятно, так и не стал бы он никаким синоби, а остался бы обычным вакасу – помощником в охране правопорядка: заботился бы о пожилых, тушил пожары, ловил мелких воришек. Однако даже до Ига дошли новые модные веяния, и вакасу упразднили. Теперь все те функции, которые раньше выполняла в деревнях и небольших городах молодежь, возложили на полицию и на пожарных. Молодым же людям предложили заняться чем-то другим. А чем другим можно заняться парню, не имеющему определенных занятий и образования? Может быть, самому пойти в хулиганы?

Так примерно Ютака и поступил. Он вошел в состав хулиганской шайки вакасу, которая, конечно, никого не грабила и не убивала, но могла, например, поломать фруктовые деревья в саду уважаемого человека, написать на заборе дурной иероглиф, поджечь амбар или вытворить нечто столь же сногсшибательное и лихое. Как он, такой осмотрительный и серьезный, мог оказаться среди хулиганов, сказать Ютака не мог. Видно, так сложилась судьба, это было велением богов-ками – во всяком случае, именно так хотелось думать самому Ютаке.

Полиция их поймать не могла, да и не очень-то и ловила, а они с товарищами с каждым днем все больше исполнялись дерзости и чувства собственной важности. Ведь если бы не они, окрестные деревни жили бы спокойной, мирной, скучной жизнью, и крестьянам нечем было бы себя занять в свободное от полевых работ время. А так они боялись, и трепетали, и возносили моления духам и всемилостивому Будде, который, конечно, и хотел бы, да никак не мог спасти их от безобразий молодых вакасу.

Однажды ночью, напившись сакэ и расхрабрившись до невозможности, Ютака пошел уж на совсем невиданный подвиг – под покровом темноты явился к дому Ватанабэ-сэнсэя и стал в темноте бродить по саду, как злой дух. Если бы спросили его, зачем он забрался в чужой дом, он бы, вероятно, затруднился с ответом. Возможно, он хотел показать другим вакасу свою храбрость, возможно, в нем просто взыграло саке. Так или иначе, Ютака тихонько пробрался в сад Ватанабэ-сэнсэя и среди цветущей растительности обнаружил небольшие деревца мушмулы с вполне зрелыми плодами. Недолго думая, Ютака принялся изничтожать мушмулу. Но то ли он переоценил ее зрелость, то ли дурную шутку сыграло с ним сакэ, но очень скоро он почувствовал сильные неприятные позывы в животе.

Ютака заметался по саду. Бежать домой? Не успеет. А, впрочем, зачем домой? Он же находится в прекрасном живописном месте, которое так красиво заливает своим светом луна, навевая поэтическое настроение. Возможно, сидя, ему даже удастся сочинить какое-нибудь хокку.

Вакасу пристроился рядом с вишней и стал стаскивать с себя штаны. Однако сделать задуманное он так и не успел.

– Так-так, – сказал незнакомый девичий голос, – ты что здесь делаешь, обезьяна?

Вакасу похолодел. Все знали, что Ватанабэ, чей сад он едва не осквернил, когда-то был горным отшельником-ямабуси. Ямабуси, по убеждению простого народа, были волшебными людьми, якшались с духами и демонами. Что, если явился один из этих демонов?

Но он ошибся. Явился не демон, явилась лиса-оборотень кицунэ. В этом Ютака убедился, решившись поднять голову от земли. Прямо перед ним в белом кимоно, которое неясно расплывалось в темноте, стояла девушка. Ее глаза под луной горели синим дьявольским огнем, распущенные волосы лежали на плечах, как у привидения.

– Кто позволил тебе гадить в саду моего деда? – спросило привидение.

Ну, это, конечно, было только для того сказано, чтобы глаза отвести. У оборотней нет дедов, а если и есть, то они живут не среди людей, а носятся, как безумные, по лесам, ночами оглашая окрестности тявканьем и воем.

Ютака, мгновенно поддернул штаны и схватился за талисман – маленькую тыкву-горлянку, висевшую у него на поясе. Вообще-то тыква привлекала удачу, а не отгоняла злых духов, однако сейчас наибольшей удачей было бы, если бы оборотень растворился во тьме.

Однако оборотень не собирался растворяться.

– Отвечай на вопрос, засранец! – велела демоническая барышня.

Такое обращение только подтвердило убежденность вакасу в том, что он имеет дело с духом – ни одна городская женщина не посмела бы так разговаривать с мужчиной. Правда, в деревнях жены еще и не так костерили мужей, однако, во-первых, это были их собственные мужья, во-вторых, стоявшая перед ним изысканная девушка совершенно не походила на простую крестьянку.

Ютака, упал на четвереньки и ударил головой о землю.

– Госпожа лисица, умоляю, не убивайте меня и не забирайте мою душу, – заговорил он покаянным голосом. – Я не хотел ничего дурного, у меня просто прихватило живот. Но я даже не успел ничего сделать, сами посмотрите.

– Еще чего, буду я смотреть, – фыркнула демоница. – Лучше скажи, что ты делаешь в нашем саду посреди ночи? Знаю я вас, вакасу, вам лишь бы портить жизнь честным людям. Как теперь прикажешь с тобой поступить?

– Умоляю пощадить вашего слугу, – он снова бил в землю повинной головой. – Простите, меня, госпожа лисица…

– Почему ты зовешь меня лисою? – спросила она, удивленно хмыкнув.

– А как же велите вас звать?

– Зови меня Ёсико́.

– Так точно, госпожа Ёсико. Нет мне прощения, нет мне прощения! – снова закланялся он.

Лисица Ёсико кивнула – действительно, прощения ему нет. Однако она все-таки сменит гнев на милость и, может быть, простит его. Завтра же пусть явится сюда прямо с утра и бесплатно перекопает весь огород, а также сделает еще кое-какую грязную работу по дому. Если же он не явится, она нашлет на него такую порчу, что все его внутренности начнут гнить и будут гнить годами, пока он не умрет.

И суровая барышня махнула рукой, отпуская Ютаку. Он поднялся на ноги и, держа глаза опущенными, пошел прочь. Однако, едва миновав калитку, Ютака задал такого стрекача, что ветер в ушах засвистал. И пока он бежал, вслед ему еще долго звучал издевательский смех оборотня.

Еще не взошло солнце, как Ютака явился к своему приятелю Шого и попросил его, как человека ученого, разъяснить то чудо, которое с ним вчера приключилось. Шого, выслушав его, только головой покачал.

– Не понимаю, – сказал он, – что связывает такого просвещенного и умного человека, как я, с таким дураком и варваром, как ты. Это же надо было догадаться – нагадить в саду Ватанабэ-сэнсэя. О чем ты думал, засранец?

Ютака вскинулся: второй раз за сутки это ужасное слово. Ах, как это невежливо, как нехорошо! Того и гляди войдет в привычку, и так и будут его звать Ютака-засранец. Какой позор на его голову и на весь его род!

Он пытался сказать, что он ничего не сделал, только собирался, но Шого его не слушал. Приятель объяснил Ютаке, что тот еще дешево отделался. Если бы его застал за такими забавами сам ямабуси, сидеть бы ему в городской тюрьме. А внучка его, видно, девушка добрая. И никакая она не лиса, конечно, однако лучше будет сделать все так, как она велела.

Ничего не оставалось Ютаке, кроме как явиться поутру к дому Ватанабэ-сэнсэя. Он, признаться, рассчитывал, что соратники-вакасу проводят его, чтобы ободрить и показать, что есть кому за него вступиться. Но у всех обнаружились какие-то срочные дела, которые никак нельзя было отложить.

«Нельзя отложить! – с горечью думал Ютака, направляясь к дому Ватанабэ-сэнсэя, где ждала его ужасная лиса-кицунэ. – Когда меня будут убивать и распиливать на части, у них тоже появятся срочные дела. Нет, никому в этом мире доверять нельзя».

В довершение всех бед, вместо Ёсико, которой Ютака боялся, но к которой все-таки немного привык уже, из дома вышел сам Ватанабэ-сэнсэй. При первом же взгляде на него становилось ясно, что перед вами – человек необыкновенный. Пронзительный взгляд из-под кустистых бровей, пышная седая шевелюра, собранная наверху в пучок, как у китайских даосов; суровые резкие черты лица выдавали в нем человека, много видевшего в жизни и много пережившего. Темное синее кимоно сэнсэя могло по насыщенности соперничать с весенними небесами. Тело сильное, мощное, совсем не стариковское. Если бы не седина, ему вряд ли можно было бы дать больше сорока. Впрочем, сколько ему на самом деле лет, никто не знал. Может, шестьдесят, а может, все девяносто. Говорят, что некоторые ямабуси добиваются подлинного бессмертия и столетиями живут на нашей грешной земле, вращая колесо Дхармы и служа великому будде Да́йнити.

– Кто ты такой? – спросил учитель, внимательно оглядывая гостя с головы до ног.

– Мое имя Маруяма Ютака, родом из Ко́ка, – отвечал тот, низко кланяясь.

Глаза хозяина дома насмешливо блеснули.

– И что же надо достопочтенному Ютаке в моем бедном жилище? Или он не закончил тут какое-то дело, которое начал раньше?

Знает, понял Ютака, все знает чертов старец! Еще и достопочтенным назвал, издевается. Хорош достопочтенный – едва не обделался прямо у порога. Будь он человеком чуть более впечатлительным, тут же и умер бы от стыда. А так только покраснел до корней волос и продолжал кланяться, бормоча какие-то жалкие извинения.

– Ну, вряд ли ты пришел ко мне, – сказал между тем хозяин дома, видимо, решив сменить гнев на милость. – Чем я могу быть интересен такому бравому молодцу…

Тут, словно услышав эти слова, на порог вышла сама внучка Ватанабэ-сэнсэя. Больше всего Ютака боялся, что она опять назовет его засранцем или кем-то вроде того, на этот раз уже прилюдно, после чего позора, разумеется, не смыть до конца его дней. Но Ёсико сжалилась, назвала его братцем, вынесла тяпку и грабли и велела обработать огород, который скрывался в дальнем углу двора, за фруктовыми деревьями.

Беря инструменты, Ютака глаз не поднимал, но все же исподтишка ухитрился рассмотреть внучку ямабуси. При дневном свете в ней не было ничего демонического, если не считать синих глаз. Но теперь они даже понравились молодому человеку: у всех его знакомых девушек глаза были черными, а тут – синие, как небесная ширь. И была у Ёсико еще одна удивительная особенность – каштановые волосы. Хоть и убранные в простую прическу, они сияли и отливали золотом под ярким солнцем.

«Все-таки она лиса», – подумал про себя Ютака, но вслух, разумеется, не сказал – не хватало еще, чтобы его отделали тяпкой. А то, что барышня на это способна, он не сомневался. В крайнем случае, могла позвать на помощь дедушку-волшебника. И тут уж от бедного Ютаки остались бы только рожки да ножки.

Вскапывая землю и пропалывая ее от сорняков, он думал, на какое время взяли его в плен горные волшебники – ямабуси и его внучка-лисица? Может, теперь он будет ходить сюда каждый день и по много часов заниматься хозяйственными делами? Для них это выйдет очень удобно, ведь платить ему за работу не обязательно.

Мрачные размышления его развеяла сама Ёсико.

– Отдохни, – сказала она.

Он остановился, утер пот со лба и посмотрел на девушку с благодарностью. Она неожиданно улыбнулась, и улыбка эта, милая, добрая, осветила ее лицо.

– Есть хочешь? – она спросила так просто, что молодой человек едва не кивнул. Но тут же спохватился – сразу согласиться было бы невежливо.

– Благодарю, я не голоден, – отвечал он, а у самого даже желудок забурчал – с прошлого полудня ничего не ел.

– Ценю твое воспитание, – усмехнулась Ёсико, – но голодный работник – плохой работник.

Он умыл лицо и руки – девушка сама полила ему водой, а потом проводила в дом деда.

За столом их было всего трое, да время от времени бесшумно, словно тень, появлялась служанка, приносила новые блюда. Ютака был из небогатой семьи и такой роскоши раньше никогда не видал. Рамен с креветками, якитори, сасими из лосося, гюдон и сладкие онигири. Похожий стол в семье у Ютаки появлялся только на Новый год, а здесь, кажется, это было обычным делом. Ну, разве что хозяева решили пыль ему в глаза пустить.

Ютака разрывался между голодом и приличиями. Конечно, странно такое слышать о человеке, который прошлой ночью чуть не совершил нечто, с приличиями никак не совпадающее. Однако, если подумать как следует, в том не было его вины. Перед тем, как пойти на свой ночной подвиг, Ютака хватил кувшинчик сакэ, или даже два. Именно поэтому был он прошлой ночью в веселом и озорном расположении духа, когда другие, менее воспитанные люди лезут на сосну и ревут оттуда на весь город, изображая из себя медведя-хигума или другое дикое животное.

В конце концов, видя, что хозяева сами не особенно церемонятся, он приступил к еде. Ха́си[23] засверкали в его руках, как барабанные палочки. Когда первый голод был утолен, сэнсэй приступил к расспросам. Его интересовало, чем занимается сейчас молодежь. То есть, чем она занимается по ночам, он уже знал. А чем она занимается днем?

Проглотив обиду, Ютака коротко отвечал, что молодежи заняться нечем. Раньше они были вакасу и следили за порядком в городе. Теперь же на их место пришла полиция, и вакасу оказались не у дел. Многие обиделись и ушли в…

Тут он прервался и со страхом посмотрел на сэнсэя и его внучку.

– Не бойся, – сказал учитель, – говори, мы никому не скажем.

И Ёсико кивнула поощрительно. Положительно, ее чарам нельзя было противиться, и Ютака в подробностях рассказал о всех проделках своих товарищей, из которых вчерашняя была далеко не самой грубой.

– Вот как, – задумчиво сказал Ватанабэ-сэнсэй. – Да, жаль, что столько замечательных молодых людей тратят время своей жизни попусту.

Он еще помолчал с минуту и потом сделал Ютаке предложение, которое изумило его до невозможности…

С того разговора прошло уже три года, и многое изменилось в жизни Ютаки. И только одна вещь не менялась и не давала ему спокойно жить – упорство Ёсико. Пообщавшись с ней достаточно долго, он увидел, какая это удивительная и необыкновенная девушка, и более того – влюбился в нее без памяти. Это не была обычная любовь, когда влюбленные, стремятся к телесной близости. Это была пьянящая страсть, безумие, вулкан, это была любовь из старинных романов, когда влюбленные, не снеся разлуки, убивают себя.

Не то чтобы он не желал близости – он желал ее очень сильно. Но, пожалуй, еще важнее близости телесной была для него близость душевная. Ему хотелось просто быть рядом с возлюбленной днем и ночью, видеть ее, осязать, обонять исходящий от нее пьянящий запах, говорить с ней – и не расставаться ни на секунду.

Вот только Ёсико, кажется, ничего подобного к нему не испытывала. Не то чтобы он был ей противен, нет, скорее наоборот, она испытывала к нему симпатию. Но, видно, никак не могла всерьез отнестись к юноше, который начал знакомство с того, что… ну, словом, вы уже знаете эту историю.

Безразличие Ёсико сводило его с ума. Он решил назначить ей встречу сегодня здесь, возле замка Хакухо, чтобы объясниться раз и навсегда. Но она не пришла на свидание. Так она делала и раньше, однако сегодня был особый день. Сегодня терпение Ютаки истощилось, и он решил, что больше не будет спускать ей с рук ее надменность и холодность. Хватит ему просить и клянчить благоволения, теперь просить будет она. Если девушку запереть в четырех стенах, она очень скоро станет послушной и ласковой – об этом говорят даже иностранные писатели, которых так любит Ёсико.

Тут взгляд его случайно упал в долину, и он заметил внизу, на дороге, двух всадников на мулах. Насколько мог видеть Ютака, один был обычный японец, а второй представлял собой высокую худую фигуру – слишком, пожалуй, высокую для жителя Страны восходящего солнца. Кажется, это был чужеземец…

Глава одиннадцатая

Проверка боевого навыка

Загорский глядел на Харуки с превеликим изумлением. Похоже было, что на пару секунд у него даже язык отнялся.

– Ты шутишь, – наконец сказал он. – Этого просто не может быть. Здесь, в Ига, в богатом трехэтажном доме живет настоящий яма́буси?

– Да, – важно кивнул помощник. – Ямабуси. Здесь, в Ига. Живет в доме. Настоящий.

Нестору Васильевичу ничего не оставалось, как развести руками. Правда, после того, как он в Китае увидел настоящего ниндзя, который пытался убить цесаревича, коллежский советник готов был поверить хоть в чертей из ада. Но ямабуси?!

Харуки поглядел на него с легкой обидой. Что тут такого невозможного? Это ниндзя запретили, и самураев запретили, а ямабуси никто не запрещал. Загорский пожал плечами: ну, разумеется, не запрещали, да и к чему их запрещать, они ведь прекратили свое существование уже довольно давно.

Но помощник только головой замотал: прекратили существование вооруженные отряды ямабуси, а сама традиция не прерывалась. Она жива до сих пор. И тому свидетельство – Ватанабэ-сэнсэй, который, в частности, наставлял в искусстве дзю-дзюцу самого Харуки.

– Ватанабэ-сэнсэй, – задумчиво повторил Нестор Васильевич, как бы пробуя имя на вкус. – И все равно не могу поверить. Ведь ямабуси – горные отшельники. Что делает отшельник в таком богатом, и, по всей видимости, хорошо благоустроенном доме?

Харуки отвечал, что делает он именно то, что и должен делать подлинный мудрец – накапливает заслуги, взыскует пробуждения, практикует недеяние, выплавляет пилюлю бессмертия.

Нестор Васильевич задумался. Список занятий здешнего горного старца казался несколько эклектическим. Правда, насколько было известно Нестору Васильевичу, ямабуси, формально принадлежавшие к буддийским орденам, следовали некой синкретической доктрине, объединяющей даосское и буддийское учение. К слову сказать, в Китае тоже сохранились школы, утверждавшие, что исповедуют древний буддизм, который имеет в себе много от учения Лао-цзы. Таким образом, буддийские поиски пробуждения и накопление заслуг отлично уживалось у них с выращиванием внутри себя бессмертного зародыша, который призван был сделать их личность неуничтожимой, а если повезет – то и тело нетленным.

– Раньше, – заметил Нестор Васильевич, – все нормальные ямабуси предавались медитации в горах, в уединенных пещерах.

На это помощник отвечал, что погода с тех пор испортилась, и теперь удобнее делать все то же самое дома. Загорский глянул на него искоса – прежде он не замечал за Харуки склонности к сарказму. Но тот, похоже, был совершенно серьезен.

– Что ж, – вздохнул коллежский советник, – идем в гости к твоему Ватанабэ-сэнсэю. Надеюсь, он будет столь любезен, что разрешит некоторые мои сомнения.

И они, привязав к забору мулов, вошли в гостеприимно распахнутые ворота. Прошли по цветущему саду, который летом, вероятно, создавал совершенно райское ощущение, сняли обувь и вошли прямиком в дом. Перешагнув порог, остановились и огляделись по сторонам.

– Потрясающе, – сказал Загорский. – Это не дом, а какой-то военный музей.

И действительно, первая, большая комната мало напоминала обычное японское жилище. Из традиционной обстановки тут, пожалуй, были только светлые квадратные циновки на полу, да очаг ирори, кажется, вполне декоративный, так как он даже не был закопчен. Все остальное здесь действительно напоминало о музее или арсенале. На специальной вешалке расположились самурайские доспехи: пузатая, потемневшая от времени кираса, рогатый шлем-ка́буто, латная юбка, наколенники и поножи, наплечники и наручи и все остальное, что положено было воину Ямато. Не хватало, пожалуй, только самого самурая.

По обеим сторонам от самурайских доспехов на стене висело разнообразное холодное оружие: шесты-дзё, пики-до́хоко, металлические палицы, ножи и мечи разных форм и размеров, серпы куса́ригама́, боевые ухваты и багры, метательные стрелки, ножи и звездочки, боевые веера и шляпы-амигаса с затаившимися внутри клинками.

Но центральную часть экспозиции занимало не японское оружие, а европейское. В углу комнаты стоял пулемет Максима, возле него выстроились в ряд винтовки и карабины, а на отдельном столе лежали разного вида пистолеты, от огромного кольта до маленьких «бульдогов» и даже совсем крохотный пистолет-перстень.

Коллежский советник увидел на стене портрет плотного самурая с выпученными глазами.

– Это кто? – спросил Загорский у Харуки, указывая на портрет.

Однако ответить помощник не успел.

– Я вижу, вас заинтересовала моя скромная коллекция, – голос шел откуда-то из-под потолка. Они задрали головы и увидели лестницу, ведущую на второй этаж. На вершине этой лестницы стоял могучий седой старец в коричневом кимоно. Хотя лицо его было испещрено морщинами, но черные глаза сияли, как у юноши, чья душа охвачена священным огнем. Проходя мимо портрета загадочного самурая, хозяин дома быстро задернул его шторкой.

– Ватанабэ-сэнсэй! – Харуки склонился перед учителем в глубоком поклоне.

Подумав самую малость, Загорский повторил его движение.

– Прошу вас без лишних церемоний, – заметил старец весело. – Насколько я могу видеть, вы европеец, так что вам должны быть совершенно чужды наши азиатские ритуалы.

«Почему я понимаю его?» – удивился Загорский, но спустя секунду все стало ясно – ямабуси говорил по-английски. Похоже, Ватанабэ-сэнсэй действительно был не рядовой человек.

Учитель спустился с лестницы, Харуки представил ему своего русского друга, и сэнсэй совершенно по-европейски протянул руку для пожатия.

– Вы прекрасно говорите по-английски, – совершенно искренне заметил Загорский.

Сэнсэй засмеялся: как говорят французы, положение обязывает. У него бывают самые разные люди, в том числе и из других стран. Он долго думал, какой язык выучить, чтобы с ними со всеми общаться. В конце концов, остановился на английском, хотя хороший вкус и дипломатическая традиция как будто диктовали занятия французским. Однако, поразмыслив, он понял, что у английского больше перспектив стать подлинно международным языком.

– Во-первых, он проще, – заметил ямабуси, – а во-вторых, это ведь Британия является империей, над которой не заходит солнце, а вовсе не Франция. Полагаю, что еще несколько десятков лет – и английский станет главным языком в мире. Хотя, конечно, нами, японцами, больше интересуются французы. А вы, Токуяма-сан, какими языками владеете?

Загорский подумал немного и сказал, что более или менее владеет своим собственным русским языком и, как уже, конечно, понял их добрый хозяин, английским.

– А еще? – полюбопытствовал добрый хозяин, глядя на коллежского советника пронзительным черным оком.

Нестор Васильевич покосился на Харуки и признался, что еще он знает китайский язык.

– Китайский? – удивился старец. – Но почему китайский?

Русский гость опять ответил не сразу. Несколько секунд он смотрел прямо в лицо Ватанабэ-сэнсэю, потом сказал, что какое-то время жил в Поднебесной.

– Что же делал в Китае русский офицер? – не унимался ямабуси.

Загорский удивился: почему русский офицер? Он штатский человек. Ватанабэ охотно объяснил, что офицера обычно с головой выдает выправка. Нестор Васильевич заметил, что учитель тоже держит спину прямо.

– Я – другое дело, – отвечал старец, – я много лет занимаюсь боевыми искусствами. Или вы тоже их практикуете?

Загорский моргнул несколько растерянно, но тут же и признался, что действительно, будучи в Китае, постигал секреты ушу.

– Прекрасно, – засмеялся сэнсэй, – так продемонстрируйте мне ваше мастерство.

Легкая досада отобразилась на лице коллежского советника. Хитрый старец своими вопросами загнал его в ловушку. Меньше всего Загорскому хотелось, чтобы на него смотрели как на русского офицера. Тогда естественным образом встал бы вопрос, что делает этот офицер в Японии? А такие вопросы могли серьезно осложнить ему жизнь. Пришлось выкручиваться и даже сказать о себе кое-что важное. Разведчики, как известно, болтают, но не пробалтываются. А ему пришлось слегка проболтаться, чтобы отвлечь внимание слишком уж прозорливого старца. Что ж, покажем ему, на что способны штатские, если они занимаются ушу…

Они вышли в сад, на окраине которого находилась свободная земляная площадка саженей пяти в длину и столько же в ширину. Внутри этой площадки располагался протоптанный круг диаметром примерно десять футов. Загорский подумал, что, судя по всему, сравнительно молодое еще искусство ба́гуа-чжа́н[24] добралось и до Японии. Он с интересом посмотрел на соломенные манекены для тренировок, вкопанные по периметру площадки.

– Похоже, у вас тут упражняется постоянная группа, – заметил он.

– Иногда заходят друзья, – после паузы отвечал ямабуси. – Так что вы нам покажете?

