Александр Иванович Жуков

Поймать Короля и высечь!

Эффект Косичкиной

Никто не верил Лене. Стоило ей заговорить о случившемся, как девчонки иронично поджимали губы.

— Косичкина, придумай что-нибудь пооригинальней!

Мальчишки, те снисходительно улыбались:

— У тебя жара в голове нет? Говорят, что в 88 случаях из 100 это бывает!

Мальчишки не случайно говорили «в 88 случаях», поскольку на языке радиолюбителей «88» означает «любовь и поцелуй». А Лена была страстной радиолюбительницей. Ее мечта — работать на полярной дрейфующей станции. До самого горизонта тянется свинцово холодный бесконечный океан. Стоит потянуть ветру, как громады льдов с треском сталкиваются между собой. А в палатке тепло от портативной печи, зеленовато светится шкала приемника. И Лена передает очередное сообщение на Большую землю.

Забот у нее хватает, поскольку из-за сложных погодных условий то и дело меняется прохождение радиоволн. Тонкий голос ее передатчика теряется в шквале атмосферных помех. А на Большой земле ждут сведений о перемещении льдов, о направлении океанических течений. От них зависит точность прогнозов, курс судов с грузами для крайнего севера.

Едва выдастся свободная минута, Лена посылает в эфир общий вызов для радиолюбителей, и тут же сотни радиостанций отвечают ей. Радиолюбители разных стран приглашают Лену для связи. Для них она — «DX». В переводе с международного радиолюбительского языка «DX» — это очень редкий корреспондент. Лена уже нарисовала несколько обменных карточек для своей дрейфующей станции. Такими карточками радиолюбители обмениваются между собой, тем самым подтверждая состоявшуюся радиосвязь.

Были на Лениных карточках и белые медведи, и ледоколы, и тюлени, и моржи… Но больше других ей нравилась одна, самая простая: белые торосы льдов и среди них — алая гвоздика, чем-то похожая на венчик антенны.

Увлечение Лены радиоспортом девчонки считали «заскоком». Они не понимали, что может быть интересного в том, чтобы несколько часов просидеть на радиостанции и всего минуту поговорить с радиолюбителем с далеких Филиппин. Ведь есть же авиапочта, телефон, даже видеотелефон!.. Но к этой «странности» Лены одноклассники привыкли, и лишь то, что случилось с ней в один из вечеров, во время дежурства на радиостанции, снова привлекло к ней внимание не только ребят из класса, но и всей школы.

Пообедав и сделав уроки, Лена пришла на школьную радиостанцию самая первая. Ей нравилось работать в эфире одной. Учитель физики Василий Николаевич, он же — начальник коллективной радиостанции и за глаза просто Николаич, включил аппаратуру, подстроил передатчик и ушел ремонтировать приборы в кабинете физики. Лена надела наушники и, тронув ручку настройки приемника, отправилась в путешествие по эфиру.

«Внимание всем!.. Внимание всем!.. Всех приглашает У5-АРТЕК!..» — ворвалась в наушники громкая, но не совсем уверенная дробь «морзянки». Лена включила передатчик. На радиостанции пионерского лагеря Артек работала Инга. Они познакомились. Инга сказала, что ребята, ее друзья по радиоспорту, купаются в море и она видит их из окна. Температура воды в обед еще доходит до двадцати одного градуса.

Лена посмотрела в окно и ответила, что в Туле уже листопад и по утрам бывают легкие заморозки.

Только они попрощались, как Лену пригласил радиолюбитель из Польши. Она посмотрела на часы, стоявшие на приемнике, и немного огорчилась. С минуты на минуту должны были прийти мальчишки. Они тут же установят строжайшую очередность: три связи — и уступи место другому.

Польский радиолюбитель Владек рассказал, что он работает со студенческой радиостанции, что они уже установили связь с радиолюбителями ста пятидесяти стран, и спросил, есть ли у тульских радиолюбителей свой диплом?

Лена подробно объяснила Владеку, сколько нужно провести связей с туляками, чтобы получить диплом «Ясная Поляна». «Мне осталось совсем немного — восемь!» — обрадовался Владек и, прощаясь, передал: «До скорого свидания в эфире!.. 88!»

Хотя рядом никого не было, Лена смутилась. Нахмурилась и попрощалась с Владеком подчеркнуто официально. Но Владек снова передал: «Лена! 88!» И, чувствуя, что от волнения рука вот-вот сорвется с ключа, Лена робко отстучала: «Владек!.. 88!» В наушниках наступила тишина. И вдруг Лена отчетливо услышала: «Владек!.. 88!»

Она подумала, что кто-нибудь из радиолюбителей решил подшутить, и спросила: «Кто работает на этой частоте?» Секунды через две в наушниках прозвучало: «Кто работает на этой частоте?»

Рассердившись, Лена отстучала на ключе общий вызов и через некоторое время услышала его полностью: узнала свой почерк по картавой «р», в которой непроизвольно сокращала последнее тире.

У каждого радиолюбителя есть такие вот свои особенности речи. Лена торопливо повторила: «Внимание всем!.. Внимание всем!..» И снова услышала: «Внимание всем!.. Внимание всем!..» Она сорвала наушники: ей стало страшно. Ничего похожего ни с ней, ни с другими операторами школьной радиостанции не случалось. Лену охватил панический ужас. Она боялась подняться со стула, чтобы зажечь большой свет. Ей казалось, что кто-то, невидимый, пристально наблюдает за каждым ее движением и даже больше: читает ее мысли!

В пустом школьном коридоре загремели шаги. Лена обеими руками вцепилась в спинку стула. В комнату вошел Алик Воробьев. На лацкане его пиджака краснело малогабаритное сопротивление, которое он носил вместо значка.

— Привет! — с легкой насмешкой обронил Алик, поскольку не признавал девчонок-радиолюбителей.

— Алик, посмотри, что это такое? — все еще находясь в каком-то оцепенении, Лена показала пальцем на шипящие наушники.

— Телефон. Электрические сигналы он преобразует в звуковые. Принцип их действия основан…

— Я не об этом!.. Я серьезно!.. — с неподдельным испугом выкрикнула Лена.

Алик подсел к радиостанции, прислонил наушник к уху, послушал, нажал ключ, посмотрел на прыгнувшие стрелки приборов и успокаивающе заметил:

— Это бывает. Кажется, что передатчик сгорел. А через минуту включишь — все в норме. У любого прибора есть свое настроение. Это непосвященные привыкли считать, что раз железки, то…

— Да не об этом я! Тут совсем другое! — Лена шепотом перебила Алика и сбивчиво рассказала обо всем.

— Если кто-то пошутить вздумал… Через сколько сигнал повторился? — небрежно закинув ногу на ногу, Алик облокотился на спинку стула и задумчиво прикрыл глаза.

— Секунды через две, потом — через пять, наверное…

— Даже с самым совершенным магнитофоном такой оперативности не будет. Такое под силу лишь электронно-вычислительной машине. А при чем тут машина? Чепуха какая-то! Тебе, Лена, наверное показалось? — Алик недоверчиво посмотрел на нее.

— Нет. Сначала: «Владек!.. 88!», а потом общий вызов повторился… я свой почерк узнала. Нет-нет, я не ошиблась! Я же сама слышала, понимаешь, слышала! — запальчиво проговорила Лена.

— Только без эмоций! — поморщился Алик. — Чего ты то шепчешь, то кричишь? Испугалась, что ли?

— А ты бы не испугался, если вдруг такое?

— Я бы постучал себя по лбу и снова послушал. Может, «такое» бы не повторилось.

— Да я же тебе говорю, что несколько раз слышала!

— А что это тогда может быть?

— Вдруг на этой частоте работала радиостанция космических пришельцев. Нашего языка они не знают. Но чтобы как-то сказать о себе, повторили мой сигнал! — такое предположение и для самой Лены было полнейшей неожиданностью.

Алик отвернулся, стараясь скрыть насмешливую улыбку. В последнее время школа прямо-таки бредила летающими тарелками, загадочными знаками, которые якобы оставили на Земле таинственные пришельцы. То в газетах, то в журналах появлялись туманные сообщения о странных чудовищах, обитающих в глубоких озерах, о снежном человеке. Алик безжалостно высмеивал любителей подобных историй. Он покрутил ручку настройки приемника, провел пальцем по светящейся шкале, словно хотел с нее пыль стереть, и с той характерной интонацией, когда вопрос тщательно обдуман и ответ уже подразумевается, спросил:

— Значит, сначала «любовь и поцелуй»?

— Да.

— А потом все остальное?

— Ну конечно же!.. Неужели ты сразу не понял? — искренне удивилась Лена и уже хотела повторить свой рассказ, но Алик надел наушники и, небрежно обронив: «Все понял», взялся за ключ. А когда пришли остальные мальчишки, он шутливо объявил, что «марсиане передали Косичкиной любовь и поцелуй и предупредили, что скоро прибудут в гости!»

На следующее утро об этом узнала вся школа. Лене прохода не давали. Первоклашки прыгали вокруг нее и кричали:

— Марсианка-апельсинка!.. Апельсинка-марсианка!..

Какая связь была между апельсином и Марсом, трудно сказать. Возможно, что вездесущие первоклассники объединяли их по оранжевому цвету, а может, невысокая полная Лена, пунцовая от смущения, сама напоминала апельсин.

Особенно изощрялись в остротах ее однокашники. Дело в том, что Лена не терпела неискренности, и почему-то именно эта ее черта многим казалась позой.

— Товарищи-шестыши! Сенсация века! Эффект Косичкиной! — усердствовал вертлявый Юрка Белоглазов. — Видные ученые об «Эффекте Косичкиной». Академик Петров: «Космическая любовь?.. Смеряйте у Косичкиной температуру. Бывает!» Членкорр, почетный член множества академий физик Иванов, с первого класса учившийся на одни пятерки: «Если это подтвердится, я отказываюсь от всех научных званий и иду в первый класс, чтобы ликвидировать пробелы в своих знаниях!»

Лена почти не замечала насмешек. Она жила в трепетном, радостном ожидании, что все повторится. И тогда ребята поймут: случилось нечто необычное. И только когда Толя Сныков, сосед по парте, с которым она подружилась еще в детском саду, осторожно спросил:

— Лена, может, и правда тебе… показалось? Знаешь, я иногда до того наломаю голову над шахматной партией, что просыпаюсь утром, и мне кажется, будто вчера я эту задачу решил. Посмотрю на доску, а там все фигуры в начальной позиции…

Только после этих слов Лена увидела происходящее как бы со стороны и тут же вспылила:

— Я не спала!

— Я тебя не обвиняю… — Толя втянул голову в плечи и что-то нарисовал на розовой промокашке.

— Ты не веришь? — упавшим голосом спросила Лена.

Толя каждый день провожал ее до самого подъезда, и, честно говоря, она давно считала его своим лучшим другом.

— Я верю, но что это меняет? — Толя замялся.

— Ты веришь или нет? — голос у Лены дрогнул.

— Что от этого меняется?.. — Толя снова опустил голову.

— Я больше не хочу сидеть с тобой! — Лена схватила книжки в охапку и пересела на первую парту к второгоднику Лешке Селезневу.

— Мене страшно, аж жуть! — состроив уморительную рожицу, тот отъехал на самый край парты. Размахнувшись, метнул, словно диск, папку на парту Толи Сныкова. Раскинув руки, Лешка прижался к стене, вытаращил глаза, словно видел перед собой тигра, и, театрально прошептав: «Робя, считайте меня отличником!», медленно опустился на пол и пополз под партами через весь класс.

Его толкали, он тоже хватал всех за ноги и свистел как Соловей-разбойник. Взъерошенный и взопревший, он вынырнул у Толиной парты.

— Меня всю дорогу жгли какие-то лучи. Может, космические? То ли бета, то ли гамма. Вот, даже прысчик вскочил!

Он сунул ладонь под нос расстроенному Сныкову, и тот, скорее по инерции, чем из любопытства, наклонился над ней. Лешка, ликуя, ухватил его за нос и, дергая из стороны в сторону, выкрикнул:

— Все, Сныков! Пора тебе в отставку! Хоть и отличник, а против марсиан тебе слабо!

— Отстань ты! — побледнев, вырвался Толя.

Лешка даже опешил от столь неожиданного отпора. Он был раза в три сильнее щуплого Сныкова, для которого спорт начинался и кончался шахматами.

— Ты чего? Чего? — пробормотал Селезнев и, немного оправившись от замешательства, язвительно обронил: — Сочувствую!

В класс вошла преподавательница географии, она же классная руководительница, Тамара Дмитриевна. Как обычно, она махнула указкой, что означало: садитесь. Достала из сумочки тетради с записями, разложила их на столе и, увидев Лену на первой парте, удивилась:

— Косичкина, что это значит?

— Ей нужно одиночество. Она общается с иными мирами! — с готовностью выпалил Юрка Белоглазов.

Класс засмеялся.

Тамара Дмитриевна, хотя и постучала указкой по столу, требуя тишины, но все же не сдержала улыбки.

— Я слышала эту историю. И, право, ничего невероятного, тем более смешного, в этом не вижу. Каждый имеет право фантазировать. У некоторых этот дар настолько развит, что они пишут научно-фантастические романы. А мы зачитываемся ими… Правда, у Лены раньше такой склонности не замечалось. Ну и что же? Все вы растете и на глазах меняетесь.

— Это не фантазия, а вранье! Самое настоящее вранье для оригинальности! — возмущенно сказала Светлана Козинская. — Этой Косичкиной и так уже многое прощалось.

— Вранье? — растерянно приподнялась Лена. В поисках поддержки она осмотрелась, но одноклассники или отводили глаза, или делали вид, что чем-то очень заняты. Лишь Толя Сныков хотел перехватить ее взгляд. Казалось, только посмотри Лена в его сторону, он вскочил бы и ринулся на защиту: наговорил бы колкостей Козинской, надерзил бы Тамаре Дмитриевне.

Он, тихий и стеснительный, и сам не знал, откуда у него взялась вдруг такая решимость. Но Лена, словно не заметила, обошла его взглядом, с вызовом прищурилась, глядя на Светлану, и спросила:

— Скажи, Света, когда я еще врала?

— Еще? Так сразу и не вспомнишь, — замешкалась та.

— Ты врешь каждый день! — Лена уже была прежней, искренней и непримиримой. — Сегодня ты на истории отказалась отвечать: «Голова болит!» А все знают, что ты вчера весь день на треке просидела. И молчат. А я… я сама не знаю, что слышала. Но ведь слышала же!..

— Тоже мне, честная! — пренебрежительно фыркнула Козинская. — Сама кругом завралась, а кто-то виноват!

— Достаточно. Это тема для разговора на классном собрании, а у нас, насколько вы помните, урок географии. Займемся лучше делом! — Тамара Дмитриевна раскрыла классный журнал.

Это сразу подействовало успокаивающе. Захлопали крышки парт, лихорадочно зашелестели страницы учебников.

Лена еле сдерживалась, чтобы не расплакаться от обиды и унижения. Слезы сами собой навернулись на глаза, и она сидела прямо, пугаясь, что они вот-вот сорвутся с ресниц и покатятся по щекам.

— Косичкина, сходи… погуляй… Успокоишься и придешь, — мягко предложила Тамара Дмитриевна.

— Можно и мне? — поднялся Толя Сныков.

— Тебе? — что-то припоминая, Тамара Дмитриевна на секунду задумалась. — Возьми книги свои и Косичкиной. Последнего урока все равно не будет. Физкультурник заболел…

— Ура! — торжествующе прошептал класс.

Толя отыскал Лену на радиостанции. Она уже не плакала. Вслушиваясь в разноголосый эфир, она плавно вращала ручку настройки приемника.

— Я твою папку принес, — виновато сказал Толя.

— Я не слышу, — Лена сняла наушники и вопросительно посмотрела на Толю.

— Я твою папку принес.

— Спасибо, — грустно поблагодарила Лена.

— Ничего? — осторожно спросил Толя, кивнув в сторону приемника.

— Ничего.

— Может, домой пойдем? Физкультурник заболел…

— Иди.

— А ты?

— За меня не беспокойся!

— Лена, я хочу, чтобы все опять было хорошо.

— Я тоже.

— Тогда пошли.

— Иди.

Лена два часа просидела у приемника. Алик несколько раз заглядывал в дверь и шепотом сообщал своим приятелям-радиолюбителям: «Сидит!» Как ни хотелось мальчишкам поработать в эфире, они все же не мешали Лене.

Она несколько раз отстучала общий вызов. Ее тут же позвал радиолюбитель из Липецка. Лена ответила без особой охоты. Она с тайной надеждой вслушивалась в эфир, но сигналы не повторялись.

Лена закрыла комнату радиостанции и вышла на улицу. Привалившись плечом к газетному киоску, стоял Толя Сныков с карманными шахматами в руках. Сосредоточенно постукивая пальцами левой руки по металлической пуговице пиджака, он думал над очередной партией.

Лена хотела прошмыгнуть за угол, но Толя заметил ее. Прятаться было уже бесполезно.

— Кого ждешь? — она подошла к Толе.

— Тебя, — покорно ответил тот.

— Зачем?

— Затем… — смутившись, Толя неловко двинул рукой, и шахматные фигурки посыпались на асфальт. Толя инстинктивно дернулся, чтобы собрать их, но натолкнулся на печальные глаза Лены, которая настолько была поглощена своими переживаниями, что даже не заметила рассыпавшихся фигурок.

Толя застыл в нелепой позе, полусогнувшись, с растопыренными руками. Лена рассеянно посмотрела сначала на одну его руку, потом — на другую, по его взгляду, словно по туго натянутой ниточке, спустилась к рассыпавшимся фигуркам, присела и стала собирать их.

Толя кинулся ей на помощь. Неловкий, он едва протягивал руку к фигурке, как та исчезала в Лениной руке. Толя уже было отчаялся, но увидел белую пешку, валявшуюся чуть поодаль, рядом со свернувшимся в желтую трубочку тополиным листком.

Он потянулся за пешкой и почти лоб в лоб столкнулся с Леной. Его рука накрыла Ленину руку, он почувствовал, как его щеки защекотали мягкие Ленины волосы, увидел ее глаза близко-близко и не узнал их. Они были очень большими и словно бы мокрыми, потому что немного блестели.

Толя почувствовал, что Ленина рука ускользает и, сам не зная зачем, сжал ее. Пытаясь высвободиться, ладошка Лены перевернулась. Пешка круглым донышком попала в углубление Толиной ладони, а острием уперлась в Ленину. Она тихонько ойкнула и разжала пальцы. Пешка осталась в Толиной руке.

Лена поднялась и пошла. Кое-как ссыпав шахматы в портфель, Толя побежал за ней. Они молча шли до самого дома.

Утром, за две минуты до звонка, к Лене прибежал Алик Воробьев и торжественно сообщил, что учитель физики Николаич установил на радиостанции постоянное дежурство.

— Ты сама прикинь, — рассудительно сказал Алик, — наш шарик круглый. Сигнал мог обогнуть его и вернуться с другой стороны. Допустим такой вариант… Чтобы вычислить возвращение сигнала, надо периметр шарика поделить на скорость распространения радиоволн, то есть на триста тысяч километров в секунду. И тут кое-что получается. Мы с Николаичем считали… Получается похожее на правду. Но ты говоришь, что время повторения сигналов было разное?

— Разное, — грустно подтвердила Лена.

— Да ты не обижайся на меня! — сказал Алик. — Я думал, ты так… удивить хотела. А ты — серьезно. Я таких людей уважаю…

— Обсуждается «Эффект Косичкиной»! Мировая обчественность в восторге! — нарочито коверкая слова, выкрикнул Юрка Белоглазов.

— Заткнись, лопух! — не оборачиваясь, пригрозил Алик. Роста он был невеликого и сложением не атлет, но держался всегда подчеркнуто независимо. Если случалось драться, то стоял до последнего.

— Тоже мне, радиопират! — хмыкнул Белоглазов и, поскольку его подмывало как-то еще подколоть Лену, но связываться с Воробьевым он опасался, Юрка выбежал из класса.

Алик достал блокнот и показал расчеты.

— Понимаешь, такую длинную фразу, как общий вызов, ты не могла услышать полностью.

— Может, мне показалось, — Лена даже не заглянула в блокнот.

— Ньютону тоже показалось, и он открыл закон тяготения. Эйнштейну тоже сначала показалось, и он создал теорию относительности. Выше голову! Приходи сегодня дежурить. Я буду день и ночь торчать на радиостанции, чтобы доказать этим профанам, что электричество — это серьезно! Что электричество и электросамовар — не одно и то же! Мы еще посмотрим! — Алик уверенно хлопнул по крышке парты, словно подводил черту под сказанным.

— Спасибо, — тихо вздохнула Лена.

Едва Алик вышел, как в дверях появился Белоглазов и громко спросил:

— Робя, вы не усекли в этом пришельце ничего такого… необычного? По-моему, у него, как и у всех марсиан, кривые ноги.

Вся школа теперь пребывала в ожидании важных сообщений. Каждую перемену около комнаты, в которой находилась радиостанция, собирались толпы ребят. На двери висела предостерегающая табличка: «Тихо! Идут наблюдения».

Перешептываясь, все ожидающие прислушивались к тому, что делается на радиостанции. Иногда до их ушей долетала дробь «морзянки» или звуки, похожие на бульканье воды. И едва кто-нибудь из операторов появлялся в коридоре, его забрасывали вопросами.

Лена ходила в героях. То, что учитель физики отнесся к ее словам со всей серьезностью, установил наблюдение на радиостанции и по вечерам сам сидел у приемника часов до двенадцати, многих заставило призадуматься. Школьная стенгазета взяла у Лены пространное интервью. И та, вдохновленная таким вниманием, высказала свои предположения и догадки о космических пришельцах, о трудностях речевого контакта, о возможности существования иных цивилизаций. В этом же номере редколлегия поместила новые сообщения о летающих тарелках, о далеких галактиках и солнечных бурях. Поэт Коля Лапиков из четвертого «в» написал такие стихи:

Как здорово, что наша Лена

нашла пришельцев во Вселенной.

Ты просьбу выполни одну:

на их настройся ты волну,

и расскажи, как мы живем,

как собираем металлолом!

Не было в стенгазете лишь постоянного шахматного раздела, который вел Толя Сныков. Он сказал, что ему сейчас не до этого. В последние дни он неизвестно куда исчезал с третьего урока, чего с ним прежде никогда не случалось. Тамара Дмитриевна пробовала с ним поговорить.

— Вы верите в то, что человеку иногда бывает надо поступить вопреки правилам, чтобы что-то доказать? — спросил он классную руководительницу.

— Верю. Но при чем здесь побеги с уроков? Может, ты с кем-то поспорил? Дай дневник, я напишу твоему отцу.

— Он об этом знает.

— Как? — изумилась Тамара Дмитриевна. — Ничего не понимаю.

То, что я ухожу с уроков, не сказывается на успеваемости.

— Да, но на поведении сказывается. Нет, или я что-то не понимаю, или ты, Толя, попал под дурное влияние! Что-то странное… — Тамара Дмитриевна приложила ладонь ко лбу, словно хотела определить, нет ли у нее температуры. — Пока не буду портить тебе дневник. Я сначала поговорю с твоим папой.

К концу недели операторы школьной радиостанции стали неразговорчивыми. Держались они бодро, но всем было ясно, что дела у них неважнецкие. Лена получила тройку по алгебре. Учительница математики недовольно проворчала: «Прямо не школа, а какая-то телефонная станция! Все только и думают о сигналах, а про учебу забыли. И когда это все кончится?»

В четверг, на большой перемене, протолкаться к стенгазете было невозможно. Кто-то переиначил стихи Коли Лапикова, и все со смехом повторяли:

Ты просьбу выполни одну:

забудь скорей свою волну.

И больше пользы будет в том —

стащи приемник в металлолом!

Когда Лена подошла к стенгазете, все притихли и расступились, пропуская ее. Она прочла стихи, наспех нацарапанные кем-то рядом с ее интервью. Сначала не поняла их смысла, повторила стихи — руки невольно дернулись к газете, но Лена сдержала себя.

Она прижала маленькие кулачки к груди и, ничего не видя перед собой, пошла на стену ребят. Они сгрудились поплотнее, Лена шагнула в другую сторону, и снова ее не пропустили. И ей ничего не оставалось, как идти по длинному-длинному коридору. Спину жгли насмешливые, презрительные, сочувствующие взгляды.

Ноги сами собой принесли Лену на радиостанцию.

Василий Николаевич, засучив рукава зеленой рубашки, что-то подстраивал в передатчике длинной отверткой. Он обернулся на стук двери.

Лена подняла на него глаза, полные слез. Учитель физики все понял, но виду не подал, зная, что кого-нибудь и нужно утешать в таком случае, только не Лену. Василий Николаевич еще ниже наклонился над передатчиком, словно хотел скрыться в этом зеленом, синем, красном, голубом лесу из конденсаторов и сопротивлений.

Лена присела на стул возле окна, положила руки на белый подоконник, на них — голову. Во дворе, на спортивной площадке, третьеклашки гоняли в футбол. Через двойные рамы голоса их были не слышны. Мальчишки дико размахивали руками, толкались, падали и, выясняя отношения, петухами наскакивали друг на друга. Тонкая, словно игла, учительница физкультуры брала не в меру разбушевавшихся игроков за шкирки и растаскивала, словно котят.

— Лена! — тихо позвал Василий Николаевич.

Она не шевельнулась.

Учитель физики положил отвертку на край стола — она скатилась и хлопнулась на крышку блока питания.

От резкого звука Лена вздрогнула, со скрипом провела пальцем по стеклу и сказала, не оборачиваясь:

— Василий Николаевич, я с мамой говорила уже… Наверное, перейду в другую школу.

— Лена, ты не горячись! Может, я виноват, что установил наблюдение. Это лишь привлекло внимание. Вот не подумал! — Василий Николаевич в сердцах стукнул кулаком по столу.

— Да нет, вы все правильно сделали. Вы же хотели мне помочь…

— Лена, ты, главное, не падай духом! Все, возможно, повторится, — Василий Николаевич понимал, что говорит не совсем те слова, стеснялся их, но ему очень хотелось хоть немного ободрить Лену, успокоить ее.

Прозвенел звонок.

— Мне пора. — Лена поднялась.

— У меня, как назло, урок. Ты заходи, мы еще поговорим. А про переход в другую школу забудь. Ты у нас — главный оператор. Скоро женские соревнования по радиосвязи. Кто же будет защищать честь нашей радиостанции? Смотри у меня! — шутливо пригрозил Василий Николаевич.

Лена вошла в класс почти вместе с Тамарой Дмитриевной. Та, как обычно, положила на стол тетради с записями, указку, поправила перекосившуюся карту.

— Опять Сныкова нет? Это уже безобразие! — она прошлась между партами. — Ведь хотела поговорить с его отцом. Пожалела… Выходит, зря. Кто знает, что с ним творится? Почему он уже четвертый раз уходит именно с третьего урока?

— На свидание ходит! — неуверенно сострил Юрка Белоглазов.

— Я серьезно! — учительница географии постучала указкой по столу. — Косичкина, может, тебе что-нибудь известно?

— Я ничего не знаю, — не поднимая головы, ответила Лена.

— У нас есть в классе коллектив или нет? Почему только я переживаю за каждого? — обиделась Тамара Дмитриевна.

— Мы тоже переживаем. Но особо беспокоиться нечего: он уходит, а на успеваемости это не сказывается.

— Ясно. Ты, Белоглазов, опять хочешь сказать, что пора ввести в школе свободное посещение занятий. Только, по-моему, тебе оно на пользу не пойдет. Ты и при обязательном-то с двойки на тройку перебиваешься!

— Я же не за себя. Я за отличников переживаю. А вы все говорите, что у нас коллектива нет! — съязвил Белоглазов.

— Можно войти? — в дверь скользнул запыхавшийся Толя Сныков.

— Входи… — Тамара Дмитриевна с интересом посмотрела на него.

— Я письмо получил! — радостно проговорил Толя, размахивая листком.

— Какое еще письмо?

— От академика Минка! Можно я прочту? Это письмо не только мне, а всему классу!

— Откуда у тебя это письмо? Причем тут наш класс?

— Я за этим письмом каждый день с уроков бегал… — По лицу Тамары Дмитриевны Толя понял, что этими словами он еще больше запутал классную руководительницу, и умоляюще попросил:

— Можно я прочту письмо и тогда все поймете? Можно?

Тамара Дмитриевна кивком разрешила.

«Уважаемый Анатолий! — быстро начал читать Сныков. — Ввиду сложности ситуации, о которой ты сообщил в своем письме, отвечаю незамедлительно. Я восхищен, других слов не нахожу, стойкостью Лены Косичкиной. Она ведет себя как настоящий исследователь. А ребятам из твоего класса я бы посоветовал более чутко относиться друг к другу. Это так важно в жизни: понять другого человека, поверить ему и, если нужно, помочь.

Теперь о физической стороне явления, которое наблюдала Лена. Должен сказать, что оно пока еще относится к тем загадочным явлениям природы, которые предстоит разгадать науке.

Случаи, когда целые радиосообщения длительностью до десяти минут повторялись, неоднократно наблюдались и раньше. И серьезные ученые поначалу решили, что это космические пришельцы пробуют вступить с нами в контакт. Проводилась целая серия экспериментов. Но, к сожалению, явление, условно назовем его «радиоэхом», наблюдается очень непродолжительное время, и наука пока не располагает данными, позволяющими его предвидеть.

Думаю, что разгадать его предстоит людям, влюбленным в физику и радиотехнику, которые пока еще сидят за школьной нартой.

С уважением Н. Минк.»

Толя, сложив листок пополам, прошел к своей парте. В классе наступила настороженная тишина.

Хлеб с анисовыми каплями

Зима в этом году выдалась бесснежная, но морозная. Вместе с мальчишками целыми днями Лешка пропадал на реке. Ко дню рождения мать купила Лешке «ножи» с ослепительными лезвиями. С шипением резали они лед, и Лешка, коренастый, ловкий, к общей зависти приятелей, быстро научился крутиться на месте, совсем как фигуристы, которых они видели по телевизору.

Около Марьина омута лед был особенно прозрачным. Сделав несколько незамысловатых фигур, Лешка внезапно остановился: под толщей льда он заметил какое-то движение. Смел рукавицей снежную крупу — плотвицы. Одни из них медленно шевелили хвостами, чтобы удержаться на месте, другие уже перевернулись белым брюхом кверху или бессмысленно тыкались носом в лед, словно хотели его пробить.

— Задыхаются! — вскочил Лешка.

Еще не зная в чем дело, мальчишки шумной гурьбой подлетели к Лешке, увидели плотвиц и тревожно затихли.

— Я сейчас!

Неловко ковыляя, Лешка побежал на коньках к деревне и вскоре вернулся с топором и в валенках. Мальчишки стали рубить квадратное оконце в толстом льду. Они голыми руками вытаскивали скользкие куски льда. До ломоты стыли пальцы, мальчишки дышали на них, а когда не хватало дыхания, засовывали в рот, чтобы хоть немного согреть.

Лешка наломал веток, сделал веник и расчистил прорубь от ледяной кашицы. Мальчишки окружили прорубь и замерли, напряженно вглядываясь в темную йоду. Откуда-то из глубины, с самого дна, бесконечной цепочкой бежали серебряные пузырьки.

Наконец, рыба, напуганная шумом, снова стала подниматься на поверхность. Она ни капельки не боялась ребят и скоро в проруби стало тесно. Крупные плотвицы высовывали головы из воды, жадно хватали воздух и, немного отдышавшись, отплывали в сторону, уступая место другим.

— Может, они голодные? — встревожился кто-то.

— А чего они едят? — озабоченно спросил Лешка.

И тут мальчишки, все лето и зиму пропадавшие на реке, стали в тупик. Одни говорили, что рыбы питаются только червяками, другие — мухами. Но ни червяков, ни мух зимой, как известно, не водится. Третьи же уверяли, что рыбы, как и медведи, летом жир на зиму запасают.

Целый вечер просидел Лешка в библиотеке, просмотрел кучу журналов, исписал полную тетрадку. Библиотекарша, глуховатая Настасья Филипповна, не на шутку встревожилась: не собирается ли он бежать куда, раз интересуется журналами «Турист», «Вокруг света», и на всякий случай решила предупредить родителей.

Утром Лешка прибежал к проруби с теплым свертком за пазухой. В нем лежал свежий хлеб, обильно смоченный нашатырно-анисовыми каплями. В одном из журналов Лешка вычитал, что для аромата в хлеб нужно добавлять анисовых зерен. Только где их возьмешь? И он решил использовать нашатырно-анисовые капли.

Лешка пробил молодой ледок и стал бросать хлеб кусочками. Что тут началось! За каждой крошкой плотвицы гонялись стаями.

— Ишь, как проголодались! Так дело не пойдет! — шутливо пригрозил им Лешка, присел на корточки, расправил газету, раскрошил на нее весь хлеб и разом высыпал в прорубь.

— Теперь всем без драки достанется.

Плотвицы ловко хватали крошки, словно играли в увлекательную, давно знакомую игру. Несколько маленьких рыбешек, как волейбольный мячик, толкали снизу кусочек хлеба, не давая ему опуститься на дно. А те, что уже насытились, спокойно плавали у самой поверхности.

Теперь каждый день прибегал Лешка к проруби: то овса пареного принесет, то хлеба, и ко всему обязательно добавлял анисовых капель. Для аромата.

В деревне над Лешкой сначала посмеивались, а потом привыкли и полушутя-полусерьезно спрашивали: «Ну, как там твой аквариум? Акула еще не появилась?»

— Нормально, — отвечал Лешка, а сам беспокоился, как бы не воспользовался кто доверчивостью рыб. Они же совсем ручные стали: едва спустится Лешка на лед, они к проруби сплываются и рты раскрывают, словно глупые птенцы в гнездышке.

Как-то подошел он к проруби, покормил плотвиц, и они, сытые, лениво пошевеливая хвостами, плавали у самой поверхности воды. Внезапно одна из них ударила хвостом так, что брызги полетели. Плотвицы стремительно ушли на глубину.

«Чего это они?» — не понял Лешка и увидел на снегу синюю угловатую тень. Обернулся — шагах в десяти стоял Сережка Данилин.

— Ну, где твои, ручные? — он подошел ближе, заглянул в пустую прорубь. — Ты знак им что ли какой подал, чего они разбежались?

— Чужого почуяли, — повеселел Лешка.

— Это у собак хорошее чутье. А рыбы, я читал, ничего не чуют. — Сережка подозрительно прищурился. — Топнул, небось?

— Зачем? Они чужих и так чуют.

— Проверим. — Сережка зашел с другой стороны проруби, чтобы его тень не падала на воду.

Они, не двигаясь, простояли с полчаса. Подошвы валенок стали промерзать.

— А ну их! — махнул рукой Сережка и ушел.

Едва затихли его шаги, как плотвицы, сверкая красными плавниками, выплыли из глубины.

…Пришла весна. От белой шапки на крыше остались маленькие островки, ее мокрые бока дымились, как у загнанной лошади.

Словно танцуя под частыми каплями, покачивалась пушистая веточка вербы у школьного окна. Прыгающим мячиком прокатился по коридорам веселый звонок.

Вместе с мальчишками Лешка выскочил из дверей. Кто-то сказал на перемене, что лед тронулся, и теперь все напрямую неслись к реке, перепрыгивая через канавы и вдребезги разбивая голубые стекляшки луж.

Река открылась внезапно, широкая, запруженная льдом. Ему было тесно: с треском дыбились толстые льдины и с грохотом рассыпались на куски. Некоторые, словно плуг, глубоко вспахивали землю, с корнем вырывая кусты, и несли их дальше на широких блестящих спинах.

— Ура!.. Лед пошел! — бросаясь портфелями, толкая друг друга, возбужденно кричали мальчишки, пораженные величественным шествием ледового каравана.

Мимо проплывала льдина с квадратной прорубью, очень похожая на ту, в которой кормил рыб Лешка.

— Лешка, твой аквариум поплыл!

Помрачнел Лешка, сгреб портфель в охапку и пошел рядом со льдиной, на которой синела прорубь.

Льдину прижало к самому берегу — впереди образовался небольшой затор. Смотрел Лешка на прорубь и видел, как, хватая хлебные крошки, плавают в ней плотвицы. Не раздумывая долго, прыгнул он на льдину и, широко расставляя ноги, чтобы не поскользнуться, пошел к проруби.

Раздался сильный скрежет — клинообразная глыба развернулась острием вперед и пошла, набирая скорость и приводя в движение застопорившийся лед.

От неожиданности Лешка растерялся, поскользнулся и, балансируя, чтобы не упасть, еле успел соскочить на землю, как льдина встала на ребро и рассыпалась на куски.

У Лешки защипало в горле, он часто-часто захлопал ресницами, бросил портфель на землю, сел на него и опустил голову.

Кругом дыбились, скрежетали льдины. По берегу важно прогуливались белоносые грачи. Среди молодого, словно специально побеленного березняка, мальчишки весело играли в пятнашки. И только Лешка был один, маленький, нахохлившийся, словно затерявшийся среди общего ликования.

Едва река очистилась, прибежал Лешка на свое место и стал бросать хлеб — плотвицы подплыли к самому берегу. Время было голодное, травы никакой, полая вода все берега омыла. Рыбы с жадностью накинулись на хлеб.

Вместе с радостью появилась у Лешки и большая тревога: вдруг кто с удочкой придет. Тех мальчишек, что поменьше, он припугнул. А вот со старшими не знал, что делать. И они пришли, отогнали его от берега, но сколько ни закидывали удочки, наживляя крючки хлебом, плотва не клевала.

Вечером сходил Лешка к аптекарше тете Марусе и рассказал ей обо всем. Поохала она, повздыхала и обещала хранить в тайне, что Лешка, экономя на школьных завтраках, покупал анисовые капли, запах которых очень любит плотва. Она даже ему целых три пузырька дала, сославшись на то, что ей со склада лишние выписали.

В июне Лешкины родители половину дома сдавали дачникам. Обычно ее две семьи снимали. Но лето в этом году выпало дождливое — дачников было мало. И когда в палисадник заглянул мужчина в клетчатой рубашке и назвался Иваном Ивановичем, Лешкины родители тут же предложили ему все три комнаты. Он согласился, пошутив, что «в каждой будет жить по очереди».

Как уж водится, Лешкин отец распил с новым дачником бутылку. Захмелев, стал хвалить своего сына. У него прямо болезнь такая была. Обо всем расскажет: о при мерном поведении, об отличных оценках и об аквариуме — тоже.

— Это как же? В шутку или всерьез? — улыбнулся Иван Иванович. Был он уже в годах и лицом неприметен. С таким встретишься, поговоришь и тут же забудешь.

— В самый серьез. Он только к берегу подойдет, рыба к нему косяками валит. — Отец три раза ткнул вилкой в кружочек огурца, три раза промахнулся и, отложив вилку, взялся за ложку.

Иван Иванович недоверчиво — не разыгрывают ли его? — посмотрел на Лешкину мать.

— Правда, сущая правда, — подтвердила та. — А уж слез-то через это, а уж слез-то! Ребята, они у нас знаете какие, с удочками понабежали! Но она только у него хлебушек берет. Рыба, как и любой зверь, добро долго помнит.

— Вот чудеса! Прямо как в передаче «Жизнь животных», — негромко рассмеялся Иван Иванович, откинулся на спинку стула и шутливо подмигнул Лешке. — Но я-то рыбак старый. Я всю твою ученую рыбу враз переловлю!

Лешка недовольно стрельнул глазами в отца, в мать и отложил колбасу. Но через два дня сдружился с Иваном Ивановичем. Веселый тот был, с ним не соскучишься. Вместе за грибами ходили. Как-то утром Иван Иванович обронил походя:

— Пойду твоих рыб ловить!

И пошел. Полторы недели по утрам ходил. Даже похудел немного, а может, просто от загара кожа на лице натянулась. Лешка посмеиваться над ним стал: то удочку надо через левое плечо забрасывать, то на хлеб три раза поплевать. Иван Иванович тоже отшучивался:

— Ты прямо как старичок-лесовичок, заговариваешь ее что ли? Я все перепробовал: и червяков, и кузнечиков, и мух, и хлеб. Ни в какую!.. Просвети меня, Леонид, в чем тут дело.

— В рыбьем слове! — смеялся Лешка.

— Скажи мне его по дружбе. В долгу не останусь. Ножик мой нравится? — Иван Иванович достал перочинный ножик со множеством лезвий, с вилкой и ложкой.

— Дарю как другу! — протянул ему.

Сглотнул Лешка набежавшую слюну — очень уж нравился ему ножик! — и отвернулся.

— Чудак-человек! — засмеялся Иван Иванович, а потом серьезно добавил:

— Понимаешь, Леонид, не рыба мне нужна. Другое тут… Я же не как ты — в голоде, в холоде рос. Но заставил себя школу кончить. Потом в институте учился, а ночью сторожем работал. Я привык в жизни добиваться своего. Из рядовых инженеров в директоры вышел… Вырастешь, поймешь — непростая это штука!

— Когда я вырасту, буду рыбу разводить. Сейчас целые совхозы такие есть.

— Тоже хорошо, — согласился Иван Иванович. — Но я не об этом. Для человека важно уметь добиваться своего. Вот сам я в какой-нибудь камень упрусь, пока с места не сдвину, не успокоюсь…

Еще долго и серьезно рассуждал Иван Иванович о смысле жизни, о своей трудной работе, о планах на будущее. Он был один в этом селе, мыслей и чувств у него накопилось столько, что обязательно нужно было кому-то их излить. Лешкин отец для этого не годился. Трезвый он был несловоохотлив и слушать не умел, а навеселе требовал, чтобы слушали только его и во всем с ним соглашались. А иначе кричал, стучал кулаком по столу и отборно матерился.

Мало что понимал Лешка в рассуждениях Ивана Ивановича, поэтому разговор ему быстро наскучил. Он щурился от солнца и, когда считал необходимым, то вежливо вздыхал. А только наступила пауза, торопливо вставил:

— Стрижам хорошо. Наберут высоту и часами планируют. У них крылья большие…

— Да, хорошо, если крылья большие, — с непонятной грустью согласился Иван Иванович. — А если они маленькие, а летать хочется так же, как стрижам? Тогда что?

— Не знаю, — простодушно ответил Лешка.

Потом разговор снова вернулся к рыбам и приманкам. Иван Иванович предлагал Лешке даже свой лучший спиннинг, но тот отказался.

Летом Лешка не кормил рыб — травы и мошкары разной в реке достаточно. Разжиревшие плотвицы плавают, грузно переваливаясь с боку на бок. Но чтобы они не забыли его, мальчишка все же раз в неделю их прикармливал.

В среду Лешка еще с вечера намял хлеба, за ночь он обычно настаивался на анисовых каплях и становился особенно душистым. А утром заметил, что у куска кто-то самый краешек отщипнул. Выглянул во двор и замер: ни удочек, ни дачника не было. Лешка стремглав вылетел со двора и пустился напрямую к реке. Не заметил на пути ямы, обжигаясь крапивой, кубарем скатился на самое дно. Вскочил — перед ним зеленела густая стена крапивы и над ней плыло облачко, похожее на корабль.