Нестор Васильевич, чуть слышно вздохнув, начал выполнять формальный комплекс тайцзи́-цюа́нь[25]. Выполнял он его чуть небрежно, спустя рукава и упрощая сложные вещи. Он помнил завет мастеров древности: «Настоящий человек не показывает себя. Кто показывает себя – тот не настоящий человек».

Загорский перетекал, трансформировался, выбрасывал вовне внутреннюю силу и, кажется, даже сам увлекся. Когда он закончил первую часть, сэнсэй совершенно по-европейски захлопал в ладоши и проговорил громко:

– Сразу видно высокую руку[26]. Однако… – тут он сделал паузу, – однако вы не показали подлинного гу́нфу, волшебного искусства, которым так славятся истинные мастера.

Загорский действительно не показал подлинного гунфу – но только потому, что задача была не показать его, а скрыть. Однако вслух смиренно отвечал, что не владеет подлинным гунфу, поскольку недостаточно тренировался. На это старец ничего не ответил, но предложил гостю скрестить руки. Нестор Васильевич на миг заколебался. В прежние времена так вызывали на бой, но вряд ли Ватанабэ-сэнсэй всерьез собирается с ним драться. Видимо, речь шла о дружеской, вполноги, схватке.

Неясно было, как вести себя, чтобы с одной стороны, не поддаться слишком явно, а с другой – не обидеть старика, которому, вероятно, было уже хорошо за семьдесят. Нестор Васильевич решил работать вторым номером и лишь отбиваться, только время от времени демонстрируя ложные удары.

Нестор Васильевич начал с того, что провел пару несильных тычков в корпус, а затем ударил старца ногой в голову. Однако сэнсэй отбил все удары с такой силой, что конечности у коллежского советника загудели.

«Вот так старичок, – подумал он, – такой неровен час может и ногу сломать…»

Стало ясно, что чрезмерная деликатность грозит Загорскому неприятностями, а то и прямым увечьем. Приходилось бить по-настоящему, с применением того самого волшебного гунфу, о котором говорил сэнсэй.

Для атаки из всех внутренних стилей китайского ушу лучше всего, пожалуй, подходил син-и-цюань, Кулак оформленной воли. Его чудовищной силы удары, пробивающие брешь в любой защите, быстрые переходы из низкой стойки в высокий обезьяний прыжок, стальной орлиный хват железными пальцами, способный не только обрушить врага на землю, но и разорвать его на части – все это делало син-и-цюань вещью крайне эффективной и в то же время неприятной для противника.

Атаку Загорский начал с буравящего удара цзуа́н-цюа́нь. После того, как старец легко отбил его и контратаковал, применил пушечной силы пха́о-цюа́нь, от которого противник ловко уклонился. Но коллежский советник не остановился, а тут же неожиданно ударил противника ногой в грудь, от чего сэнсэй попятился и чуть не упал на спину. Развивая успех, Загорский выбросил вперед руку рубящим движением пхи-цюа́нь и так схватил противника, что, если бы на его месте был бык, и тот бы не сумел вырваться.

Ямабуси, однако, не стал вырываться. Он просто последовал за движением Загорского, следуя его силе, и тут случилось нечто непредвиденное. Нестору Васильевичу почудилось, что пространство вокруг него взорвалось, его поднял в воздух какой-то смерч и тут же со страшной силой швырнул на землю.

Нестор Васильевич пришел в себя спустя секунд пять. Он лежал на спине и с изумлением смотрел на усмехающегося ямабуси. Тот не стал торжествовать над поверженным противником, а по-рыцарски подал ему руку и помог подняться.

Неожиданно Загорский услышал рядом с собой веселый смех. Он покосился в сторону и заметил, что из кустов выглядывает юная девушка в бирюзовом кимоно и черных хакама. Нестор Васильевич подумал, что манера носить вместе с кимоно мужские штаны, похоже, вошла у японских женщин в моду.

На один только миг коллежский советник встретился глазами с девушкой и вздрогнул. Ее лицо показалось ему очень странным. С одной стороны, это была традиционная японка с небольшим курносым носиком и раскосыми глазами. С другой – волосы у нее были волнистые, а не прямые, как у японок, и, кроме того, они были не черные, а темно-каштановые. Это само по себе казалось очень странным, хотя, конечно, волосы можно было завить и подкрасить, о таких ухищрениях японки знали хорошо. Но гораздо удивительнее было, что глаза у девушки оказались не черными, а синими.

Живя в Китае, Нестор Васильевич понял, что глаза у китайцев бывают только черные, как и волосы. Таким же образом, по его мнению, должно было обстоять дело и с японцами. Однако перед ним стояла девушка с синими глазами и каштановыми волосами, при этом она была несомненной японкой. Что за чудеса?

Старец слегка нахмурил кустистые седые брови, и барышня исчезла, словно сквозь землю провалилась.

– Это моя внучка, Ёсико, – сказал он заинтригованному гостю. – Шаловливая и непослушная, но она, в сущности, еще дитя.

– Так у вас есть дети? – спросил Загорский.

Лицо у старца потемнело.

– У меня был сын, – отвечал он глухо. – Но он погиб. Несчастный случай.

Харуки, хоть и слабо разбирал английский язык, но слушал их разговор с большим вниманием. Услышав, что сказал старик, он переменился в лице, и что-то быстро спросил у Ватанабэ, Загорский разобрал только слова «Тэкео-сан». Видимо, так звали сына Ватанабэ-сэнсэя. Старец что-то коротко ответил Харуки, Загорский понял лишь слово «Чу́гоку» – «Китай».

Ватанабэ-сэнсэй снова перевел взгляд на коллежского советника.

– Вы дрались отлично, – сказал он. – Правда, вошли в раж и едва не убили меня. Китайское ушу – очень мощное искусство, Удары, захваты, заломы, сбивания, болевые приемы – тут ему нет равных. Но в ушу есть один недостаток – в нем слабо развита бросковая техника. А японское дзю-дзюцу стоит на броске. Как только ты захватил противника или он захватил тебя – тут же проводится бросок, и враг оказывается на земле. Если к твоему ушу прибавить технику моего дцю-дзюцу, тебе не будет равных на целом свете.

Нестор Васильевич молча поклонился, в глазах его читалось уважение и живой интерес.

– Прошу наставника поучить недостойного ученика, – сказал он цветисто, как и следует адепту китайского ушу.

Старец усмехнулся: все может быть. Но сначала хотелось бы знать, зачем русский явился в Ига.

И тут Загорский опять подумал о Харуки. Разумеется, можно было что-нибудь соврать, чтобы потом подойти к интересующей его теме между делом. Но японский помощник знал о подлинном интересе Нестора Васильевича. Стоит сэнсэю просто спросить того – и Харуки тут же проболтается, в этом не могло быть никаких сомнений. Следовательно, опять приходилось говорить правду, пусть и частичную.

– Я, – сказал Загорский несколько смущенно, – много лет занимаюсь китайским ушу. Однако успехи мои до сих пор весьма скромны. При этом я слышал о невероятном мастерстве японских ниндзя. И я подумал, что было бы неплохо стать учеником кого-то из них.

Ничто в лице сэнсэя не дрогнуло при этих словах, он молча смотрел на странного русского, принесенного на порог его дома какими-то удивительными вихрями судьбы.

– Ниндзя, – наконец задумчиво повторил учитель и бросил быстрый, как молния, взгляд на Харуки. – А знает ли почтенный гость, что ниндзя не существует, их давным-давно разогнали. Ниндзя Ига чуть раньше, ниндзя Кога – чуть позже.

– Можно разогнать людей, но нельзя уничтожить традицию, – возразил Нестор Васильевич, вспомнив слова ниндзя-убийцы, которые тот произнес перед смертью. – Дух учения бессмертен и передается от человека к человеку. Во всяком случае, этому учили меня мои китайские наставники.

– Был такой немецкий философ, Ма́рукусу[27], – отвечал Ватанабэ все так же задумчиво. – Он говорил, что бытие определяет сознание, а не наоборот. И я склонен ему верить. Если уничтожить носителей духа, кто будет его поддерживать и передавать дальше?

Загорский заметил, что в том же Китае есть многовековая традиция тайных обществ, которые занимались именно тем, что поддерживали и передавали знания, казалось бы, давно и безнадежно утраченные.

– Так вы полагаете, что ниндзя ушли в подполье и продолжают свое сумеречное существование? – старец разглядывал собеседника с явным интересом.

– Я не могу этого исключать, – Нестор Васильевич решил идти ва-банк. – У нас был разговор с господином Харуки, и тот сказал, что если кто и знает что-то о синоби, так это вы.

Хозяин засмеялся.

– Я старик, отшельник, что я могу знать о ниндзя? Вера в ниндзя напоминает мне веру в богов-ками. Их уважают, им поклоняются, но есть ли они на самом деле – неизвестно. И уж подавно это неизвестно скромному ямабуси вроде меня.

Загорский, однако, не отступал. Ни для кого не секрет, что именно ямабуси являлись наставниками ниндзя в боевых искусствах, а также в мастерстве политических интриг. Когда-то ямабуси составляли целые отряды грозных, непобедимых бойцов. Только они могли справиться с вездесущими синоби. Впрочем, и те и другие быстро поняли, что им лучше не ссориться, а сотрудничать. И вот ямабуси стали наставлять ниндзя в тайных науках, в том числе и магических, а синоби взамен оказывали своим наставникам разные услуги, за которые те, в свою очередь, хорошо платили.

– Я вижу, вы знакомы с некоторыми мифами о ямабуси, – сказал Ватанабэ. – Действительно, мы, скажем так, имели дела с крадущимися. Но это было столетия назад. Синоби прекратили существование, а ямабуси перестали исполнять при даймё должности политических советников и вернулись к скромной уединенной жизни. Мы более не претендуем ни на какое влияние.

– Значит, вы уверены, что ниндзя больше нет? – спросил Нестор Васильевич несколько разочарованно.

Ватанабэ-сэнсэй только молча развел руками. И опять Загорский обратил внимание на очевидную европейскость этого жеста. Похоже, ямабуси не просто учил иностранный язык, он вошел в чужеземную культуру даже на бытовом уровне. С минуту коллежский советник задумчиво молчал, потом вдруг сказал:

– Если правда то, что вы говорите о синоби, то кто же следит за нами сейчас?

Ватанабэ посмотрел по сторонам, озирая молодую зеленую крону деревьев, обступивших его дом. Господин Токуяма уверен, что за ними кто-то следит? Загорский хотел было сказать, что это его профессиональное умение – выявлять шпионов, но вовремя прикусил язык. Да, он почти уверен. Дело в том, что традиционное ушу развивает в человеке особую чувствительность, и он…

– Понятно, – перебил его ямабуси. – Поверьте, у меня чувствительность тоже развита неплохо. Но я не ощущаю враждебного присутствия. Так что если за нами следят… – он снова обвел суровым взглядом деревья и повысил голос, – то это никак не синоби, а, скорее всего, моя внучка-озорница Ёсико!

Из кустов раздался негромкий смешок, они зашевелились, и послышались легкие удаляющиеся шаги, которые быстро стихли. Загорский и ямабуси переглянулись и улыбнулись почти одновременно. Нестор Васильевич еще несколько секунд прислушивался, как бы ожидая, что шаги раздадутся вновь, и девушка вернется. Но, так ничего и не дождавшись, снова обратился к старцу.

– Не хочу показаться невежливым, но могу ли я задать учителю один личный вопрос?

– Разумеется, вы можете, – отвечал Ватанабэ. И добавил, улыбнувшись: – Вы можете задать сколько угодно личных вопросов, ведь, если я не захочу, я просто не буду на них отвечать.

Нестора Васильевича такая откровенность несколько позабавила, и он продолжал уже совершенно спокойно, не смущаясь.

– Ваша внучка, Ёсико, не совсем похожа на обычную японку…

Учитель кивнул: это так. С самого рождения и он сам, и ее отец давали ей много свободы. И поэтому поведение ее иной раз изумляет не только японцев, но даже и иностранцев. Впрочем, все японские правила она знает прекрасно и вполне способна должным образом держать себя в обществе.

Коллежский советник кивнул, но объяснил, что имел в виду несколько другое. Он говорил о внешнем облике Ёсико. Каштановые волосы, синие глаза – такого не встретишь среди японцев. Во всяком случае, он не встречал.

Ватанабэ снова кивнул: его гость – человек наблюдательный, хоть и штатский. Дело в том, что мать Ёсико была не японкой. Она родилась в Голландии. Сын Ватанабэ-сэнсэя встретил ее в одном из своих путешествий – и на свет появился такой удивительный ребенок.

– А чем занимался ваш сын? – полюбопытствовал Нестор Васильевич.

Тэкео был коммивояжером. Отцу не очень нравился род его занятий, но он не хотел принуждать сына. Тем более что тот бы очень удачливым торговцем. Все, что видит вокруг Токуяма-сан, появилось благодаря сыну. Все, даже необыкновенный музей оружия в его доме.

– А ее мать? – спросил Загорский, надо признать, не слишком тактично.

Как оказалось, мать Ёсико умерла, когда та была еще ребенком.

– Как это печально, – проговорил Нестор Васильевич. – Выходит, Ёсико осталась сиротой?

– Во-первых, пока я жив, у Ёсико всегда есть родители, – отвечал ямабуси. – А во-вторых, ей еще не сказали…

– Чего не сказали?

– Что ее отец мертв.

Коллежский советник смотрел на хозяина дома с удивлением. Еще не сказали? Значит, он умер недавно?

– Совсем недавно, – отвечал Ватанабэ. – Его тело только везут домой. И я бы хотел вас просить: если вдруг речь зайдет о ее отце, не говорить ей ничего до поры до времени.

Загорский кивнул: само собой. Хотя, конечно, речь об этом вряд ли зайдет. Во всяком случае, в его присутствии. Если в Ига больше не осталось синоби, ему, очевидно, нечего тут делать.

Харуки изумленно раскрыл глаза, услышав такое, но возражать не осмелился – думал, что, может, не так понял хозяина: все же разговор шел на английском.

Загорский вежливо поклонился сэнсэю, поблагодарил за прием и с сожалением объявил, что, вероятно, вынужден будет вернуться назад, в Нагасаки. Сэнсэй покивал довольно равнодушно, однако перед тем, как расстаться, как бы между делом спросил, как относятся в России к Японии.

– Прекрасно относятся, просто замечательно, – отвечал Загорский. – Вы же знаете, что наш царевич уже прибыл в вашу страну?

– О да, об этом пишут все газеты, – кивнул Ватанабэ.

Нестор Васильевич ждал еще расспросов, но хозяин дома молчал, глядя прохладным взором куда-то вдаль. Коллежский советник еще раз поклонился ямабуси и, сопровождаемый растерянным Харуки, вышел за ворота, где у коновязи смирно стояли их мулы.

– Мы, правда, уходим? – спросил помощник.

– Во всяком случае, отсюда, – негромко отвечал Загорский. – Если Ватанабэ-сэнсэй ничего не знает о ниндзя, нам тут делать нечего.

Он повернулся назад и увидел, что ямабуси стоит уже за пределами сада, совсем недалеко от них.

– Я говорил, что у нас нет крадущихся, и это действительно так, – сказал он. – Но вы правы, ямабуси издревле были наставниками синоби. И, если вы хотите, я буду наставлять и вас в этом сложном искусстве. Скажите только, зачем вам это нужно? Но скажите правду, не хитря и не уклоняясь.

Несколько секунд Загорский смотрел прямо в глаза Ватанабэ-сэнсэю, потом улыбнулся.

– Вы были правы, я не просто ученый, изучающий чужую культуру. И выправку мою вы заметили верно. Но я не военный, я – полицейский.

Хозяин дома и глазом не моргнул, просто продолжал все так же молча смотреть на гостя.

– Мир развивается, – продолжал Нестор Васильевич, – развивается и меняется и преступный мир. Российский жандармский корпус, который я здесь представляю, в последние годы испытывает необычайные трудности в борьбе с криминальными элементами. Бандиты и воры стали смелее, умнее, ловчее и сильнее полицейских. Моя страна захлебывается под натиском преступности и революционного террора. Нам нужна единая система обучения полицейских, которая сделает их сильнее любого преступника. После некоторого обсуждения на самом верху было принято решение использовать для этого традиционную японскую науку, а именно ниндзюцу.

– Почему же именно ниндзюцу, – спросил ямабуси, – почему бы не взять за основу китайское ушу?

– Как я уже говорил, нам нужна единая, целостная система, объединившая в себе все, от боевых искусств до искусства шпионажа. А таким, на мой взгляд, может считаться только ниндзюцу.

Некоторое время Ватанабэ молчал, глядя куда-то вбок. Потом сказал невесело, что они, похоже, опоздали со своими идеями. Традиционное воинское искусство в Японии уничтожено. Сначала были истреблены ниндзя, а совсем недавно упразднили и самурайское сословие. Японцы отныне рассчитывают на огнестрельное оружие. Умелое владение пистолетом стоит трех ниндзя, а обучиться ему гораздо проще.

– Может быть, если речь идет о войне, – возразил коллежский советник. – Но в мирное время нет искусства более изощренного и действенного. Я от лица русского правительства предлагаю вам сотрудничество и чрезвычайно щедрое вознаграждение, если вы согласитесь на наши условия.

– Я подумаю, – сказал ямабуси после небольшой паузы. – И если решусь, я вас извещу.

– Мы еще не знаем, на каком постоялом дворе остановимся, – заметил Нестор Васильевич.

Учитель отвечал, что это ничего, Ига – город небольшой, и он их найдет. Загорский молча поклонился, вскочил в седло, и его мул бодро потрусил прочь по пыльной проселочной дороге. За ним с трудом поспевал коротконогий скакун Харуки.

Вскорости дом учителя скрылся за поворотом.

* * *

– Так ты полагаешь, что сэнсэй лгал нам? – голос Загорского звучал задумчиво.

Харуки растерялся и не нашелся, что ответить на такой неожиданный вопрос. Он много лет не был дома, могла измениться ситуация, мог измениться сам сэнсэй. Но в таком деликатном вопросе не следует слишком торопиться. Может быть, Ватанабэ-сэнсэй еще согласится учить его ниндзюцу.

– Вряд ли, – сухо отвечал Загорский, – он хотел, чтобы мы ушли. Он был недоволен моим приходом.

Помощник не поверил. Этого просто не может быть, ямабуси был так приветлив. Нестор Васильевич криво улыбнулся. Приветливость – лишь дань приличиям. Если бы сэнсэй хотел их удержать, он нашел бы способ это сделать. Его обещание подумать – только уступка вежливости. Следовательно, никакого толку от него не будет.

С этим Харуки никак не мог согласиться. Как это – не будет толку? Ведь Ватанабэ – такой замечательный знаток боевых искусств.

– Я сам знаток боевых искусств, – коротко заметил Загорский. – Мне не нужны боевые искусства, мне нужны ниндзя.

– Но зачем?! – возопил японец.

Нестор Васильевич оглянулся на него и на секунду задержал на помощнике взгляд.

– А вот этого тебе знать совершенно не обязательно, – отвечал он.

Тут они перешли на шаг и несколько минут после этого ехали молча. Наконец Харуки поинтересовался, что они будут делать дальше? Для начала они поселятся в какой-нибудь гостинице, отвечал коллежский советник. Затем он, Загорский, намерен прочесать все окрестности. Он перевернет каждый камень, осмотрит все местные леса и все пещеры, но обнаружит здешних ниндзя. Если, конечно, они тут есть. А они должны быть, потому что… Тут Нестор Васильевич осекся.

– Почему? – спросил помощник, глядя на него с превеликим любопытством.

– Неважно, – отвечал Загорский. – Гораздо важнее найти их. В противном случае все наше путешествие проделано зря, и мы только попусту потратили драгоценное время.

Глава двенадцатая

Убийственный ритуал

Перевернуть вверх дном окрестности – это было легче сказать, чем сделать. Горные и лесные просторы Ига были довольно обширны. Положение усугублялось тем, что синоби совершенно не обязательно было прятаться в уединенных местах и отдельных поселениях. Они могли так же, как ямабуси, жить в городе или его окрестностях, лишь при необходимости собираясь в заранее условленном месте.

Нестор Васильевич даже не был уверен в том, что речь идет о множестве синоби. Клан Ига традиционно предпочитал индивидуальные действия, отправляя отряды только на большую войну. Может быть, синоби было всего раз-два – и обчелся. Но даже если и так, их все равно требовалось найти. Чтобы убить цесаревича, не нужен был отряд, хватило бы и пары человек, притом что один просто отвлекал бы внимание, а второй убивал.

– Ниндзя Ига видно, – заметил Харуки, когда они поселились в самой простой гостинице, которую нашли и чинно пили чай в маленьком дворике, созерцая сгущающиеся сумерки. – Они много тренируются, у них сирьные ноги и крепкое теро.

– И как ты под кимоно различишь крепкое тело? – спросил Загорский. – Не говоря уже о мускулистых ногах: не могу ведь я стаскивать штаны с каждого встречного и поперечного.

– У мастера в тере есть свобода, ее видно даже через кимоно, – возразил Харуки. – мастер по особому ходит, говорит, пьет чай.

– Да, но только в том случае, если он не скрывается. Синоби должны уметь прятать свое мастерство и выглядеть совсем простыми и даже никудышными людьми. Нет, ходить по домам и искать ниндзя – это дохлая затея. Нужно, чтобы ниндзя искали нас.

– Зачем? – с легкой дрожью спросил помощник.

– Не важно, зачем – пусть хоть даже и убить. Главное, чтобы они себя обнаружили, остальное – дело техники.

Харуки был в ужасе: сражаться с синоби – безумие. Никто не превзойдет их в мастерстве тайных и быстрых убийств.

– Нам не надо сражаться, пусть просто начнут нас искать, – отвечал Загорский. – И есть у меня на этот счет одна идея…

Впрочем, до воплощения идея в жизнь руки дошли совсем не сразу. Совершенно неожиданно для них ямабуси прислал им весточку с приглашением на первую тренировку.

– Что ж, – сказал Нестор Васильевич, аккуратно складывая лист рисовой бумаги и пряча его в карман, – видимо, ямабуси решил, что безопаснее держать нас на глазах.

– Вы пойдете? – спросил помощник.

– Разумеется, – отвечал коллежский советник, – не могу же я обидеть отказом старого человека. Тем более я сам этого так добивался…

С этими словами он взял газету, которую купил по пути, и стал ее читать.

– Так, – сказал он спустя пару минут, – после Нагасаки наследник отправится в Кагосиму. Какого черта ему там надо? Это же центр консервативных сил Японии. Отличное место, чтобы его там…

– Чтобы что? – навострил уши Харуки.

– Неважно, – буркнул Загорский. – Надеюсь, что Солдатов свое дело знает. И вообще, я уверен, что то, что они задумали, они выполнят тут, поближе к Ига.

Кто задумал, что задумал, о чем говорил Токуяма-сан – понять было совершенно невозможно. Впрочем, Харуки и не пытался. Все это сложные стратегии для больших людей, а его дело маленькое – исполнять свои обязанности и получать за это деньги.

На следующий день ямабуси встретил Загорского уже за воротами собственного дома, им с Харуки не пришлось даже порог переступить.

– Сюгэндо́[28] гласит, что все несчастья и аффекты[29] происходят от нечистоты. Поэтому основой любого подлинного постижения служит очищение, – начал свою лекцию Ватанабэ-сэнсэй, уперев в коллежского советника пронизывающий взор. – Виды очищения бывают разные, но нам более всего подходит водяное и огненное испытание. Что ты слышал про мисо́ги-хара́и?

Загорский затруднился с ответом, но когда Харуки объяснил ему, что речь идет о многочасовом пребывании в ледяной воде, кивнул – этот метод был ему знаком. Правда, на дворе стояла весна, и совсем уже ледяной воды взять было неоткуда, но старец его успокоил – в водопадах холодной воды предостаточно в любое время года.

– Заодно пройдешь и таки-сюгё, – заключил сэнсэй, который, взяв коллежского советника в ученики, стал обращаться к нему на «ты». Конечно, английская грамматика не различает «ты» и «вы», однако все было ясно по тому, как изменилась манера учителя.

До нужного места они добирались часа полтора. Прогулка по весенним горам, напоенным свежим воздухом и благоуханием первых цветов, показалась Нестору Васильевичу невыразимо очаровательной. Вид небольшого водопада, хрустальные воды которого струились по уступам и стекали в ручей, навевал самые мирные чувства.

– Раздевайся, – велел Ватанабэ, скрестив руки на груди и грозно глядя на русского.

– Полностью? – осведомился Загорский.

– До набедренной повязки, – отвечал сэнсэй.

Набедренной повязки коллежский советник не имел, поэтому оставил на себе подштанники, выше же пояса оказался полностью голым. Повинуясь взгляду наставника, осторожно, стараясь не поскользнуться, прошел по мокрым острым камням и встал под тонкие водяные струи. Зябко передернул плечами – вода оказалась гораздо холоднее, чем можно было ожидать.