Закрыл Лешка лицо локтями и медленно, словно в холодную воду, вошел в гущу крапивы. Он не кричал, только сквозь плотно сжатые побелевшие губы вырывались звуки, похожие на гудение огромной мухи.

Вот и луг. Пузырем надувалась на спине незаправленная рубашка. Кувыркаясь, скатился Лешка с крутого берега.

Увлеченный хорошим ловом, ничего не заметил Иван Иванович. Ловко отщипнул кусочек хлеба, насадил на крючок, плюнул для верности и легко забросил удочку.

Тяжело дыша, Лешка подошел к ведерку. В нем было черно от рыбы. Пуская пузыри, высовывались вверх рыбьи головы и жадно хватали ртом воздух, совсем как тогда, в проруби. Лешке казалось, что они говорили: «Предатель ты, Лешка!»

Дачник ловко подсек — дугой изогнулось удилище, и, ослепительно блестя чешуей, выскочила из воды крупная плотвица и забилась в его руках.

— Вы что!.. — еле переведя дыхание, выкрикнул Лешка.

Увидев его, смутился Иван Иванович, но попытался скрыть это и с неестественной непринужденностью сказал:

— Я же обещал, что всю твою ученую рыбу…

Трепыхнулась в его руках плотвица и выскользнула, подпрыгивая, заплясала по берегу. Еще не остывший от азарта, Иван Иванович, боясь упустить добычу, упал на плотвицу, не жалея белой рубашки, обеими руками сгреб ее вместе с травой.

— Ишь какая шустрая!.. Мы тебя немного успокоим! — и надавил большим пальцем на жабры.

Беспомощно задергался хвост плотвицы, широко раскрыла она рот, словно беззвучно кричала или хотела проглотить что-то большое.

— Гад! — не помня себя от боли и гнева, Лешка схватил ведро и с ходу швырнул его в реку.

Ослепительным веером брызнула из него рыба.

Радостно вздохнул Лешка и не сразу почувствовал, как цепкие руки схватили его уши. Крича от боли, вывернулся он и сильно толкнул Ивана Ивановича головой в живот. Нелепо взмахнув руками, тот плюхнулся в воду.

Лешка испуганно прижал ладонь ко рту — он и сам не ожидал такого, и бегом припустился к деревне.

…Лешкины уши горели. Он уже не плакал, а только вздрагивал всем телом. На левой руке вздулся багровый рубец — один раз отец промахнулся и ремень со свистом опустился на нее.

Изловчившись, Лешка укусил отца за ногу. От неожиданности тот опустил руку, и Лешка кубарем выкатился из дома, едва не сбив мать. Вытирая руки о фартук, она шла из сарая.

В темном проеме загремели кирзовые сапоги отца, со звоном упало и покатилось пустое ведро.

Раскинув руки, Лешкина мать загородила дорогу.

— Не пущу!

Выбежал Лешка на улицу и затравленно осмотрелся. Неподалеку стояли мальчишки. Встречаться с ними сейчас не хотелось, и Лешка попятился к изгороди, боком нырнул за угол и перелез через забор. Под прикрытием лопухов он пробрался к сараю и по лестнице забрался на чердак, где лежало свежее шуршащее сено.

Шмыгнув носом, Лешка опустился на опрокинутый ящик. И тут же тысячи иголок впились в тело. Вскрикнув от боли, он мгновенно распрямился. Смахнул набежавшие слезы, осторожно лег животом на сено и раздвинул доски — через образовавшуюся щель хорошо просматривался весь двор.

Возле чугунка с водой стайкой собрались цыплята. Молодой петушок сидел на его кромке и пил, смешно запрокидывая голову.

Из дверей терраски вышел Иван Иванович. Положив колбасу на кусок хлеба, прошелся по двору. Голодные цыплята с писком побежали за ним. Кусочками отламывал он хлеб и кидал, с улыбкой наблюдая, как цыплята бросались в драку за каждый кусочек, мгновенно расщипывая его на крошки.

Лешкина мать высыпала из фартука желтое зерно, и цыплята вперегонки устремились к ней.

— Анна Васильевна, красный закат к похолоданию? — как ни в чем не бывало спросил Иван Иванович, дожевывая колбасу. По его лицу было видно, что настроение у него отличное и он склонен поболтать.

— К перемене погоды, — не очень-то дружелюбно ответила Лешкина мать.

— А какая же завтра погода будет?

— Какая будет, завтра и увидим. — Анна Васильевна встряхнула фартук, высыпая застрявшие в складках зернышки, и быстро ушла в дом.

До самого позднего вечера пролежал Лешка на чердаке. А когда стемнело, заскрипела лестница под чьими-то шагами. В квадратном проеме показалась голова матери.

— Леш! — тихо позвала мать. — Спустись, парного молочка попей.

— Не хочу, — тихо, но твердо отказался Лешка.

— Спустись, Леш. Отец, поди, тебя ждет. Сидит за столом, молчит… — голос матери дрогнул. — Сама не знаю, чего с ним. К дачнику ходил, а вроде трезвый пришел. К ужину не притронулся. Сидит. Молчит… Спустился бы, Леша, а?

— Ладно уж. Сейчас, — примирительно ответил Лешка.

Стоило ему подняться, как боль снова сопровождала каждое его движение. И он невесело подумал, что парное молоко ему придется пить стоя.

Боком скользнул он в дверь. Отец даже не повернулся на Лешкины шаги, и тот на цыпочках прошел к столу. Потянулся за коричневой кринкой, отполированные бока которой поблескивали в свете неяркой лампочки, но отец опередил его. Взяв кринку двумя пальцами за горлышко, он налил в кружку так полно, что, как ни осторожничал Лешка, все же на столе остался белый ручеек.

Отец так и не притронулся к еде. Несколько раз пытался заговорить с Лешкой, но то ли нужных слов не находил, то ли не решался. Вертел в нескладных руках алюминиевую кружку и старался не смотреть на сына, потому что при каждом взгляде Лешка замирал, его рука с хлебом останавливалась на полпути. От этого отцу было еще тяжелее.

Утром отец разбудил Лешку в шесть часов и негромко сказал:

— Ты это, Леш, на полке буханку хлеба возьми. Надо, возьми еще… Дачник-то съезжать грозится. А я не держу. Шут с ними, с деньгами-то!

Не успел Лешка проморгаться — слипшиеся ресницы, словно смазанные клеем, цеплялись друг за друга, как отец уже вышел, задел головой о притолоку и весело чертыхнулся. Лешка слышал, как зашуршали по песку шины велосипеда, на неглубокой канавке возле ворот палисадника мелодично тренькнул звонок.

Весь сон как рукой сняло. Радостный, Лешка очистил буханку от корок, полил анисовыми каплями, смял хлеб — получился увесистый шар. Словно мяч, перебросил его Лешка из одной руки в другую.

«То-то обрадуются!.. То-то праздник будет!» — ликовал Лешка.

Холодная роса обжигала ноги, и на лугу оставались черные, словно пробоины в тонком льду, следы. Прибежал Лешка к своему месту. Красноперые плотвицы кругами плавали в тростнике, заглатывали тонкие молодые травинки, словно нанизывались на них. Если какая-нибудь муха или мошка падала в воду, плотвицы поднимались вверх и, тяжело всплеснув хвостом, высовывали жадно раскрытые рты. «Сейчас, сейчас…» Дрожащими от волнения руками отломил Лешка кусочек хлеба и бросил в середину прогалины.

Крупная плотвица кинулась к нему и, едва коснувшись, метнулась в сторону, словно укололась или обожглась. Возле самого дна к кусочку подскочило еще несколько плотвиц поменьше и тоже не притронулись. Наскоро отломил Лешка еще кусочек, бросил — опять плотвицы не притронулись к нему.

Еще ничего не понимая, Лешка стал лихорадочно щипать хлебный комок и беспорядочно бросать куски в прогалину. Минут через пять дно ее было густо усеяно хлебными крошками, а плотвицы ушли. В отчаянии размахнулся Лешка и швырнул оставшийся хлеб на середину реки. С громким всплеском упал он в воду, подняв маленький столбик брызг. Нехотя покатились по сонной еще воде круги и угасли.

До самого вечера просидел на берегу Лешка. Но плотвицы в прогалине так и не появились.

Поляна света

Это верно говорят, что утро вечера мудренее, но если вечером возникла тревога, то к утру она не угаснет, а чуть свет поднимет с кровати. В понедельник Толя пришел в школу первым. Длинные гулкие коридоры еще пустовали, и только ворчливая нянечка тетя Даша ходила по первому этажу с большой мокрой тряпкой и протирала белые подоконники.

Толя выждал, пока тетя Даша пройдет к дальнему окну, в глубине коридора, и бесшумно проскользнул на лестницу. Взбежал на второй этаж и прислушался.

Кругом было тихо-тихо. Коридор, освещенный желтыми лучами утреннего солнца, выглядел празднично. Толя невольно залюбовался игрой света. Он любил рисовать, после уроков вот уже третий год ходил на занятия в художественную школу и, по словам учительницы рисования, был «способным человеком».

Толя взял в классе стул, поставил к окну, на подоконник положил портфель, на него — голову. Он встречал глазами каждый троллейбус, выплывавший из-за угла, провожал до остановки и пристально всматривался в пассажиров. Сначала они шли стайкой, а шагов через сорок растекались в разные стороны.

Наташу Толя узнавал сразу. Отсюда, из окна школы, лица, одежда не различались, но по каким-то, самому непонятным, признакам он понимал — это она. Недавно Толя прочитал в журнале «Наука и жизнь», что человеческий мозг излучает радиоволны, и теперь думал: «Может, я принимаю их, потому и узнаю Наташу, когда ее не вижу?..»

В субботу она в школу не пришла. На большой перемене Толя добежал до автомата, волнуясь, набрал Наташин номер, но к телефону подошла бабушка. Она сказала, что у Наташи повысилась температура, всю ночь болело горло, а сейчас ей полегчало и она спит.

За воскресенье Толя измучился. Он включал телевизор и через минуту выключал, выходил на улицу и тут же возвращался, но сидеть дома было еще тяжелее. Так устроен мир, что свою боль человек старается не замечать, а страдания близкого человека, пусть и небольшие, вырастают в его глазах в трагедию. Толя терялся в догадках: как помочь Наташе? К бессилию примешивалось чувство вины, и он ругал себя за то, что в пятницу взял Наташу на этюды за город. День был ветреный, по-осеннему студеный. Они с трудом втиснулись в переполненный автобус. Две старушки всю дорогу ворчали на Толю, что вот, мол, надоело молодежи носить «портфеля», они теперь деревянные чемоданы таскают, а от них людям — одно неудобство: все бока промяли.

Толя заговорщицки перемигивался с Наташей и старался вывернуть желтый этюдник в другую сторону, но в автобусе было тесно, он локтем пошевелить не мог.

Они сошли на остановке «Сосновая». Обычно ребята из художественной школы проезжали дальше, до пруда. Там они делали наброски деревянного мостика, пасущихся лошадей, рыболовов. А Толя уже второй год пытался нарисовать поляну, окруженную соснами, похожими на свечи. От яркой их зелени воздух тоже был зеленоватым, а когда лучи солнца прорывались сквозь белые облака и высвечивали самый край поляны, воздух становился почти осязаемым, приобретал оттенки от тепло-золотого до светло-зеленого.

Толя сделал двадцать три рисунка, но все они были непохожи на ту волшебную картину, которую в доли секунды создавала природа. Он старательно вырисовывал травинки, веточки, капли росы. И с досадой откладывал рисунок в сторону. «Рисунок — это не копия, — часто говорил на уроках акварели старый художник Добужский. — Даже точно переданный свет — это еще не все. Художник долго ищет пейзаж не потому, что красивых мест мало, а потому, что не каждое место соответствует тому настроению, тем мыслям, которые им владеют. И потому с холодным сердцем лучше не браться за кисть. Получаются лишь жалкие копии природы, настоящие картины создает Любовь…»

Толе казалось, что у него в душе уже звучит та многоцветная музыка света, которую он слышал, видел, и было непонятно, почему рисунки получаются бледными, неживыми. И в эту свою поездку, как и в те двадцать три, Толя надеялся на удачу.

— Я тебе помогу. Ты знаешь, я хоть рисовать и не умею, но все вижу, — тоже вдохновленная, тоже захваченная творческим порывом, говорила Наташа.

На остановке «Сосновая», уставшие от духоты и тряски, они немного отдышались и по утрамбованному до асфальтовой твердости проселку пошли к сосновой роще. Едва они вступили на лесную тропинку, их окутала тишина; забылись усталость, пыльный город, душный, тесный автобус.

Толя шел ходко и смотрел прямо перед собой; если Наташа о чем-то спрашивала, отвечал нехотя, односложно. Наташа сначала немного обиделась, а потом поняла: человек настраивается на серьезную работу.

Поляна открылась внезапно, большая, окруженная бронзовой стеной сосен. И казалось странным, что тут, почти в самой глубине рощи, до сих пор не выросло ни одного деревца, словно на это место был наложен волшебный запрет, а недавно его сняли — и по всей поляне островками зазеленели сосенки-невелички.

— Она… — тихо сказал Толя. — Над ней даже в самый солнечный день висит дымка, а в пасмурные дни туман светится, словно он подсвечен снизу крохотными прожекторами.

Толя снял с плеча складной мольберт, приготовил краски, укрепил на этюднике чистый лист бумаги и замер; его взгляд то устремлялся к дальнему краю поляны, подернутому голубоватой дымкой, то останавливался на сосенках-невеличках, то скользил по ближней кромке поляны.

Вскоре Наташе это наскучило. Она пошла между сосенок, остановилась, издалека посмотрела на Толю. Тот все так же неподвижно стоял перед чистым листом бумаги. Наташа помахала ему рукой. Толя смотрел в ее сторону, но не ответил.

Он испытывал то радостное полузабвение, когда весь мир предстает красочным, звучащим: шуршание ветра в ветвях сосен было светло-коричневым, а пожелтевшая листва напоминала печальный голос скрипки. И Наташа, он ее не видел, а чувствовал, наполняла поляну какой-то праздничной, светлой музыкой. Такого с Толей еще не было, он взял кисть и размашисто положил первый мазок; хотя было свежо, распахнул воротник рубашки.

Наташа неслышно подошла сзади и сначала не поняла, что означают эти, на первый взгляд, беспорядочные, грубые мазки. Ей хотелось поправить Толю, что-то подсказать ему, но он работал так, словно был на этой поляне совершенно один. Толя и в городе, когда забывался, вел себя так же. Вокруг него соберется человек пять-шесть любопытных, даже Наташу такое обилие зрителей, хотя она и стоит в сторонке, смущает, а он рисует и рисует, а когда его о чем-то спрашивают, не отвечает. Не слышит, наверное.

Незаметно Наташа увлеклась, и мазки перестали казаться ей неловкими, бессмысленными. Еще мазок не родился, а она уже чувствовала его и потом мысленно проводила его вместе с Толей и даже слышала, как с легким шуршанием скользит кисть по шероховатой бумаге. Наташа забыла обо всем и опомнилась, лишь когда Толя устало опустил руку и сказал:

— На сегодня все.

— Почему? — с легким испугом спросила Наташа.

Счастливые минуты всегда кажутся самыми короткими; в состоянии вдохновения человек испытывает чувство радостного единства и с тонкой былинкой, гнущейся от еле заметного ветерка, и с огромным бесконечным небом, от высоты которого кружится голова.

— Все, — повторил Толя.

Наташа почувствовала, что ноги у нее застыли до ломоты и холод поднимается к коленкам. Она потопала, побегала и немного разогрелась. Толя удивленно наблюдал за ней: он не понимал, как можно замерзнуть на этюдах. Толе было жарко, он был еще весь во власти вдохновения. Набросок, как ему верилось, получился. Хотя он уже видел многие неточности, но, главное, настроение, колорит были схвачены верно. Остальное можно было не спеша доделать дома.

…Толя проводил глазами четвертый автобус. Внизу, в школьном вестибюле, стало шумно. Наверное, ребят уже пустили в раздевалку. Через несколько минут на этажах появятся дежурные с красными повязками, а за ними по отдохнувшим за ночь от шума и топота коридорам школьники побегут по своим классам.

«Значит, еще не выздоровела», — грустно вздохнул Толя и с горечью подумал: «Это я виноват. Я… Ведь тогда можно было оторваться от работы и подумать о Наташе». Ах, если бы можно было все повторить! Он бы не отошел от Наташи и через каждую минуту спрашивал: не замерзла? не замерзла? не замерзла? Ведь знал, что у нее слабые легкие. Знал же! А этюд нарисовал бы в следующий раз. Подумаешь, решил блеснуть на областной выставке… Необычный свет, наполненность золотистым воздухом… Толя проводил глазами очередной троллейбус. Он привез Юрку Баулина и учителя физкультуры.

В коридоре послышались шаги. Толя за ручку нехотя стащил портфель с подоконника, взял стул и пошел в класс.

Уроки он просидел, как на иголках. И даже на-любимом рисовании сделал такой набросок вазы, что учительница только руками всплеснула:

— Что с тобой?

— Не знаю, — тихо ответил Толя.

— Неужели ты сбил руку?

— Нет. Просто так получилось.

— За эту вазу больше тройки ставить нельзя.

— Ставьте, — понуро согласился Толя.

— Да, но ведь ты учишься в художественной школе. Может, ты обиделся на меня и не хочешь рисовать? — шепотом спросила учительница.

— Нет, вы меня ничем не обижали. — Толя знал, что учительница рисования переживает за его успехи в художественной школе. Она три года назад открыла у него способности к рисованию, и ему не хотелось чем-то огорчать ее, но и рассказать ей обо всем он тоже не мог. Стеснялся.

— У тебя, наверное, плохое настроение. Да? — пришла ему на помощь учительница.

Толя согласно кивнул.

Учительница рисования долго объясняла всему классу, что именно такой случай, когда художник не может нарисовать самый простой предмет — признак настоящего таланта. Подобное случалось и со знаменитым Леонардо да Винчи, и с Пикассо, и с Кустодиевым…

— Кстати, такие казусы бывают не только с художниками, — вдохновенно рассказывала учительница, — но и с математиками. Даже прославленный Эйнштейн иногда не мог решить простейшего уравнения, зато во время творческого подъема он мог за считанные минуты решить те задачи, над которыми годами бились ученые всего мира…

Толя смотрел в окно и ждал звонка. Он решил, что сегодня он обязательно увидит Наташу. Пусть его пугают гриппом, коклюшем, чем угодно! Он согласен болеть и гриппом и коклюшем вместе, только бы увидеть ее.

После уроков Толя сел в троллейбус и поехал к Наташе. Уже в подъезде немного оробел. Одно дело разговаривать с бабушкой по телефону, а как она его встретит? Пока он об этом думал, ноги уже считали ступеньки третьего этажа. Вот и знакомая дверь, обитая коричневым дерматином. Сколько раз он доводил Наташу до этой двери, а дома у нее был только однажды. Ему понадобилась книга по внеклассному чтению. Он забыл взять ее в библиотеке, а учительница литературы обещала спросить на следующем уроке.

Тогда Наташа почти силой втолкнула Толю в прихожую. И он, покраснев, стоял под яркой, как ему показалось, слишком яркой, лампочкой и не знал, куда деть свободную руку; он перекладывал портфель из руки в руку и так чувствовал себя спокойнее.

— Это — Толя, я тебе о нем рассказывала, — кому-то сказала Наташа.

В двери, ведущей в комнату, сверкнули круглые очки Наташиной бабушки, и Толя услышал скрипучий голос:

— Доброго здоровьица.

— Здравствуйте, — сказал Толя уже пустой двери, поскольку очки куда-то исчезли.

…Толя потоптался перед дверью, подумал, как бы поубедительнее объяснить свой визит, но никаких подходящих причин для него не было. Существовало только сильное желание увидеть Наташу, а все остальное по сравнению с ним было пустяком. И еще не зная, что и как будет объяснять бабушке, он надавил на белую кнопку звонка.

За дверью сухо затрещал зуммер. Послышались шаркающие шаги, и уже знакомый скрипучий голос спросил:

— Кто там?

— Это я, — торопливо ответил Толя.

— Кто ты?

— Я… из Наташиного класса.

Дверь приоткрылась.

— Ты?! — жестко сверкнули очки.

— Я… — чего-то пугаясь, Толя отступил в глубину лестничной площадки.

— Натальи нету.

— Как нет? Она же болеет! — испуганно выкрикнул Толя.

— Ее утром увезли в больницу. Вот так-то, догулялись.

— В больницу? — Толя кинулся вниз по лестнице, но тут же вернулся. — В какую?

— Да заходи, заходи. Чего мы на улице-то разговариваем? — бабушка приоткрыла дверь пошире.

Толя подчинился властному голосу и, съежившись под пристальным взглядом, вошел в прихожую. Щелкнул выключатель — и он зажмурился от яркого света.

— Тапочки вон, выбирай любые и проходи, — уже мягче сказала бабушка.

Путаясь в шнурках, Толя снял ботинки и прошел в комнату.

— Иди сюда, на кухню, — услышал он бабушкин голос.

По запаху сдобы Толя понял, куда ему идти. Вошел и остановился, не решаясь поднять глаза.

— Из школы?

— Да.

— Садись к столу.

— Я не хочу. Я сыт! — еще больше смущаясь, отказался Толя.

— Знаю я ваше «сыт», — скрипуче проворчала бабушка, — а ну, садись. Я вон нынче печенья напекла. Наталье снесу. Отведай, удалось ли?

Толя послушно присел к столу. Бабушка зажгла газ и поставила на плиту голубой чайник. Только теперь Толя рассмотрел ее. Наташина бабушка была невысокой, круглой и очки у нее поблескивали не холодно, а добродушно. У плиты они запотели, бабушка сняла их и протерла краешком цветастого фартука. Без очков глаза у нее были какие-то беспомощные. Они сразу напомнили о Наташе.

— А что у нее? — осторожно спросил Толя.

— У Натальи-то?

— Да.

— Врач сказал, что хрипы в легких. Как бы не воспаление. На обследование положили Наталью-то, — подперев кулачком пухлую щеку, бабушка присела к столу. — Она дома-то когда сидит, вся снулая становится, а уж в больнице-то и подавно!

Толя не знал, что означает слово «снулая», перевел его для себя, как сонная и грустная. Бабушка помолчала, посмотрела на зашипевший чайник и тихо добавила:

— Скучать она будет в больнице-то.

— Я сегодня же схожу. Сейчас!..

— Сиди, — уже строго сказала бабушка, как, наверное, говорила Наташе, когда та ее не слушалась. Сняла закипевший чайник и, заваривая чай, сказала:

— Я ужо ходила к ней. Не пускают. Только записки можно передавать. А она скучать будет…

Толя наскоро выпил чай, похвалил печенье — рассыпчатое, сладкое, оно таяло во рту, и побежал в больницу.

В комнате, где принимали передачи для больных, было тесно от посетителей. Едва освободилось место у подоконника, Толя занял его, достал альбом для рисования, открыл чистую страницу и задумался: что же написать?..

Быстро нарисовал веселого человечка, шагающего по лесу с этюдником и пучком кистей, очень похожих на веник, и написал: «К тебе приходил… Завтра он принесет веселые рисунки из жизни леса. Главное, не скучай!» Толя свернул записку треугольником и опустил в корзиночку для писем. Дождался, когда медсестра в белом накрахмаленном колпаке взяла корзиночку с письмами и скрылась в двери с табличкой «Посторонним вход воспрещен».

Всю дорогу, до самого дома, он думал о том, что же нарисовать Наташе, чем ее развеселить?.. Толя делал уроки и постоянно ошибался, в голове то и дело возникали смешные картинки. Но едва он переносил их на бумагу, как тут же грустнел. Рисунки, в лучшем случае, могли вызвать мимолетную улыбку. Его художник падал с моста, убегал от осы, встречался с зайцем… Толя лег спать около двенадцати часов, уставший, измучившийся окончательно.

Все шесть уроков он украдкой доделывал рисунки. Их получилось целых восемь. Учительница математики заметила, что он рисует, и сердито выговорила:

— Пора бы тех, кто учится в разных художественных школах, в нормальные не пускать. А то у них в голове места для математики не остается.

Толя не обиделся. Знал, что «математичка» — добрая женщина. Просто она очень любит свой предмет и дисциплину. Спрятав рисунки, Толя мысленно продолжал делать наброски и, если удавалось для человечка с этюдником придумать смешное положение, то, против воли, его лицо расплывалось в улыбке. Учительница математики сокрушенно покачивала головой, вздыхала, но замечания не делала. Она уважала людей увлеченных. Правда, ее огорчало Толино невнимание к математике, без которой, как она считала, жизнь утрачивает всякий смысл и порядок.

В больнице Толя первым делом подбежал к столику, где лежали записки от больных. Мгновенно отыскал листочек со своей фамилией. От волнения пальцы его слегка дрожали и он не сразу прочел:

«Толя! Мне очень понравился смешной и добрый человечек с этюдником. Мне кажется, я его знаю. Меня очень волнует, как у тебя идет работа над «Поляной света».

Наташа».

Толя раза четыре прочитал записку, сложил ее вчетверо, но тут же ему показалось: что-то пропустил! Он развернул записку и еще раз прочел ее.

— Дружок что ли лежит? — сочувственно спросила его пожилая женщина в зеленой вязаной кофте и заглянула в записку.

— Сестренка?

— Да… — смутился Толя, спрятал записку в карман и опустил в корзиночку для писем объемистый пакет с рисунками.

Дома он достал лист с незаконченным этюдом, про который в последние дни соврем забыл. Толя поставил рисунок так, чтобы свет из окна падал чуть-чуть сбоку. На этюде, непроработанном, незаконченном, были намечены и сосенки-невелички, и голубоватая дальняя кромка поляны, но, главное, воздух над ней был еле уловимо золотистым.

Толя разложил краски, кисти. На душе у него было неспокойно. Он достал Наташину записку, несколько раз прочел ее; вспомнил, как они ехали в душном, тесном автобусе, как Наташа бродила по поляне, и только теперь понял, что она скучала, а тогда попросту забыл про нее. Толя просидел у этюдника до самых сумерек, но так и не положил ни одного мазка.

Отложив этюд, он снова до полуночи рисовал смешные приключения веселого художника; прилег на тахту, чтобы немного отдохнуть, и уснул.

После школы он помчался в больницу — там его ждала записка. Наташа снова спрашивала про «Поляну света». Ни одного грустного слова в записке не было, но Толю охватило беспокойство. Что-то изменилось в почерке Наташи, буквы стали какими-то угловатыми, прыгающими. Уже по дороге домой Толя подумал: не случилось ли чего? Из автомата позвонил Наташиной бабушке, но к телефону никто не подошел.

Толя собрал этюдник и направился в художественную школу. Обычно, перешагнув порог «художки», как ее ласково называли юные художники, он как бы попадал в иной мир и забывал обо всем. Тут, в мастерских, ребята сидели допоздна и в коридорах, в отличие от школы, не было праздношатающихся.

Но забыть можно про маленькие тревоги, а большие не дадут покоя, и куда бы ты ни пошел, они, как тень, будут неотвязно бежать за тобой.

Толя достал недорисованную «Поляну света». Он смотрел на рисунок, а видел Наташину записку. Слова говорили, что у Наташи все хорошо, только вот температура еще держится, но это — пустяки, а неровные, угловатые буквы говорили совсем другое.

Толя поставил незаконченный рисунок на мольберт. Он и не заметил, как сзади подошел преподаватель. Некоторое время смотрел на «Поляну света» то с одной стороны, то с другой и неожиданно хлопнул в ладоши:

— Это — вещь!

Он всегда говорил так про удачные рисунки.

— Только не испорти, не зарисуй…

Толя весь вечер просидел перед мольбертом. К нему подходили приятели; понимая его состояние, они пытались что-то подсказать, посоветовать. Толя рассеянно слушал их, мысли его были заняты другим. Он выскользнул из класса в вестибюль и из автомата позвонил Наташиной бабушке. К телефону подошла ее мама. Она строго спросила:

— Кто это?

Толя уклончиво ответил:

— Товарищ из класса.

— Какой товарищ? — спросила Наташина мама.

Толя назвал себя.

— Ясно, — сказала Наташина мама так, что Толя понял это, как «тот самый, который простудил мою дочь», и робко спросил:

— Как она себя чувствует?

— Видишь ли, Толя, у нее по-прежнему держится температура. К тому же она почему-то стала очень вялой. И даже твои рисунки ее не веселят. Пойми меня, Толя, правильно, но мне кажется, что они даже наоборот навевают на нее грусть. Правда, она сегодня ждала от тебя какой-то рисунок.

— Он еще не готов.

— Ты же нарисовал их штук двадцать! — удивилась Наташина мама. — А почему же именно тот, который она ждет, не готов?

— Не получается.

— Я, конечно, понимаю. Но, Толя, врачи сказали, что Наташе вредно волноваться. Я еле упросила их сегодня пустить меня с бабушкой буквально на десять минут. Я бы попросила тебя, прежде чем что-то передавать Наташе, показывать мне. Я очень волнуюсь за нее. Договорились?

— Да, но… — Толя хотел было сказать, что рисунок, который ждет Наташа, не очень уж веселый.

Наташина мама истолковала его замешательство по-своему.

— Я не думаю, что у вас есть какие-то особые секреты, в которые нельзя посвятить родителей, — сказала она, — и ты должен понять меня правильно. Ты же не хочешь сделать ей ничего плохого…

— Нет-нет! — испуганно выкрикнул Толя.

— Извини, может, я неточно выразилась, но у меня сейчас все прямо из рук валится…

— У меня — тоже, — искренне признался Толя.

— Вот видишь, мы поняли друг друга, — сказала Наташина мама. После разговора Толя подошел к мольберту, вокруг которого толпились ребята. Вид у него был грустный, даже подавленный. Ребята молча разошлись.

«Как быть?» — думал Толя. Наташа ждала рисунок, а он никак не мог закончить его. Да уже и готовый, он вряд ли бы понравился Наташиной маме — в нем было мало света. Вернее, свет был, еле уловимый, золотистый, но все же «Поляна света» получалась не праздничной, а грустной. Такой рисунок навеял бы на Наташу только печаль.

Толя взял кисть и, подчиняясь грустному настроению, несколькими мазками нарисовал тонкую дождевую струйку, потом еще одну, еще… Опомнился, когда за его спиной кто-то удивленно ахнул.

Толя отошел от мольберта. За косыми струями дождя и размытая кромка поляны, и недорисованные сосенки-невелички выглядели естественно; воздух над ними был почти осязаемым, словно где-то в пасмурном небе, сквозь брешь в туче, пробился луч солнца, и воздух над поляной, насыщенный микроскопическими капельками воды, вспыхнул золотистым пламенем. Казалось, вот-вот иссякнут струи дождя и над поляной засияет многоцветная радуга.

Хозяин Сеженского леса

Васька и его друзья

Васька Бликов проснулся около четырех часов. Как он поднимался в такую рань, Васька и сам не знал. Просто с вечера загадает: встану с солнышком. Едва облака порыжеют, а макушки деревьев еще дремлют, сон с Васьки как рукой кто снимает.

Затаившись под одеялом, он прислушался: мать неторопко позвякивала посудой на кухне. Едва скрипнули ступеньки крыльца, Васька соскочил с кровати.

Мать Васьки, Полина Андреевна, не любила, когда он уходил за грибами чуть свет.

— Еще навстаешься! — ворчливо причитала она. — В детстве только и поспать. Когда женишься, крикунок появится… ночь и день перепутаешь. Да и куда нам столько грибов? Все одно по знакомым раздадим.

В последние дни ее недовольство возросло. Через две недели сын уезжает в город, в лесной техникум. Сколько из-за этого было слез-то пролито! Сколько раз она отговаривала его: и зачем тебе учиться, раз собрался в деревне жить, и работа лесника опасная — встретишься с браконьерами. Чего только не говорила Полина Андреевна!

Васька не возражал, лишь тихонько посапывал носом — верный признак, что любые упреки вытерпит, а от своего не откажется. Характер у него — отцовский. Он так же вот сказал однажды, что уедет в город, и через месяц уволился из колхозных мастерских.

— Нам, Полина, уже под сорок, — твердо сказал он. — Не грех под старость со всеми удобствами пожить. Разве не заслужили?..

Года три он скитался по общежитиям, а потом другую семью нашел. Но все равно писал, просил, чтобы Полина Андреевна простила его, и еще об одном просил, чтобы сына отпустила после восьмого класса к нему.

«У нас при машиностроительном заводе есть свой техникум, — писал отец, — конкурс в нем невелик. Через четыре года Васек станет спецом. Пойдет на наш завод и опять же у меня под присмотром будет. А там, глядишь, в институт махнет. Он у нас — головастый!.. Так что пускай приезжает. У нас квартира трехкомнатная. Дети у жены Любы уже взрослые. С нами не живут. Места Ваську хватит. Знаю, что ты, Полина, не приедешь, но все равно приглашаю в гости. Уже пора бы и простить».

Всем своим естеством Полина Андреевна противилась этому предложению. Но ради сына, ради его благополучия смирила себя и рассердилась, когда он равнодушно выслушал то, о чем мечтало большинство деревенских мальчишек.

— Не, меня к железкам не тянет, — сказал он и съежился под гневным взглядом матери. И без того невысокий, стал еще ниже, непропорционально длинные, тонкие в запястьях руки его лучинками торчали из коротких рукавов клетчатой рубашки.

И теперь, перед расставанием, Полину Андреевну охватил до конца еще не осознанный страх одиночества.

«Не пущу, никуда не пущу! Пусть живет только со мной», — говорила она себе и далеко за полночь, осторожно ступая босыми ногами по половицам, подходила к кровати сына. Прислушиваясь к его ровному дыханию, не касаясь почти, нежно гладила высунувшиеся из-под одеяла руки, волосы и, немного успокоившись, укладывалась сама.

В обед она придирчиво следила, как он ест, подливала суп, приговаривая:

— Наедайся, на столовских-то харчах не больно разжиреешь!

— Каждый лишний килограмм веса на три года сокращает жизнь, — серьезно замечал Васька.

У незнакомых людей его рассудительность вызывала добродушную улыбку. Ростом Васька невелик, волосы торчат ежиком. Он и на восьмиклассника-то не похож. Казалось, что случайно забежал в класс «длинноволосиков» — так малышня дразнила старшеклассников, отвоевавших право носить длинные волосы. И хотя Ваську частенько называли однокашники «лысым», он не сдавался. Щурил и без того узкие глаза с желтой хитринкой и насмешливо говорил:

— Умная голова волос не держит!

Наскоро поплескавшись под рукомойником, он достал из-под стола двухлитровую банку со вчерашним молоком. За ночь оно покрылось толстым слоем сметаны. Васька налил целый корец, так еще по-старому называли в деревне ковшик, и, не отрываясь, выпил; прихватил из тумбочки ломоть пшеничного хлеба, чтобы уже по дороге закончить ранний завтрак.

Он спешил. Идти в лес поздно — для него мученье! В лесу тесно от голосов, даже птичий щебет не слышен. На росных тропинках чернеют торопливые следы. И когда залезаешь под разлапистую ель, за шиворот не брызгает вода, накопившаяся в хвое за туманную ночь. Здесь уже кто-то побывал. Посмотрел и ушел, сорвав дразняще красную сыроежку, а коренастый белый с коричневой шляпкой не заметил.

Да за грибы Васька и не боится. Еще дня не было, чтобы он с пустой корзиной вернулся. В деревне даже такая поговорка ходила: «Если гриб народился, то Васька его найдет!»

Правда, особых секретов у него не было, зря Ваську в этом подозревали. Просто он изучил окрестный лес лучше, чем рачительная хозяйка свой огород. Каждая тропинка, каждое болотце были им исхожены вдоль и поперек.

Лес начинался невдалеке от деревенских огородов, обнесенных высоким частоколом. За низкорослым кустарником тянулась лента болотца, сплошь заросшего мхом. Шаги по нему, похожие на тяжелое сиплое дыхание, разносились далеко окрест.

Трудно идти по болотцу. Воздух до одури настоен на пахучем багульнике; с утра его запах, прибитый тяжестью росы, выше пояса не поднимается, а в полдень даже у привычного человека голова кругом идет.

Васька входил в лес и, незаметно для себя, как бы растворялся в нем. Смотрел на ветвистый куст можжевельника, усеянный зеленым бисером ягодок, ощущал, как под чешуйчатой кожицей движется от корней душистый, приторный сок и, замирая, был этим кустом, крепко вросшим в замшелую полянку.

Порхающие бабочки, похожие на осколки разноцветных стекол, настраивали его на другой лад. Ласкающие потоки воздуха, касаясь щек, лба, создавали ощущение полета, и Васька парил над поляной, поднимался над лесом, замирая от восторга.

Он не знал названия большинства трав и цветов, но хорошо помнил их запахи и, видя желтоватые цветы медуницы, уже чувствовал сладковатый густой аромат. Тягуче пахли ночные фиалки. Обильно выбегающий из-под кустов зверобой вносил в этот букет запахов свою особенную горчинку.

Васька мог подолгу стоять под огромным дубом, мощно и широко разметавшим исполинские ветви. Никто в деревне не помнил, сколько десятилетий стоит он, раздвинув березы и осины. Все почему-то помнят его таким вот, великим. И когда Васька смотрел на дуб, то, неказистый, по нынешним понятиям, низкорослый, он словно бы становился выше, шире в плечах, и все тело его наполнялось ровным, спокойным гулом, и ему казалось, что он так твердо стоит на земле, что никакой ураганный ветер не стронет его с места.

А заслышит Васька тоненький голос малиновки, глазами найдет ее в тенистых зарослях, крохотную, похожую на вибрирующую стрелку, и чувствует, как у него в горле рождается тоненький свист. Он приложит ладонь к губам и позовет малиновку. Иногда попадет ей в тон, и они оживленно разговаривают.

Но больше всего он любил спорить с сороками. Эти осторожные птицы отлетят метров на тридцать и трещат так, словно ругаются на человека, нарушившего покой в их владениях. Стоит сороку немного подзадорить, она так растрещится, что всех лесных жителей переполошит. Даже воробьи в сухостой — одни, в пасмурную погоду — другие. Перед дождем и веточки засохшей сосны оживают — распрямляются и опускаются вниз. Говорят, что когда-то люди укрепляли их на стене и, как по барометру, определяли по ним приближение дождя или засухи.

На лесном озерке, сплошь задернутом зеленой ряской, жили Васькины «друзья». Еще весной, в пятачке водного прогала он приметил серую утку. Напуганная, она не улетела, а нырнула в коричневатую воду прогала.

«Пожалуй, гнездо». Не шевелясь, похожий на пенек, Васька долго стоял, затаившись в кустах, весь продрог, но выследил крякву. Гнездо она устроила под чахлой елочкой на кочке, окруженной плотной стеной жесткой осоки. На мягкой подстилке из серого пуха лежало шесть яичек.

Васька невольно протянул руку — очень уж хотелось потрогать их, зеленоватые в коричневую крапинку, блестящие, словно покрытые лаком. И когда до яичек оставался сантиметр всего, подушечками пальцев он почувствовал еле уловимое тепло. Вспомнилось, как бабка Дарья наставляла его мать:

— Ты, Полина, яйца под наседкой, боже упаси, тронуть! Курица — народ капризный. Учует чужой запах, бросит гнездо, и никакими силами ее боле не посадишь.

Васька отдернул руку. Опасаясь, как бы мальчишки случайно не набрели на гнездо и не разорили, он сказал им, что видел у озерка волка. На его счастье через три дня колхозный пастух принес весть, что к стаду подходили два волка. Напуганные ружейным хлопком кнута, они скрылись в ельнике.

Утята постепенно привыкли к Ваське и не прятались в осоку. Но едва появлялась мать, бросались врассыпную. Кряква налетала на малышей, больно щипала их клювами, чтобы не плавали на виду у человека.

Присев на кочку, Васька пересчитал утят. Все шесть были на месте. Окрепшие, подросшие, они изредка посматривали на него, готовые при малейшем резком движении Васьки сорваться с воды, со свистом рассекая воздух короткими треугольными крыльями. Взрослея, они, наверное, лучше понимали мать, а может, в крови просыпался, уже ставший инстинктивным, страх перед человеком.

Здесь, на болотце, у Васьки были свои островки. Про них в деревне никто не знал. Да и сам Васька заметил эти островки случайно. Как-то заинтересовался он странной муравьиной дорожкой. Извиваясь между кочками, кустиками, она подходила к болотцу и обрывалась. Присмотревшись, Васька заметил, что муравьи наладили переправу по стеблям осоки. Там, где стебли росли редко, муравьи натаскали травинок, хвои и двумя непрерывными потоками двигались в лес и обратно, тащили на спинах хвоинки, крохотные щепочки.

— Неужто муравейник? — удивился Васька и шагнул к островку.

Мягкая трясина, прогибаясь, зачавкала под сапогами, из коричневой жижицы с шипеньем вырвались пузырьки воздуха. Возле островка жижица дошла до самого верха голенищ.

— Ничего, день жаркий — высохнут! — Васька решительно шагнул вперед, с верхом зачерпнув сапоги. На островке он разулся, вылил коричневую жижицу и осмотрелся.

Островок, густо заросший ельником, был невелик: метров двадцать в длину и восемь в поперечнике. Посреди него, под елью с обломанной, наверное, молнией макушкой, тесно прижавшись к стволу, возвышался гигантский муравейник. От него лучами разбегались хорошо проторенные дорожки. Сколько же тысяч раз пробежали по ним муравьи, чтобы утоптать их на глубину почти в сантиметр!

Гигантский муравейник и его окрестности, по которым бегали разве лишь дрозды да мелкие пичужки, напоминали маленькое государство. «Такое лишь в самой глухомани встретишь!» — восхищенно подумал Васька. В ближнем лесу муравьям живется неспокойно: то их жилища разорят рыболовы, поскольку муравьиные личинки — лакомая насадка для плотвы, то какой-нибудь грибник подожжет кучу от скуки или просто ногой сшибет вершину и стоит в сторонке, с глупым любопытством наблюдая, как из бесчисленных норок выбегают наружу тысячи потревоженных муравьев и тут же принимаются за работу.

Стараясь не нарушить муравьиные дорожки, Васька обследовал островок. Под молоденькими елочками-невеличками в седой жесткой траве белоус нашел два десятка ядреных белых с темно-коричневыми шляпками, но еще больше здесь было гнилых переростков.

«Прямо — клад!» — осторожно срезая ножиком грибы, думал Васька, присматриваясь к соседнему островку. Долго он к нему подбирался — вода почти до пояса доходила. Наконец, Васька выбрался на сушу, оглянулся, запоминая путь.

На втором островке росли большие осины, ольха да мелкие березки. А под ними, словно кто клюкву рассыпал, краснели крохотные головки едва проклюнувшихся ольхоушек. Сырые они горчат, а стоит их отварить, посолить — и будут не хуже сыроежек.