– Выпрямись! – скомандовал ямабуси. – Подбородок чуть опусти, а макушку направь к небесам, как если бы ты висел в воздухе на огромной нити, которая уходит за облака. Изгони из своего сердца любые мысли.

Загорский постарался сделать все, как велел учитель. Однако изгнать посторонние мысли было не так-то просто. Холодные струи неприятно били по макушке, и хотелось понять, сколько придется так стоять.

– Столько, сколько понадобится, и даже больше, – голос Ватанабэ шел как будто из преисподней. Казалось, это был уже не просто ямабуси, а один из местных богов-ками. – Воля, дух и энергия ки[30] должны пробудиться в тебе и действовать слаженно, только в этом случае ты станешь непобедимым.

Нестор Васильевич подумал, что с практической точки зрения этот ритуал весьма сомнителен – вряд ли удастся загнать под водопад всех служащих Отдельного жандармского корпуса.

– Хочешь постигнуть истинное учение – постигай его во всей полноте или не постигай вовсе, – отвечал ямабуси.

На это неофиту было нечего возразить, и он послушно выпрямился под струями воды. С каждой минутой становилось все холоднее, зуб уже не попадал на зуб. Коллежский советник попытался сложить согревающую мудру, но сэнсэй прикрикнул на него, потребовав не жульничать.

Загорский подумал, что при таком подходе самое меньшее, что ему грозит, так это воспаление легких.

– Да, ты можешь умереть, – согласился ямабуси. – Но если повезет, ты очистишься и пробудишься к новой жизни. И в этой жизни все вокруг станет твоим союзником – люди и животные, боги и духи, земля и небеса.

Загорский слушал, изнемогая от холода. Он чувствовал, как из тела его капля за каплей уходит жизнь. Снаружи на макушку ему падала ледяная вода, изнутри – кровь била в голову. Апоплексический удар, думал он, вот чем закончатся твои поиски синоби… Коллежский советник уже почти не владел собой, кожа его сделалась синей, он захлебывался ледяной водой.

Кажется, ямабуси наконец пожалел его.

– Представь, что ты столб огня! – гулко крикнул он. – Огонь пронизывает тебя с головы до ног! Твои руки, ноги, голова охвачены жарким пламенем, от которого нагревается и начинает кипеть вода… Источник этого пламени – твой та́ндэн[31], горячий, как тысячи солнц. От огня его испаряются водопады и высыхают реки, от огня этого начинается космический пожар…

Хорошо, что Харуки был начеку и, когда Нестор Васильевич потерял сознание, мгновенно кинулся в водопад и выволок оттуда посиневшего, бездыханного Загорского. Стал щупать ему пульс – хозяин не подавал признаков жизни.

– Кажется, умер, – сказал он, с недоумением глядя на сэнсэя.

Ватанабэ нахмурился: этот русский выглядел достаточно крепким – и вдруг не смог выдержать пары часов под водопадом? Тут что-то не то. Возможно, у него какая-то скрытая болезнь. Людям с такими болезнями надо быть крайне осторожными, становясь на путь сюгэндо. У людей здоровых обычно пятьдесят шансов из ста – умереть, и пятьдесят – остаться в живых. Но люди со скрытыми болезнями умирают в девяти случаях из десяти. Он должен был сказать о своих болезнях.

– Как же он сказал бы, ведь он и сам мог не знать, – возразил Харуки.

Старец на это ничего не ответил, только присел над хладным телом коллежского советника и стал массировать ему точку под носом и точки на руках. Спустя минуту мокрые ресницы Загорского дрогнули.

– На сегодня тренировка закончена, – сказал ямабуси и скрылся в лесной чаще, кажется, совершенно не беспокоясь о дальнейшей судьбе неофита.

Харуки посмотрел ему вслед, но сказать ничего не осмелился, только глазами заморгал. С большим трудом он втащил полуживого Загорского на мула, и повел его в поводу. Собственный мул японца беспечно стучал копытами сзади.

* * *

Последствия варварской тренировки оказались более тяжелыми, чем можно было ожидать. Несколько дней Нестор Васильевич провел в жару, он метался и бредил. Харуки, как заботливая нянька, не отходил от него ни на шаг, постоянно меняя холодные компрессы, которые сохли на больном почти с такой же скоростью, как на раскаленной печке.

Снадобья, которые Харуки купил по совету аптекаря, не помогали. Загорскому с каждым днем становилось все хуже. Приглашенный доктор исследовал его пульс и ушел озадаченный, так и не назначив новых лекарств. Харуки он посоветовал связаться с русским консулом – тот наверняка знает, как доставить тело на родину.

Помощник Загорского пришел в ужас и совершенно потерял самообладание. Как он объяснит русскому консулу, почему хозяин оказался в таком состоянии? Не будут ли его самого судить за то, что он не уберег хозяина? Может быть, бежать прочь, пока еще не поздно?

Он со страхом посмотрел на Загорского, который неподвижно лежал на татами в гостиничном номере. Лицо коллежского советника горело огнем, но ладони и ноги были холодны. Значило ли это, что одной ногой он уже ступил в могилу и окончательная смерть его – дело нескольких часов?

Что ж, если Харуки все равно ничем не может помочь хозяину, надо хотя бы подумать о себе. Кому будет лучше, если его самого арестуют и предадут суду? Разумеется, никому. Значит, надо собираться и бежать обратно в Нагасаки.

Он быстро собрал свой нехитрый узелок и перед тем, как покинуть номер, кинул на Загорского последний взгляд. Тот угасал. Ах, зачем было ехать сюда, в Ига, ему сразу эта идея не понравилась! Насколько было бы лучше остаться в Нагасаки, купить временную жену и жить-поживать, не зная горя! Но теперь ничего уже не поделать, поздно рыдать и стенать. Прощайте, хозяин, вы были хорошим человеком!

Сказав так, японец взял свой узелок и на цыпочках вышел из номера. Глаза его застилали слезы, он ничего вокруг не видел, поэтому буквально столкнулся на пороге с Ватанабэ-сэнсэем. Тот взглядом спросил его, где хозяин. Помощник молча кивнул на дверь.

– Как он?

– Умирает.

Сэнсэй покачал головой и вошел внутрь. За ним, движимый любопытством, вернулся в номер и Харуки.

Старец подошел к лежащему на циновке русскому, присел рядом, склонился, осмотрел лицо, приоткрыл ему веки, коснулся рукой лба. Озабоченно покачал головой. Странная болезнь, сказал, очень странная. Не похоже на то, что он видел раньше. Впрочем, у человеческого тела законы единые, значит, лекарство должно подействовать и на него.

С этими словами он вытянул из рукава маленькую тыкву-горлянку, в которой хранился бледно-серый порошок, потребовал у Харуки кружку и воду. Налил в кружку воды до половины, бросил туда щепотку снадобья, размешал, затем велел помощнику приподнять больному голову и влил в него целительный раствор.

Эффект от лекарства проявился уже через несколько минут. Дыхание у больного успокоилось, перестало быть таким хриплым и прерывистым. Краска жара сошла со щек, а ладони, напротив, стали теплее.

Старец послушал пульс Загорского, кивнул удовлетворенно. Дал горлянку помощнику, велел каждые два часа растворять щепоть лекарства в воде и вливать больному – и так до самого утра. После этого следовало сделать перерыв в лечении и явиться к ямабуси с докладом.

Харуки так и поступил. Каждые два часа он давал хозяину чудесное снадобье, и с каждым разом тому становилось все лучше. Ближе к вечеру он уже открыл затуманенные глаза и поглядел на помощника.

– Где я? – сказал он. – Что со мной?

Голос его был слабым, но взгляд уже стал осмысленным, и говорил он вполне отчетливо.

Харуки объяснил, что они сейчас в гостиничном номере, что хозяин заболел после того, как прошел обряд мисоги-хараи, которому его подверг Ватанабэ. Услышав это, Загорский застонал.

– Этот твой Ватанабэ – просто маниак, – сказал он. – Какого черта ему от меня нужно, зачем было загонять человека под водопад?

На это помощник возразил, что господин сам хотел познать искусство синоби. А всякое настоящее искусство требует жертв от новичка.

– У меня нет сил спорить с твоими глупостями, – отвечал Нестор Васильевич, после чего повернулся на правый бок и немедленно уснул.

Такая неделикатность со стороны господина Токуямы немного огорчила японца. Подумать только, Харуки жизнь готов был отдать за хозяина, он стал ему заботливой сиделкой, почти родной матерью – и вот благодарность за преданность?

Неудивительно, что спустя два часа он с некоторым злорадством разбудил Нестора Васильевича и, как тот ни сопротивлялся, влил в него положенную порцию лекарства. Так продолжалось всю ночь, вплоть до утра, когда коллежский советник даже спорить с помощником не стал, а просто отпихнул его в сторону.

– Хватит, – сказал он, – довольно, я уже здоров.

И действительно, вчера еще находившийся между жизнью и смертью, сегодня Загорский выглядел вполне бодро, а на щеках его, обычно чуть бледных, розовел здоровый румянец. Настаивать на продолжении лечения помощник не стал, тем более, что Ватанабэ-сэнсэй велел давать ему снадобье только до утра.

Теперь предстояло явиться к ямабуси с докладом.

– С докладом? – коллежский советник посмотрел на Харуки подозрительно. – С каким-таким докладом?

Помощник объяснил, что доклад будет о результатах лечения – так велел старец, когда давал ему лекарство. С минуту Нестор Васильевич сидел, нахмурившись, и о чем-то размышлял. Потом лицо его прояснилось, и он кивнул: с докладом так с докладом. Тут уже пришла очередь японцу глядеть подозрительно. Можно ли оставить Токуяму-сэнсэя одного? Ведь он еще слаб после болезни…

– Может, я и слаб, – сурово отвечал Токуяма-сэнсэй, – однако сил на то, чтобы лежать в постели, у меня хватит.

Что ж, если хозяин обещает сидеть дома и никуда не выходить…

– Нечего тут ставить мне условия, – прервал помощника Загорский, в характере которого после болезни, кажется, добавилось сварливости, – отправляйся к ямабуси.

Помощник кивнул, однако уходить не торопился. Нестор Васильевич глядел на него с неудовольствием: что-то еще? Японец снова кивнул. Может быть, нужно передать старцу сердечную благодарность от господина за то, что тот спас ему жизнь?

– Что ж, передай, – пожал плечами Нестор Васильевич.

Харуки вышел из номера несколько обескураженный. Все же эти иностранцы – истые варвары. Даже лучшие из них ведут себя, словно дикари, когда речь идет о долге и чести. Сэнсэй спас господину жизнь, и, если следовать гири, Токуяма-сан находится перед ним в неоплатном долгу. Неужели он и правда обижен на то, что ямабуси заставил его проходить смертельно опасный ритуал? Но ведь это дело обычное: подлинное знание всегда связано со смертью, которая маячит на горизонте.

Эта мысль очень понравилась Харуки своей глубиной и красотой. Похоже, он поэт и философ – вот уж чего никак нельзя было ожидать. Сразу же захотелось сочинить на эту тему хайку. Что-нибудь вроде:

«Встал на дорогу ученья –

Знания свет

Смерть заслонила».

Трясясь на своем муле по пыльной дороге, Харуки раз за разом повторял получившееся хайку, пробуя его на вкус, словно драгоценного трепанга. Что ж, неплохо вышло, очень неплохо, одна беда – не силен Харуки в правилах стихосложения, наверняка что-нибудь да нарушил. Впрочем, он на лавры Басё и не претендует, был в Ига один Басё, и хватит с них.

Добравшись до дома ямабуси, Харуки привязал мула возле ограды, сам же вошел в сад. В глубине услышал чьи-то голоса: рассерженный, недовольный – мужской и насмешливый, снисходительный – женский. Женский он сразу узнал, это была внучка сэнсэя Ёсико-сан, а вот мужской, кажется, слышал впервые. Движимый любопытством, он решил подслушать – да и кто бы на его месте не решил, сами подумайте!

Осторожно прячась среди яблонь, он стал прокрадываться ближе к тому месту, откуда доносились голоса. Выглянул из-за толстой корявой груши и тут же спрятался обратно: собеседники были в каких-нибудь паре дзё[32] от него. К счастью, Ёсико стояла к нему спиной, а мужчина, которого Харуки видел в первый раз, был так увлечен разговором, что, кажется, не заметил его появления. Это был еще молодой парень, едва ли больше двадцати пяти, высокий, крепкий, с ясными, но хмурыми чертами лица.

Увы, Харуки опоздал. Единственные слова, которые он услышал, были слова Ёсико:

– Никто не может меня заставить! Я делаю то, что хочу…

После этого, судя по всему, она повернулась и пошла к дому. Дерзость девушки и возмутила, и восхитила Харуки. Подумать только, так смело разговаривать с мужчиной! Впрочем, она ведь по матери иностранка, а у иностранок, наверное, именно так и принято говорить с мужчинами. А, может быть, дело в том, что нравы у них тут в Ига простые, деревенские, женщины себя чувствуют равными с мужчинами. Это вам не город, где усвоили самурайские обычаи, и женщина стоит где-то между домашним животным и бессловесной мебелью. Не исключено, что причина такой смелости в том, что Ёсико – любимая внучка могучего и влиятельного ямабуси, ее баловали с самого детства, и она не боится никого и ничего.

Одно было ясно – она нанесла тяжелое оскорбление своему собеседнику и, скорее всего, вполне могла ждать теперь каких-нибудь неприятностей. Конечно, мало кто решится объявлять открытую войну внучке самого Ватанабэ-сэнсэя. Но зачем же идти в открытый бой, когда есть много других способов? Например, пустить какой-нибудь ложный слух, который замарает ее репутацию. Слухи хороши тем, что когда уже они разойдутся, нельзя найти первоисточник, а значит, покарать клеветника…

– Вы что здесь делаете?!

Харуки настолько увлекся соображениями морали и нравственности, что не заметил, как перед ним вырос тот самый незнакомец, с которым только что ссорилась Ёсико-сан. Глаза его пылали мрачной решимостью, похоже, он искал, на ком бы выместить свой гнев.

– Вы подслушивали? Кто вы такой?

Харуки приосанился. Этот деревенщина может и в драку полезть. Драться ему не хотелось, а значит, надо было произвести впечатление значительного человека.

– Меня зовут Уэно Харуки, и я – помощник знатного русского офицера, который проходит курс наук у почтенного учителя Ватанабэ, – произнес он слегка надменно. – Сейчас я по приглашению сэнсэя направляюсь к нему с докладом о здоровье моего господина.

– Но что вы делаете здесь? Почему не пошли прямо к дому?

– Я заблудился, – сказал Харуки. – Здесь прекрасный большой сад, и здесь очень легко заблудиться. А вы кто и что здесь делаете? Уж не забрались ли вы сюда, чтобы ограбить почтенного учителя? Вы раньше уже бывали здесь? С какой целью?

Из опыта дзю-дзюцу он знал, что иногда лучший способ защиты – это нападение. Но на сей раз эта мудрая тактика превзошла все ожидания. Собеседник, только что горевший яростью и желанием на ком-то выместить свой гнев, внезапно покраснел, отступил назад и, пробормотав что-то невразумительное, скрылся в глубине сада.

Эге, сказал сам себе Харуки, тут происходит что-то особенное. Верно, у девушки с парнем что-то было или что-то только намечается. А может, он хотел бы, а она дала ему от ворот поворот. Впрочем, это все не его, Харуки, дело, его дело – доложить старцу о здоровье господина.

Ямабуси слушал его рассказ рассеянно: очевидно, мысли учителя были заняты чем-то другим. Он как будто все время прислушивался, не раздастся ли с улицы какой-то знак. И знак действительно раздался. Точнее сказать, не знак – в разгар беседы с улицы в дом вошел человек в запыленной дорожной одежде с усталым и грустным лицом. Этого человека Харуки тоже не узнал – все же он много лет не был на родине. Гость встал на пороге и поклонился ямабуси, сложив руки в сложное приветствие, из чего можно было понять, что он тоже не чужд боевым искусствам.

Увидев гостя, старец переменился в лице и мгновенно увел его прочь, в глубину дома. Несколько озадаченный Харуки остался ждать, но старец не вернулся ни через десять минут, ни через пятнадцать. Потом явилась служанка и, кланяясь, просила извинить за то, что господин вынужден был оставить господина Уэно – срочные дела потребовали его присутствия в другом месте. Хозяин будет рад видеть его в любое другое удобное время.

Харуки кивнул и молча покинул не слишком-то гостеприимное жилище горного старца.

Глава тринадцатая

Не всё шпиону масленица

Вернувшись в номер, Харуки застал господина лежащим в постели и в двух словах пересказал ему разговор с Ватанабэ-сэнсэем.

Загорский неожиданно заинтересовался словами помощника о появлении в доме ямабуси гостя издалека. Он попросил как можно подробнее описать внешность и повадку незнакомца. Впрочем, тут от Харуки пользы было мало: он и сам толком не успел разглядеть его лица. Однако Нестор Васильевич настаивал, чтобы помощник рассказал все, что помнил. Услышав, что гость поприветствовал ямабуси необычным образом, слегка нахмурился и попросил воспроизвести положение рук пришельца в момент приветствия.

Харуки как мог воспроизвел то, что видел. Больше всего это походило на какую-то сложную мудру. Впрочем, помощника это не удивило – загадочная магия ямабуси всегда пользовалась мудрами. Однако хозяин, кажется, увидел в этом приветствии что-то особенное. Впрочем, рассуждать на эту тему с помощником он не стал, просто умолк и, устремив глаза в потолок, принялся о чем-то думать.

Харуки отдал одежду хозяина в стирку, а сам отправился в лавку за едой. Когда он вернулся, коллежский советник лежал в той же позе, не отрывая глаз от потолка. Помощник забеспокоился: здоров ли хозяин? Может быть, ему снова сделалось плохо?

– Не волнуйся, – отвечал Нестор Васильевич, – я вполне здоров. Я думаю.

Думал он еще часа три, так что у помощника совершенно подвело желудок. Впрочем, закончив раздумья, хозяин поел с большим аппетитом – сказывался многодневный пост из-за болезни. А, может быть, еды требовало проснувшееся в нем истинное ки, о котором говорил Ватанабэ-сэнсэй.

Посчитав, что хозяин после еды находится в благожелательном настроении, Харуки осмелился задать ему вопрос, что они будут делать дальше. Коллежский советник отвечал, что, по всей видимости, им придется немного подождать. Он попросил помощника еще раз сбегать в лавку – за свежими газетами, а сам опять погрузился в медитацию. Вообще, у Харуки сложилось ощущение, что после болезни господин Токуяма стал каким-то медлительным и задумчивым.

Читая газеты, Загорский хмурился.

– Времени мало, – сказал он, – 23 апреля цесаревич будет уже в Кагосиме. Впрочем, все должно решиться очень скоро.

Харуки не понял, о чем это он, да и не старался. У больших людей большие заботы, а его забота простая.

Ночь прошла как-то беспокойно. Харуки никак не мог уснуть и все ворочался на своей циновке. Хозяин не шелохнулся ни разу, но, кажется, тоже не спал. Забыться сном помощнику удалось только перед рассветом. Но выспаться все равно не удалось. Едва поднялось солнце, в дверь постучали.

Сонный Харуки, протирая глаза, выглянул наружу. За дверью стоял гонец от Ватанабэ-сэнсэя. Учитель просил русского гостя явиться к нему домой как можно скорее.

Харуки решил, что Загорского зовут для продолжения тренировок: ямабуси, кажется, еще раньше говорил что-то про огненное очищение. На взгляд помощника, момент был неподходящий.

– Мой господин благодарит за приглашение, но он еще не оправился после болезни, – заявил Харуки.

– Пусть явится к учителю как можно скорее, – непререкаемым тоном повторил гонец. Лицо его не изменилось и казалось высеченным из камня. Присмотревшись к этому лицу, Харуки решил больше не спорить и только поклонился.

Помощник думал, что хозяин не захочет снова идти к ямабуси, но тот лишь кивнул и велел Харуки собираться в дорогу. Сборы проходили недолго, и уже спустя четверть часа Загорский и его верный помощник верхом на своих мулах бодро двигались к дому Ватанабэ-сэнсэя.

Погода была очаровательная, лес вокруг заливало теплым весенним солнцем – не жизнь, а сказка. Однако Загорский, обычно безмятежный, сегодня был на удивление хмур и задумчив. Не радовал его ни ясный день, ни теплая погода, ни лесные ароматы. Харуки полагал, что хозяину просто не хочется возобновлять опасные тренировки, но из вежливости он не может отказать сэнсэю. Впрочем, догадка эта была довольно сомнительного свойства. Харуки уже понял, что при необходимости его безукоризненно вежливый хозяин может быть настоящим западным дикарем. Тогда что волновало его сейчас?

До дома старого ямабуси в этот раз они добирались довольно медленно.

Ватанабэ-сэнсэй встречал их у ограды. Такое гостеприимство означало высшую степень уважения. Однако, взглянув на старца, Харуки перепугался. Лицо наставника напоминало страшный лик бога смерти Синигами. Оно было серым, словно гранит, два черных глаза сияли на нем, как отравленные колодцы. Увидев старца, Нестор Васильевич нахмурился еще сильнее.

– Чему же это он хочет вас тренировать? – чуть слышно пробормотал помощник, пока они подъезжали к дому.

– Ничему, – так же тихо отвечал коллежский советник. – Он не затем нас позвал, чтобы тренироваться…

Хозяин оказался прав. Когда они оказались в доме, ямабуси пригласил их присесть. С минуту они сидели молча. Помощник со страхом наблюдал, как быстро, прямо на глазах, меняется старец. Из грозного и отвратительного божества он сделался тенью, привидением. Казалось, посиди они еще минут десять, и он просто растает в воздухе. Видимо, это почуял и сам ямабуси и потому наконец поднял голову и разомкнул тяжелые, словно каменные, губы. Однако, так ничего и не сказав, снова сомкнул их. Смотреть на это было невыносимо – не выдержал даже железный Загорский.

– Что случилось, Ватанабэ-сэнсэй? – спросил он негромко.

Лицо старика дрогнуло и словно бы осыпалось.

– Внучка, – чуть слышно проговорил он. – Они украли Ёсико.

Несколько секунд гости потрясенно молчали. Первым пришел в себя коллежский советник.

– Кто – они? – спросил он.

– Я не знаю, – чуть слышно отвечал ямабуси. – Поэтому я и позвал вас. Вы говорили, что работаете в русской полиции. Я прошу вас найти мою внучку. Мой сын погиб, и она – единственное дорогое мне существо. Я отдам все, что у меня есть. Просите любое вознаграждение. Я научу вас всему, что знаю – но найдите Ёсико.

Он смотрел на коллежского советника с какой-то почти детской надеждой. Почти так же посмотрел на Загорского и помощник. В глазах его читалось: господин, вы самый умный человек на свете, поможем несчастному старику!

– Но почему вы просите меня? – спросил Загорский. – Есть же местная полиция.

Ямабуси нетерпеливо махнул рукой: он знает местных полицейских, это набитые дураки, бывшие самураи и крестьяне, не способные ни на что. Ватанабэ-сэнсэй был прав: японскую полицию создали совсем недавно, профессионалов сыска там надо было искать днем с огнем.

С минуту Нестор Васильевич угрюмо молчал. Потом поднял глаза на хозяина дома.

– При каких обстоятельствах произошло похищение?

Старец отвечал, что обстоятельства ему неизвестны. Внучка просто не явилась ночевать. Загорский, услышав это, хмыкнул. Может быть, она просто ушла гулять. Весна, молодость, любовь… Но Ватанабэ-сэнсэй решительно покачал головой. Ёсико предупредила бы его. И вот еще что нашли его люди в лесу. Он положил на стол длинную заколку и кусок рукава от кимоно.

– Она владеет боевыми искусствами, она защищалась, но враги – или враг – оказались сильнее.

Нестор Васильевич внимательно осмотрел заколку и кусок рукава. Потом показал на грязный след, оставшийся на ткани:

– Это женская обувь?

– Да, это ее сандалии.

Коллежский советник только головой покачал. Сказал, что ему нужно осмотреть место похищения.

Ватанабэ-сэнсэй отвел его в лес, где нашли заколку и рукав. Нестор Васильевич осмотрелся, и брови его удивленно поднялись вверх.

– Это случилось прямо здесь? – сказал он. – Не в лесу, не в чаще, а прямо на дороге? Очень странно.

Харуки был совершенно согласен с господином. Хотя, поразмыслив, Нестор Васильевич изменил свое мнение. Тащить девушку в чащу было бы неразумно. Это значило оставить после себя явные следы на земле. А на каменистой горной дороге искать следы гораздо труднее. Если бы не рукав и заколка, никто бы даже не понял, как и при каких обстоятельствах исчезла девушка.

Похитители были не так глупы, как могло показаться.

– Первым делом надо бы выяснить, кому все это может быть выгодно, – заметил Загорский, когда они вернулись в дом к ямабуси. – У вас были враги?

Старик развел руками: у людей влиятельных и известных всегда есть враги. И много врагов. Как понять, кто из них мог решиться на такое преступление? Нестор Васильевич кивнул: замечание вполне резонное, вот только поисков, увы, оно никак не облегчит. Не присылали ли ему требований о выкупе? Ватанабэ-сэнсэй покачал головой – никаких требований, ничего.

Харуки обратил внимание хозяина на сломанную березовую ветку. Тот кивнул, но лицо его не оставляло скептическое выражение.

– Ветка, конечно, сломана, – сказал он, – но кем и, главное, почему? Это единственное место, под которым остались следы на земле. Однако это просто отпечатки ног, как если бы человек отошел от дороги, сломал ветку и вернулся обратно. Никаких следов борьбы, в результате которой могла быть сломана ветка, здесь нет. Более того, здесь нет следов вашей внучки. Таким образом, сломанная ветка либо не имеет никакого отношения к делу, либо сломали ее с целью какой-то странной демонстрации. Я мало знаком с японской символикой, может быть, это какой-то знак лично вам, господин Ватанабэ?

Ямабуси посмотрел на Загорского хмуро: даже если это какой-то знак, он его смысла не постигает. На это Нестор Васильевич сухо заметил, что если смысла этого не постигает сам учитель, ему вдвойне будет трудно его понять.

– Кстати, – сказал он внезапно, – нет ли в числе ваших врагов иностранцев?

Сэнсэй посмотрел на него удивленно: при чем тут иностранцы?

– При том, что следы возле сломанной ветки оставлены западными ботинками, – отвечал коллежский советник. – Вроде тех, которые ношу я.

Ямабуси задумался. Загорский тем временем заметил, что вообще, наверное, стоило бы поискать свидетелей похищения. Может быть, дело в лесных богах, но его не оставляет ощущение, что лес просто набит людьми, которые, не переставая, ведут за ними слежку.

Ямабуси острым взором обвел деревья, но никого не увидел. Нестор Васильевич, впрочем, тоже никого не видел. Но видеть в данном случае не обязательно, достаточно чувствовать. Если лес так населен – людьми ли, духами или богами – вероятно, кто-то из них видел процесс похищения, а, может быть, даже и участвовал в нем. Осталось только воззвать к ним – авось да и отзовутся.

– Вы верите в богов и духов? – спросил ямабуси удивленно.

– А вы не верите? – парировал Загорский.

Ямабуси отвечал, что он, некоторым образом, сам служитель здешних духов, но чтобы в духов верил просвещенный иностранец? Нестор Васильевич заметил, что опыт научил его ничего не отвергать без проверки. Когда ему докажут со всей очевидностью, что богов и духов не существует, он готов исключить их из своей картины мира.

– Впрочем, – добавил коллежский советник, – не думаю, что тут приложили руку сверхъестественные существа. Действовали явно люди, причем действовали топорно. Я бы сказал, что это не настоящее похищение, а инсценировка. Другой вопрос, кому и зачем она понадобилась? У меня ответа на этот вопрос пока нет. Может быть, он есть у вас?

И Нестор Васильевич в упор поглядел на ямабуси. Тот медленно покачал головой. Коллежский советник пожал плечами.

– В таком случае я вам рекомендую все же обратиться в местную полицию. Вероятнее всего, Ёсико прячут в какой-нибудь из здешних пещер. Полагаю, что их местонахождение вы знаете лучше кого бы то ни было. А мне позвольте откланяться…

Кустистые брови старца взметнулись вверх от изумления. Неужели Токуяма-сан отказывается ему помочь? Токуяма-сан отвечал, что тут не требуется его помощь, вполне хватит усилий местной полиции и доброхотов, которые, он уверен, с удовольствием помогут Ватанабэ-сэнсэю.

И он, поклонившись, пошел прочь. За ним поспевал насмерть перепуганный Харуки. Милосердная богиня Ка́ннон[33], понимает ли господин, что он наделал? Теперь ямабуси станет ему врагом!

– Он уже стал мне врагом, причем врагом злейшим, – отвечал Нестор Васильевич. – Я не знаю, в чем причина, но он просто кипит от ненависти.

Тут его прервал помощник и заявил, что знает, кто украл девушку. После чего рассказал о разговоре между Ёсико и незнакомым парнем, который случился в саду Ватанабэ-сэнсэя.

– Это он украр Ёсико-сан, – убежденно подытожил Харуки.

К его удивлению, слова эти не вызывали у хозяина никакого интереса. Тот только плечами пожал. Может быть, так оно и есть. А может быть, по-другому. Одно можно сказать точно: вся эта история с похищением направлена против него, Загорского. Если бы он ввязался в расследование, то оказался бы в положении мухи, попавший в сети паука. Однако и сейчас опасность не миновала.

– Поэтому слушай меня внимательно и исполняй все в точности, – сказал Нестор Васильевич.

Подробный инструктаж занял минут пять, по окончании которого Харуки смотрел на господина, как на ожившего покойника или привидение, что, в сущности, одно и то же.

– Я не оставрю хозяина одного, – нерешительно начал он.

Но хозяин не дал ему договорить, а тоном, не терпящим возражений, велел выполнять сказанное. Что же касается его самого, ему нужно проверить кое-какие свои догадки. С этими словами он сильно хлопнул мула помощника по крупу, и напуганное животное рысью понеслось вперед. Дождавшись, пока Харуки скроется за поворотом, сам Загорский съехал на лесную тропинку и, не торопясь, двинулся по ней вглубь леса.

Ему предстояло кое-что найти. Дело намечалось нелегкое, поскольку искать что бы то ни было в этом незнакомом лесу было довольно трудно. Правда, коллежский советник исходил из того, что к нужному месту вполне может привести его верно выбранная тропинка. Другое дело, что тропинок в лесу – великое множество, как выбрать правильную?

Для решения этого вопроса Нестор Васильевич собирался использовать метод, знакомый иллюзионистам и магнетизерам. Обычно зрители в цирке прячут какую-нибудь вещь, потом магнетизер берет одного из зрителей за руку и ведет его по помещению. По ничтожно слабым токам от руки зрителя он угадывает верное направление – и, в конце концов, находит спрятанный предмет.

Примерно то же собирался проделать и коллежский советник. Он не шутил, когда сказал, что лес набит народом, он отчетливо чувствовал на себе посторонние взгляды. Кто-то прятался в чащобе, кто-то следил за ним. После водяного ритуала, в результате которого он чуть не погиб, чувствительность Загорского обострилась многократно. Было ли причиной тому пробуждение подлинного «ки» или вызванное смертельной опасностью увеличение электрической активности мозга, но Нестор Васильевич обрел что-то вроде дальновидения, причем смотреть глазами ему было не нужно, он как бы чувствовал мир вокруг кожей.

Коллежский советник понимал, что это ощущение вряд ли продлится долго – нервная система будет стремиться к нормальному состоянию. Но пока он мог больше, чем обычный человек, и намеревался использовать эту свою возможность.

Загорский двигался по дорожке и внимательно прислушивался к реакциям леса. Точнее, не самого леса, а того, кто в нем прятался. Если он двигался в нужную сторону, напряжение возрастало, если нет – падало. В таком случае нужно было поменять курс.

Загорскому довольно быстро удалось угадать правильное направление. Более того, после нескольких неверных попыток он отыскал даже нужную тропинку. Невидимые соглядатаи следили за ним со всевозрастающим вниманием. Казалось, сам воздух над его головой звенел от напряжения. Судя по всему, место, которое он искал, было уже рядом. Дорожка сделалась совсем узкой, так что ему даже пришлось слезть с мула, привязать его к дереву и пойти пешком.

Внезапно сбоку послышался слабый шум. Загорский повернул голову налево, но тут с правой стороны из чащи вылетел сюрикен и впился ему в шею. Загорский встал как вкопанный, покачнулся и схватился за шею. Он выдернул сюрикен, секунду с изумлением смотрел на него, а потом повалился прямо на землю.

Из темнеющей чащи соткалась пыльно-серая фигура в широких штанах, тесной короткой куртке и плотном капюшоне. Лицо фигуры до самых глаз закрывала повязка.

* * *

«Сик тра́нзит гло́рия му́нди… Так проходит слава мира», – упорно вертелось почему-то в голове у Загорского, пока сознание медленно, словно на ощупь, выбиралось из кромешной тьмы небытия.

Какая, впрочем, такая слава и почему именно сейчас вспомнилось ему это латинское выражение, сказать было сложно. Отравленные мозги ворочались с трудом – видимо, враг перебрал с ядом. А может быть, наоборот, не доложил: все зависело от того, что именно они хотели – убить его или только обездвижить.

«Хотели бы убить – убили», – завертелась в голове новая фраза, почти такая же бессмысленная, как и прежняя. С этим нельзя было не согласиться, но ведь известно, что даже и самые изощренные отравители иногда промахиваются с дозировкой. Впрочем, никто не мешал им доделать дело, просто перерезав Загорскому горло. Бывают, конечно, такие убийцы, которые ненавидят раны, кровь и всю эту отвратительную физиологию, такие убивают чисто, «благородно», бескровно.

Но почему-то коллежскому советнику казалось, что его случай другого рода. Впрочем, опыт подсказывал, что окончательные выводы делать рано, для начала стоит заняться текущими вопросами. Он попытался открыть глаза – и потерпел полное фиаско. Веки были тяжелыми, словно плиты, и совершенно не желали подниматься. Не превратился ли он, случаем, в древнеукраинское чудовище по имени Вий, у которого веки были столь огромны, что ему требовались помощники, чтобы открыть глаза?

Впрочем, не исключено, что глаза у него уже открыты, просто вокруг царит непроглядная тьма. Такое может быть, если он лежит в гробу. В гробу же он мог оказаться, если, например, его посчитали мертвым и поторопились опустить в могилу, пока он пребывал без чувств. История, знакомая и близкая любому русскому человеку еще со времен Гоголя, который, согласно легенде, вовсе не умер, а впал в летаргию, и так и был положен во гроб и заживо упокоен в неизбывной кромешной тьме.

Ходят слухи, что спустя какое-то время после похорон могилу Гоголя случайно раскопали, гроб вскрыли и нашли тело в полном беспорядке – ногти у покойника были сломаны, пальцы окровавлены, а лицо искажено мукой, как если бы он задохнулся под неимоверной тяжестью могильной земли, из-под которой пытался выбраться, когда очнулся. Впрочем, это все глупости, конечно, кто бы и почему мог раскапывать могилу Гоголя? Такого кощунника всенепременно ждал бы самый суровый уголовный суд.

С другой стороны, у него сейчас есть все возможности почувствовать себя Гоголем. Коллежский советник невольно вдохнул поглубже, пытаясь понять, хватает ли в могиле воздуха. Воздуха было довольно. Он оказался несколько сыроват, пах землей и прелью, но, кажется, проходил к убежищу Загорского совершенно беспрепятственно.

Очевидно, действие яда понемногу отступало, потому что коллежский советник стал чувствовать тело. Точнее, не все тело. Саднила раненая шея, болела верхняя часть спины, там, где лопатки. Там было больно и как-то неудобно, как будто под него подложили неровный шероховатый камень. Да, лопаткам определенно было больно, но тело там хотя бы ощущалось. Чего совершенно нельзя было сказать о руках и ногах – они словно онемели и, как морозом, сковались параличом.

Впрочем, ощущение это было Загорскому знакомо. Возникало оно обычно после того, как руки и ноги связывали слишком крепко и тем прекращали всяческую циркуляцию крови в конечностях. Если подержать их завязанными чуть дольше, в них вполне могут начаться необратимые изменение, чреватые некрозом тканей и даже гангреной.

Противоядие против этого существовало, хотя и довольно слабое: Нестор Васильевич начал шевелить пальцами. Конечно, он не знал, шевелит ли он ими на самом деле, потому что не чувствовал их. Но он, во всяком случае, подавал мысленные сигналы руками и ногам и, по меньшей мере, представлял, как он шевелит пальцами, кистями и стопами.

Кажется, это возымело некоторый эффект, потому что минут через пятнадцать кисти и стопы заболели. Это означало, что они как минимум на месте, а не отрезаны неведомыми врагом для каких-то неизвестных надобностей. Впрочем, медицинская наука отмечала случаи, когда рука болела после полного ее удаления, это были так называемые фантомные боли. То есть руки нет, осталась лишь ее астральная тень, но тень эта приносит своему обладателю вполне реальные страдания. Об этом, в частности, писал американский невролог Митчелл, исследовавший солдат-инвалидов. Впрочем, о подобных болях знали еще в Средневековье.

Был ли его случай таким? Едва ли. По мнению Загорского, его персона не стоила столь сложной возни, а значит, не нужно было ампутировать ему конечности. Хотя, конечно, с руками и ногами он был опасен для любого противника.

Руки между тем с каждой секундой болели все сильнее и сильнее. Другой бы на месте Загорского, вероятно, задумался: а стоило ли вообще городить весь огород, если расплачиваешься такими муками? Ну, не чувствуешь ты рук – и слава Богу, все лучше, чем корчиться от боли. Но Нестор Васильевич имел большой опыт и знал, что в сложных обстоятельствах боль лучше ее полного отсутствия.

Яд потихоньку прекращал свое действие, и Загорский наконец стал чувствовать мышцы лица. Он лежал теперь с открытыми глазами и смотрел в окружавшую его мутно-серую мглу. Уже было ясно, что все-таки лежит он не в могиле, а вокруг него – нечто, похожее на пещеру. Почему же похожее, поправил он сам себя, пещера и есть.

Вопрос: кто и зачем спрятал его в этой пещере? Вопрос был, конечно, риторический, хотя бы потому, что отвечать на него было некому. Впрочем, при небольшом усилии мысли можно было очертить круг подозреваемых.

Собственно, когда вы попадаете в руки врагу, тут есть всего два варианта. Вы имеете дело либо с врагом, которого вы знаете, либо с врагом, которого не знаете, но который знает вас. Есть еще одна возможность: враг с вами не знаком, но действует по указке кого-то, кто знает вас очень хорошо. Во всех случаях нужно было установить, кто здесь, в городе Ига, имел хоть какое-то представление о Загорском. Круг получался крайне узкий. Первое – просвещенный ямабуси Ватанабэ-сэнсэй. Второе – внучка просвещенного ямабуси Ёсико. Третье – его собственный помощник Харуки.

Начать следовало, конечно, с ямабуси. Этот старец был весьма непрост, да и где вы видели простых старцев – таковые обычно не доживают до преклонных лет. Однако с какой стати старцу вдруг ополчаться на Загорского, что плохого сделал ему заезжий русский шпион? Ничего, разумеется. Но он вполне мог сделать что-то плохое, сам того не зная. А, кроме того, ямабуси мог попросту раскусить причину его подлинного интереса к ниндзя. Появившись в доме Ватанабэ-сэнсэя после болезни, Нестор Васильевич ясно почувствовал, что отношение наставника к нему коренным образом изменилось. Когда он говорил помощнику, что старец стал его врагом, он был почти убежден в этом. Но что явилось причиной такой враждебности? И если он стал врагом, то, во-первых, почему так быстро, и, во-вторых, почему старец призвал его искать пропавшую внучку?

Впрочем, внучка, скорее всего, была только предлогом, грубо сляпанной ловушкой. Ловушкой, в которую он не попался, но которой, в конце концов, все равно не избежал. Чего ради он направился в лес, где его и схватили, вместо того, чтобы возвратиться домой? Это был весьма непростой вопрос. Немного поразмыслив, Нестор Васильевич решил, что причина его странного поведения – в общей спутанности мыслей и даже в галлюцинациях, которые его преследовали и которые он принимал за возросшую чувствительность и особенные способности. Откуда же взялись эти галлюцинации, которые привели его прямо в плен? Ответ был прост – источником их, скорее всего, стало снадобье, которое дал ямабуси и которым лечил его Харуки…

В пещере послышался легкий шорох. Загорский чуть приподнял голову, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в тяжелой сизой мгле. Глаза, привыкшие к темноте, с трудом, но различили тяжелую, еле видимую тень, которая высилась возле стены.

– Господин Ватанабэ? – голос Нестора Васильевича звучал чуть хрипловато, но совершенно спокойно. – Что же вы стоите на пороге, проходите, прошу вас, чувствуйте себя, как дома.

Тень сделала два шага и словно бы заполнила собой всю пещеру. Если бы Загорский не был уверен, что имеет дело с человеком, он бы, наверное, дрогнул. Но перед ним стоял Ватанабэ-сэнсэй, в этом не могло быть никаких сомнений.

Наставник сел неподалеку от коллежского советника, чем-то защелкал, и спустя мгновение тьма чуть расступилась. Ага! Старец принес не только спички, но и светильник. Причем, судя по запаху, не масляный, а керосиновый. Ну, это естественно, он ведь поклонник новейших изобретений.

Пламя наконец разгорелось, пещерная тьма отступила, тени заплясали на суровом лице горного отшельника. Или правильнее было бы сказать – городского отшельника? Или, может быть, никакой он не отшельник и никогда им не был, скорее уж просто ловкий манипулятор.

– Как вы поняли, что это я? – спросил ямабуси. – Здесь было слишком темно, чтобы что-то увидеть.

– По вашей привычке к прогрессу, – отвечал Нестор Васильевич. – Любой нормальный японец налил бы в лампу рапсового или любого другого масла, а от вас за версту пахнет керосином.

Ямабуси хмыкнул: за прогрессом – будущее. Загорский не возражал. Однако почтенный старец не затем же притащил его сюда, чтобы беседовать о путях прогресса, не так ли?

– Вы сами знаете, почему здесь оказались, – отвечал Ватанабэ.

– Я – человек проницательный, но тут моя проницательность пасует, – возразил Нестор Васильевич. – Если вас не затруднит, объясните причину насилия по отношению к подданному дружественного государства.

– Вы украли мою внучку, – угрюмо проговорил старик после паузы.

Заявление было настолько неожиданным, что Загорский на несколько секунд онемел от удивления. Он украл Ёсико-сан? С чего и почему бы вдруг ему так поступать, ведь это чистое безумие.

– Вовсе нет, – отвечал сэнсэй, – это был очень хитрый ход. Вы явились ко мне в дом не за тем, чтобы учиться мастерству ниндзя, а затем, чтобы выяснить, остались ли еще синоби в Ига. Добиться ответа на этот вопрос вам не удалось. Но вы подозревали, что ниндзя тут есть и более того – я их наставник. И тогда вы решили устроить провокацию. Вы украли и спрятали мою внучку. Сначала я думал, что вы благополучно ее найдете, а потом, пользуясь моей благодарностью, все-таки заставите меня рассказать о синоби. Но вы оказались хитрее. Благодарность благодарностью, но вы не могли быть уверены, что я что-то расскажу. И тогда вы отказались от расследования. Вы поняли, что я призову ниндзя…

– Которые, похоже, все-таки есть в Ига… – перебил его коллежский советник.

Лицо ямабуси оставалось каменным.

– …Что я призову ниндзя, чтобы отыскать мою внучку, – продолжал он. – И тут-то вы и получите подтверждение своим догадкам.

С минуту, наверное, Загорский молчал.

– Не спорю, идея оригинальная, – проговорил он наконец. – Более того, в какой-то момент я думал поступить именно так, как вы говорите. Однако очень скоро отказался от этой мысли. И знаете, почему?

Ямабуси молчал, только в глазах его поблескивал огонек от лампы. Не дождавшись от собеседника никакой реакции, коллежский советник продолжил.

– Я точно знал, что ниндзя в Ига есть. Мне надо было выяснить, каковы их ближайшие цели и кто ими руководит. И тут могу сказать, что я не зря потратил время, проведенное в вашем городе. Я узнал, кто вы такой. Оказалось, что почтенный ямабуси – не просто влиятельный старец, а один из теневых лидеров консервативной оппозиции. Вы были сторонником вождя самураев Са́йго Такамо́ри, я видел его портрет у вас в доме. Вам нравились его агрессивные планы. После того, как он был ранен и покончил с собой, вы ушли в тень. Однако вы не отказались от своих целей. Первая состояла в том, чтобы сменить действующий кабинет и расставить в правительстве своих людей, вторая – взять абсолютную власть над Кореей. По Тяньцзиньскому договору сейчас Корея находится под совместным протекторатом Китая и Японии. Если бы вам удалось втянуть Китай в войну с какой-нибудь европейской державой, ему было бы не до Кореи. Но как это сделать?

Загорский умолк, молчал и ямабуси, зловеще дрожал в его глазах бледный огонек. После продолжительной паузы Нестор Васильевич продолжил.

– Обстоятельства помогли вам. Стало известно, что в ходе большого путешествия наследник русского престола посетит Китай и Японию. Понимая, что если наследник погибнет в Китае, это вызовет русско-китайскую войну, вы отправили туда своего убийцу. Увы, он оказался неудачником, и нам удалось спасти цесаревича. Однако я понял, что за синоби-одиночкой стоит целая организация. Несложно было догадаться, что организация на этом не остановится. Да, вам не удалось втянуть в войну Китай, однако вы попытаетесь сделать так, чтобы новое покушение ударило по нынешнему правительству Японии. Конечно, убийство наследника чревато войной с Россией. Но, может быть, вы этого не боитесь? Может быть, вы считаете, что Япония уже готова к большой войне? Последнее десятилетие воинский дух обуревает вашу страну, кодекс бусидо стал настольной книгой обывателей, патриоты требуют крови иностранцев. Почему бы не попробовать, в конце концов, для смены власти любая смута хороша…

– Довольно, – сказал Ватанабэ, – хватит!

– Нет, не хватит, – отвечал Нестор Васильевич. – Веками ямабуси были советниками власти. Роль важная, но все же второстепенная. И вот вы подумали, почему бы самому не стать властью. Для начала министром, потом премьером, а там, глядишь… В Китае есть такая пословица: сегодня император ты, завтра – я.

– Здесь не Китай, – мрачно заметил сэнсэй.

Загорский согласился: действительно, не Китай. Однако за время Мэйдзи в стране многое изменилось. Почему бы не измениться и правилам престолонаследия? Впрочем, это не обязательно, премьер-министром стать тоже неплохо.

– Если бы мозги у вас были такие же длинные, как ваш язык, вы бы прожили триста лет, – сказал наставник хмуро. – Но вы не умеете держать язык за зубами. И потому вы умрете.

Загорский усмехнулся. Вот как? А почтенный ямабуси понимает, чем рискует? Он, конечно, не цесаревич, но даже его смерть может наделать шуму и поссорить два государства.

– Ничего, – отвечал старец. – Вы умрете не прямо сейчас, а после того, как погибнет ваш царевич. Ждать осталось недолго.

С этими словами он впихнул Загорскому в рот кляп, забрал лампу и вышел вон.

Глава четырнадцатая

Еще одна невеста

Строго говоря, никакого снисхождения Загорский от сэнсэя не ждал. Там, где речь идет о политике, нет места человечности – этому знанию научила его жизнь. А если даже некоторые политики и обнаруживают отдельные человеческие черты, это, что называется, в семье не без урода. На одного политика-человека приходится десяток политических животных.

Почему так, спросите вы? Ответ прост: обыватели сами часто ведут себя как животные. Особенно это касается общественной жизни и политических вопросов. Ну, а если обыватель проявляет животные свойства, то и политиков ему надо таких же.

Что же касается почтенного ямабуси, он, несмотря на свое таинственное прошлое и необыкновенные способности, похоже, принадлежал к наиболее распространенному типу политиков, то есть к людям, думающим только о власти и выгоде. Однако оставалось неясно, откуда у этого чрезвычайно выдержанного и незаурядного человека такая ненависть к нему, Загорскому? Ошибиться в ее природе было нельзя – это не ненависть к шпиону или иностранцу, он ненавидит Загорского лично.

Времени для размышлений у Нестора Васильевича было достаточно. Несколько дней подряд никто не являлся к нему, кроме безликого синоби, который три раза в день сажал его на земле, приносил скудную еду и развязывал одну руку, чтобы тот мог поесть. Раз в день он развязывал ему ноги, и тот мог сходить по малой и большой нужде. При этом ниндзя держал Загорского на прицеле армейской винтовки. Вместе с его нарядом синоби смотрелось это достаточно комично, но коллежскому советнику было не до смеха.

Всякий раз Загорский пытался поговорить со своим стражем, но тот молчал, словно воды в рот набрал. Вероятно, Ватанабэ велел своему ниндзя ни при каких обстоятельствах не говорить с пленником. А может быть, тот просто не знал других языков, кроме родного, а коллежский советник не знал японского.

Как-то раз Нестор Васильевич не стал пить воду. Вместо этого, окуная в воду палец, он стал выводить на земле иероглифы. Потом, пока знаки не высохли, подозвал охранника и показал ему написанное. Однако тот никак не отреагировал – может быть, был неграмотным, а может, ему просто запретили входить в сношение с пленником.