Васька островок даже осматривать не стал: побоялся, что подавит едва народившиеся грибы. Потом он частенько заходил сюда; если грибы не подросли, он их не трогал, приходил позже. Когда мальчишки повторяли услышанное от бабки «если гриб увидишь, он расти перестанет», Васька насмешливо улыбался. Показал бы он им, насколько вырастает гриб за ночь после дождя, да опасался за судьбу островков.

Большинство мальчишек, как он их ни стыдил, увидят белый гриб — с корнем выдернут, и те грибки, что еще с мизинец, тоже выковырнут. На этом месте потом недели две, а то и месяц грибов не будет — скоро ли срастется нарушенная грибница!

У Васьки же на островках — порядок. Сухой валежник он выбросил, переправу муравьям через болотце сделал из сухих лозинок. Подолгу сидел он здесь: кругом грибники кричат, проходят по кромке болотца рядом с островками, и никому в голову не придет, что всего шагах в тридцати, пожалуй, самое грибное место в лесу.

Вспоминая, что найти эти островки ему помогли муравьи, Васька часто повторял слова старого лесника деда Егора: «Надо к лесу прислушиваться, уважение к нему иметь, тогда и он тебе свои тайны раскроет».

История с синицей

Васька осторожно снял корзину с изгороди и опасливо посмотрел в приоткрытую дверь сарая — не видит ли мать? Прицепил корзину к широкому ремню, переброшенному через плечо, — так ее полную нести удобнее, да и под елками ползать сподручнее. Обтерев лезвие ножа о рукав, Васька вставил его в специальную щель между прутьями корзины и захлопал высокими голенищами резиновых сапог.

Припадая на левую ногу, из воротец соседнего огорода вышел Данилкин. Скуластый, с конной мелко вьющихся волос, он производил впечатление человека крепкого и небоязливого.

Шесть лет назад, вернувшись из армии, Данилкин работал трактористом; по пьянке свалился на тракторе с мостков в ручей. Сломал ногу, да так, что в колене она почти не гнулась. С тех пор Данилкин то ферму сторожил, то возил хлеб в магазин. Заболеет почтальон — и его подменял. Гнедая смирная кобыла Манька была у него как своя. Он даже за грибами на ней ездил. И никто ему слова против не говорил. Жалели Данилкина односельчане, многое ему прощалось.

— Привет, Данилкин! — заметив в руках соседа остро отточенный топор, Васька приостановился.

— Здорово, — мрачновато ответил тот и отвернулся.

Жили они в тридцати шагах друг от друга, каждое утро здоровались; оба имели пристрастие носить значки. У Данилкина на лацкане пиджака в крупную коричневую клетку латунно поблескивал массивный значок «Освоение космоса. Венера-5».

Любил Васькин сосед, особенно навеселе, порассуждать о космических полетах, о подготовке космонавтов, о невесомости и перегрузках. Он перечитал в сельской библиотеке все книги о космосе и единственный в округе выписал журнал «Авиация и космонавтика».

Обычно мальчишки потаскают значок дня два-три, потеряют и забудут. А Васька носил то на рубашке, то на футболке значок с лосем, выходящим из леса. Когда у них в школе организовали школьное лесничество, то каждому выдали по значку общества охраны природы. Ваську, что ни у кого не вызвало возражений, выбрали лесничим — первым помощником деда Егора.

Ребята съездили на областной слет юных друзей леса, сходили в поход с ночевкой. Руководитель школьного лесничества — учительница биологии, простудилась и заболела. Потом болели ее дети. Мода на школьные лесничества прошла, из роно перестали требовать отчеты, и оно распалось.

Но Васька по-прежнему считал себя лесничим. Дома вместе с увеличительным стеклом и определителем растений у него лежало еще четыре значка с лосем, выходящим из леса. Он выменял их у мальчишек. Данилкин пренебрежительно именовал этот значок «бляхой с лосем», а самого Ваську — прокурором. И для этого у него были свои причины.

…Данилкин три дня пропадал в городе, вернулся с двустволкой за плечами. Ему не терпелось опробовать новое ружье. Он вышел на крыльцо, повертел головой, выбирая мишень. Бродить по деревне в поисках вороны ему не хотелось, да зимой к ней на выстрел не больно-то подойдешь. Очень уж осторожная и хитрая птица — ворона! Данилкин для верности прислонил ствол к стояку, поддерживающему крышу крыльца, и двумя зарядами дроби в щепки разнес птичью кормушку в Васькином огороде.

Тот ему ничего не сказал, поскольку знал, что словами соседа не тронешь. Но в тот же день, влезая на лошадь с забора, на котором были прибиты специальные приступочки, Данилкин сорвался и всей своей массой сверзился под лошадь.

Кобыла Манька покосилась на него лиловым глазом и снова принялась хрумкать сено: привыкла, что ее хозяин не всегда твердо держался в седле.

Потирая ушибленный бок, Данилкин осмотрел забор. Два гвоздя с верхней приступочки были вытащены, и держалась она лишь на честном слове. Чьих рук это дело — догадаться было несложно.

— Уснула! — Данилкин хлестнул концом поводка ни в чем неповинную Маньку. Лошадь в ответ флегматично мотнула длинным хвостом, словно отмахивалась от назойливого слепня.

Едва на яблоне появилась новая кормушка, как грохнул выстрел с соседнего крыльца, и вместе с желтыми щепками упала в снег маленькая синичка.

Васька принес ее в правление, положил на стол председателю и, чуть не плача, потребовал, чтобы Данилкина наказали за браконьерство. Никита Иванович, задерганный заботами с кормами для коров, обещал поговорить.

В ту зиму из-за дождливой осени сено погнило прямо в стогах, а силоса вдоволь не запасли, поскольку понадеялись на сухой клевер. Не до убитой синицы было председателю, когда в стойлах мычали голодные коровы, когда по три раза на день звонили из района — требовали найти выход.

Васька про синицу не забыл. Мучаясь от бессилия, он перебрал множество вариантов: как проучить соседа? Вспомнилось ему, как Терентий, колхозный бригадир, обычно говорил мужикам: «Мне собрания не надо! Я как на трибуну подымусь, у меня язык к нёбу прилипает. Я лучше утречком в субботу или в воскресенье в магазин приду и кого надо так проберу разными красивыми словами, которые с трибуны не допускаются, что неделю потом будет носом вниз ходить!»

Васька дождался воскресенья. И едва подошел к магазину, как услышал голос Данилкина. Вместе с мужиками тот выпивал, как говорили в деревне, «в ящиках». Их возле магазина набралась зимой целая гора. Любители выпить сооружали из них нечто наподобие беседки и уединялись в ней.

— Эх, если бы не нога, я бы тоже в космонавты подался! — басил из ящиков Данилкин. — Мне после армии предлагали в летное училище. Двое моих корешей подались, а я вот домой, видите ли, захотел… А какая тут жизнь? Одним словом, деревня! А мог бы, мог… Я два года назад в городе, в ресторане, с одним майором-летчиком разговаривал. Душевный человек попался… с пониманием. Так вот он сказал, что главное у космонавтов — здоровье. Без него, будь ты хоть семи пядей во лбу, в корабль не посадят. А у меня оно — бычье. Во, послушай…

Васька знал, что сейчас Данилкин заставил кого-нибудь из мужиков приложить ухо к его спине и увесистым кулаком стукнул себя в бугристую грудь.

— Гудит, аж как колокол! — зная, что нужно Данилкину, удивленно ахнул слушавший.

— Если бы слетал разок, там уже — другая жизнь. Другая… — Данилкин мечтательно причмокнул. — Не сидел бы я сейчас «в ящиках» с вами, друзьями-алкоголиками, а, улыбаясь, смотрел бы на вас с газетки… Чего притихли? Жалеете меня? Нечего меня жалеть! Водку всю выжрали? Понятно! — горько усмехнулся Данилкин. — Сейчас принесу. Я сегодня добрый… — он прошел вдоль стены магазина, бормоча себе под нос:

— Эх, народ пошел, эх, народ! Пока пьют, потуда и слушают. А я — добрый. Я всегда добрый… Только это не все понимают.

«Куда уж там!» — насмешливо подумал Васька, скользнув за соседом в дверь.

— Пожалста, мне хвост селедки и братскую могилу обитателей моря, то бишь, кильки в томате, — не обращая внимания на очередь, Данилкин протиснулся к прилавку, — и еще пару водочки на гарнир!

Женщины недовольно зашумели.

— Бабоньки, дайте я вас всех обниму! — Данилкин шутливо растопырил руки.

Порозовевшее от водки его лицо дышало здоровьем, глаза влажно блестели.

Васька набрал побольше воздуха в грудь и выпалил все, что наболело в душе.

— Если я — убийца, так чего ж меня не хватают? — на весь магазин расхохотался Данилкин. — Это ж надо: воробья какого-то шлепнул — уже преступление! Скоро будет и муху не тронь… Тогда наша бабка Дарья… — Он глазами нашел ее в толпе по белому треугольнику платка, выглядывавшему из-под серой шали. — У ней полна изба блюдочек с мочеными мухоморами. Если за каждую муху ей по месяцу дадут, то нам всем колхозом за нее не отсидеть!..

Данилкин даже поперхнулся от смеха. И все в магазине захохотали.

На весах одиноко покачивалась забытая селедка.

— Вот за лося — другое дело. — Данилкин ткнул пальцем в Васькин значок. — Тут я согласен. Тут дело серьезное…

Посетители магазина одобрительно закивали.

— Если хочешь знать, то за убитого воробья положено рубль штрафу! — не сдавался Васька.

— А за ворону сколько?

— Пять.

— Ой, Васек, как тут быть? — доверительно спросила Анна Федоровна, работавшая дояркой. Даже в очереди она стояла с эмалированным ведром, которое постоянно носила вместо хозяйственной сумки.

Покупатели замерли, ожидая, что меткая на слово Анна Федоровна что-нибудь «отмочит». После тяжелой недели, когда выгребали из-под снега смерзшуюся солому, дробили в корморезках ветки, намучавшиеся люди хотели как-то разрядиться, отойти от свалившейся на их плечи беды.

— Ой, Васек, как же мне быть? — допытывалась Анна Федоровна. — Ворона на моих цыплят, значит, кинется, а я, выходит, ее уже и пальцем не тронь?

— Ты ее воспитывать должна!.. Какое счастье, что не в ворону я попал. До пенсии бы не расплатился! — Данилкин под общий хохот полез во внутренний карман телогрейки, вытащил скомканный рубль. — Вот тебе, соседушка, штраф. — Он покопался в боковом кармане, выгребая мелочь. — И еще — полтинник на конфеты… за бдительность!

Васька, сдерживая нервную дрожь в коленках, независимо вышел из магазина.

Прилично заработавший в субботу на дровах, которые возил старикам и старухам по десять рублей за воз, Данилкин до самого вечера угощал своих дружков. Он был не жадный на деньги. На черный день не откладывал. Все тратил на водку, еду и одежду. Стоило кому-нибудь сказать, что в моду вошли тонкие свитера или рубашки в широкую полоску, он ехал в город и приезжал с обновкой, купленной втридорога у спекулянтов.

Акт

Из магазина Васька пошел вдоль деревни. Заглянул во дворы пенсионеров и по отборным бронзовым стволам сосен определил, что Данилкин порубил строевой колхозный лес. Ему было лень проехать подальше, да и несподручно тащить тяжелые бревна по глубокому снегу.

Пообедав, Васька натер лыжи воском и побежал в лес. Легко разыскал место порубки. Данилкин валил лес прямо у дороги. Васька насчитал тридцать два свежих пня. В тот же вечер он пошел к старому леснику и спросил, как составляется акт на незаконную порубку леса.

Малограмотный дед Егор долго рылся на широкой полке под самым потолком: перебирал мотки дратвы, войлочные стельки, многочисленные коробки и коробочки. Казалось, за всю свою жизнь он не выбросил ни одного пузырька из-под лекарства, ни одной пустой катушки.

Васька сидел за широким столом, сколоченным из толстых досок. Таких столов ни у кого в деревне больше не было. Стены в доме лесника, срубленном навек из сосновых бревен, коричневатые от времени, казалось, излучали тепло. О тепле напоминал и мох в пазах, лежавший ровным упругим валком. Полы в доме были некрашеные; от двери к печи и к столу половицы вытерлись и образовалось что-то вроде дорожки.

Васька частенько бывал в этом доме. Мать иногда разрешала ему переночевать у старого лесника. Дед Егор заваривал душистый чай из зверобоя, который, по его словам, был верным средством от простуды, болей в животе и еще от ста других болезней. Васька залезал на печку, а старый лесник, помешивая клюкой потрескивающие головешки, неторопливо рассказывал о повадках зверей, птиц, о том, какие истории приключались с ним на охоте.

…Дед Егор с трудом разыскал на полке образцы заявлений и актов, написанных ему юристом в областном управлении лесного хозяйства, стряхнул пыль с покоробившихся, пожелтевших листков.

— Ни разу этими гумагами не пользовался. А тебе они пошто? Как мне, для формальности, али по иной нужде?

— Хочу составить акт на Данилкина за порубку строевого леса, — ответил Васька и, как бы оправдываясь, добавил: — Он же знал, что делает. Если бы не знал, тогда другое дело…

— Все одно зазря. Такой акт я за свою жизнь мог бы составить в нашей деревне на многих. Составить — дело нехитрое… Раньше-то каждый рубил, как ему вздумается и где ему вздумается. Приглянется дерево, он его и валит. Это теперичи стали разбирать: строевой — нестроевой.

Шаркая белыми валенками, дед Егор подсел к столу. Эти валенки по особому заказу делал ему каталь из соседних Горенок. В детстве дед Егор видел такие у барского лесника и до сих пор считал их особым знаком отличия, хотя были у него и форменная фуражка, и китель.

— Я поначалу над каждым деревцем плакал, — осторожно разглаживая узловатыми пальцами шуршащие листки, неспешно рассказывал дед Егор, — каждое дерево как родное было. Да родное-то оно и по сей день. В любви привычки нету. А вот слезы ушли. Нету слез… С другой стороны, попробуй, все покрепче заверни — не поймут люди. Обидятся. А можа, жисть такая пошла? Все набаловались. Все им подавай готовое… Человеку путь на небо по писанию заказан — он нарушил. Вот и пошло все кувырком. То дождь зимой, то снег летом…

Мыслей и чувств за долгие годы у деда Егора накопилось столько, что он и не надеялся высказать все.

Васька любил старого лесника и, может, потому не замечал, что живет без отца. Других мальчишек эта боль часто доводила до слез, делала или робкими или не в меру драчливыми. Им приходилось самим утверждать свои права, зная, что отца нет, а из матери — плохой заступник.

Васька торопился перенять все, что умел старый лесник, и боялся, что никогда не научится столь безошибочно читать следы, по сломанной веточке определять, сколько часов назад тут пробежал сохатый… Ах, как много хотелось уметь Ваське! И еще в пятом классе в школьном сочинении он так и написал: «Хочу быть дедом Егором».

Однако Васька не принимал всепрощения деда Егора. Если кто-то в деревне браконьерничал, старый лесник ходил мрачный, старался встретить этого злоумышленника в лесу, пристыдить, хотя по закону имел полное право отобрать ружье и отдать под суд. Васька сначала старался не замечать этой «странности», а потом нашел ей подходящее объяснение: дед Егор грамоте не обучен, не все в нынешней жизни понимает, и он, Васька, должен ему в этом помочь. Поэтому он с безобидной снисходительностью выслушал рассуждения старого лесника и твердо сказал:

— Акт я все же составлю. Нечего спускать, а то совсем избалуется!

Дед Егор не шелохнулся, только рука его, похожая на высохшую еловую ветку, слегка коснулась Васькиного плеча и снова замерла на столе.

В школьной тетради Васька написал под копирку акт на порубку строевого леса и отнес в правление. Положил на стол перед смешливой секретаршей Зиночкой.

— Чего тебе? Опять насчет воробья? Пришел требовать расстрела для Данилкина? — пожалев, что в правлении пусто и некому по достоинству оценить ее остроты, Зиночка тут же отвернулась к окну, ожидая, что после такого, по ее мнению, «убийственного вступления» непрошеный посетитель сгорит со стыда.

Когда же Зиночка снова повернулась, то глазам своим не поверила: Васька все так же стоял у стола и листки по-прежнему лежали рядом с пишущей машинкой.

— Ты что… дурак? — еще не отвыкнув от школьной привычки общаться с мальчишками на их языке, рассердилась секретарша.

— Один акт возьмешь себе, а на другом поставь число и распишись, чтобы по всей форме было. Не уйду, пока не возьмешь. — Васька сел на стул к стене и, запрокинув голову, стал рассматривать красные, желтые, синие змейки проводов, убегавших в дырку под самым потолком. Из кабинета председателя к Зиночкиному столу тянулись два: зеленый и красный. «Красный, наверное, звонок», — почему-то подумалось Ваське.

— Ладно. Только без сидячих забастовок. Вали отсюда! — Зиночка смаху наложила на акт закорючистую роспись, поставила число и положила листок на край стола, а второй экземпляр по всем правилам подшила в папку и зарегистрировала в толстой книге с надписью «Входящая корреспонденция».

Она уже представляла, как повеселит правление. И на очередном заседании, после того, как были решены все очередные вопросы, Зиночка, которая постоянно вела протоколы, зачитала в «разном» Васькин акт.

Как она и ожидала, все рассмеялись.

— Это чего же он мне лично не принес? — удивился председатель Никита Иванович, поскольку он уже давно приметил и опекал этого мальчишку.

Как-то на пионерском сборе, рассказывая о колхозе, Никита Иванович шутливо упрекнул ребят:

— Вот вы все тут в космонавты, в инженеры, врачи… собираетесь. Эти профессии — хорошие. Нужные! А вот кто же у нас останется хлеб растить? Без него не то что в космос, на дерево не залезешь!

— Я останусь. Только не в деревне, а в лесу, — не обращая внимания на смешки одноклассников, серьезно уточнил Васька.

Никита Иванович улыбнулся, а потом поговорил с Васькой в школьном коридоре и полностью одобрил его намерения. Он и не подозревал, что был первым, кто понял и поддержал Васькино желание. Даже дед Егор и тот советовал: «Сейчас, паренек, жисть иная. Каждый норовит в гору идти. А тут нынче — лесник и через двадцать лет опять же — лесник. Это место больше для тех, кто к закату идет…»

С того дня председатель стал здороваться с Васькой за руку и даже домой несколько раз заходил, справлялся: как с дровами? Не течет ли крыша?

— Ты, Полина Андреевна, не из горластых, промолчишь, — как всегда, резковато говорил он. — У нас же в колхозе, не то что пятнадцать лет назад, и шифер есть, и доски, и краска. Ты не стесняйся! А сыну твоему, раз сугубо конкретное желание имеет, дадим направление в лесной техникум. Я с директором лично переговорю!

Председатель раза три перечитал акт и, привыкший к разного рода неграмотным заявлениям, которые именовал «писульками», поверх очков осмотрел членов правления:

— А что? Составлено по всей форме. Зарегистрировано. Это вам — не писулька какая-нибудь, а документ! Выходит, мы должны отреагировать на это сугубо конкретное дело. Тем более, что подписано: «Школьный лесничий».

Вокруг заулыбались.

— Товарищи, я не шучу! Ведь человек-то о государственном добре печется. О нашем же с вами собственном!.. А мы же пока на лес сквозь пальцы смотрим. Привыкли с трибун говорить, что потомки не простят, а получается, вроде как этого и не особо боимся!

Недолго раздумывая, члены правления решили для острастки и для того, чтобы другим неповадно было, оштрафовать Данилкина на десять рублей. Целую неделю Васька ходил в героях. Тогда-то Данилкин и окрестил его «прокурором».

И этим утром, заметив в руках соседа остро отточенный топор, Васька сразу смекнул: собирается за колышками. Задумал Данилкин поставить перед домом палисадник. Они почему-то опять в моду вошли. Сосед уже врыл четыре столба и прибил к ним обтесанные слеги.

— Смотри, Данилкин, по правую сторону от болотца не руби. Там молодняк почву закрепляет. Съезди на пустошь, не поленись! — предупредил Васька и на всякий случай, уже построже, добавил:

— Я тебя предупредил… Потом не серчай!

— На прокуроров не обижаются! — поблескивая желтоватым значком «Освоение космоса. Венера-5», — ответил Данилкин и весело спросил:

— Грибы-то без путевок еще можно собирать?

— Пока можно! — улыбнулся Васька и зашагал через луг по сверкающей росной тропинке, еще нехоженой в это раннее утро, к своим островкам. Он шел и думал о том, что ведь ничего не стоит навести порядок и в Сеженском лесу, и во всех лесах на земле. От этого людям — прямая выгода: будет малины впрок и костяники, и черники, и грибов разных… Ешь — не хочу!..

Принцесса УЛМ

Ее появление в радиолаборатории нельзя было сравнить с приездом Золушки на бал. Лиду попросту не заметили. Она прошлась между рядами столов, загроможденных электронными приборами с тончайшими, словно нити паутинок, стрелками, ослепительными никелированными ручками, красными, желтыми, синими глазками индикаторных лампочек. С любопытством посмотрела на мальчишек. Каждый занимался своим делом: подпаивал детали, подкручивал винты, надевал наушники и, прикрыв глаза, вслушивался во что-то, неслышное ей, и потому загадочное.

Толстый медлительный Стас — «главный конструктор» лаборатории, прихватив никелированным пинцетом золотистый проводок тоньше человеческого волоса, сматывал витки с зеленой ребристой катушки. Эта ювелирная работа казалась чуждой его пальцам — для них естественнее было сжимать ось штанги. Но гибкие колечки провода, не обрываясь, послушно тянулись за носиком пинцета. Лицо Стаса было спокойным, лишь крохотная капелька пота, зацепившаяся за еле заметный пушок на верхней губе, говорила о крайнем внутреннем напряжении.