Таким образом, Нестор Васильевич оказался в своем заключении совершенно один. Обычно вынужденные паузы он использовал для медитаций и тренировок, но сейчас ум его был неспокоен. Он знал, что цесаревича попытаются убить, хотя и не знал, где и когда. Впрочем, он по-прежнему был уверен, что это случится где-нибудь поблизости от Ига. А может быть, он уже приехал в Ига, и его здесь убили. Хотя… нет, это вряд ли. В противном случае Ватанабэ уже явился бы к Загорскому и сообщил ему о случившемся.

Нельзя сказать, что судьба его императорского высочества беспокоила Загорского больше, чем своя собственная. Однако его жгло чувство невыполненного долга и профессионального провала. Он должен был быть осмотрительнее. Строго говоря, отправляясь в лес, он должен был предполагать, что на него могут напасть. Но его ослепил яд, он буквально свел Загорского с ума, и он сам отправился в ловушку.

Конечно, на случай пленения у коллежского советника было кое-что припасено. Однако он не учел, что пока он лежал в беспамятстве, его тщательнейшим образом обыскали. А поскольку обыскивали его мастера тайных искусств, они осмотрели даже такие места, куда обычные люди не заглядывают. В данном случае – вскрыли подошвы его ботинок, где он хранил небольшие, особым образом закаленные лезвия. Кроме того, пропала английская булавка, которую он хранил в рубашке. А одними зубами много не навоюешь.

Но вообще поход в лес был тяжелой ошибкой. Извиняло его только то, что под действием яда, который содержался в лекарстве ямабуси, сознание его пребывало в каком-то гипнотическом тумане. Он думал и действовал так, словно на голову ему надели мешок или даже еще почище – какой-нибудь медный кувшин, который не позволял ему сосредоточиться и подумать.

От мрачных мыслей его отвлек легкий шорох во тьме. Кто-то явился снаружи. Кто-то, кто не хотел, чтобы его опознали. Но глаза Нестора Васильевича за несколько дней привыкли к темноте, да и обоняния никто не отменял.

– Приветствую вас, Ёсико-сан, – голос Загорского от долгого молчания слегка осип.

Тень чуть шевельнулась, но не сказала ни слова.

– Присаживайтесь, прошу вас, – продолжал коллежский советник. – Мне, видите ли, неудобно лежать, когда дама стоит. Исключение делаю только для тех случаев, когда и я, и дама обнажены. Но и тогда я предпочитаю, чтобы она не стояла рядом, а лежала – на мне или подо мной.

Конечно, подобные речи звучали вызывающе. И, конечно, ни одна знакомая дама не одобрила бы таких речей, посчитав их противоречащими кодексу джентльмена. Однако он сейчас не джентльмен, а пленник. И если противник скрывает себя, лучший способ заставить его обнаружиться – вывести из равновесия. И тут все средства хороши, даже не совсем приличные.

Тень неожиданно фыркнула. Правда, было непонятно, знак ли это возмущения или, напротив, слова коллежского советника развеселили пришелицу.

– Как вы узнали меня? – проговорила она почти бесстрастно.

– По исходящему от вас благоуханию, – отвечал Загорский.

Она топнула ножкой: скажите правду! Нестор Васильевич отвечал, что объяснять долго, так что если она хочет откровенного разговора, пусть сначала развяжет его. Ну, или хотя бы ослабит узлы.

Он говорил это почти механически, ни секунды не надеясь, что просьбу его выполнят. Однако она почему-то свистнула, и в пещеру вошел знакомый Загорскому синоби. Он нес с собой масляную лампу, которую поставил в нескольких шагах от Нестора Васильевича.

Неверный колеблющийся свет лампы с непривычки показался Загорском ослепительным, и он инстинктивно закрыл глаза. Все еще лежа с закрытыми глазами, он почувствовал, что кто-то склонился к нему, приподнял, посадил и ослабил путы на ногах и руках. Момент был подходящий, чтобы ударить. Но что дальше? Ударит стражника, но до Ёсико не дотянется. Кто знает, чего она хочет и чем вооружена? Неудачная атака может только разозлить девчонку. Нет, спешить не нужно. Тем более что она, похоже, настроена поговорить.

Когда он открыл глаза, синоби уже исчез. Зато Ёсико подошла ближе. Она была в темно-синем кимоно и таких же хакама. Вот только на лице у нее была маска, а на голове – капюшон.

– Вот, значит, какова нынче мода в вашей префектуре, – сказал Загорский, щурясь. – Одна беда – ни лица, ни волос не разглядеть, а мы, европейцы, очень ценим в женщинах и то, и другое.

Она сдернула с головы капюшон, гладко зачесанные волосы под светом лампы засияли каштановым нимбом вокруг головы.

– Так хорошо?

Он улыбнулся: не просто хорошо – божественно. Она засмеялась. Люди с Запада умеют делать комплименты, от японца этого не дождешься.

– Это не комплимент, – искренне отвечал коллежский советник, – вы действительно очень хороши. Наверняка вам это говорили много раз.

Она отвечала, что японцы в массе своей плохо воспитаны. Самураи женщин и в грош не ставят, простонародью не до изысков, исключение составляют аристократы. Но вообще женщина в Японии – наложница, жена, мать, хозяйка. Ничего подобного европейскому рыцарству здесь не знают.

– Мне кажется, вы слишком суровы к своим соотечественникам, – покачал головой Нестор Васильевич. – А как же культ гейши?

Она покривила губы. Культ гейши – это просто доведенное до абсурда почитание дорогих проституток. Загорский посмотрел на нее внимательно.

– Похоже, вы не считаете себя японкой, – сказал он.

– Потому что я не японка, – отвечала барышня. – Я знаю все японские манеры, весь их ритуал, но до десяти лет меня воспитывала мать. А она, как вы, конечно, знаете, была голландкой. Я знаю все японское лучше любого японца, и при этом я бесконечно далека от Японии. Но, впрочем, это все вас не касается.

Она села напротив него, подобрав под себя ноги, и теперь смотрела взглядом пронзительным и странным.

– Итак, – проговорила она, – рассказывайте, зачем вы здесь появились.

Он удивился: а разве дед ничего ей не сказал? Она отвечала, что дед скрытен. Он ведет свою игру, она – свою. И их интересы могут не совпадать. А значит, это шанс для господина Токуямы.

Он улыбнулся: у нее прирожденный дипломатический дар. Трудно обманывать столь милую девушку. Впрочем, ему скрывать нечего. Он уже говорил ее деду, что интересуется боевыми искусствами…

– Нет, – перебила она его. – Мне не нужно вранья. Скажите, зачем вы здесь появились на самом деле!

Загорский попытался пожать плечами, но охнул от боли – плечи затекли от долгого лежания на камнях, да и связанные руки не способствовали лишним телодвижениям. Правда, уже было ясно, что одними выдумками и отговорками не отделаешься. Даже самого скользкого угря рано или поздно изловят, вопрос в том, чтобы не попасть на сковородку раньше времени.

– Хорошо, – сказал Нестор Васильевич, – вы правы, мой единственный шанс – откровенность. Я вам все расскажу. Но прежде и вы ответьте на некоторые мои вопросы.

Барышня хмыкнула: однако это наглость, связана ведь не она, а он. Таким образом, условия тоже ставит она. Единственное, что он может себе позволить, так это униженные просьбы.

Пусть так, согласился коллежский советник, пусть считают это униженной просьбой. И все же, если Ёсико-сан рассчитывает на его чистосердечие, ей придется пойти навстречу его любопытству.

Несколько секунд она думала, потом кивнула. Господин Токуяма может задавать свои вопросы, а она уже посмотрит, отвечать ли на них или нет.

– Прекрасно, – кивнул он. – Тогда скажите, откуда в Ига взялись ниндзя?

Она засмеялась: это долгая история, придется начинать со Средневековья. Но Загорский перебил ее: нет-нет, он не имеет в виду историю ниндзя. Он хотел узнать, откуда здесь взялись современные ниндзя.

– Дед развел, – отвечала она с некоторым пренебрежением, так, как будто речь шла о тараканах. – А я ему помогала. Когда местных мальчишек, вакасу, отстранили от общественной службы, они взялись хулиганить и бесчинствовать. Один из них, Ютака, осмелился даже воровать плоды из нашего сада. Я поймала его и хотела проучить как следует, но дед решил, что лучше будет поставить вакасу нам на службу. Во-первых, они перестанут хулиганить, во-вторых, от них будет хоть какая-то польза.

– Вы владеете искусством ниндзюцу? – спросил Загорский.

Она задумалась на секунду, потом покачала головой. Точнее было бы сказать, что она владеет искусством ямабуси – а это искусство более глубокое и изощренное, чем ниндзюцу. Впрочем, ниндзюцу она тоже владеет, с десяти лет ее обучали этому дед и отец.

– Значит, ваш отец тоже был синоби? – спросил он.

– Почему был? – удивилась она. – Он до сих пор синоби.

Нестор Васильевич прикусил язык, вспомнив, что Ёсико еще не знает о смерти отца. Пришлось срочно выкручиваться.

– Просто Ватанабэ-сэнсэй сказал мне, что он – коммивояжер.

Она засмеялась: работа коммивояжера – это лишь прикрытие для ниндзя.

– В таком случае, кому он служит? Ниндзя ведь не существуют сами по себе, они традиционно служат кому-то.

Она нахмурилась и отвечала, что это ему знать совсем не обязательно. Он снова, забывшись, пожал плечами и снова скорчил гримасу от боли. Если она не хочет, то может не говорить, он и так все знает. Все ниндзя – и новоявленные, и ее собственный отец – служат старцу. Ведь он не просто ямабуси, он – политик, хоть и скрывает это от широкой публики. Более того, он планирует перестановки в правительстве. А может быть, и государственный переворот.

Он умолк. Молчала и Ёсико. Потом чуть слышно сказала:

– Откуда вы это знаете?

– Во-первых, я умею делать некоторые умозаключения, – отвечал коллежский советник. – Это во-первых. А во-вторых, у нас с вашим дедом вышел очень откровенный разговор.

Она взглянула на него округлившимися глазами: и дед ему все рассказал? Этого не может быть!

– Почему же не может, – усмехнулся пленник, – очень даже может. Он собрался меня убить и потому совершенно меня не боится.

В пещере снова стало тихо. Наконец Ёсико, не глядя на коллежского советника, спросила, есть ли у него еще какие-то вопросы. Вопрос у Загорского оставался один: почему барышня инсценировала свое похищение, да притом обставила его так, чтобы ее дед решил, будто похитил ее он, Загорский?

– Мне нужно было поставить вас в безвыходное положение, – отвечала та, чуть заметно улыбаясь.

– Но как вам удалось инсценировать похищение в одиночку?

– Я была не одна, – отвечала Ёсико, – мне помогал Ютака.

Загорский молча смотрел на нее, ожидая продолжения. И продолжение воспоследовало.

– Вы знаете о нашей семье слишком много, – сказала она. – Поэтому я буду с вами откровенна. Тем более что и выхода другого у меня нет. Итак, все дело в моем дедушке…

Это уж точно, подумал коллежский советник, похоже, без дедушки тут никто и чихнуть не может. Но дальше барышня сказала такое, что он немедленно навострил уши.

– Дед сошел с ума, – грустно проговорила Ёсико.

– Что?!

По словам девушки, это было не какое-то нервное расстройство, а настоящее безумие. Была ли тому виной тяжелая аскеза, которой он регулярно себя подвергал, или какие-то другие причины, ей неизвестно. Да это и не важно, важно, что он сошел с ума. И представляет огромную опасность для всех окружающих.

Нестор Васильевич осторожно заметил, что ямабуси не показался ему безумцем, напротив, сознание у него очень ясное. Ёсико покачала головой. Это лишь кажется. Сумасшедшие очень хитры, они ловко притворяются. Иной раз понять, что кто-то помешался, может только самый близкий человек. Например, внучка.

– Дед обезумел, беспрестанно думая о власти, – продолжала она. – Он готов пойти ради власти на все. Однако доказательств его безумия у меня нет, есть только ощущение. Да даже если бы и были, тут его некому остановить. А он, мне кажется, готов на все.

– Вы хотите, чтобы я помог его остановить? – спросил Загорский.

Ёсико невесело засмеялась. Нет, она не хочет, да это и невозможно. Она хочет только, чтобы он увез ее.

– Увез из Ига? – он все еще не понимал, о чем речь.

Да, из Ига. А потом и вовсе из Японии. Увез за границу, потому что пока она тут, дед достанет ее даже в самом дальнем уголке. Он только и ждет, пока она ошибется. Один неверный шаг, один только повод – и он запрет ее в четырех стенах, и она уже больше не выйдет наружу. Поэтому Токуяма-сан должен на ней жениться и на законных основаниях вывезти за границу.

Нестор Васильевич окончательно оторопел. Вот уж, истинно: не было печали – черти накачали! Еще только не хватало ему японской жены. И, кстати, она не первая претендентка – Загорский вспомнил про Морико из чайного дома Омати-сан. Определенно, провидение решило, что хватит ему ходить бобылем. Он невесело усмехнулся.

Ёсико, следившая за выражением его лица, поняла этот смешок по-своему.

– Я буду хорошей женой, – сказала она. – А если я вам не понравлюсь, вы всегда сможете со мной развестись. Но вы не разведетесь, я вам понравлюсь. Я умею такое, чего не умеет ни одна европейская женщина.

– Не сомневаюсь, – буркнул Загорский. – Однако у меня на родине люди вступают в брак, если испытывают друг к другу особенные чувства.

– Чувства? – казалось, барышня удивилась.

– Да, чувства. Как бы вам это объяснить… Вы наверняка слышали слово любовь.

Она засмеялась. Вот как, любовь? Конечно, она знает, что такое любовь. Японки рождены для любви. Они могут все, у них нет предрассудков.

И она положила ладонь Загорском на грудь, а потом повела ее ниже, ниже…

– Постойте, – торопливо сказал Нестор Васильевич. – Я не то имел в виду.

Она глядела на него, лукаво улыбаясь. А что он имел в виду? Он покачал головой – не важно. Важно, что все это не так просто. У него в стране брак должен быть подтвержден религиозным обрядом. А вера у них разная.

Ёсико пожала плечами: это ее не смущает, она примет его веру. Она знает, что такое христианство, и не считает его чем-то отвратительным. В конце концов, брак ей нужен только для того, чтобы он мог ее защитить от всемогущего деда. Если у Токуямы есть любимая женщина на родине, это ничего, они будут жить вместе. В крайнем случае она уйдет и будет жить отдельно. Строго говоря, она и не собирается жить в далекой заснеженной России. Она хотела бы уехать в Италию или Францию. Мать столько рассказывала ей о Париже, говорила, что всякая женщина должна там побывать.

– Да, Париж кружит голову, – согласился Загорский.

Тем более. Они могли бы поехать в Париж вдвоем. Как муж с женой, как любовники или просто как добрые друзья. Ну, так что, он согласен?

Разумеется, он согласен, пробурчал Нестор Васильевич. Как будто у него есть выбор…

Она совершенно неожиданно засмеялась и захлопала в ладоши, как ребенок. Все-таки она не очень похожа на японку, думал Загорский, невольно любуясь девушкой.

– Итак, вы клянетесь на мне жениться и вывезти из Японии? – на всякий случай уточнила она.

Он покачал головой.

– Нет, я не клянусь. Моя религия – христианство – запрещает мне клясться.

Ёсико нахмурилась.

– Однако, – продолжал Загорский, – я даю вам слово дворянина, что сделаю все, чтобы вывезти вас отсюда в то место, которое вы сами сочтете для себя безопасным.

Она нахмурила брови. Слово дворянина? Гораздо проще было бы, если бы он поклялся. Она знает, как клянутся европейцы, читала в книгах. Например, «лопни моя селезенка!» Или «чтоб меня черти взяли!» Такие клятвы кажутся ей очень убедительные, ведь, в самом деле, кто захочет, чтобы его живьем взяли черти или у него лопнула селезенка? Но если он не может, что ж, она готова поверить его честному слову.

Загорский усмехнулся. Хорошо, пусть так. Она поверит его слову, он – ее. Вот только как она собирается его отсюда вытащить, его охраняет молодой синоби, жизнь которому дал Ватанабэ-сэнсэй.

– Этому синоби жизнь дала я, – отвечала Ёсико небрежно, – я научила его всему, что он знает. Иначе бы он просто не пустил меня сюда.

– И он позволит вам вывести меня отсюда? И не побежит доносить вашему дедушке?

На несколько мгновений она задумалась. Пожалуй, Токуяма-сан прав. Пожалуй, не стоит рисковать. Она свистнула, и через несколько мгновений в пещере с поклоном появился синоби. Почти не глядя на него, девушка коротко махнула в его сторону рукой. Синоби хрипнул, схватился за горло и, постояв секунду, повалился на землю.

– Вот черт! – не выдержал Загорский.

И хотя выбранился он по-русски, а не по-английски, девушка все прекрасно поняла. И весело засмеялась. Токуяма же не подумал, что она убила синоби?

– Именно это я и подумал, – проворчал Загорский. – А еще я подумал, что вы сделаете со мной, если я вам вдруг надоем в качестве мужа.

Она отвечала вполне серьезно, что если бы дело было лет двести назад, она бы, несомненно, убила охранника. Но сейчас нравы смягчились, смертельный яд почти не применяют – ну, разве что в особых случаях.

Она села рядом с ним, наклонилась над его руками – так, что распущенные ее волосы коснулись его лица – и ловко перерезала тугие путы. Нестор Васильевич, морщась, с наслаждением растер себе руки. Барышня перерезала путы и на ногах.

Благодаря регулярной гимнастике, которой коллежский советник занимался во время своего плена, его конечности не потерпели серьезного урона, и он почти сразу смог встать на ноги – придерживаясь за руку Ёсико.

– Он на самом деле просто без сознания, или… – Загорский с неприятным чувством покосился на бездыханного синоби.

Она пожала плечами: бессмысленный вопрос. Предположим, тот умер – ему-то какая разница? Загорский ничего не ответил, но подумал, что разница есть. Вряд ли можно слишком уж доверяться барышне, которая способна мимоходом и без особенных причин взять и убить человека. Дед ее, может быть, и сошел с ума, другой вопрос – насколько она сама здорова?

– У меня все с собой, – сказала Ёсико. – Деньги и вещи. Но вам, наверное, нужно будет заглянуть в гостиницу.

– Совершенно необходимо, – отвечал он.

Она нахмурилась. Это не очень удобно. Их могут опознать и донести деду. Они могли бы сразу отправиться в Осаку, сесть там на пароход и поплыть в Россию. Денег у нее хватит.

Он покачал головой. Это исключено. Во-первых, у него в гостинице документы. Во-вторых, ему кое-что еще нужно сделать в Японии.

– Я так и думала, что вы шпион, – сказала она.

Он не шпион. Но у него есть очень важное дело. Кстати, не знает ли она, где сейчас путешествует русский наследник? Конечно, она знает. Как раз сегодня утром он приехал в Оцу.

– В Оцу? – переспросил он. – Далеко ли это отсюда?

Оказалось, совсем рядом. Если ехать верхом и поторопиться, можно доехать часа за три.

– Отлично, – сказал Нестор Васильевич. – Если гора не идет к Магомету, Магомет идет к горе. У вас есть мулы или лошади?

Конечно, у нее были два мула – Ёсико хорошо подготовилась к побегу. Более того, она принесла ему японскую одежду и соломенную шляпу, чтобы иностранная его внешность не так бросалась в глаза любопытным.

– Вы очень высокий, – сказала она, – японцы такими не бывают. Но когда вы сядете на мула, это не будет так заметно. Лучше всего было бы подождать ночи. Но дед может послать сюда кого-нибудь, и нас разоблачат. Поэтому придется ехать днем. Я оставлю вас где-нибудь в укромном месте, сама доберусь до гостиницы, заберу ваши вещи и документы, и мы поедем в Осаку.

– В Оцу, – уточнил он. – Сначала в Оцу.

* * *

Но до Оцу они так и не добрались.

План, согласно которому Ёсико должна была забрать из номера вещи и документы Загорского, провалился сразу. Во дворике, как раз рядом с дверью Нестора Васильевича, сидел в плетеном кресле хозяин постоялого двора, Игара́си-сан. Это был почтенный японец лет шестидесяти с седой бородкой клинышком – вполне в духе даосских бессмертных. Перед господином Игараси стоял чайник с зеленым чаем, подставленное солнцу загорелое лицо его лучилось от удовольствия. Удовольствие это, однако, не мешало ему зорко следить за окрестностями.

– Я могу незаметно оглушить его, – сказала Ёсико, когда они поняли, что хозяин постоялого двора уходить никуда не собирается.

Но Загорский воспротивился.

– С меня довольно, – сказал он, – будем действовать в рамках закона. Не такая уж я важная птица, чтобы на мою поимку отрядили половину города Ига.

С этими словами Нестор Васильевич решительно вышел из кустов, откуда они с барышней наблюдали за происходящим. Игараси-сан, увидев его, просиял и вскочил со своего кресла, непрерывно кланяясь и что-то приветливо лопоча на чистом японском языке. Коллежский советник кивал в ответ, говоря «аригато́, аригато́», однако сути того, что пытался ему сказать японец, очевидно, не понимал.

Так, во взаимном непонимании, и скрылись они за дверями номера.

– Три минуты, не больше, – негромко сказала сама себе Ёсико.

Однако прошло три минуты, четыре, пять – а Загорский все не появлялся. Барышня нахмурилась и, не высовываясь из кустов, внимательно огляделась по сторонам. То, что она увидела, заставило ее замереть под прикрытием зеленой весенней листвы. В соседних кустах сидел синоби в пятнистой куртке, а на старой груше расположился его товарищ в черном.

Похоже, она недооценила предусмотрительности и коварства своего деда. Очевидно, тот посадил рядом с постоялым двором двух синоби. Понимал ли он, что Загорский рано или поздно освободится, или сделал это на всякий случай, но ситуация становилась крайне опасной. Если синоби попытаются сами взять господина Токуяму, это будет еще полбеды – он вместе с Ёсико легко справится с двумя врагами. Хуже, если они уже послали гонца за помощью.

Однако что делать? Ждать, пока Токуяма выйдет наружу? Но, может быть, он уже не выйдет. Может быть, засада была и внутри, и его уже обездвижили и связали по рукам и ногам. Неужели же блистательный план, который она разработала, пойдет прахом! Нет, этого нельзя допустить. А что же делать?

Она нащупала в потайном кармане пару сюрикенов. Один, пожалуй, попадет точно в цель. А вот второй… Второй синоби наверняка услышит шум, заметит ее. Конечно, ниндзя из молодых вакасу не бог весть какие ловкие. Однако выстрелить в нее отравленной стрелкой из трубочки навыка у них достанет. Шум – не в их с Токуямой интересах. Тогда что делать?

Для начала – думать. Вряд ли дом окружен синоби по периметру. Если, например, сейчас войти прямо в номер, они с Токуямой могут вырваться с другой стороны дома и попытаться бежать прочь. Наверное, это единственный способ в сложившихся условиях.

Что ж, видно, придется притвориться тем, кто она есть на самом деле – то есть высокородной внучкой влиятельного ямабуси.

Ёсико быстрым движением проверила прическу, одернула свое синее кимоно и выпорхнула из кустов. Не давая синоби времени опомниться, она засеменила к гостинице и спустя полминуты уже входила в номер, где недавно скрылись хозяин и Загорский.

Номер Загорского оказался больше, чем можно было ожидать от небольшой заштатной гостиницы. Именно поэтому здесь легко разместились сразу несколько человек: хозяин, господин Игараси, Токуяма-сан, Ватанабэ-сэнсэй и трое полицейских с капралом во главе.

Ёсико многое повидала за свою короткую еще жизнь, но тут и она открыла рот от неожиданности.

– Дедушка… – пробормотала она. – Что ты здесь делаешь?

– Правильнее было бы спросить, что здесь делаешь ты, – наставник брюзгливо покривил рот. – Но мы отложим этот разговор до другого случая.

И тут Ёсико разглядела еще одного человека, который прятался за спинами полицейских. Глаза ее сузились.

– Ютака! – воскликнула она. – Ты здесь откуда взялся?!

Ютака молчал, горбясь и пряча глаза. Барышня вспыхнула от ярости.

– Ты сказал ему! Ты предал! – закричала она.

Нестор Васильевич с интересом посмотрел на Ёсико. Значит, она все-таки не знала, что тут засада? А он, признаться, грешил на нее, думал, что благодаря ей был использован хитрый план его захвата. С другой стороны, зачем его захватывать, если он и без того был в плену? Очевидно, Ватанабэ-сэнсэй оказался еще хитрее, чем можно было подумать. В любом случае он рад, что не ошибся в барышне.

– Я убью тебя, – тихо сказала Ёсико молодому человеку. – Зачем ты это сделал?

– Я не мог, – в отчаянии забормотал Ютака. – Ты хотела уехать, а я не могу без тебя жить… Нет мне прощения!

– Вон отсюда! – неистово закричала девушка, указывая на дверь. – Вон!

Ютака опрометью кинулся вон из номера.

– Ну, хватит, – нетерпеливо проговорил Ватанабэ-сэнсэй. – Хватит с нас этого представления, все равно оно вам не поможет. Тебя, Ёсико, я закрою дома. А вы, господин Токуяма, ближайшие годы проведете в тюрьме.

Загорский иронически улыбнулся, но не успел ничего сказать – его заслонила от деда Ёсико.

– Почему же это он попадет в тюрьму? – спросила она с вызовом.

Сэнсэй поморщился: он любит внучку, но лучше ей сейчас не путаться под ногами.

– Я не буду путаться, – пообещала барышня, – но ответь на мой вопрос. Почему он попадет в тюрьму?

– Потому что он похитил тебя, – сурово отвечал ямабуси.

– Он не похищал меня, – отвечала девушка решительно.

– А кто же тебя похитил?

Ёсико отвечала, что она сама себя похитила. Это была инсценировка, шалость, к которой господин Токуяма не имел никакого отношения. При этих словах полицейский капрал переглянулся с подчиненными.

– Ты лжешь, – сказал ямабуси.

Нет, она не лжет. И если сейчас дед потребует заключить господина Токуяму в тюрьму, на суде она выступит против него. Услышав это, сэнсэй нахмурился и свирепо сверкнул глазами. Но девушку это не напугало, она стояла, уперев руки в боки, и вид у нее был самый решительный. Загорский невольно залюбовался ее свободной красотой, в которой смешалось японское очарование и европейское изящество.

Ямабуси думал. Он, видимо, хорошо знал твердый характер внучки, но отступать не желал. Любыми путями требовалось обезвредить русского, в противном случае покушение на цесаревича могло быть сорвано. Но руки у него были связаны, поскольку внучка оказалась на стороне Токуямы.

Ямабуси обратил свой взор на капрала. Улыбнулся самым изысканным образом и попросил того вместе с подчиненными подождать немного во дворе. Вместе с полицейскими вышел и хозяин гостиницы.

– Не препятствуй мне, – сурово сказал Ватанабэ-сэнсэй по-японски.

Однако внучка не приняла игры и отвечала по-английски – то есть так, чтобы понимал и Загорский.

– Что ты хочешь, дедушка?! Что плохого сделал тебе господин Токуяма?

Ямабуси скрипнул зубами: она не может этого понять, это дело государственной важности.

– Она не может понять, – согласился Загорский. – И никто бы этого не понял. Потому что вы, господин Ватанабэ, замыслили государственную измену и предательство.

Ямабуси вспыхнул от гнева; казалось, сейчас он испепелит русского взглядом. Но тот продолжал как ни в чем не бывало.

– Ёсико-сан, ваш дедушка задумал убить русского царевича. А я пытаюсь помешать ему в этом. Вот потому он неистовствует, вот потому так хочет посадить меня под замок. Вот только законных оснований для этого у него нет никаких.

– Мне не надо никаких оснований, я здесь закон, – перебил его старец. – Я посажу вас в тюрьму, и вы будете сидеть там столько, сколько мне будет нужно.

При этих словах Ёсико побледнела и тихо, но упрямо сказала:

– Нет, этого не будет. Я тебе не позволю.

Несколько секунд ямабуси молча глядел на нее. Вдруг в глазах его, темных, как колодцы, мелькнула догадка.

– Постой, – сказал он. – Кажется, я понимаю. Он тебе понравился?

Лицо девушки загорелось румянцем.

– Никто мне не понравился, – отвечала она сердито, – но он ни в чем не виноват.

Ямабуси снова умолк и молчал, наверное, с полминуты. Потом заговорил, не поднимая на внучку тяжелого взора.

– Ну, так послушай меня. Человек, которого ты защищаешь, не просто шпион и враг Японии. Этот человек – убийца твоего отца.

Ёсико застыла и так стояла, словно каменная, с минуту или больше. Лицо ее сделалось мраморным, она не отводила глаз от деда.

– Так, значит, отец погиб, – проговорила она медленно, словно пробуя эти страшные слова на вкус и не веря этому вкусу. – Когда это случилось, и почему мне не сказали?

Дед отвечал, что отец ее погиб чуть больше месяца назад, в Китае, и убил его Токуяма-сэнсэй.

Загорский был потрясен этими словами не меньше, чем сама Ёсико. Он никого не убивал, это ложь.

– Ты убил, – мрачно продолжал старец. – Вспомни монастырь на острове Хонам, вспомни синоби, которому ты помешал выполнить задание. Это был мой сын, Тэкео-кун.

Перед глазами Загорского явственно встала картина – подстреленный ниндзя в черной куртке, окровавленное горло, остановившийся взгляд.

– Так это был ваш сын, – медленно проговорил Нестор Васильевич. – Мне очень жаль, поверьте. И я не убивал его. Я ранил его – и то только потому, что он хотел убить русского царевича. Но я не убивал, он покончил с собой…

Синие глаза Ёсико были круглыми, остановившимися, она смотрела на Загорского, не моргая.

– Ты убил его, потому что ты сорвал его задание и он не смог вынести позора, – с ненавистью сказал старец. – Ты убил его, потому что покалечил, а покалеченный синоби не может быть синоби. Ты лишил его смысла жизни, а значит, убил его. Это видел его напарник. Но он не убил тебя. Он должен был доставить тело моего сына домой, и он не мог рисковать.

В комнате стало так тихо, что казалось, тишина эта звенит.

– Мне жаль, – с мукой в голосе повторил Загорский, не глядя на Ёсико.

– Твои чувства никому не интересны, – отвечал ямабуси. – Но знай, что тебе предстоит испытать муку куда более тяжелую. Сегодня твой царевич будет убит подлинным патриотом Японии. И ты ничего не сможешь сделать, чтобы его спасти. А спустя недолгое время придется умереть и тебе самому.

Он бросил взгляд на мраморную, словно статуя, Ёсико и закончил:

– И смерть твоя будет страшной.

Глава пятнадцатая

Провал

Трудное, очень трудное задание дал Харуки господин Токуяма. Он и сам так сказал.

– По-русски это называется пойди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что, – объяснил он, когда напутствовал помощника перед расставанием. – Единственное, что мне известно точно – так это то, что на русского царевича в Японии нападут и попытаются убить.

Харуки только головой замотал в ответ: такого просто не может быть. Русские – совсем не то, что прочие гайдзины, русских в Японии любят и уважают.

– Их любят рикши и содержательницы притонов, насчет остальных не уверен, – отвечал Загорский. – Да и вообще тут дело политическое, любовь народная совершенно ни при чем.

Но кто же попытается убить русского наследника? На этот вопрос ответа тоже не было. Может, самодеятельный синоби из Ига. Может, бывший самурай. Может, и вовсе какой-нибудь сумасшедший, которого загипнотизировал Ватанабэ-сэнсэй. В любом случае убийца точно не известен, а значит, надо будет держаться поближе к русскому царевичу Николаю. Держаться и глядеть в оба. Как только поблизости появится убийца, нужно будет его обезвредить.

– У него будет орудзые? – деловито поинтересовался Харуки.

– Какое-то наверняка будет, – отвечал хозяин. – Надеюсь, что не огнестрельное. Это может быть меч, нож или какое-нибудь тайное оружие синоби. Словом, надо быть готовым ко всему.

Харуки задумался: как противостоять тайному оружию синоби? На то оно и тайное, что его никто не видит, пока не применят.

– Придется уж тебе расстараться, братец, – извиняющимся тоном сказал Токуяма-сан. – Ты человек сметливый, ловкий, сильный. Если кто и остановит убийцу, то только ты.

Впрочем, он тут же и поправился, сказав, что Харуки он держит как запасной вариант. Только на тот случай, если с ним самим вдруг что-нибудь случится. Перед тем, как отправиться в лес, они договорились с помощником так: Харуки едет в гостиницу в Ига и ждет там ровно сутки. Если хозяин не появляется, он не идет его искать, а направляется охранять цесаревича.

– Куда направряюсь? – уточнил помощник.

К тому моменту, как они говорили, цесаревич уже отправился в Киото.

– Поезжай в Киото и следуй за ним везде, куда бы он ни пошел.

Харуки кивнул: это было первое ясное указание, в котором не требовалось идти туда, не знаю куда. Одно было непонятно – как простой японец может все время быть рядом с цесаревичем?

– Еще не знаю, – отвечал господин. Могу сказать только, что обычно для этого надо притвориться не тем, кто ты есть на самом деле. Нужно стать кем-то другим.

Легко сказать: стань кем-то другим. Но кем и как?

– Не знаю, – повторил Токуяма. – Действуй по своему усмотрению. Я постараюсь прибыть вовремя, но ты будь готов к любому течению событий.

Харуки спросил, не нужно ли ему поговорить с русскими офицерами, предупредить их? Хозяин только головой покачал. О чем говорить? О планирующемся покушении? Они даже не знают, кто нападет и когда. Впрочем, цесаревич путешествует на фрегате «Память Азова». На этом фрегате есть оркестр, а в оркестре – флейтист по фамилии Солдатов. Этот Солдатов на самом деле охраняет царевича Николая. Вот если удастся его отыскать, то ему можно передать привет от Нестора Загорского и сказать, что запланировано убийство.

– Нестор Цза-гор-ски, – по слогам повторил Харуки и кивнул: все понятно.

И действительно, было понятно все, кроме одного: кто и когда убьет русского наследника. Тем не менее, не дождавшись в гостинице хозяина, помощник, как и было уговорено, отправился в Киото.

Русского царевича здесь встречали с великой пышностью – так, наверное, не встречали ни одного иностранного гостя до сего дня. Настроение, как мог судить Харуки, у встречающего народа было смешанное. Многих удивило, что русский царевич и его двоюродный брат Георгий Греческий пожелали сделать себе татуировки. Для этой цели на корабль царевича поднялись два японских мастера. После долгой кропотливой работы на правой руке Николая расположился дракон – с черным телом, желтыми рожками, красным брюхом и зелеными лапами. Сведения об этом даже просочились в газеты и вызвали много пересудов: в японском обществе татуировки себе делали только преступники и представители низших классов.

Помимо всего прочего, многих японцев напугало, что флотилия царевича состояла из огромных военных кораблей, рядом с которыми японский крейсер «Яэяма» казался крохотной рыбкой. Зачем царевичу такая военная сила, не планирует ли он напасть на маленькую Японию, беспокоились особенно рьяные патриоты.

Но хуже всего были слухи, что русские привезли с собой знаменитого самурая Сайго Такамори, который в 1877 году поднял антиправительственный мятеж. Никого не смущал тот факт, что Сайго, загнанный в угол, тогда же, в 1877 году свел счеты с жизнью. Говорили, что он чудесным образом спасся от преследования и нашел убежище на необъятных российских просторах. И вот теперь цесаревич доставил Сайго, чтобы тот развернул в Японии подрывную деятельность.

Разумеется, сам Харуки во все эти глупости не верил – он достаточно знал русских, чтобы не придумывать вокруг них разных мифов. Если русский человек в хорошем настроении, ждать от него чего-то плохого не приходится. Напротив, он будет щедр на подарки, и с ним всегда можно будет весело провести время.

Судя по всему, в Киото царевич Николай тоже недурно проводил время. Помимо прочего, его императорское высочество отправился в чайный дом любоваться на танцовщиц. Говорят, по примеру русских морских офицеров хотел выбрать там себе временную жену, но помешал какой-то великий православный праздник. Какой именно это был праздник и почему он мог помешать обзавестись женой, Харуки не знал: у русских много загадочных и непонятных обычаев, они так и говорят про себя – загадочная русская душа.

Царевич и его свита посетили несколько храмов, фабрику по производству шелка и фабрику лаковых изделий. Неизвестно, понравилось ли все это августейшему гостю, а вот Харуки совершенно замучился, бегая пешком туда и сюда и стараясь держаться к русскому наследнику как можно ближе. Это было легче сказать, чем сделать: японская полиция следила за всем крайне строго и никого не подпускала к царевичу Николаю.

Однако Харуки это не утешало – от полиции толку было не слишком много. Вместо того, чтобы внимательно следить за толпой, из которой мог выскочить убийца, полицейское оцепление исправно таращилось на проезжавших мимо гостей. Причиной столь странной тактики был обычай, согласно которому к царственным особам нельзя было поворачиваться тылом. Такая вежливость охраны волей-неволей подвергала гостей риску. Но об этом, кажется, никто не думал. Никто, кроме злосчастного помощника господина Токуямы.

Понимая, что рано или поздно нападение произойдет, Харуки решил последовать совету хозяина и выдать себя за другого. Это было нужно, чтобы держаться к царевичу поближе. Но за кого он мог себя выдать, притом так, чтобы это позволило ему быть рядом с его императорским высочеством?

Он долго ломал голову, и в один прекрасный миг его все-таки осенило. Ввиду узости японских улиц русских гостей возили не на конных повозках, а на рикшах. Чтобы рикша бежал легко и быстро, в помощь ему отряжали двух помощников-толкачей или, иначе, атоси. Эти атоси подталкивали тележку сзади и тем самым делали передвижение скорым и плавным.

Попасть в рикши было невозможно, их проверяла полиция. А вот с толкачами, кажется, дело обстояло проще, они ведь не входили в непосредственный контакт с высокопоставленными пассажирами.

Из двух толкачей-атоси Харуки выбрал того, который постарше. У таких здоровье обычно уже подорвано тяжелой работой, так что иметь с ними дело проще. Конечно, можно было просто тюкнуть атоси по голове. Но как потом занять его место? Надо было не просто вывести толкача из строя, но организовать все так, чтобы он сам пригласил Харуки исполнять его работу.

И решение было найдено.

Когда толкач после тяжелого рабочего дня отправился домой, Харуки неслышно двинулся за ним. Убедившись, что на него никто не смотрит, он догнал атоси и так наступил бедняге на пятку, что тот взвыл и повалился за землю, держась за ногу. Не странно ли, что такое важное сухожилие, как ахилл, является в то же время таким хрупким, и его так легко травмировать?

– Нет мне прощения, нет мне прощения! – огорченный до глубины души Харуки бросился к толкачу.

Тот катался по земле и завывал, держа себя за ногу.

– Ты убил меня! – кричал он. – Ты повредил мне ногу, как я буду зарабатывать на жизнь?!

– Я виноват, я виноват! – расстроенный Харуки кланялся так низко, как будто перед ним был не нищий атоси, а принц крови.

– Я умру с голоду! – кричал толкач.

– Ни в коем случае, ни в коем случае, – отвечал Харуки. – Я возмещу вам весь ущерб. Я буду работать вместо вас, пока вы не выздоровеете, а весь заработок отдавать вам.

Услышав такое, толкач даже кричать перестал. Что ж, предложение было вполне справедливым. Оставалось только довести его до старшины толкачей, чтобы он поставил на место травмированного атоси самого Харуки.

К счастью, у старшины с пострадавшим атоси были отличные отношения, и сопротивлялся он недолго. Вот так и вышло, что на следующий день Харуки бежал за коляской, в которой сидел не кто-нибудь, а сам русский наследник. За ним следовала коляска его двоюродного брата Георгия и еще множество экипажей русской и японской свиты.

В этот день, 29 апреля, цесаревич с сопровождающими лицами отправился на самое большое в Японии озеро Бива, расположенное в окрестностях города Оцу. Полюбовавшись местным храмом Мии-дэра́, царевич Николай обратил благосклонный взгляд на красоты озера. Особенной достопримечательностью тут считалось древнее дерево, которому было невесть сколько лет. Правда, Харуки самого дерева не увидел, поскольку возле озера русская делегация ходила пешком, и рикш, а тем более их помощников, туда не пускали. Это сильно нервировало Харуки, однако его успокаивало то, что если туда не пустили его, не пустят и никого другого.

После прогулки по озеру на маленьком пароходике вся русская делегация отправилась к губернаторский дом, где уже был сервирован завтрак. Здесь, возле дома губернатора, Харуки настигла странная дрожь. Он понял, что это боги-ками дают ему сигнал о том, что убийца где-то рядом и что покушение вот-вот случится. Поэтому, когда цесаревич вместо со свитой покинул дом губернатора, Харуки уже стоял за коляской наследника.

«Пойди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что, – лихорадочно стучало у него в голове, пока он с другим таким же толкачом мерно разгонял коляску. – Пойди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что…»

Процессию возглавляли полицеймейстер и какие-то еще соотечественник Харуки, он толком не разглядел. Царевич Николай ехал в пятой коляске, за ним ехал его кузен Георгий, за Георгием – японский принц Арисугава, всюду сопровождавший августейшего гостя. Дальше ехала свита – ее коляски вытянулись в длинную процессию числом несколько десятков.

На протяжении всего пути выстроились полицейские, на расстоянии десять хиро[34] один от другого.

«Пойди туда – не знаю куда, – с оглушительной силой застучало в голове Харуки. – Принеси то – не знаю что…»

Он резво бежал за коляской, подталкивая ее и одновременно стараясь глядеть на обе стороны вдоль дороги. Если бы кто-то вдруг вырвался из толпы, Харуки непременно бы его увидел и успел бы броситься наперерез.

Однако убийца появился не из толпы.

То, что случилось дальше, показалось Харуки кошмаром, дурным сном. Стоявший в оцеплении крепкий полицейский внезапно сорвался с места и побежал прямо к коляске русского царевича. Еще не видя, что происходит, Харуки оттолкнулся от коляски и выскочил сбоку, прямо туда, куда бежал полицейский. Словно во сне увидел он, как полицейский вздымает короткую саблю и с маху бьет русского наследника по голове. Все это, показалось Харуки, происходило страшно медленно, и если бы он захотел, он вполне мог успеть прыгнуть вперед и сбить с ног убийцу. И он на самом деле прыгнул, норовя опрокинуть его на землю. Вот только летел он так же медленно, как и убийца размахивал своей саблей. И сбить его Харуки не успел, сабля с маху рубанула наследника по шляпе – небольшому серому котелку.

Харуки почувствовал в ногах необыкновенную слабость. Он опоздал, он не выполнил долг перед господином, царевич Николай убит! По инерции Харуки еще толкнул убийцу, но душевные силы его кончились, и тот устоял на ногах. Лицо царевича исказилось от страха, он закричал на нападавшего – что именно, Харуки не понял. Но полицейский снова поднял саблю и снова нанес удар. И тут Харуки успел: он из последних сил толкнул бандита, и тот промахнулся – удар вышел неопасным, скользящим.

Русский царевич с перекошенным от ужаса лицом выпрыгнул из коляски и сломя голову помчался прочь. Он бежит, понял Харуки, значит, он жив – его не убили!

Но дело еще не было кончено. Полицейский, придя в себя, прыгнул в ту сторону, куда устремился русский царевич. Харуки понял, что сейчас он догонит жертву и довершит свое дело. Коротко выдохнув, он нанес убийце парализующий удар. Тот застыл, словно манекен, сабля повалилась у него из рук.

В следующий миг рядом с Харуки возник принц Георгий. Он с маху ударил полицейского по затылку бамбуковой тростью. Подоспевший рикша Николая бросился неподвижному убийце в ноги и повалил его на землю. Рикша Георгия подхватил саблю полицейского и ударил ею ее же хозяина… Полицейские, стоявшие в оцеплении, кинулись на убийцу, как муравьи на муху. Он вяло, словно кукла, болтался под их ударами.

Толпа взвыла и стала разбегаться… Впереди всех бежал довольный Харуки. Правда, далеко убежать ему не удалось. Откуда-то из пустоты вынырнула железная рука, схватила его за шиворот и затащила за угол.

Харуки даже опомниться не успел – на него глядел обросший щетиной Токуяма-сан. Лицо его было чрезвычайно серьезным.

– О, господин Токуяма! – радостно закричал японец.

Но тому было не до сантиментов.

– Что происходит? – спросил он отрывисто.

– На царевича напари, – отвечал тот.

Лицо Загорского дрогнуло.

– Значит, я опоздал, – проговорил он убитым голосом.

Харуки понял, что настал его звездный час. Он приосанился и рассказал господину, что, хоть господин и опоздал, но не опоздал Харуки. Он устроился работать толкачом и смог предотвратить убийство. Русский царевич лишь легко ранен.

– Ты уверен? – глаза коллежского советника загорелись надеждой.

Конечно, Харуки уверен. Царевич бежал, как заяц, мертвые так не бегают.

– Твоими бы устами да мед пить, – загадочно проговорил коллежский советник.

Тут Харуки наконец заметил, что за спиной Токуямы стоит девушка. И не просто девушка, а внучка Ватанабэ-сэнсэя Ёсико. Одета она была в изящное синее кимоно, которое очень гармонировало с ее небесно-голубыми глазами.

От неожиданности Харуки даже забыл поклониться. А что, интересно, здесь делает Ёсико-сан? Этот вопрос был так явно написан в его глазах, что Загорский посчитал нужным объясниться.

– Ватанабэ-сэнсэй обвинил меня в том, что я украл Ёсико, и хотел меня убить. Но она спасла меня из плена. Потом он хотел сдать меня полиции и обвинил в том, что я убил ее отца. Но Ёсико снова меня спасла. И теперь нам надо пожениться.

Харуки почувствовал, что голова его идет кругом. Токуяма-сан убил ее отца, и она хочет за него замуж?

– Во-первых, я никого не убивал, – отвечал Загорский нетерпеливо. – Я просто сорвал попытку убийства цесаревича, а отец Ёсико покончил жизнь самоубийством. Моя совесть чиста.

Харуки только головой покачал: неужели Ёсико примет православие? Загорский заметил, что сочетаться они будут по японским обычаям, так что никто менять свою веру не станет.

Харуки кивнул, тогда конечно. Тогда все в порядке. Тогда, наверное, надо поздравить молодоженов?

– Пока рано, – отвечал Загорский. – Поздравишь, когда поженимся…

* * *

За окнами светило теплое летнее солнце, лучи которого падали на белоснежную скатерть и делали ее совершенно ослепительной. Вилки и ножи на скатерти пускали солнечный зайчиков прямо в глаза.

Тайный советник, щурясь от солнца, глядел на Загорского.

– Так кто же был убийца? – медленно проговорил он.

– По официальной версии – некий Цуда́ Са́ндзо́, сошедший с ума полицейский, бывший самурай, которому показалось, что цесаревич не оказывает должного уважения японским святыням. Не знаю, насколько он был безумен, скорее уж это все устроил Ватанабэ-сэнсэй, он мастер на такие подлости.

Николай Гаврилович кивнул, но глаза его теперь смотрели в стол. Наконец он вздохнул и хмуро произнес:

– Что ж, Нестор Васильевич, и на старуху бывает проруха.

Загорский невесело усмехнулся: очень точное определение случившегося. И хотя он впервые выступает в роли старухи, но проруха определенно его не миновала.

Они снова сидели в ресторане «Палкин», как несколько месяцев назад, и снова им было не до обеда. Впрочем, в отличие от минувшего февраля, за окнами теперь сияло теплое летнее солнце.

– Несмотря на покушение, цесаревич жив и чувствует себя недурно, – продолжал его высокопревосходительство. – Однако вы, надеюсь, понимаете, что дело это вряд ли будет записано вам в актив.

– Понимаю, Николай Гаврилович, – кивнул Нестор Васильевич.

– Если бы не принц Георгий, рикши и этот безымянный японец, который толкнул убийцу, дело могло закончиться куда печальнее. Строго говоря, на их месте должны были быть вы.

Подчиненный молчал. Но тайному советнику такой ответ показался недостаточным. Где был в этот опасный момент Нестор Васильевич, почему он не охранял наследника?

– Потому что соперник оказался хитрее, – отвечал Загорский. – Впрочем, я не ищу оправданий, я, и правда, действовал не лучшим образом.

– Именно, – кивнул Николай Гаврилович. – Вину я взял на себя, но двор в ярости. Лучше бы мы вообще не совались в это дело, чем так опростоволоситься.

Тут Загорский неожиданно возразил: если бы они не сунулись в это дело, цесаревич даже до Японии бы не доехал. Его, скорее всего, уже из Китая повезли бы домой в виде хладного трупа. Как ни бездарно коллежский советник действовал в этот раз, но руку смерти от царевича Николая он все-таки отвел.

– Каким же это образом? – саркастически осведомился его высокопревосходительство.

– С помощью одного верного мне японца. Вы тут вспомнили безымянного помощника рикши, который оттолкнул убийцу. Так вот, этот помощник и был моим человеком.

Патрон некоторое время молчал. Что ж, это немного меняет дело. Но лишь немного. Наследник был ранен. И хотя, как говорит Загорский, это всего лишь царапина, в действительности это довольно серьезное ранение. Врачи полагают, что Николай Александрович будет еще много лет испытывать на себе последствия этого ранения. А значит, последствия будет испытывать и вся Россия.

– Я уже сказал, что не ищу оправданий, – поморщился Нестор Васильевич. – Более того, я готов ответить за свой промах. Если нужно, я готов даже подать в отставку.