Отмотав витков десять, Стас, не глядя, клал пинцет рядом с паяльником, щелкал переключателем прибора и впивался взглядом в зеленую змейку синусоиды, пляшущей на круглом экране осциллографа. Брал он пинцет так же, не глядя, по памяти.

Вдруг рука его легла на пустое место, пальцы пробежались по желтой поверхности стола сначала вправо, потом влево и, согнувшись, растерянно замерли.

Стас оторвался от приборов — перед ним стояла невысокая насмешливая девчонка. Расклешенные джинсы, перетянутые в талии широченным ремнем, делали ее похожей на рыбку.

— Привет! — пронзительно пропищала она и, повертев в руках пинцет, положила его на место.

Генка Лыков, который, прикрыв глаза, осторожно слушал тишину в наушниках, заполошенно крутанул ручку громкости приемника до отказа назад. Он подумал, что его конструкция наконец-то ожила после двухнедельного молчания.

— Стас, приемник зафурычил! — ликующим шепотом сообщил Генка.

Тот как-то неопределенно пожал плечами и еще ниже склонился над столом.

И тут Генка увидел Лиду. По его лицу пробежала тень подозрения. Он покрутил ручку громкости приемника, пощелкал выключателем, словно отдирая вцепившуюся в волосы колючку, недовольно стянул за дужку наушники и грозно прошипел:

— А ну, брысь отсюда!..

— Ой, как страшно! Прямо жуть! — ни чуточки не испугавшись, Лида засунула руки поглубже в карманы джинсов и с неожиданным сочувствием спросила:

— Не получается?

По лаборатории волной прокатились смешки.

Генка поспешно спрятался за спину сидевшего перед ним Стаса и с ожесточением вогнал горячее жало паяльника в большой кусок канифоли. Она, шипя, плавилась, и Генку обволакивало сизое облако дыма, сладко пахнущего сосной. Ему хотелось как-то укрыться от сочувствующих Лидиных глаз. Генка опасался, что эта бойкая девчонка, чего доброго, ляпнет еще что-нибудь. И так она с первого слова в самую точку попала — две недели Генка не может правильно собрать схему простейшего приемника.

Лида не поняла, чем она обидела Генку. Вопросительно посмотрела на одного мальчишку, на другого… Все, словно по команде, склонились над столами. Так же методично отматывал витки Стас. Лида подсела к нему на краешек свободного стула. Вытягивая шею, она старалась смотреть туда, куда смотрел Стас. Порывалась спросить его о чем-то, но вид у него был до того серьезный, что всякий раз, едва решившись на вопрос, она застывала с приоткрытым ртом.

Чернявый мальчишка, перегнувшись через стол, что-то шепнул на ухо Генке Лыкову и тот прыснул так, что зеленые сопротивления, которые, как маститый сапожник гвозди, он держал во рту, брызнули в спину Стаса. Очередной виток тончайшего провода завибрировал, сцепился с другим. Носик пинцета вздрогнул, и это неосторожное движение помогло — витки расцепились.

Стас раздраженно положил пинцет на место. Но рука его описала большую дугу, чем обычно, и он пальцами задел горячий паяльник. Опрокидывая коробочки с деталями, Стас вскочил.

— Больно? Очень больно? — Лицо Лиды болезненно сморщилось, но тут же его оживила улыбка: очень уж смешно приплясывал неуклюжий Стас, махая обожженными пальцами.

— Зачем пришла? Тут тебе не кройка и шитье!.. Дуй домой! — возмущенно зашумели мальчишки. Они искренне обиделись за Стаса. Тот молниеносно разбирался в любой схеме, у него всегда были самые дефицитные детали. Он был кумиром новичков, которые старались запомнить каждое его слово. Их просто гипнотизировал блеск его медалей за первые места на областных выставках. И вдруг — такой конфуз!..

— Тут тебе ток! Тысяча вольт! Тут тебе каждый прибор миллион стоит! — угрожающе потрясал паяльником Генка Лыков.

— Ну и что?.. Я тоже хочу радио заниматься. Вот! — Лида показала Генке язык, пересела на место Стаса и стала внимательно рассматривать шкалы приборов. Шевеля губами, она читала надписи под ручками управления. Такое поведение мальчишек озадачило.

— Откуда ты? — упавшим голосом спросил Стас и опустил голову.

— Из двадцатой школы. Шестой класс. Урюпина Лидия Михайловна!

— УЛМ, — насмешливо сократил Генка. Получилась марка самого малогабаритного сопротивления УЛМ. — Принцесса УЛМ!

— Можете звать меня УЛМ. Разрешаю… Я к вам из кукольного кружка пришла. И вот я уже — принцесса УЛМ! Такой принцессы еще ни в одной сказке не было! — восторженно захлопала Лида в ладошки и локтем смахнула самую большую коробку с деталями.

Еле сдерживаясь, Стас ухватился двумя пальцами за один из своих многочисленных значков, в два ряда висевших на коричневой замшевой куртке, и яростно крутнул его сначала в одну сторону, потом в другую, словно с мясом вырвать хотел.

— Я еще в детстве, еще во втором классе хотела записаться в радиокружок. А мне все: подрасти, подрасти… А теперь я — взрослая. Совсем взрослая! — Лида встала, словно хотела показать, что она действительно очень намного выросла. Ее голова не доставала даже до плеча Стаса.

Она подошла к Генке Лыкову и, как старому приятелю, озорно подмигнула:

— А это ты здорово придумал — принцесса УЛМ!

Генкин левый глаз дернулся, словно у него был нервный тик.

А Лида продолжала разгуливать между столами и, изображая то бабушку, то маму, то папу, рассказывала о том, как она разобрала и не смогла собрать утюг, испортила магнитофон, сожгла пробки. Не выдержав, отец сказал: «Пойдешь в кукольный кружок или бальных танцев. Дома тебе сидеть нельзя. А про радио — забудь!..»

Каждому из мальчишек все это было знакомо. И хотя они притихли и внимательно слушали девчонку, но всем своим видом старались показать, что ее рассказ их совершенно не волнует.

Поддернув брюки, чтобы не помялись стрелочки, Стас полез под стол собирать детали. Он тут же и сортировал их. Конденсаторы, сопротивления, транзисторы лежали у него в отдельных коробочках, а не валялись скопом, как у некоторых. Стас всегда работал своим паяльником — «личным», как говорили мальчишки. Носил он его в дерматиновом чехле, как музыкант скрипку.

— Сейчас я тебе помогу! — с противоположного конца стола к нему полезла на коленях улыбающаяся Лида.

Только этого Стасу и не хватало! Возмущенный, хотел он вскочить, но с треском грохнулся о крышку стола. Удар был до того сильным, что стрелки приборов, стоявших на столе, отклонились больше, чем на полшкалы.

— Ой, какой ты… прямо ведьмедь! — послышался из-под стола веселый Лидин голос. — Дай, я твою макушку посмотрю. Вдруг разбил…

— Убери руки!.. Сгинь! — Стас неуклюже выполз из-под стола. Держась рукой за ушибленное место, покачнулся и плюхнулся на стул.

— Можно я детали соберу? — весело спросила из-под стола Лида.

— Можно, — поморщился Стас, согласный на все, лишь бы эта принцесса УЛМ оставила его в покое.

Из-под стола то и дело показывалась тоненькая Лидина рука с деталями. Она горкой складывала их перед Стасом. Горка все росла, и Стас боязливо отодвигал от нее локоть, словно боялся испачкаться.

— Теперь по коробочкам разложить? — Лида отряхнула колени и, не дожидаясь разрешения Стаса, взялась за детали.

— Не так… — вяло, безо всякой надежды, что к его словам прислушаются, заметил Стас. — Сопротивления надо в одну, конденсаторы — в другую…

— Конденсаторы трубочками или лепешечками? — живо спросила Лида.

— Лепешечками. Но бывают и трубочками и квадратиками! И вообще, тут надо кое-что знать, как таблицу умножения! — снисходительно заметил Стас, все еще не отнимая руки от ушибленного места.

— Правильно! — согласилась Лида и деловито предложила: — Я беру деталь, а ты мне говоришь, что это.

Она выхватила из общей кучи голубую трубочку и повертела перед носом Стаса.

— Конденсатор, — мучаясь от беспомощности, обронил тот. Будь на месте Лиды мальчишка, давно бы сгреб его в охапку и выбросил в коридор. «Придет Михал Михалыч и удалит». Он ожидающе посматривал на дверь. Но руководитель кружка где-то задерживался. И Стас монотонно говорил: «…диод… сопротивление… конденсатор…»

К общему удовольствию мальчишек, перед тем, как сказать Стасу «диод», Генка Лыков потихоньку выкрикивал «и!», получалось «и-диот».

Вечно озабоченный, с взлохмаченными волосами влетел в лабораторию Михаил Михайлович. Никто и никогда не видел его иным. Какую-то долю секунды он пристально смотрел на Лиду и, обойдя ее, как телеграфный столб, ринулся к своему столу.

— Запишите меня! — в спину ему крикнула Лида.

От ее пронзительного голоса у Михаила Михайловича в ушах зазвенело. Он сразу как-то выпрямился и сел так, словно пополам переломился.

— Прямо тебе, дочка, скажу, дело это не женское! — решительно отрубил он. — Радиоспорт — еще куда ни шло. А тут паять надо, напильник уметь держать… Это не с куклами возиться!

— А я хочу! — заупрямилась Лида. — Я всякие тряпки и куклы не люблю. И почему это радио — только мужское дело! Вы что, девчонок совсем не записываете? А между прочим, идет международный год женщины!

Чувствуя неоспоримость своих слов, Лида сложила руки на груди и посмотрела на Михаила Михайловича. Тот для чего-то переложил бумаги с места на место, поскреб ногтем какое-то пятнышко на крышке стола, раскрыл журнал, заученно провел пальцем по списку. Делал он все подчеркнуто медлительно, словно надеялся, что Лида исчезнет.

Когда Михаил Михайлович поднял голову и увидел, что она стоит на прежнем месте, такая же решительная и веселая, обреченно вздохнул:

— Записать мы тебя запишем. Не потому, что этот год — год женщины. Навыдумывают всяких праздников! Ни одного нормального воскресенья не осталось, — проворчал он себе под нос и уже громче добавил: — Но доверить тебе серьезное дело, как человеку непроверенному, не можем. Мы для начала тебя на бумажке запишем.

Михаил Михайлович аккуратно оторвал квадратик бумаги от газеты. Лида назвала свою фамилию, адрес, школу, класс. В такт ее словам Михаил Михайлович понимающе кивал головой, провел несколько раз ручкой по клочку бумаги, словно перо расписывал, и спрятал бумажку в верхний карман синего халата.

— Порядок. Для начала прикрепим тебя к старосте…

— Михал Михалыч, за что? — взмолился Стас.

— Человек пришел радио заниматься. Наш долг — помочь ему. А там посмотрим… — уклончиво ответил руководитель кружка и, нацепив очки на нос, уткнулся в какую-то схему.

— Слышал? — повернувшись к Стасу, просияла Лида. Казалось, от радости она готова на одной ножке запрыгать. Даже Стас не выдержал и улыбнулся самыми краешками губ. А Лида пододвинула к себе кучу неразобранных деталей и скомандовала:

— Поехали дальше!

Стас театрально закатил глаза под лоб и, словно ступая босыми ногами по холодному полу, проговорил: «…конденсатор… сопротивление… диод…»

После занятий мальчишки не разбежались по домам. Они собрались в скверике на выступах старой крепостной стены и битый час обсуждали, как побыстрее «выкурить» непрошеную принцессу УЛМ:

Самые горячие предлагали поставить ультиматум Михаилу Михайловичу: «Или она или мы!» Свой кружок они считали чем-то особенным, доступным лишь для немногих. К каждому новичку присматривались, каждого проверяли: что паял? как паял? разбирается ли в схемах? А тут девчонка, ничегошеньки не знающая и не умеющая, требует записать ее в радиокружок.

— Международный год женщины! Международный год женщины! — передразнивая Лиду, выкрикивал Генка Лыков, явно подражая Аркадию Райкину, когда тот произносит: «В Греческом зале! В Греческом зале!»

— Надо же было тебе с ней заговорить! — раз в седьмой выговаривал он Стасу. — Теперь из-за тебя весь кружок страдает!

— Я ничего… Она сама… — смущенно ответил Стас. — Пришла и уйдет. Охота ей с деталями возиться!

— Наш долг помочь ей уйти и как можно быстрее! — копируя Михаила Михайловича, сказал Генка. — И по этому поводу есть одна грандиозная идея!

На следующее занятие Генка Лыков пришел раньше всех. Зарядил конденсатор от выпрямителя и положил Стасу на стол. Такой «сюрприз» получало большинство новичков. Увидит новичок на своем столе продолговатый предмет, обязательно заинтересуется. Повертит в руках конденсатор и волей-неволей коснется контактного лепестка. А электролитический конденсатор обладает способностью несколько часов сохранять сильный электрический заряд.

Вся лаборатория наблюдает за действиями новичка. Как только тот дотронется до лепестка — все качнется у него перед глазами, руки сведет легкая судорога. И невольно он испуганно вскрикнет: «Ой!» Потом недели две не будет прикасаться к незнакомым предметам и, прежде чем тронуть что-нибудь, с опаской спросит: «Можно?»

Генка Лыков хорошо помнил, как в свое время получил такой «сюрприз». И теперь заранее предвкушал удовольствие. Он во всех подробностях представлял, как принцесса УЛМ с любопытством вертит конденсатор в руках и…

— Робя, может пистоны под ножки стула подложить? Я приволок на всякий случай! — сказал один из мальчишек. Его предложение было встречено на «ура»! Вместе с пистонами под ножки стула положили два контакта от реле и соединили их с мощной электрической сиреной.

— На всю жизнь запомнит! Ишь чего захотела, радио заниматься! Международный год женщины! Международный год женщины! Теперь ты у нас попрыгаешь! — то и дело посматривая на часы, приплясывал вокруг стола Лыков.

Мальчишки расселись по столам, разложили детали, мотки провода, включили паяльники, но никто не работал. Им даже разговаривать ни о чем не хотелось.

Ровно без пяти четыре пришел Стас с «личным» паяльником в коричневом чехле. Шепотом, словно их могли подслушать, Генка предупредил его о заминированном стуле. Стас коротко сказал: «Ясно» и сел на соседний стул. Он задумчиво раскрыл змейку на чехле и закрыл ее. При движении замочек издавал звук, похожий на треск разрывающейся материи.

— Да перестань ты на нервы действовать! — не выдержал Генка.

Стас повернулся к осциллографу, стоявшему на стеллаже, бесцельно покрутил ручки, достал из шкафчика коробочки с деталями и, словно какой-нибудь дошколенок, стал складывать из них, как из кубиков, домик.

Дверь приоткрылась. Головы мальчишек разом повернулись к ней. В дверь просунулся вихрастый, чумазый Толька Шестеренкин из автомобильного кружка.

— Кого тебе, тракторист, надо? — небрежно спросил Генка.

— Да говорят, у вас какая-то принцесса УЛМ появилась? — Толька повертел головой, осматривая углы лаборатории.

— Пошутил кто-то, а ты уши развесил. Вали отсюда, а то искра из баллона в землю уйдет! — Генка плечом навалился на дверь и прикрыл ее. Некоторое время подержал ее так, пока не перестали барабанить, и негромко заметил:

— Через нее на всю станцию юных техников прославимся! Это будет ее второе и последнее занятие… Привет! — пропищал он, изображая Лиду.

Но никто не засмеялся.

— Чего ручки сложили? Дела, что ли, нету? — недовольный тем, что его шутка не развеселила приятелей, обиделся Генка. Сел за свой стол, включил паяльник в розетку, перевернул приемник вверх ногами и стал пинцетом копаться в его внутренностях.

Сухо щелкнул электрический разряд, из приемника выкатился синий шар дыма.

— Диоды спалил? — понимающе спросил кто-то из мальчишек.

— Они самые, — огорченно засопел носом Генка. — Сейчас новые поставлю.

Он стал выпаивать сгоревшие детали, усиленно дергая их пинцетом. И вдруг с ожесточением бросил паяльник на подставку.

— Вывод у дросселя оборвался. Теперь возни на целый день!.. Ну чего вы сидите? Может, ее ждете? Соскучились!

Генка подошел к первому столу.

— Думаем, как лучше монтаж сделать, — поспешно ответили ему.

— А вы? — повернулся Генка к другому столу.

— У нас что-то усилитель не работает… Думаем.

— Тоже думаете! — саркастически ухмыльнулся Генка и посмотрел на Стаса. — А о чем думает наш Главный Конструктор?

— Понимаешь… — Стас торопливо открыл заднюю стенку прибора, который готовил к выставке, искоса глянул на заряженный конденсатор, потом на Генку и подчеркнуто строго, как и подобает старосте кружка, отчеканил:

— Почему ты, Лыков, так неряшливо с деталями обращаешься? Посмотри, как лепесток у конденсатора загнул. Будешь выпрямлять, сломается.

— Не сломается, не должен… я сейчас… — растерянно заверил тот, схватил пинцет и только прикоснулся к контактному лепестку, как дико вскрикнул: «Ой, мам!..»

Шлепнулся на стул. Один за другим грохнули пистоны под ножками. Истошно завыла электронная сирена. И в то самое мгновение, когда наступила тишина перед шквальным взрывом хохота, раздалось тоненькое:

— Привет, мальчики!

В дверях стояла Лида. В голубом платьице с белыми кружевами, в коричневых туфлях на толстой платформе, она была такая хрупкая, воздушная, что, казалось, дунь на нее посильнее и она, как пушинка, улетит.

Мальчишки затаили дыхание.

Лида увидела валяющийся конденсатор и только присела, чтобы поднять, как ее опередил Стас. Сорвавшись со стула, схватил его, почему-то покраснел и, не поднимая головы, сел на свое место.

Генкино лицо расплылось в насмешливой улыбке. Он хотел сказать что-то ядовитое, но его глаза встретились с Лидиными. Она шла к нему, потому что Генка сидел на ее стуле. Мальчишка соскользнул со стула, встал, вытянувшись, и, не зная куда деть руки, застегнул верхнюю пуговицу рубашки.

— Как наш прибор? — Лида села рядом со Стасом. И он стал раскладывать инструмент, детали, необходимые для работы.

— Ну как, пришла? — просунулась в дверь голова Тольки Шестеренкина.

— Чего орешь! — погрозил ему кулаком Генка и, подойдя ближе, шепотом добавил:

— Пришла.

— Она? — Толька показал глазами на Лиду.

— Она, она. Иди, тракторист, искру искать! — Генка взялся за ручку двери, но Толька предусмотрительно подставил под дверь ногу.

— Тоже мне развыбражался, электронщик несчастный! Подумаешь, у нас тоже такая была…

— У вас была, а у нас есть. Иди-иди, не мешай людям работать! — Генка бесцеремонно вытеснил Шестеренкина в коридор.

Злоключения Пашки Жихарева

Едва прозвенел звонок, шестой класс в одно мгновение разбежался. Одни спешили в музыкальную школу, другие еще с утра сговорились ловить рыбу в протоке, третьи ждали технические кружки. Только Пашке Жихареву спешить было некуда. Музыкального слуха у него не было, рыбалкой он не увлекался, радиотехникой — тоже.

Он посидел в классе минуту, другую, посмотрел на свой портфель — осенью тот блестел от лака, а к весне вытерся и даже ручка надломилась, словно целый год в портфеле носили тяжести. «Чем бы заняться? — грустно подумал Пашка. — Может, записаться в музыкальную школу?» Приятели говорили ему, что там безо всякого слуха цокотам играть выучат. Пашка представил, как выходит с баяном на крылечко, разводит меха и… Но играть лучше Кольки Коробочкина он все равно не будет. Тот еще до музыкальной школы выучился играть по слуху, а уж когда освоил ноты, то всех в селе обошел. Попробуй, догони его!

— Паша, ты что тут сидишь? Весна на улице, — заглянула в класс учительница биологии.

— Да так. Сейчас пойду. — Пашка нехотя поднялся.

— Ты не спешишь?

— Не.

— Тогда помоги девочкам. На кроликоферме клетки поломались.

Учительница биологии ушла. Она знала, что если Пашку о чем-то попросить, то можно не проверять и не сомневаться, все сделает. Такой уж он безотказный и обязательный человек.

«Пойду на ферму, — понуро сказал себе Пашка, — буду клетки чинить». И тут он немного повеселел: ему подумалось, что возьмется он за разведение кроликов, изучит все тонкости этого дела и выведет необыкновенную породу, такую, что… Тут фантазию его заело. Пашка не знал, какой кролик лучше: с длинной шерстью, как у овцы, или большой и толстый, как поросенок? Через минуту Пашка поделил свою жизнь на две равные части: одну половину жизни он выводил мясную породу кроликов, а другую тратил на выведение пушной.

На ферме, которая располагалась в сарае сразу же за школой, возле клеток хлопотали девочки.

— Вон он!.. Пришел, не запылился! — сердито встретили они Пашку. — Когда ты здесь последний раз был?

— В этом году, — примирительно улыбнулся Пашка.

Но девочки осерчали еще больше. Пашка понимал, что страдает за всех мальчишек, которые убежали на рыбалку и в радиокружок.

— Я клетки чинить пришел, — насупился он.

— Ну и чини, кто тебе не дает…

Пашка взял молоток, гвозди, направился в угол и вдруг увидел там Женьку Горлова. Тот щеточкой чистил кролика с длинной голубоватой шерстью.