Брови патрона полезли на лоб. В отставку? Неплохо это придумал господин коллежский советник! Подумать только, в отставку! А кто, скажите, будет исполнять деликатные поручения на международной арене – да хоть бы даже и в самой России? Если бы все при первой же неудаче подавали в отставку, у нас была бы не страна, а богадельня. Разумеется, ни о какой отставке речи быть не может. На него будет наложено соответствующее взыскание – не очень, впрочем, тяжелое, – а там будет видно.

Тайный советник замолчал, молчал и его подчиненный. Спустя минуту патрон бросил взгляд на Загорского. Вообще-то он не был склонен к сантиментам, но тут ему почему-то сделалось жалко коллежского советника.

– Говорят, вы женились, – спросил он, меняя тяжелый для Загорского предмет разговора.

– Да, – после некоторой паузы кивнул Нестор Васильевич.

– И кто же эта счастливица?

– Одна японка, – коротко отвечал коллежский советник.

Николай Гаврилович поглядел на него с изумлением. Однако! Наш пострел везде поспел. Неужели он влюбился с первого взгляда? И не любовь ли помешала ему должным образом исполнить свою миссию?

– Нет, не любовь, – коротко отвечал Загорский. – Любовь тут вообще ни при чем. Это было деловое соглашение, я обещал и не мог не сдержать данного мною слова.

Тайный советник был явно заинтригован.

– А нельзя ли познакомиться с вашей избранницей?

– Боюсь, что нет, – отвечал Нестор Васильевич. – Она уехала в Париж.

– Одна? Без вас?!

– Увы, – отвечал коллежский советник.

Странное супружество, очень странное. Нет, разумеется, бывает, что люди после долгих лет совместной жизни предпочитают проводить время раздельно, но здесь, насколько он понимает, брак совершился только-только.

– Мы обручены по японским законам, – неохотно отвечал Загорский. – С точки зрения нашего законодательства брак фиктивный.

– Но зачем же вам было заключать фиктивный брак? – не выдержал Николай Гаврилович.

– Она спасла меня, а в обмен на это я на ней женился и вывез из Японии.

Его высокопревосходительство только головой покачал. Что ж, обстоятельства бывают самые разные. Жаль, что он даже не увидел эту загадочную женщину.

– У меня есть ее фотографическая карточка, – неожиданно сказал Загорский.

Он вытащил из кармана портмоне, раскрыл его и дал в руки тайному советнику небольшую фотографию, с которой лукаво смотрела на него Ёсико.

– Она точно японка? – спросил тайный советник, любуясь девушкой.

– Наполовину японка, наполовину голландка, – отвечал Нестор Васильевич.

– Необыкновенно хороша, – вздохнул патрон, потом хитро поглядел на подчиненного: – А вы уверены, что ваш брак – фиктивный?

– Совершенно уверен, – отвечал Нестор Васильевич, бережно пряча фотокарточку в портмоне…

Конец

Post scriptum

Нижеследующий перевод знаменитой истории о сорока семи японских ронинах найден в бумагах тайного советника С. Он был выполнен Нестором Васильевичем Загорским вскоре после возвращения из Японии и представляет собой компиляцию двух прозаических произведений японского автора Санто Кёдена. Ввиду того, что Загорский знал японский недостаточно, его перевод опирался на английское переложение этой старинной истории лордом Элджерноном Бертрамом Митфордом. Отдельные темные места Загорский сверял с японским оригиналом, пользуясь тем, что многие японские иероглифы в XIX веке сохраняли если не идентичность, то хотя бы смысловую близость с китайскими.

В папке с переводом была найдена записка Загорского, которая с присущим коллежскому советнику холодным сарказмом гласила:

«Если бы убийца рубанул по наследнику цесаревичу чуть сильнее, я вполне мог оказаться в положении японского ронина».

Санто Кёден

«Цюсингура»

1.

В начале восемнадцатого столетия жил в Японии даймё[35] по имени Асано Наганори Такуми-но Ками, владетельный князь замка Ако в провинции Харима[36]. Однажды, когда в Эдо к сёгуну[37] должен был явиться посол от микадо[38], Такуми-но Ками вместе с другим даймё, Камеи Сама, был назначен для встречи и чествования высокого гостя. Их обучение принятому в таких случаях церемониалу возложили на одного высокопоставленного чиновника по имени Кира Коцуке-но Суке. Таким образом, оба вышеупомянутых даймё принуждены были ежедневно ходить в замок и выслушивать наставления Коцуке-но Суке. Однако этот последний был человеком, жадным до денег. Он нашел, что подарки, которые, согласно освященному временем обычаю, были поднесены ему обоими даймё в вознаграждение за их обучение, недостаточно ценны. Оттого он затаил против них ненависть и не прилагал никаких стараний к тому, чтобы выучить их придворному этикету, а скорее искал случая осмеять их перед всеми. Такуми-но Ками, подчиняясь чувству долга, терпеливо сносил обиды, но Камеи Сама, который отличался меньшим самообладанием, был столь сильно раздражен, что, в конце концов, решил убить Коцуке-но Суке.

Однажды ночью, окончив службу в замке и возвратившись к себе во дворец, Камеи Сама позвал своих советников[39] на тайное совещание и сказал им: «Коцуке-но Суке оскорбил Такуми-но Ками и меня при исполнении нами служебных обязанностей в качестве лиц, состоящих при императорском после. Его поведение противно всяким приличиям, и я хотел было убить его на месте, но вовремя сообразил, что если я совершу такое дело в пределах замка, то не только поплачусь за это жизнью, но и семейство мое и вассалов обреку на разорение. Поняв это, я остановил свою руку, уже взявшуюся за меч. Тем не менее, так как жизнь такого негодяя – горе для народа, я решил завтра последовать за ним, когда он соберется покинуть замок, и убить его на дороге. Я уже решился на это окончательно и не буду слушать никаких возражений». Когда он говорил это, лицо его побагровело от гнева.

Один из советников Камеи Сама был человеком весьма рассудительным. Когда он увидел настроение своего господина и понял, что возражать ему бесполезно, он сказал: «Ваша светлость, ваши слова – для нас закон. Я сделаю все необходимые приготовления, и завтра, если ваша светлость, придя во дворец, найдет, что Коцуке-но Суке опять дерзок с вами, пусть он умрет».

Эти слова обрадовали даймё, и он ждал с нетерпением рассвета, чтобы пойти во дворец и покарать своего врага.

Тем временем сам советник Камеи Сама пришел домой сильно расстроенный, не переставая с тревогой думать о том, что сказал его князь. Наконец, все хорошенько взвесив, советник придумал, как ему поступить. Полагая, что славящийся своею скаредностью Коцуке-но Суке не устоит перед подкупом, советник решил поднести ему некоторую сумму денег – лишь бы не допустить гибели своего даймё и его семейства. Согласно этому плану, он собрал все деньги, какие смог, и, велев своим слугам нести их за собою, той же ночью отправился во дворец Коцуке-но Суке.

«Мой господин, состоящий ныне при особе императорского посла, несказанно благодарен его светлости Коцуке-но Суке, который с великим тщанием исполняет тяжелый труд обучения его надлежащим церемониям, касающимся приема посла. Ваш слуга доставил вам подарок от князя; дар этот весьма скромен, но князь надеется, что его светлость снизойдет до него и благосклонно отнесется к этому свидетельству благодарности».

Так сказал советник Камеи Сама встретившим его приближенным церемониймейстера и с этими словами передал тысячу серебряных монет для Коцуке-но Суке и сто – для его приближенных.

Когда последние увидели деньги, глаза их разгорелись от удовольствия, и они рассыпались в выражениях признательности. Затем, попросив советника немного подождать, они пошли к своему господину и доложили о подарке, который прислал князь Камеи Сама с чрезвычайно вежливым нарочным.

Коцуке-но Суке в пылу охватившей его радости пригласил советника во внутренние покои и, поблагодарив, обещал завтра же тщательно обучить его господина всем тонкостям этикета. Советник, увидев восторг скряги, обрадовался успеху своего плана и, откланявшись, в прекрасном расположении духа возвратился домой.

Тем временем Камеи Сама пребывал в неведении относительно того, что вассал его сумел умилостивить его врага. Он по-прежнему горел желанием мести и на следующее же утро с рассветом отправился во дворец в составе торжественной процессии.

Коцуке-но Суке встретил его совершенно иначе, чем встречал до сих пор, и проявил самую утонченную учтивость:

«Ваша светлость господин Камеи, нынче утром вы пришли во дворец очень рано, – сказал он, обращаясь к даймё. – Ваше рвение поистине восхищает меня, и сегодня я буду иметь честь обратить ваше внимание на некоторые особенно важные тонкости этикета. Я должен просить вашу светлость извинить мое прежнее поведение, которое могло показаться вам весьма грубым, но дело в том, что я по самой своей природе очень ворчлив, и потому еще раз прошу меня простить».

Так как Коцуке-но Суке держал себя весьма скромно и предупредительно и произносил льстивые речи, сердце даймё постепенно смягчилось, и он отказался от намерения убить его. Таким образом, благодаря сообразительности советника был спасен не только Камеи Сама, но и весь его род, и даже вассалы.

Вскоре после этого в замок прибыл Такуми-но Ками, который не послал никакого подарка для Коцуке-но Суке, и тот обращался к нему еще более насмешливо, чем раньше, оскорблял и задевал его язвительными замечаниями, но Такуми-но Ками решил игнорировать все это и терпеливо подчинялся всем требованиям Коцуке-но Суке.

Такое поведение князя не достигло должного результата, но лишь заставило Коцуке-но Суке относиться к нему еще презрительнее. Наконец он забылся до такой степени, что сказал надменно: «Послушайте, князь Такуми, лента моей сандалии развязалась; будьте так добры, завяжите ее».

Такуми-но Ками воспламенился гневом при таком оскорблении, но заставил себя думать, что, находясь при исполнении служебных обязанностей, должен повиноваться, и потому завязал ленту. Тогда Коцуке-но Суке, отвернувшись от него, грубо воскликнул: «Какой же вы неуклюжий! Вы не можете даже как следует завязать ленту на сандалии. Всякий может увидеть, что вы настоящая деревенщина и не имеете никакого понятия о том, как надо держать себя в Эдо». После чего с презрительным смехом направился во внутренние покои.

Однако терпение Такуми-но Ками было исчерпано; это последнее оскорбление превысило меру того, что он мог вынести.

«Остановитесь на минутку, ваша светлость!» – вскричал он.

«Ну, что там еще?» – откликнулся церемониймейстер.

И, когда он обернулся к князю, Такуми-но Ками обнажил свой короткий меч и ударил обидчика по голове. Однако Коцуке-но Суке защитила от удара церемониальная шапка, так что он отделался лишь легкой царапиной, после чего весьма резво бросился бежать от разгневанного противника. Такуми-но Ками, преследуя врага, пытался нанести ему второй удар, но, промахнувшись, вонзил свой меч в колонну. В это время офицер по имени Кадзикава Ёсобеи, увидев возникшую ссору, бросился к противникам и, обхватив сзади разъяренного даймё, дал возможность Коцуке-но Суке убежать.

Весть о случившемся быстро распространилась по дворцу, вызвав большой переполох. Такуми-но Ками был обезоружен, арестован и заключен в одну из комнат дворца под стражу. Совет, собравшийся для разбирательства этого дела, передал виновного на поруки даймё Тамуре Укиё-но Даибу, который держал арестованного под строгим надзором в его собственном доме – к печали его жены и приближенных.

В результате разбирательства совет признал, что князь совершил насилие, напав на должностное лицо в пределах дворца. Главный цензор князь Сода провозгласил обвинительный приговор:

«В силу того, что князь Такуми-но Ками Асано Наганори (который не подавил гнева, вспыхнувшего в душе его против князя Киры Коцуке-но Суке, что и привело к преступлению), не обнаружил должного уважения к обиталищу сёгуна и, несмотря на то, что находился в стенах его дворца, забыл свой долг и нанес обидчику своему рану, сёгуну угодно было признать его поведение крайне беззаконным и назначить ему наказание посредством сэппуку».

Произнеся приговор, цензор обратился прямо к князю Асано:

«Я понял ваши побуждения, к которым отношусь с безусловным уважением. Тем не менее дело зашло уже так далеко, что я не в силах чем-нибудь вам помочь. Вам остается сделать необходимые приготовления со спокойным сердцем. Но если есть у вас последняя воля, и вы хотели бы ее высказать, то доверьтесь мне без колебаний. Я исполню все надлежащим образом».

Затем князю Асано была вручена копия с повеления сёгуна, и он, приняв ее и поблагодарив цензора Соду за его любезность, сказал ему:

«Я благодарен вам за ваши добрые намерения, но не знаю, о чем бы я мог попросить вас в такой трудный час».

После этого осужденный очистился омовением в теплой воде и в белом полотняном кимоно и таких же штанах вышел в комнату, где пребывал главный цензор, князь Сода. Тем временем на веранде выстроились цензоры Окадо Дендзапиро и Окубо Гендзаэмон, а также помощники главного цензора. В саду, избранном местом экзекуции, перед входом в маленькую гостиную были разостланы три циновки, покрытые белыми полотняными покрывалами. Неподалеку стоял ассистент Исода Будайю, который должен был помочь осужденному покинуть этот мир. В своем спущенным с правого плеча кимоно и в подвернутых штанах Исода Будайю имел зловещий вид.

Приговоренный к смерти князь Асано, перед тем, как занять свое место, подумал: «Владетельному князю с состоянием в 53000 коку риса поистине обидно совершать сэппуку в саду перед маленькой гостиной, ведь это прилично лишь обыкновенному самураю». Однако рассудок тут же подсказал ему другую мысль: «Вступать в пререкания, когда человек готовится встретить свой последний час, было бы слишком малодушно и мелочно», – и он вошел в сад, ничего не сказав. Тут же молодые люди поставили перед князем Асано столики, на одном из которых лежал короткий меч-танто, а на другом стояла глиняная чашка с вином.

Князь Асано сохранял обычное выражение своего лица, и даже цвет его не изменился. Он обратился к цензору князю Соде со следующими словами: «Что случилось с моим врагом, князем Коцуке-но Суке?» На этот вопрос Сода отвечал с деланно равнодушным видом: «Раны князя тяжелы, и похоже, что он очень страдает». Ответ был неискренним: цензора Соду охватила печаль, что правительство слишком высоко ценит пострадавшего церемониймейстера, и из уважения к чувствам князя Асано он сказал неправду.

Последний, выслушав ответ, обратился к князю Тамуре:

«Если до ваших ушей дошло что-нибудь относительно состояния князя Киры Коцуке-но Суке, то я хотел бы, чтобы вы удостоили меня сообщением об этом».

Князь Тамура некоторое время хранил молчание, не находя, что ответить на такие слова. Тогда его вассал, Дате Орибе, подойдя поближе к своему господину, тихо прошептал ему что-то на ухо. Это была просьба не усиливать раздражения князя Асано, находящегося на краю смерти, и дать ему возможность уйти из жизни спокойно, как и подобает даймё. Поэтому князь Тамура сказал:

«Что касается князя Киры, то я слышал, что он умер несколько часов назад как вследствие своей старости, так и еще более – вследствие двух серьезных ран, им полученных».

На лице князя Асано появилось удовлетворенное выражение, и он заметил:

«Что ж, безусловно, я о том не сожалею», – и, сметая со своего рукава лепестки цветущей вишни, слетевшие на него с деревьев, пропел следующую предсмертную песню:

«Не должен ли я сказать весне «прости»

Еще до того, как лепестки цветущей вишни

Будут сорваны и унесены ветром?»

Далее, взяв со столика глиняную чашку, князь выпил ее до дна и, согласно обычаю, безмолвно раздавил ее своим коленом; потом поднял над головою столик с лежащим на нем мечом-танто и обратился к своему ассистенту, помощнику цензора Исоде Будайю, со словами:

«Не откажите мне в одолжении: не начинайте, пока я не скажу вам, что уже пора».

Затем князь обнажил верхнюю часть тела и, решив испробовать, достаточно ли заточен меч, сделал им порез на правом бедре около пяти дюймов длиною – прямо через штаны. После этого он с довольной улыбкой воскликнул: «А, меч режет хорошо»! и, неторопливо вонзив его в левую сторону живота, провел им снизу вверх…

Только после этого он проговорил: «Теперь пора; прошу вас, помогите мне». Исода Будайю зашел сзади и длинным мечом отрубил князю голову, которая повисла у шеи на одном только дюйме не отрезанной кожи… Затем помощник в скорбном деле осторожно отделил голову приговоренного от туловища и, взяв ее за косу сложенным вдвое листом бумаги, поднес к главному цензору. Таким образом, описанные здесь обстоятельства смерти виновного были удостоверены очевидцами, после чего князь Сода и все остальные, присутствовавшие при казни, удалились.

Что касается тела Асано, то оно было положено в гроб; во исполнение сделанных ранее распоряжений за ним явились приближенные брата князя Асано, а также его управляющий Хорибе Ясубеи…

Когда церемония передачи тела была закончена, Ясубеи попросил у приближенных князя Тамуры рубашку, которую носил его господин, и меч-танто, который был употреблен при экзекуции. Получив все это, он и его товарищи ушли, провожая гроб с печальными останками… Говорят, что при виде этого зрелища обильные слезы проливали как люди с нежными сердцами, так и люди вовсе бессердечные.

Ах, как все это грустно! Ведь князь Асано был благородный вельможа, талантливый в делах мира и войны, знакомый с изящными искусствами, а, кроме того, очаровательный и любезный человек… И вот он исчез, подобно утренней росе, в возрасте всего только тридцати семи лет. О, как злополучен день, когда это случилось! Мир поистине непостоянен и полон превратностей, если потомок столь славного рода, как владетельный князь Асано, уходит к Желтым источникам, лишенный своих титулов и имущества, без семьи и вассалов!

Тело казненного было захоронено в храме Сенгакудзи, что в Таканаве… Ему было дано посмертное имя Рейко Инден Саки-но Софу Генри Дайкодзи.

После смерти, согласно закону, замок приговоренного в Ако и все его имущество было конфисковано, семейство разорено, а его вассалы-самураи сделались ронинами[40].

2.

Среди тех ронинов выделялся один – бывший старший советник князя по имени Оиси Кураносуке. Он задался целью отомстить за смерть своего господина, убив оскорбившего его Коцуке-но Суке, для чего вместе с сорока шестью своими товарищами образовал союз.

Упомянутый Оиси Кураносуке во время печальных событий отсутствовал в замке Ако. Будь он в то время рядом со своим князем, ссора никогда бы не случилась: будучи человеком умным, он сумел бы остановить оскорбительное для его господина поведение Коцуке-но Суке, своевременно послав тому подходящие подарки. Однако советник, состоявший тогда при князе в Эдо, был человек недогадливый. Он упустил из виду необходимость такой предосторожности и тем самым обрек своего господина на смерть, а род его – на разорение.

Итак, Оиси Кураносуке и его сорок шесть товарищей начали строить планы отмщения Коцуке-но Суке. Однако последнего хорошо охранял целый отряд, приставленный к нему даймё Уэсуги Сама, на дочери которого был женат Коцуке-но Суке. Вскоре ронинам стало очевидно, что, прежде чем пытаться привести план в исполнение, нужно усыпить бдительность врага.

Они разошлись в разные стороны, сделав вид, что распустили свой союз и порвали между собою всякую связь. Бывшие самураи занялись различными ремеслами: кто – плотничным делом, кто – слесарным, кто – кузнечным и тому подобными; а их предводитель Кураносуке построил себе домик в городе Киото, в районе, называемом Ямасина, и зажил там совершенно неподобающей жизнью: начал посещать заведения, пользующиеся плохой репутацией, и предался пьянству и разврату, как будто бы и думать забыл о мщении.

Тем не менее, Коцуке-но Суке по-прежнему опасался, что бывшие вассалы Такуми-но Ками замышляют покушение на его жизнь, и тайно послал шпионов в Киото, обязав их сообщать ему самые точные сведения обо всем, что делал Кураносуке. Тот, однако, твердо решил ввести врага в заблуждение и продолжал вести развратную жизнь в компании распутных женщин и всякого рода пьяниц. Как-то раз он возвращался пьяным домой из притона самого невысокого разбора, упал на улице и заснул; видя это, все прохожие презрительно смеялись над ним. Случилось так, что в это время мимо проходил один уроженец княжества Сацума, который, заметив Кураносуке, сказал: «Ведь это тот самый вассал Такуми-но Ками, который, не имея мужества отомстить за смерть своего господина, стал пленником вина и женщин. Посмотрите, до чего он дошел: лежит пьяный на такой людной улице… Вероломная тварь! Глупый и ни на что не годный человек! Не достоин ты имени самурая!» … И он пнул ногой в лицо спящего Кураносуке и плюнул в него.

Когда шпионы Коцуке-но Суке донесли обо всем случившемся своему господину в Эдо, тот чрезвычайно обрадовался таким вестям и наконец почувствовал себя в безопасности.

Однажды жена Кураносуке, которая была глубоко опечалена такой постыдной жизнью своего мужа, сказала ему: «Господин мой, вы сказали мне сначала, что беспорядочное поведение ваше есть только хитрость с целью усыпить бдительность вашего врага. Но теперь вы зашли слишком далеко. Умоляю вас: обуздайте себя и будьте сдержаннее».

«Не донимай меня, – отвечал Кураносуке, – я не желаю слышать твои хныканья. Раз мой образ жизни тебе не по душе, я дам тебе развод, и ты можешь убираться, куда хочешь, и делать, что хочешь; а я куплю себе хорошенькую девушку из публичного дома и женюсь на ней, если только пожелаю. Меня с души воротит от одного твоего вида, старая карга; убирайся прочь из моего дома, и чем скорее, тем лучше!»

Говоря это, он все более свирепел, и объятая ужасом жена его принялась жалобно просить его смилостивиться над нею.

«О, господин мой, не говорите таких ужасных вещей! Я была вашей верною женой в течение двадцати лет и родила вам трех детей; в болезнях и печалях я была с вами; вы не можете быть так жестоки, чтобы вытолкать меня за двери. Имейте же сострадание, сжальтесь надо мной!»

«Прекрати свое бесполезное нытьё, – отвечал Кураносуке. – Это мое окончательное решение, так что убирайся прочь. А поскольку дети тоже стоят мне поперек дороги, можешь, если хочешь, взять их с собою».

Когда она услышала такие речи своего мужа, то в отчаянии побежала к своему старшему сыну, Оиси Цикара, и просила его заступиться за нее и выпросить ей у отца прощение. Но ничто не могло заставить Кураносуке отказаться от его цели, а потому жена его была отправлена с двумя младшими детьми в ее родную деревню, и лишь Оиси Цикара остался с отцом.

Обо всем этом шпионы Коцуке-но Суке немедленно сообщили своему хозяину, и когда тот услышал, что Кураносуке вытолкал свою жену и детей за дверь и, купив себе наложницу, совсем погряз в пьянстве и разврате, то решил, что теперь-то уже ему нечего бояться вассалов Такуми-но Ками, которые, очевидно, есть не что иное, как негодные трусы, не имеющие мужества отомстить за смерть своего господина. Таким образом, мало-помалу Коцуке-но Суке начал ослаблять бдительность и даже отослал от себя половину стражи, которой окружил его тесть… Ему и в голову не могло прийти, что он попал в ловушку, поставленную для него Кураносуке. Этот достойный восхищения, поистине преданный человек, горя желанием убить врага своего господина, не задумываясь, дал развод своей жене и отослал от себя детей.

Таким вот образом Кураносуке продолжал морочить голову врагу, по-прежнему оставаясь в Киото и демонстративно предаваясь беспутству и разврату… Тем временем все его сообщники один за другим переселились в Эдо и в качестве ремесленников, рабочих и разносчиков сумели получить доступ в дом Коцуке-но Суке. Они ознакомились с расположением усадьбы, планом всех ее построек и распределением различных комнат, а также изучили свойства его приближенных, среди которых были как храбрые и верные люди, так и трусы. Обо всех своих действиях заговорщики регулярно давали отчет Кураносуке. И когда наконец благодаря донесениям из Эдо ронину сделалось ясно, что Коцуке-но Суке совершенно уже забыл об опасности, Кураносуке понял, что день отмщения близок, и возрадовался этому всей душой. Обманув бдительность шпионов своего врага, он назначил своим товарищам место свидания в Эдо, а затем сам тайно убежал туда из Киото. Здесь сорок семь ронинов подготовили все, что считали необходимым для успешного завершения своего плана, и терпеливо ждали удобного момента.

3.

Вскоре наступила зима, принеся с собой суровые холода. В одну из темных ночей началась снежная метель, которая поглощала все звуки, исходившие от человеческого жилья. Обыватели мирно спали на своих циновках и татами, и ронины решили, что настал подходящий момент, чтобы добиться заветной цели.