— Откуда такой взялся? — спросил он у Женьки, кивая на кролика.

— Ангорский. Это такая особая порода. Из района в прошлом месяце пару прислали.

«Вот уже пуховая есть. Мясную, может, тоже где-то вывели», — настроение у Пашки стремительно падало. Он с надеждой посмотрел на Женьку, который считался одним из лучших школьных кролиководов, и тихо спросил:

— А как он ничего… ангарский-то?

— Во-первых, ангорский, — снисходительно поправил Женька, — во-вторых, спрашивай точнее.

«Тоже мне, развыбражался!» — немного обиделся Пашка, пальцами помял шелковистую голубоватую шерсть кролика, погладил его длинные уши и спросил:

— Недостатки у него есть?

— Очень нежная порода, — озабоченно пояснил Женька, — холода боится, жары боится. Требует особого ухода.

— Это хорошо! — обрадовался Пашка.

— Чего ж тут хорошего?.. — недовольно заметил Женька, пустил кролика в клетку и захлопнул решетчатую дверцу.

«Можно закалить того ангорского и сделать его ангарским». Пашка улыбнулся: ему понравилась такая игра слов. Он подошел к крайней клетке, присел на корточки и двумя ударами молотка прибил отставшую планку.

«Сначала надо приучить его к теплой воде, — Пашка наживил вертушок запора на гвоздь, — для этого надо по утрам купать его в тазу. — Пашка задумчиво переложил молоток из руки в руку, — потом — в холодной, потом — в ледяной…»

— Ты зачем сюда пришел? Ворон считать? — насмешливо окликнула его одна из девочек.

— Чего? — оглянулся Пашка.

— Работать надо! — засмеялись девочки.

«Эх, рассказать бы вам, о чем я сейчас думаю». Пашка посмотрел на Женьку Горлова и тут же усомнился в своей правоте. «Что-то очень уж просто все получается? Неужто никто до сих пор не додумался до этого?.. Нет, ученые, поди, уже закаливают кроликов. Скоро будет новая порода. Как и ангорскую, из района пришлют». Пашка вздохнул и отложил молоток.

— Уже наработался? — Девочки как-будто следили за каждым его движением.

— А чего? Говорите — сделаю.

— Да иди-иди, нужен будешь, позовем!

«Глупые еще», — подумал про них Пашка и вышел на улицу.

Дома он первым делом выучил уроки, потом наколол дров, принес две пары воды. Немного устал, но посмотрел на часы и приуныл: на все дела ушло два с половиной часа. До вечера еще было далеко.

«Пойду-ка рыбу ловить», — Пашка глянул на слепящее весеннее солнышко, зевнул, чихнул и побежал к речке.

Переполненная талой водой, она вышла из берегов и была похожа на Волгу. Да-да, именно на нее. Пашка ни разу не видел Волги, но она для него была самой большой рекой в мире. И когда их маленькая речка разливалась настолько, что затапливала соседние огороды, он с некоторым страхом и восхищением называл ее Волгой.

Приятели Пашки копошились с наметом в протоке. Намет — это такое сооружение для ловли рыбы в мутной воде. Оно состоит из шеста с перекладиной на конце, называемой билом, и сетки, которая натягивается на шест и на било. Билом перекладина называется потому, что когда намет ведут в мутной воде, то крупная рыба ударяется о било, бьется о него, и для рыбака — это верный сигнал: будь расторопным и не упусти добычу.

— Много наловили? — засунув руки в карманы курточки, Пашка подошел к приятелям.

— Зачем пришел?.. Рыбу пугать? — зашикали те на него.

— Нужна мне ваша рыба, — Пашка присел на корточки и заглянул в зеленое ведро.

Среди пожухлой травы кто-то копошился. Пашка запустил руку, наткнулся на что-то скользкое и с криком «Ой!» опрокинул ведро. Вместе с водой из него выплеснулось несколько плотвичек и налим. Он-то и напугал Пашку. Извиваясь как змея, налим заскользил по мокрому берегу к воде, и один из рыболовов, рискуя свалиться в реку, кинулся на него и у самой воды успел схватить рыбину за хвост.

— Ты чего варежку разинул?.. Весь улов чуть не упустил! — зашумели на Пашку приятели.

— Так он того… скользкий, я думал, жаба какая-нибудь, — неловко оправдывался Пашка.

— Скользкий! — передразнил его Генка Бычков. — А по-твоему, налим каким должен быть?

— Вкусным. — Умел Пашка в нужную минуту сказать именно то слово, которое отводило от него и гнев, и обиду.

Мальчишки заулыбались. И тот же Генка Бычков великодушно разрешил:

— Ладно уж, давай, бери намет. Мы тут все наловились так, что коленки дрожат.

— Толку-то, — буркнул Пашка, но намет взял. Нельзя было отказаться. Сильно отклонившись назад, он занес намет над протокой и мягко опустил его в воду.

— Смотри, ко дну прижимай, а то крупная рыба по самому дну ходит, — так, словно видел эту крупную рыбу под толщей мутной воды, сказал Генка Бычков. Подскочил к Пашке, и они вместе стали тянуть намет к берегу.

Мальчики столпились у самой воды. Каждому не терпелось увидеть первым, какой улов принесет сетка намета.

Било за что-то зацепилось. Пашка дернул шест на себя, вода с шумом вырвалась из-под била.

Рыболовы подумали, что это ударила хвостом по воде крупная рыбина. Генка Бычков кинулся в воду и тут же начерпал полные сапоги. Охваченный азартом, он водил руками в холодной воде до тех пор, пока не нащупал ветку затопленного куста. Она-то и хлестнула по воде, вырвавшись из-под била.

— Нет, это не ветка, я сам хвост видел, — уверенно сказал один из мальчишек и, широко разведя руки, добавил:

— Щука была.

— Может, язь? — с улыбкой спросил Пашка.

— Может, — охотно согласился мальчишка.

— Пескарь там был да уплыл, — засмеялся Пашка.

— А ну, вали отсюдова! — петухами налетели на него мальчишки. — Из-за тебя такую щуку упустили!

— Потише на поворотах, — не струсил Пашка и посмотрел на Генку Бычкова. Тот, сидя на пригорке, стаскивал резиновые сапоги и выливал из них воду. Генка и не думал защищать приятеля.

— Тише! — наконец крикнул он, занес намет над протокой и мягко опустил в воду.

Но рыбацкое счастье изменило мальчишкам. Сколько они ни водили наметом по протоке, выбились из сил, перемазались с ног до головы в глине, а намет все приходил пустым. Ну, хотя бы малявка какая попалась!

— Это он виноват, всю рыбу сглазил! — показывая пальцем на Пашку, крикнул один из рыболовов.

Генка понимал, что тот не прав, но не обвинять же в неудачном лове себя. Он плюнул через правое плечо и громко сказал:

— Он рыбу из ведра выплеснул — плохая примета.

— Пошел, пошел отсюда! — накинулись на Пашку мальчишки. Один из них поднял ком земли и швырнул в него.

— Во!.. — Пашка выразительно крутанул большим пальцем у виска и зашагал к деревне.

Путь его лежал мимо колхозных мастерских. Пашка не хотел сворачивать к продолговатому кирпичному зданию, где стояли тракторы и комбайны, да ноги сами понесли его туда. Подумал: «В дверях только постою. Посмотрю».

Когда он приблизился к колхозным мастерским, трактористы, механики спешно попрятали в ящики разводные ключи, подшипники, запальные свечи… Независимо сунув руки в карманы курточки, Пашка бочком-бочком подобрался поближе к тракторам. При виде раскрытых для ремонта моторов его глаза жадно вспыхнули, и, не обращая внимания на угрозы тракториста Николая Спиридоновича, он вместе с механиком полез в мотор.

— Это почему же в школе только до обеда учатся? — сердито пробасил Николай Спиридонович. Округлый, седой, он даже с заведующим мастерскими разговаривал как-то свысока, а мальчишки его побаивались. Но Пашку его голос не спугнул, и это еще больше рассердило Николая Спиридоновича.

— Если в шестом классе больше шести уроков делать нельзя, то надо отдельных друзей дома на цепь привязывать, — глядя на Пашку, сурово заметил тракторист.

— Чего ты, дядя Коля, все на шестые да на шестые серчаешь? — весело спросил Пашка. — В школе еще первые и десятые есть.

— Первые свое место знают. Не в свои дела не суются. Десятые уже по танцам ходят. Они до вечера спят, а ночь на танцульках да на свиданках проводят. А вот ты, шестой класс, каждый день сюда приходишь и после тебя что-нибудь пропадает или что-нибудь ломается. А ну, пошел отсюда! — Николай Спиридонович притронулся руками к ремню, словно снять его собирался.

Пашка предусмотрительно зашел за трактор.

— Пашка, у меня вчера подшипник пропал! — подал голос комбайнер Витя Мании.

— Какой? — вздрогнул Пашка.

— А ты чего… их вчера десяток спер? — довольный тем, что ему так легко удалось разыграть мальчишку, рассмеялся Витя, вытирая руки куском синей ветоши.

— Все-то ты!.. — укоризненно заметил Пашка, подошел к комбайну Манина, рукой потрогал трубки лежавшего на верстаке маслопровода и шепотом спросил:

— Может, помочь чего, а?

— Давай-давай, гуляй! — зашумел Витя. — После тебя комбайн не соберешь… Куда руки запустил? Мотай домой, уроки учи.

— Выучены, — не обиделся Пашка.

— Иди домой, воды наноси, дров наколи. Чего ты здесь ошиваешься? — сказал Николай Спиридонович.

— Вода принесена. Дрова наколоты, — тихо ответил Пашка.

— Во черт!.. — досадливо прищелкнул языком Николай Спиридонович. — Больше и послать тебя некуда. Ну чего ты здесь такого нашел?.. Кстати, у вас в школе есть свой трактор. Шел бы и ремонтировал его.

— На него только с восьмого класса пускают.

— С восьмого… — передразнивая Пашку, протянул Витя Манин. — А тут, думаешь, раньше тебя пустят? Тут тебе не школа, понимать должен.

— Понимаю, а все равно охота, — чистосердечно признался Пашка.

— С тобой говорить, что воду в ступе толочь, — проворчал Николай Спиридонович. — Стой и гляди, а к машинам не подходи, понял?

— Понял, — грустно ответил Пашка.

Конечно, он иногда прихватывал с собой то подшипник, то пружинку от карбюратора. Старался брать уже сработавшиеся детали, но попадали в его карманы и новые запчасти. Пашка дома подолгу рассматривал их, мысленно ставил в мотор и представлял, как они в нем работают. Ему иногда было достаточно взять болтик от комбайна «Нива», совсем невзрачный, который вполне мог и на детском трехколесном велосипеде стоять, зажать его в кулаке, закрыть глаза — и уже слышал Пашка ровный рокот скоростного комбайна «Нива». А стоило немного наклонить голову набок — и Пашка уже покачивался в комбайнерском кресле и перед ним, покуда глаз хватало, расстилалось шумящее поле пшеницы. Лопасти жатки мерно захватывали стебли пшеницы, и те, огрузшие от тяжелых колосьев, легко подламывались; шурша, сыпалось в бункер желтое, отборное зерно.

Но так мечталось Пашке только дома, когда рядом никого не было. А когда он стоял у комбайнов и тракторов, то боялся даже закрыть глаза, чтобы не пропустить что-нибудь интересное.

Витя Манин прочищал маслопровод, и Пашке хотелось до тонкости разобраться, как он работает. Николай Спиридонович разобрал пускач от своего «кировца», а пускач — это маленький отдельный моторчик, который заводится первым и запускает мотор трактора. Так разве можно тут стоять с закрытыми глазами?

Пашка ежился, тянул шею; на его лице была такая боль, что Николай Спиридонович поморщился, словно у него заныли зубы.

— Пашка, чертенок, — крикнул он, — да не смотри так, а то у меня аж мурашки по спине бегают! Иди домой, сегодня тебе тут делать нечего.

— Я еще минутку посмотрю и пойду, — умоляюще сказал Пашка.

— Ты вон на Витьку Манина смотри, на Витьку, — рассердился Николай Спиридонович, — а то, когда на меня смотришь, я работать не могу.

— Ишь, чего надумал, Спиридоныч! — взъелся Витя. — Я уже четвертый день с этим маслопроводом вожусь. Хочешь, чтобы я до морковкиного заговенья с ним просидел.

— Меньше у тебя все одно не получится. И дело тут не в Пашке, а в тебе. Все спешишь, все спешишь, а надо по уму делать. Тебе же охота и по уткам стрельнуть, и по девкам, и дело сделать. За это жизнь тебя все — по ушам да по ушам. — Николай Спиридонович отложил в сторону разводной ключ и выглянул из-за мотора, видимо, по лицу Манина хотел прочитать, попали его слова в цель или нет.

— Молодость на то и дается, чтобы жить красиво, — бесшабашно улыбнулся Витя.

— Пашке вон детство, вроде бы, для баловства дано, а он на пустяки тратить его не хочет. Ты с него пример бери…

Пашка смущенно следил за разговором. Возникал он не впервые, но каждый раз Пашке хотелось убежать или спрятаться в темном уголке мастерских и там переждать, пока утихнут разгоряченные голоса. В спор втянулись и другие механизаторы. Витя Мании огрызался в ответ и зло посматривал на Пашку: вот, мол, из-за тебя сыр-бор разгорелся!..

Пашка вжимал голову в плечи и терпеливо ждал. Мании огрызался все ленивее, механизаторам тоже надоело, как они говорили, «чистить бестолкового Витю-Маню», да и работа их ждала.

Но сегодня, вопреки Пашкиным ожиданиям, спор не затихал.

— Чего ты, Спиридоныч, меня все этим мальцом попрекаешь? — отбивался Мании. — Ты все о каком-то серьезе говоришь. Пашку в пример ставишь. Раз ты Пашку так зауважал, так чего же ты его первый в три шеи гонишь?

— А правда, Спиридоныч, почему? — подал голос кто-то из механизаторов.

Николай Спиридонович, даже во время самого жаркого спора не оставлявший работы, заволновался, ребром ладони сдвинул мелкие винтики в сторонку, словно место для других деталей расчищал, поводил пальцем по пустой поверхности стола — так слепые свои книги читают, и с головой почти залез в тумбочку с инструментом.

— Спиридоныч! — не отставал Витя Манин.

— Ну чего тебе? — выпрямился Николай Спиридонович. — Я же тебе сказал, что Пашка — парень серьезный, и от своих слов не отказываюсь.

— Не увиливай, Спиридоныч!

— А я и не увиливаю. Пашку я давно приметил. Жду, может, у него эта любовь пройдет. Сам в детстве в летчики собирался и думал, что никем другим стать не могу… Ты, Паша, не робей, — повернулся он к Пашке, — подходи ближе. Если хочешь, будешь мне помогать. Только предупреждаю: спрос у меня строгий.

Пашка прямо таки ошалел от такого предложения. Да и трактористы, пораженные таким поворотом событий, тоже притихли. Даже Витя Манин удивленно приоткрыл рот и методично то надевал гайку на указательный палец, то снимал. Гайка была в липком мазуте, и палец становился все чернее и чернее.

«Чего это он? Может, посмеяться решил?» — Пашка засунул руки поглубже в карманы, как-то сгорбился и стал походить на перепуганного мышонка. Лицо его побледнело, одни синие капельки глаз вспыхивали тревожным огнем, выдавая его крайнее внутреннее смятение.

— Ты что, Паша, уже раздумал? — обеспокоился Николай Спиридонович.

Пашка хотел было кинуться к верстаку, на котором были разложены детали от пускача, да слишком долго ждал он этого момента, а вот услышал заветное, и ноги к земле приросли. Пашка неуклюже вытащил руки из карманов, махнул ими взад-вперед, словно прыгнуть собрался.

— Ты, Паша, не робей, — негромко заметил Николай Спиридонович.

И от его негромкого голоса, от скупой улыбки, на которую не очень-то щедр был Николай Спиридонович, Пашка немного отошел, вытянул шею, осмотрелся — никто из механизаторов не смеялся.

— Дак я чего?.. Я всегда готовый.

Он подошел к верстаку и потянулся к деталям пускателя.

— Стоп. Так дело не пойдет, — его руки накрыла тяжелая ладонь Николая Спиридоновича. — Сначала надо думать, а потом — делать. Наоборот у нас только Манин делает.

Они до самого вечера провозились с пускачом. Едва Николай Спиридонович тянулся за разводным ключом или за плоскогубцами, Пашка тут же подавал их. А когда тракторист стал собирать моторчик, то Пашка затягивал гайки крепежа, отверткой закручивал винты. Детали были густо промаслены, и Пашка вымазался так, что Николай Спиридонович, когда посмотрел на него, то ахнул:

— Мать честная, да тебя сегодня дома не отмоют!

— А чего отмываться-то? Завтра опять работать, — сказал Пашка.

И все механизаторы дружно рассмеялись.

Островок безопасности

Андрей не смотрел на Олю, но видел ее распущенные по плечам каштановые волосы и немного вздернутый острый носик. Но едва, хоть на мгновение, вызывал в памяти ее чуть удлиненные, насмешливые глаза, как тут же краснел. Сначала почему-то пунцовели уши, потом вспыхивали щеки, лоб… Андрею казалось, что все его пшеничного цвета волосы наливаются краснотой, и голова становится похожей на полыхающий костер.

— Сомов, если тебе жарко, сними пиджак, — несколько раз предлагали ему учителя.

Еще больше смущаясь, он снимал синий форменный пиджак и, стараясь не зацепить Олю, сидевшую прямо и неподвижно, вешал его на спинку стула. По насмешливым взглядам одноклассников Андрей понимал: они еще ничего не забыли. Опустив голову, садился, закрывал глаза и терпеливо ждал, когда урок вернется в обычное русло.

С Олей он дружил с первого класса. Так уж получилось, что из школы они шли по одной улице. Возле киоска «Мороженое» их пути расходились. Оля шла налево, в Пушкинский переулок, Андрей жил на главной улице.

Пышный белый бант Оли, словно фонарик, то появлялся, то исчезал в густом потоке прохожих. Андрей шел за ним и боялся, что кто-то из мальчишек увидит его рядом с Олей. Когда она задерживалась у афиши или витрины универмага, Андрей тоже останавливался или заходил в распахнутую дверь кафе-стекляшки «Лакомка» и там пережидал.

У перекрестка он со спокойным сердцем догонял Олю и проходил мимо. Андрей видел, как она испуганно смотрит на светофор, как рывком срывается с места на зеленый свет и бежит до середины широкой улицы, останавливается на «островке безопасности» и ждет, пока на светофоре сменятся все цвета: зеленый, красный, желтый, и снова вспыхнет зеленый. Если рядом с Олей был кто-то из прохожих, она пугливо жалась к нему.

В двух метрах от «островка безопасности» стремительно пролетали машины. И хотя Оле они ничем не грозили, Андрей почему-то стал бояться за нее. Задерживался на перекрестке и, переживая, следил за Олей.

Когда она благополучно пересекала улицу, облегченно переводил дыхание и продолжал свой путь. Он хорошо знал правила уличного движения. Его отец сдавал на права, и они вместе штудировали тонкую книжицу «Правила дорожного движения». Катаясь с отцом по городу на «Москвиче», Андрей привык к напряженному потоку машин. И когда смотрел на Олю, переходившую перекресток, ему хотелось встать рядом с ней, взять ее за руку и без лишних волнений и суеты перевести сразу через всю улицу.

Когда вечером родители послали его за хлебом, он пошел в дальнюю булочную через шумный перекресток. Андрей хотел испытать себя. Он мысленно взял Олю за руку, сказал ей, как ему часто говорил папа:

— Главное, не отвлёкайся. Движение машин идет согласно правилам. Если ты их знаешь, то бояться нечего.

Они пошли. Андрей осторожно сжимал ее крохотную ладонь и замедлял шаги, поскольку Оля была на целую голову ниже его и то и дело переходила на бег. И он не испытывал ни робости, ни смущения, словно были они совсем одни на целой улице, в городе да и на всей Земле.

Но на следующий день он снова шел за ней на расстоянии, хотя ему хотелось догнать Олю. У доски она сегодня стала считать до ста и сбилась. Он шепотом подсказал ей, получил замечание от учительницы, а Оля благодарно улыбнулась ему как другу.

И когда она остановилась на перекрестке, то обернулась, глазами разыскала его в потоке прохожих и прощально махнула рукой.

От неожиданности Андрей даже остановился. На него натолкнулась пожилая женщина и сердито заметила:

— Мальчик, спать надо дома. А тут — улица.

— Ага, — поспешно согласился Андрей.

Вспыхнул зеленый свет светофора, и Оля побежала через перекресток. Встречный поток прохожих был очень плотный. Ее белый капроновый бант двигался какими-то странными зигзагами. Оля то и дело терялась, ныряла в первый попавшийся промежуток между прохожими, сбилась с пути и уже не представляла, где находится «островок безопасности».

Андрей невольно вздрогнул, когда Оля вместе с припоздавшими пешеходами кинулась к «островку», убегая от ринувшихся вперед, сердито урчащих машин.

Снова зажегся зеленый свет. Пешеходы продолжили свой путь. А Оля сделала робкий шаг вперед и снова вернулась на «островок безопасности».

«Боится», — понял Андрей и вклинился в поток прохожих. Он подошел к ней вместе с новой волной пассажиров и сказал:

— Давай руку.

— Ты? — удивилась Оля.

— Пошли. — Андрей потянул ее вперед.

— Тебе же в другую сторону, — заглядывая ему в лицо, довольная тем, что у нее вдруг оказался попутчик, повеселела Оля.