Собравшись на совет, они разработали план. Заговорщики разделились на две группы, каждой была назначена своя задача. Первая группа, под предводительством Оиси Кураносуке, должна была напасть на передние ворота, а другая, под предводительством его сына, должна была атаковать задний выход из дома Коцуке-но Суке. Но, так как Цикаре было только шестнадцать лет от роду, то для охраны и помощи к нему был приставлен ронин Ёсида Цюдзаемон.

Ронины условились, что сигналом к одновременной атаке обеих групп будет удар в барабан по команде Кураносуке. Договорились и о том, что, если кто-либо убьет Коцуке-но Суке и отсечет ему голову, то сейчас же пронзительным свистом даст об этом знать своим товарищам, которые поспешат к нему, и, удостоверившись, что голова действительно принадлежит преследуемому ими врагу, отнесут ее в храм Сенгакудзи и положат как приношение на могилу своего покойного князя. Затем они должны будут донести о своем деянии правительству и ждать смертного приговора, который, несомненно, будет им вынесен.

Все до единого ронины поклялись друг другу в верности принятому плану. Временем для атаки была назначена полночь следующего дня…

Зная, что назавтра они должны будут умереть, сорок семь товарищей собрались на последний прощальный ужин. Тогда Оиси Кураносуке обратился к отряду и сказал следующее: «Ночью мы нападем на нашего врага в его дворце; безусловно, его приближенные будут с оружием в руках сопротивляться, и нам придется их убить. Однако убивать стариков и женщин – последнее дело, а потому прошу каждого из вас остерегаться, чтобы не причинить вреда ни одному беззащитному человеку». Все его товарищи шумно одобрили эту речь и стали ждать наступления полуночи.

Когда назначенный час настал, ронины выступили согласно плану. Ветер свирепо выл и гнал перед собой снег, который облеплял их лица и слепил им глаза; но они мало думали об этом снеге: их звал вперед долг, а сердце их горело жаждой мести. Наконец они достигли дома Коцуке-но Суке и разделились на две группы, из которых одна – из двадцати трех человек с Цикарою во главе – пошла в обход к главным воротам. Там четверо ронинов закинули веревочные лестницы за выступы крыши и незамеченными проникли во двор. Определив по внешним признакам, что все обитатели дома спят, они вошли в переднюю комнату, где расположились сторожа. Прежде чем те успели прийти в себя от удивления, которое вызвало в них загадочное появление вооруженных людей, ронины связали их. Испуганные стражники просили пощады, и ронины согласились на это при условии, что им отдадут ключи от ворот; но те, трепеща от страха, заявили, что ключи хранятся в доме у одного из их офицеров, и что они никакими средствами не могут их достать. Тогда ронины, не желая понапрасну тратить время, молотом разбили на куски большой деревянный затвор, запиравший ворота, и распахнули их настежь. В это же самое время Цикара со своим отрядом проник во двор через заднюю калитку.

Тут Оиси Кураносуке послал вестника в соседние с дворцом Коцуке-но Суке дома, чтобы оповестить их обитателей: «Мы, ронины, бывшие прежде на службе князя Асано Такуми-но Ками, должны в эту ночь ворваться во дворец Коцуке-но Суке и отомстить за нашего господина. Поскольку мы не разбойники и не воры, то не причиним никакого вреда соседним домам. Мы просим всех вас быть спокойными на этот счет». И так как Коцуке-но Суке был ненавидим соседями за свою скаредность, то они не стали объединяться и помогать ему.

Кроме того, ронины позаботились о том, чтобы никто из обитателей дворца не сбежал и не позвал на помощь родственников хозяина, которые могли бы помешать праведной мести. Для этого Кураносуке послал на крышу десять человек, вооруженных луками, приказав им стрелять во всякого, кто попытается выйти из дома. Сделав все эти приготовления, Кураносуке сам ударил в барабан, давая сигнал к нападению.

Десять вассалов Коцуке-но Суке, услышав барабанный бой, проснулись и, обнажив мечи, бросились в прихожую, намереваясь защитить своего господина. Одновременно с этим, взломав переднюю дверь дома, туда же ворвались ронины. Между противниками началась жестокая битва, в ходе которой Цикара, проведя своих людей через сад, проник в задние покои дома. Коцуке-но Суке, обуянный страхом за свою жизнь, укрылся со своей женой и служанками в чулане на веранде; в это же время остальные его вассалы, спавшие во внешней пристройке дома, приготовились бежать на помощь товарищам к передним дверям. Но ронины, которые ворвались через главные ворота, сразились с десятью вассалами, одолели и убили их всех, не потеряв со своей стороны ни одного человека; после того, храбро проложив себе путь к задним комнатам, они присоединились к Цикаре и его людям и с этого момента действовали уже сообща.

Тем временем к обороняющимся подошли оставшиеся люди Коцуке-но Суке, и началось общее сражение. Кураносуке, сидя на походном стуле, раздавал приказания и руководил ронинами. Вскоре, поняв, что борьба между ними и напавшими на них противниками выходит неравная, обитатели дома попытались послать вестника к Уэсуги Сама, тестю их господина, с просьбой, чтобы тот пришел им на выручку. Но посланные Самой воины были убиты лучниками, которых Кураносуке так предусмотрительно расставил на крыше. Несмотря на то, что никакой помощи теперь ждать было нельзя, вассалы атакованного дома продолжали мужественно сражаться. И тогда Кураносуке вскричал громовым голосом: «У нас тут один враг – Коцуке-но Суке; ступайте в дом и приведите его сюда живого или мертвого!»

Однако покои Коцуке-но Суке охраняли три храбрых вассала с обнаженными мечами. Первый был Кобаяси Хехаци, второй – Ваку Хандайю и третий – Симидзу Икаку, все трое – надежные сильные самураи, искусно владеющие мечом… Так стойко сопротивлялись они, что в течение некоторого времени удерживали натиск всех ронинов; и была даже минута, когда им удалось потеснить врага. Когда Оиси Кураносуке увидел это, он в исступлении заскрежетал зубами и крикнул своим людям: «Разве не клялся каждый из вас положить жизнь за своего господина? Отчего же теперь вы отступаете под напором трех человек? Вы трусы, держащиеся за свою жизнь, не стоит и говорить с вами! Вы забыли, что смерть за своего господина – это высший почет для вассала!» Затем, обратившись к своему сыну Цикаре, он сказал: «Эй, мальчик, выйди против тех людей, и если одолеть их тебе не под силу, тогда умри!»

Воодушевленный словами отца, Цикара схватил копье-яри[41] и вступил в поединок с Ваку Хандайю. Однако не в силах сдержать натиск противника он мало-помалу отступал, был оттеснен в сад и там, потеряв равновесие, свалился в пруд. Но, когда Хандайю вознамерился убить его и наклонился над водой, Цикара ударил врага мечом по ноге, повалил наземь и затем, выбравшись из воды, прикончил его. Тем временем Кобаяси Хехаци и Симидзу Икаку были убиты другими ронинами, и из всех вассалов Коцуке-но Суке не осталось ни одного, кто мог бы сражаться. Цикара, увидев это, поспешил с окровавленным мечом в руке в заднюю комнату искать Коцуке-но Суке, но нашел там только его сына, молодого князя по имени Кира Сахиойе, который встретил его с алебардой в руках, но был вскорости ранен и убежал…

Таким образом, сражению был положен конец. Однако все еще не было найдено никаких следов Коцуке-но Суке, и неясно было, где он скрывается.

Тогда Кураносуке разделил своих людей на несколько партий и обыскал весь дворец. Но все поиски были безуспешны. Искавшим попадались одни лишь плачущие женщины и дети. Казалось, Коцуке-но Суке удалось убежать. Сорок семь ронинов начали уже было поддаваться унынию, скорбя, что после таких непомерных усилий упустили врага, позволив ему уйти от возмездия; и был момент, когда в отчаянии они готовы были все вместе совершить сэппуку прямо здесь же, на месте. Однако, посовещавшись между собой, они все-таки решили в последний раз обыскать дом. Кураносуке вошел в спальню Коцуке-но Суке и, ощупав руками его одеяло, воскликнул: «Постель еще теплая! Мне кажется, враг недалеко; он, верно, спрятался где-нибудь в доме!» Обнадеженные его словами ронины возобновили свои поиски…

В возвышенной части комнаты возле камиза[42] на стене висела картина; приподняв ее, они увидели в оштукатуренной стене большую дыру; но, ощупав сквозь нее копьем пространство за стеною, ничего там не обнаружили. Тогда один из ронинов, по имени Ядзама Дзютаро, пролез через это отверстие в стене и очутился в крохотном дворике, с другой стороны которого был чулан для хранения угля и дров. Заглянув в чулан и увидав что-то белое в дальнем углу, Дзютаро ткнул туда своим копьем. В тот же миг из чулана выскочили два вооруженных мечами человека и, бросившись на него, попытались зарубить. Однако он успешно отбивался от них, пока к нему на помощь не подоспел его товарищ, который убил одного противника и задержал другого.

Дзютаро же тем временем снова вошел в чулан и, опять увидав там что-то белое, направил туда острие своего длинного яри… В ответ раздался крик боли. Ронин бросился вперед, а скрывавшийся в сарае человек в белой одежде, раненый копьем в бедро, попытался сразить его мечом-танто[43]. Но Дзютаро отбил удар, вырвал у противника танто и, схватив его за ворот, вытащил из чулана. Тут подоспел другой ронин, и оба они, внимательно осмотрев пленника, пришли к заключению, что тот определенно был человеком благородного происхождения, около шестидесяти лет от роду; одет он был в белую шелковую рубашку для сна, покрытую пятнами крови, сочившейся из раны в бедре, которую нанес ему Дзютаро. Ронины сейчас же поняли, что это не кто иной, как Коцуке-но Суке, и велели ему назвать свое имя. Но пленник упорно молчал. Тогда ронины дали сигнал свистком, и все их товарищи собрались на условленный зов…

Оиси Кураносуке поспешил осветить своим фонарем лицо старика, и теперь уже всем стало ясно, что перед ними Коцуке-но Суке. Не могло быть никаких сомнений в том, что это был именно он. Об этом ясно свидетельствовал шрам на голове, полученный им от князя Асано Такуми-но Ками, когда они столкнулись в замке… Ошибки, следовательно, быть не могло, и поэтому Оиси Кураносуке, опустившись на колени и обращаясь к старику весьма почтительно, сказал: «Ваша светлость, мы вассалы князя Асано Такуми-но Ками, который в прошлом году поссорился с вашей светлостью во дворце; за это он был приговорен к сэппуку, а род его был разорен. Сегодня ночью мы пришли отмстить за него, как того требует долг верных и преданных вассалов. Я прошу вашу светлость признать справедливость наших действий. А теперь, ваша светлость, мы умоляем вас совершить харакири. Я сам буду иметь честь действовать в качестве помощника-кайсяку[44]; и когда я со всей почтительностью приму голову вашей светлости, то возложу ее в качестве священного приношения на могилу Асано Такуми-но Ками».

Ронины приняли во внимание высокий сан Коцуке-но Суке и обращались с ним с величайшей вежливостью, многократно и настойчиво умоляя его совершить харакири; но он только корчился от ужаса и безмолвно дрожал. Наконец, видя, что Коцуке-но Суке не желает умереть смертью благородного человека, Кураносуке повалил его наземь и отрубил ему голову тем же кинжалом, которым Асано Такуми-но Ками убил себя. Затем сорок семь товарищей, гордые сознанием исполненного долга, положили голову в кубиокэ[45] (кадку для отрубленной головы) и приготовились уходить; но прежде, чем покинуть дом поверженного Коцуке-но Суке, они тщательно погасили все огни, дабы с дворцом не случился пожар, и ненароком не пострадали соседи.

Когда Кураносуке и его товарищи оказались на дороге к Таканава – предместью, в котором находился храм Сенгакудзи, – день уже занялся. Народ высыпал им навстречу – посмотреть на сорок семь ронинов, которые со своими окровавленными руками и в одеждах, запятнанных кровью, представляли ужасное зрелище… И каждый встречный хвалил их, восхищаясь их доблестью и верностью долгу.

Однако ронины опасались, что тесть Коцуке-но Суке в любой момент может напасть на них и отнять голову своего зятя, и потому были готовы, если понадобится, храбро умереть с мечами в руках. Тем не менее до Таканавы они добрались совершенно спокойно. Дело в том, что одним из восемнадцати главных даймё в Японии был Мацудаира Аки-но Ками, который состоял в родстве с покойным Асано Такуми-но Ками, принадлежавшим к младшей линии этого славного рода. Мацудаира Аки-но Ками очень обрадовался, когда услышал о славном сражении прошлой ночи, и готов был помочь ронинам, если бы их атаковали. Именно по этой причине тесть Коцуке-но Суке и не посмел их преследовать.

Около семи часов утра они подошли к дворцу Мацудаира Аки-но Ками, князя Сендайского, и тот, узнав об этом, послал за одним из своих советников и сказал: «Вассалы Такуми-но Ками, которые теперь проходят мимо нас, убили врага своего господина, проявив невиданную самоотверженность. И так как они, должно быть, устали и проголодались после своего ночного подвига, пригласите их сюда и предложите им перекусить и выпить».

Советник немедленно вышел к ронинам и сказал Оиси Кураносуке:

«Господин, я советник князя Сендайского. Так как вы, должно быть, устали после всего вами перенесенного, мой даймё приказал мне просить вас войти в дом и подкрепиться тем скромным угощением, которое мы можем вам предложить… Таково поручение, данное мне моим господином».

«Я благодарю вас, сударь, – отвечал ему Кураносуке. – Его светлость, должно быть, очень добр, раз беспокоит себя заботами о нас. Мы принимаем его любезное предложение с благодарностью».

И вот сорок семь ронинов вошли во дворец; их угостили рисом и сакэ, и все вассалы князя Сендайского приходили к ним и восхваляли их. Затем Кураносуке обратился к советнику и сказал: «Сударь, мы поистине очень обязаны вам за столь доброе гостеприимство, но так как мы должны спешить в Сенгакудзи, нам придется почтительно просить его светлость отпустить нас».

После многократного выражения благодарности гостеприимным хозяевам ронины оставили дворец принца Сендайского и поспешили в Сенгакудзи, где были встречены настоятелем монастыря, который вышел к воротам, чтобы принять их и проводить к могиле Такуми-но Ками.

И когда они пришли туда, то вынули из кубиокэ голову Коцуке-но Суке и, обмыв начисто в соседнем колодце, возложили ее как приношение на могилу своего господина. Сделав это, ронины просили священников храма читать молитвы, пока они будут возжигать благовония. Первым возжег свечу Оиси Кураносуке, затем – его сын, Оиси Цикара, а после них и остальные сорок пять ронинов совершили ту же церемонию. Тогда Кураносуке отдал настоятелю все деньги, которые имел при себе, и сказал: «Когда мы, сорок семь ронинов, совершим над собою сэппуку, не откажитесь похоронить наши тела согласно ритуалу. Я полагаюсь на вашу доброту. Конечно, то, что я могу предложить вам – безделица; но как бы она ни была мала, пусть она будет израсходована на заупокойные молитвы о наших душах».

Настоятель же, удивляясь мужеству и верности этих людей, со слезами на глазах поклялся исполнить их желание. После этого сорок семь ронинов, спокойные и неколебимые, принялись терпеливо ждать решения правительства относительно их дальнейшей судьбы.

В конце концов, они были призваны в верховное судилище, где собрались чиновники Эдо и их помощники для объявления им следующего приговора: «Так как вы, не уважая достоинства города и не боясь правительства, составили заговор, чтобы убить своего врага и, насильно ворвавшись в дом Киры Коцуке-но Суке ночью, умертвили его, суд постановил, чтобы за такое дерзкое поведение вы совершили над собою сэппуку».

Когда приговор был оглашен, сорок семь ронинов разделили на четыре партии и поручили их попечению четырех различных даймё, во дворцы которых были посланы судебные исполнители, чтобы присутствовать при совершении осужденными харакири. Так как последние с самого начала знали, что все должно было закончиться именно этим, то простились с жизнью с благородным мужеством… Их тела были отнесены в Сенгакудзи и зарыты перед могилой их господина Асано Такуми-но Ками.

Очень скоро слава о подвиге ронинов распространилась по всей стране, и со всех ее концов народ стал стремиться к храму Сенгакудзи, чтобы поклониться могилам этих верных своему долгу людей. Среди пришедших оказался и человек из Сацумы, о котором упоминалось выше. Простершись перед могилой Оиси Кураносуке, он сказал: «Когда я видел тебя валявшимся на ямасинской дороге в Киото, я не знал, что поведение такое было необходимо, чтобы отомстить за господина; и, думая, что ты неверный человек, я плюнул на тебя и ударил тебя ногою… А теперь я пришел просить у тебя прощения и принести искупление за нанесенную тебе в прошлом году обиду!» С этими словами он вновь простерся ниц перед могилой, а затем, вытащив из-за пояса кинжал, вонзил его себе в живот и умер. Настоятель же монастыря, сжалившись над ним, захоронил его тело в могиле, вырытой рядом с могилами ронинов, где и ныне сохранилась она вместе с сорока семью другими.

Так закончилась история сорока семи преданных долгу самураев.

Примечания

1

Frutti di mare (итал.) – дары моря, морепродукты.

2

Драгоман – переводчик при посольствах на Востоке. Должность предполагала как переводческие, так и дипломатические функции.

3

Узел – мера скорости, одна морская миля за час. Так, скорость в десять узлов означает, что в час объект проходит 18 километров 520 метров.

4

Сажень – русская мера длины, примерно 2,13 метра.

5

Un devoir professionnel (фр.) – профессиональный долг.

6

Покотилов имеет в виду иероглифы «сила», 力, и «девять», 九, которые внешне похожи и начинающие изучать китайский язык иногда их путают. Покотилов тут демонстрирует Загорскому кастовую спесь синологов, которые часто не верят, что другие способны в должной мере освоить столь трудный язык, как китайский.

7

То есть обращают других в свою веру.

8

Ниндзя, они же синоби (яп.) – «скрывающиеся, прячущиеся», разведчики-диверсанты, шпионы, наемные убийцы в традиционной Японии.

9

Речь идет о так называемой революции или реставрации Мэйдзи, после которой был свергнут сёгунат, и власть вернулась к императору.

10

Дзю-дзюцу (яп.) – джиу-джитсу.

11

Будзюцу (яп.) – традиционные японские боевые искусства, обозначаемые так в противоположность модернизированным единоборствам вроде дзю-до.

12

Дзю-дзюцу (яп.) – джиу-джитсу.

13

Цимэйгунь (кит.) – «шест по брови», короткая разновидность шеста гунь. Длина цимэйгунь составляет несколько более полутора метров.

14

Будзюцу (яп.) – традиционные японские боевые искусства, обозначаемые так в противоположность модернизированным единоборствам вроде дзю-до.

15

Иесу Кирисуто – японская транслитерация имени Иисуса Христа.

16

Аршин – русская мера длины, 71,12 сантиметра.

17

Сан, сэнсэй, сама – именные суффиксы, обозначающие в Японии разные степени уважительного обращения к человеку.

18

Он и гири – разновидности морального долга в традиционной Японии.

19

Ри – японская мера длины, равна 3927 метрам.

20

Цюань-фа (кит.) – буквально «кулачные методы», одно из названий китайского ушу.

21

Бансэнсюкай (яп.) – «Десять тысяч рек, впадающих в море». Многотомная энциклопедия XVII века, обозревающая искусство японского ниндзюцу.

22

Сёнинки (яп.) – «Записи об истинном ниндзюцу». Наставление для обучения будущих синоби.

23

Хаси (яп.) – палочки для еды.

24

Багуа-чжан (кит.) – Ладонь Восьми триграмм, один из так называемых внутренних стилей китайского ушу.

25

Тайцзи-цюань (кит.) или Кулак Великого предела – самый известный внутренний стиль китайского ушу.

26

Высокая рука или, по-китайски, га́о-шо́у – термин, которым обозначают мастеров своего дела.

27

Кару Марукусу или просто Марукусу (яп.) – немецкий философ и экономист Карл Маркс (1818–1883).

28

Сюгэндо (яп.) – японское синкретическое учение, соединяющее в себе древние японские практики поклонения горам, шаманизм, анимизм, мистические практики даосизма, а также тантрические заклинания.

29

Аффект – страсть, душевное волнение, омрачение, нечто такое, что должен преодолеть адепт буддизма.

30

«Ки» у японцев – то же, что и «ци» у китайцев, то есть энергия, пронизывающая и наполняющая собой весь космос.

31

Тандэн (яп.) – тоже самое, что и китайский даньтянь, «поле пилюли», особый энергетический центр.

32

Дзё (яп.) – японская мера длины, равная 3,03 метра.

33

Каннон – так в Японии зовут бодхисаттву милосердия Гуаньинь.

34

Хиро (яп.) – японская мера длины, 1,81 м.

35

Даймё (яп. 大名, букв. «большое имя») – крупнейшие военные феодалы средневековой Японии. Если считать, что класс самураев был элитой японского общества X–XIX веков, то даймё – элита среди самураев. В буквальном переводе это понятие означает «великое имя», возникло оно одновременно с появлением устойчивой военной прослойки – буси – в IX–XI веках.

36

Асано Наганори – (яп. 浅野 長矩, 28 сентября 1667 – 21 апреля 1701). 3-й даймё Ако-хана в провинции Харима (1675–1701). Его почетный титул – Такуми-но Ками (яп. 内匠頭; «чиновник, ответственный за строительство»).

37

Сёгу́н (яп. 将軍) – в японской истории так назывались люди, которые управляли (в отличие от императорского двора в Киото) Японией большую часть времени с 1192 года до реставрации Мэйдзи, произошедшей в 1868 году. Правительство сёгуна называлось бакуфу (幕府) (слово бакуфу означает «палаточный лагерь» в смысле места расположения полководца, ср. русское ставка). Государственный строй, при котором верховная власть принадлежала сёгуну, обозначается как сёгунат.

38

Послы, отправляемые из Киото для сообщения Сёгуну воли императора, принимались с почестями, достойными отправителя. Обязанность приема посла возлагалась на лиц знатного происхождения.

39

При даймё были советники двух разрядов: Каро, или «старший» – наследственная должность, занимаемая младшим членом в роде князя, и Ионин, или «деловой человек», избираемый даймё из числа своих приближенных.

40

Ронин (яп. 浪人 ро:нин, букв. 浪 «блуждающие волны» + 人 «человек»; перен. «странник») – деклассированный воин феодального периода Японии (1185–1868), потерявший покровительство своего сюзерена либо не сумевший уберечь его от смерти.

41

Яри Санкаку (яп. 文角槍, букв. «треугольное копье»). Яри характеризовались прямым лезвием, длина которого могла составлять от нескольких сантиметров до 3 футов (0,91 м) или более. Клинки были изготовлены из той же стали (тамахаганэ), из которой ковались традиционные японские мечи и наконечники стрел, и были очень прочными. Древко копья составляло примерно 6 футов (1,8 м).

42

Камиза (яп. 上座, букв. «верхнее» или «возвышенное сиденье») – почетное место, обычно располагается рядом с нишей-токонома, где висит свиток с живописью или каллиграфией.

43

Танто (яп. 短刀, букв. «короткий меч») – кинжал самурая. Танто имеет односторонний, иногда обоюдоострый клинок длиной до 1 сяку (30,3 см) и общей длиной с рукоятью 30–50 см (обычно 35–45 см).

44

Кайсяку (яп. 介錯) или кайсякунин (яп. 介錯人) – помощник при совершении обряда сэппуку (харакири). Должен был в определенный момент отрубить голову совершающего самоубийство, чтобы предотвратить предсмертную агонию. В роли помощника обычно выступал товарищ по оружию, воин, равный по рангу, либо кто-то из подчиненных (если рядом не было специального человека, назначенного властями).

45

Кубиокэ (яп. 首桶, букв. «кадка для отрубленной головы») – применялась для того, чтобы отослать голову убитого противника его родным или сторонникам. Кубиокэ представляла собой круглую коробку из гнутой щепы. Высотой она должна была быть 1 сяку 4 бу (ок. 31,5 см), диаметром – в 8 сун 4 бу (ок. 25,4 см).

Content

АНОНИМУС
Дело наследника цесаревича

Пролог Старший следователь Волин

Глава первая Водород, метан и аммиак

Глава вторая Восемь тысяч верст пустоты

Глава третья Опасный драгоман

Глава четвертая Бой с флейтистом

Глава пятая Последний из ниндзя

Глава шестая Соблазны чайного дома

Глава седьмая Прощание с «Ласточкой»

Глава восьмая Японская баня и иностранная змея

Глава девятая Пираты в бегах

Глава десятая Заложник горных волшебников

Глава одиннадцатая Проверка боевого навыка

Глава двенадцатая Убийственный ритуал

Глава тринадцатая Не всё шпиону масленица

Глава четырнадцатая Еще одна невеста

Глава пятнадцатая Провал

Post scriptum

Примечания