— Сегодня мне — в эту! — сказал Андрей и подумал, что вот только переведет Олю и сразу же пойдет в булочную.

Осмелев, Оля стала размахивать портфелем; задрала голову, рассматривая рекламу аэрофлота на высотном доме, и слегка споткнулась.

— Когда переходишь улицу, надо смотреть под ноги и быть внимательным, — строго, совсем как его отец, заметил Андрей.

— Мама каждое утро говорит мне об этом. А если я буду смотреть под ноги, то не увижу светофор. А когда я смотрю на светофор, то не вижу, что делают мои ноги… Мама говорит, что я — балда. А ты как думаешь?

— Не знаю… — смутился Андрей.

— Зачем же тогда подсказал сегодня?

— Помочь хотел.

— Ты подумал, что я — балда, что я не умею считать до ста. Скажи честно, подумал?

— Нет. Я сам, когда волнуюсь, то все забываю.

Вот теперь я тебе поверила! — засмеялась Оля. — Только отпусти мою руку. Ты умеешь переходить улицу один?

— Мы только что перешли, — Андрей не понял, о чем спрашивает Оля.

— Ты один переходить ее умеешь? — спросила Оля и рассмеялась. — А то ты со страху так ухватился за мою руку, что мне больно было. Но я терпела…

Андрей рассердился так, что даже побледнел. Ему очень хотелось ответить Оле словами ее мамы: «Ты — балда!»

— Не трусь, я никому в классе не расскажу, что перевела тебя через улицу.

Андрей отвернулся и ожидающе посмотрел на красный глаз светофора. Он видел свой поступок пусть маленьким, но подвигом, а тут его не только не оценили, но даже — и это было обиднее всего — не заметили.

— Я тоже боюсь переходить улицу, — уже в спину сказала ему Оля. — Я только с тобой была такая смелая. Я ужасно боюсь… Ты сможешь назад один? — Она догнала его и взяла за руку.

— Смогу, — Андрей рывком освободил руку. — Я всегда хожу один.

— Если будет очень страшно, ты остановись там, на островке. Я приду! — вдогонку ему крикнула Оля.

Андрей знал, что она с тревогой следила за ним, как до этого наблюдал за ней он. И стараясь показать, насколько он уже взрослый и самостоятельный, перешел улицу и, не оглянувшись даже, зашагал домой.

Потом Оля много раз останавливалась на перекрестке, и Андрей спешил к ней на помощь. Просто подойти, взять ее за руку у него не хватало смелости. Мальчишки из класса быстро что-то учуяли и следили за ними. А Оля не замечала их насмешливых улыбок, снова застревала на «островке безопасности» и даже ищуще оглядывалась. Перейдя улицу, она весело говорила:

— Вместе переходить улицу лучше. Если один ошибется, то другой поправит.

Во втором классе, когда учительница спросила, кто с кем хочет сидеть, Оля подняла руку и сказала:

— Я хочу сидеть с Андреем, потому что мы вместе ходим домой.

Ребята рассмеялись.

Оля собрала книги и свалила их на парту, прямо перед носом у Вальки Лыкова, соседа Андрея.

— Ты чего?.. Не видишь, что место занято! — хмуро заметил Валька.

— Я первая сказала, что буду сидеть здесь, — упрямо сказала Оля.

— Ну и сиди себе… на здоровье! — хмыкнул Валька и пересел на последнюю парту.

— Ты ведь хотел, чтобы мы сидели вместе? — торжествующим шепотом спросила Оля.

Андрей ничего не ответил, осмотрелся — класс стремительно менял места.

— Чего ты молчишь? — снова прошептала Оля. — Я знаю, что мальчишки ни за что не сознаются, что хотят сидеть вместе с девчонкой. Правда?..

Это уже было слишком! Андрей отвернулся и стал смотреть в окно.

— Ну, ладно, ладно, — примирительно прошептала Оля. — Я же никому про переход не рассказала и теперь никому не расскажу, что ты хотел сесть со мной. Я — надежный друг, понял?

С этого дня их отношения как бы узаконились. Правда, мальчишки иногда поддразнивали Андрея. Он или отшучивался, или старался не замечать насмешек. В шестом классе он записался в баскетбольную команду, вытянулся, окреп, и многие его побаивались. А Оля, в отличие от своих подруг, росла медленно. Она еле доставала Андрею до плеча.

Как-то, отвечая стихотворение у доски, она запнулась. Оля волновалась так же, как в первом классе.

Едва Андрей сложил ладонь лодочкой, чтобы звук летел по прямой, как услышал, что Оле уже подсказывают. И это делал Володька Козин, который к шестому классу завоевал репутацию «хвостиста» и лучшего футболиста среди шестых классов. Его даже приглашали играть за сборную седьмых классов. Володька играл так, что ему объявили благодарность по школе и вручили синий диплом, где было напечатано на машинке: «За высокие спортивные достижения».

Володька сначала посмотрел в книгу, а потом громко прошептал нужную строчку стихотворения. Ее услышала не только Оля, но и учительница литературы. Она погрозила Володьке пальцем и вопросительно посмотрела на Олю.

И тут Андрей отчетливо прошептал начало строки. Оля без запинки дочитала стихотворение.

На перемене Володька подошел к Андрею и небрежно сказал:

— Так вот, больше ей не подсказывай, понял!

— Это почему же?

— Мне так хочется.

— А мне не хочется.

— Слушай, и вообще, тебе лучше ходить домой по другой улице. — В голосе Володьки прозвучала угроза.

Андрей немного опешил. Все в классе знали, что Володька всегда дерется до первой крови, и поэтому даже те мальчишки, что были гораздо крепче его, частенько отходили в сторону, чтобы не связываться. За драки, которые кончаются разбитыми носами, обязательно вы зовут в кабинет завуча и тот неминуемо скажет: «Завтра с родителями!»

— Ты понял? — Володька уловил внутреннюю неуверенность Андрея, и в его голосе прозвучала откровенная насмешка.

— Где мне ходить — мое дело, — резко ответил Андрей.

— А вдруг ошибаешься? — с невинной улыбкой заметил Володька и, приятельски хлопнув его по плечу, прошел к своей парте.

Мальчишки, исподволь наблюдавшие за разговором, с неестественным прилежанием стали готовиться к уроку: доставали учебники, тетради, раскладывали их на партах.

Андрей обернулся — в дверях стояла Оля. По лицу Андрея, по напряженным лицам ребят она поняла: в классе что-то произошло, и вопросительно посмотрела на Андрея.

— Ты что? — слегка дрогнувшим голосом спросил он.

— Я ничего. А что тут… у вас?

— Ничего. — Андрей уже справился с волнением и прошел к своей парте.

После уроков он с полчаса просидел на подоконнике — ждал, пока Оля выберет книги в школьной библиотеке, потом взял ее портфель, и они вышли на улицу.

Весна выдалась на редкость быстрой, солнечной. Снег исчез из города за четыре дня, асфальт подсох, и зима уже казалась чем-то давнишним, полузабытым. Только воздух, еще не успевший прогреться, колюче терся о лица прохожих, и они, побледневшие за долгую зиму, розовели.

Оля куталась в воротничок желтой синтетической курточки, отороченный белым мехом. Обычно по дороге они или продолжали разговор, начатый еще в классе, или спорили о книгах, фильмах. Андрей никогда не задумывался над тем, о чем они будут говорить, а теперь они полквартала прошли молча.

— Знаешь, я решила перечитать Айвенго, — сказала Оля.

— А-а… — то ли одобрил, то ли удивился Андрей. Он и сам не знал, что хотел сказать этим «а-а», наверное, ожидал от Оли каких-то других слов.

— Тебе не хочется перечитать Айвенго? — спросила Оля.

— Не знаю, — нетвердо ответил Андрей, — я увлекаюсь фантастикой.

— Я тоже люблю фантастику. Но вот сегодня пришла в библиотеку и мне почему-то захотелось перечитать эту книгу. У меня сейчас часто такое бывает: беру книги, которые читала года два назад, и читаю их, как совершенно незнакомые. Оказывается, я столького в них не замечала!..

— Ты уже говорила об этом. — Андрей и сам удивился, как резко прозвучал его голос.

Оля замолчала. Разговор опять оборвался.

Андрея молчание угнетало, он мучился, но ничего поделать с собой не мог. Увидел впереди себя Олю, понял, что отстает, прибавил шагу и по тому, как Оля пошла, коротко отмахивая правой рукой, понял: куда-то торопится. Подумал: «Куда?» и боковым зрением увидел знакомое лицо. Присмотрелся — рядом шел один из приятелей Володьки.

«Шпионит!» — усмехнулся Андрей, но тут же увидел второго Володькиного приятеля и, подумав: «Не может быть!», оглянулся. Небрежно поигрывая брелком в виде автомобиля, Володька шел шагах в десяти. Он заметил, что его увидели, скрываться дальше не имело смысла.

— Слышь, тебе не тяжело носить сразу два портфеля? — догнал он Андрея.

— Он носит их для противовеса, чтобы не было искривления позвоночника! — засмеялся один из Володькиных дружков.

Андрей хотел было огрызнуться, но сдержался, подумав: «Сейчас им надоест и отстанут».

— Слышь, притормози. — Володька зашел вперед, пропустил Олю, словно не знал ее или не заметил, и руками уперся в грудь Андрея.

— Чего тебе надо? — остановился тот.

— Ничего. Постоим. Погода хорошая, — подмигнув приятелям, мило улыбнулся Володька.

Оля обернулась, увидела Андрея в окружении Володькиных приятелей и в ее глазах мелькнул страх.

— Что вам от него нужно? — подбежала она к Володьке.

— Ничего. Мы стоим и загораем, — не оглядываясь, ответил тот.

— Пропустите его! — требовательно сказала Оля.

Андрей шагнул на ее голос, но Володька снова загородил дорогу:

— Он не хочет.

— Пропусти! — уже спокойнее сказал Андрей.

— Чего ты заладил: «Пусти, пусти!», прямо как маленький, — улыбнулся Володька.

Его дружки стояли полукругом и ожидающе наблюдали за происходящим.

— Тебе не надоело? — спросил Андрей. Конечно, можно было оттолкнуть Володьку. «А если они кинутся в драку?» — Андрей осмотрел притихших приятелей Володьки. Любой из них, встреться с ним один на один, слова бы против не сказал. Все-таки Андрей занимался в баскетбольной секции, а многие из них отлынивали от уроков физкультуры.

«Может, побоятся?..» — Андрей, примеряясь к тому, как бы ударом плеча сбить Володьку с ног, отступил на полшага вправо.

Приятели Володьки сгрудились.

«Нет, полезут драться». — Андрей чуть отступил назад. Мимо почти непрерывным потоком шли прохожие. Некоторые из них мельком посматривали на мальчишек, но ничего подозрительного не замечали.

«Если начнется драка, то… обязательно в школу сообщат. Володька будет драться до первой крови… А могут и в милицию позвонить! — подумал Андрей. — Отец обо всем узнает. Из-за какого-то пустяка…» — Андрей еще немного отступил назад.

Володька осмелел и легонько толкнул его в грудь.

— Андрей, пошли! — позвала его Оля.

Андрей послушно шагнул вперед.

— Брось ты его! — Володька носком ботинка ткнул Олин портфель и, поскольку Андрей не ожидал этого, тот вывалился у него из рук и встал на асфальте, чуточку накренившись набок.

— А ну, подними. — Андрей расставил ноги пошире, чтобы обрести опору.

— Сейчас… — засмеялся Володька.

— Подними! — повысил голос Андрей.

— Портфель чей?.. Тот пускай его и поднимает, — нагловато улыбнулся Володька.

— Подними… или!.. — Андрей сжал кулаки.

— Что «или»? — Володька тоже напрягся. Его желтые глаза сузились.

«Будет драться. Как это сейчас некстати», — подумал Андрей.

Володька уловил его внутреннее замешательство и сильно толкнул в плечо. Андрей на два шага отступил назад и, словно уже оправдываясь в чем-то, сказал:

— Ну чего ты, ну чего…

— А ничего! — Володька перешагнул через Олин портфель и снова толкнул Андрея в плечо.

— Эх, дал бы я тебе сейчас! — гневно прошептал тот.

— А ты дай, дай! — насмешливо сказал Володька, пяткой нащупал Олин портфель и толкнул его.

Володькины приятели отбежали к кромке тротуара и оттуда наблюдали за ними. Андрей поднял глаза на Олю. Та смотрела на него и как-то растерянно мигала, словно не узнавала.

Андрей глянул в сторону Володьки — тот отвернулся, словно его уже не интересовало ни капельки, что тут происходит.

«Все!» — облегченно передохнул Андрей и поспешно шагнул к портфелю, валявшемуся на тротуаре.

Оля сорвалась с места и выхватила портфель из его рук.

— Оля? — удивленно сказал Андрей.

— Ничего не говори мне. — Оля опустила голову и медленно пошла по улице.

— Догоняй, носильщик! — ехидно сказал Володька.

Забыв об осторожности, Андрей метнулся к обидчику.

Володька этого не ожидал, от растерянности дернулся вправо-влево, смешно подпрыгнул на месте. Прошмыгнуть мимо Андрея уже было нельзя, и он бросился наутек по газону.

— Эй, мальчик, ты что делаешь! — зашумели на него прохожие.

Володькины дружки сбились в тесную кучку. Андрей решительно шагнул к ним. Они разлетелись в разные стороны.

«Трусы!» — презрительно прошептал Андрей и кинулся за Олей.

Он догнал ее возле перекрестка. Оля ждала, когда зажжется зеленый глазок светофора. Андрей шагнул вместе с Олей и радостно выложил:

— Разбежались!

— Ну и что? — с непонятной иронией спросила Оля.

— Оля?.. — Андрей забежал вперед.

Оля остановилась. На нее тут же натолкнулся кто-то из прохожих:

— Нашли, где играть!

Оля смущенно вспыхнула, и, пропуская ее, Андрей отступил вправо и тоже натолкнулся на кого-то. Потом снова догнал девочку.

— Оля! — Он тронул ее за плечо.

Оля задумчиво смотрела себе под ноги и, казалось, совсем не слушала его. Сдунув прядь волос, свесившуюся на глаза, она сказала:

— Тогда, еще в первом классе, мы всегда крепко держались за руки. Когда я приходила домой, у меня болела ладонь.

— А обратно я переходил улицу один и тоже, между прочим, успевал, — с некоторым вызовом ответил Андрей, словно этой фразой хотел поставить все на места и в том, давнем прошлом, и в том, что происходило между ним и Олей сейчас.

— Когда ты уходил, я смотрела тебе вслед и мысленно держала тебя за руку.

— А я уже тогда свободно переходил улицу, — принужденно улыбнулся Андрей.

— Вот и хорошо. Значит, я за тебя… — Оля замолкла, сделала такое движение, словно проглотила что-то горькое, — буду совсем спокойна. Только не провожай меня, не надо. Я все равно буду идти одна.

В тот вечер Андрей долго лежал с открытыми глазами. Ему хотелось повторить все снова. Ах, как бы он разделался с Володькой!.. Он мысленно расправлялся с ним и с его приятелями; и пусть бы ему, Андрею, досталось больше, но тогда не пришлось бы, как теперь, краснеть от одного лишь воспоминания о случившемся.

Оля вела себя так, словно не замечала Андрея. Она раскладывала книги и тетради ровно на своей половине парты и совсем не смотрела в его сторону.

Утром Андрей спешил к перекрестку и подолгу ждал Олю. Ему было уже безразлично, что будут говорить о нем в классе. И ему казалось, что он стоит на распутье и нужно сделать тот первый шаг, с которого начинается выбранная дорога.

Пилот «Стрекозы»

Шестой «б» лихорадило. Дверь была заперта стулом. Вожатая, девятиклассница Вера Аксенова, еле успевала записывать предложения по «Зарнице», сыпавшиеся, словно из ведра.

— Захватить «языка» и узнать их планы! Все умные разведчики в кино так делают! — кричали с первых парт.

— Ха-ха-ха! Так тебе «язык» и расскажет, держи карман шире! — смеялись на третьих партах. А с четвертых рассудительно советовали разбиться на два отряда. Один будет внимание отвлекать, а другой атакует противника врасплох и захватит знамя.

Чего только ни предлагали «бэшники». Лишь Женька Чижов, белобрысый, в клетчатой ковбойской рубашке, из закатанных рукавов которой торчали длинные тонкие руки, сидел тихо. Подперев голову, он задумчиво смотрел на вожатую. Подметая широкими клешами пол перед доской, она на ходу записывала предложения в крохотную книжечку.

Возле окна Вера останавливалась, сосредоточенно грызла кончик шариковой ручки, в желтом стволе которой плавала «золотая рыбка». Немного в нос, потому что изучала французский, говорила: «Оригинально!» или «Грандиозно», шла к двери и с удивлением замечала, что Женька Чижов продолжает пристально смотреть на то место, где она стояла. А потом, спохватившись, он догонял ее взглядом.

— Чижов! — громко сказала Вера. — От тебя еще не поступило ни одного предложения.

Женька, не мигая, смотрел на вожатую.

— Где ты был сейчас? — Вера подошла к Женькиной парте.

— Тут я! — добродушно улыбнулся Женька, не понимая, почему у вожатой Веры Аксеновой такой сердитый вид.

— Понятно, — недоверчиво посмотрела на него Вера. От этих шестиклашек можно ожидать любого подвоха.

— Он у нас — стрекозел, стрекулист. Чихалов! Пу-2! — словно скорострельный пулемет, выпалил Колька Костылев, и его слова закачались на огромных волнах дружного хохота.

Когда все успокоились, вожатая сурово сдвинула густые черные брови и с неестественным огорчением вздохнула:

— Горе ты мое, Чижов! Ну почему ты такой пассивный? Все активные, а ты — пассивный. Ведь игра-то у нас военная, самая мальчишечья… Ну выдай хоть одно предложение!

— Нету. Я, честно говоря, даже кино про шпионов… не очень, — виновато потупился Женька.

— Неужели ты и про войну книжки не любишь? — озадаченно спросила Вера.

— Я про военных летчиков люблю. И вообще про летчиков. Я на той неделе читал про Виктора Талалихина. — Женька даже встал, чтобы рассказать обо всем поподробнее. В его памяти мгновенно и отчетливо всплыло: «…Виктор надавил гашетку, но пулемет молчал. Кончились боеприпасы.

Немецкий бомбардировщик, тяжело гудя, шел к линии фронта.

И тогда Виктор, набрав высоту, бросил машину вниз.

Стремительно вырастал немецкий бомбардировщик, наполненный смертоносным грузом.

«Не пройдешь!..» — руки Виктора, сжимавшие штурвал, побелели от напряжения…»

Но не успел Женька сказать и двух слов, как Вера Аксенова поспешно заметила:

— Хорошо. У нас намечена конференция «Твоя любимая книга». Вот там и расскажешь. А сейчас надо думать о «Зарнице». Или ты не болеешь за честь отряда?

— Болею, — с неохотой сел Женька.

— Не вижу. Ты же у нас в зводе… во зводе… во взводе разведчиков, — лишь с третьего раза удалось Вере выразиться правильно. Военная терминология была ей непривычна, и она часто ошибалась.

— Не гожусь я в разведчики, — что-то рисуя пальцем на парте, спокойно отказался Женька.

— А почему ты раньше, когда тебя утверждали, не заявил об этом? — Верино терпение лопнуло.

— Не слышал.

— А где же ты был? Может, на Луне? — насмешливо прищурилась Вера.

— Тут я был… — невозмутимо ответил Женька.

У Веры не нашлось больше слов. Она прошла к столу и устало опустилась на стул.

На помощь вожатой пришел Сашка Ермаков, председатель совета отряда, он же — командир боевого отряда «Вымпел».

— Предлагаю перевести Чижова в кашевары. На большее он не способен. Пускай варит кашу. Взводу разведчиков нужны серьезные люди, а он со своей «Стрекозой» носится…

— Ура! — воодушевленные речью командира радостно закричали «бэшники».

Женька присел на корточки перед большой лужей. Словно выпиленные из пенопласта, хрупкие и величавые, ее переплывали облака. Были они совсем рядом, и Женька, мысленно заложив крутой вираж, пролетел между ними. Стремительной свечой ушел ввысь. Невольно замерло дыхание. Из-за светящейся кромки облака вынырнул вражеский бомбардировщик. Полный смертоносного груза, он шел к линии фронта. Женька развернул самолет и зашел в хвост бомбардировщика. Яростно надавил пальцами гашетку — пулемет молчал. Кончились патроны. «Не пройдешь!» — со злостью подумал он и резко бросил машину вперед…

Женька почувствовал, как его швырнуло вверх. Он больно ударился головой о фонарь. Что-то затрещало…

«А если испугаюсь?» — тревожно подумал Женька. «Нет!» Он круто развернул свою краснокрылую «Стрекозу» и сделал одну из фигур высшего пилотажа — мертвую петлю.

Внизу, задрав головы, стояли мальчишки и девчонки из шестого «б».

Самолет с красными крыльями выделывал в воздухе такие фигуры, что Вера Аксенова тоненько ойкала, а Сашка Ермаков то и дело ронял свой огромный «министерский» портфель на ногу Костылеву. Тот морщился от боли и, прыгая на одной ноге, смотрел в небо посрамленный и расстроенный. Ему хотелось крикнуть: «Прости, Жека! Ты герой…» Но Женька был далеко в небе.

«Еще умрет с горя!» — серьезно подумал Женька, пронесся над самыми крышами и приветственно помахал рукой огорченному Кольке: «Я все забыл!» И, ликуя, круто набрал высоту.

Из-за угла вышел Колька Костылев. Увидев Женьку, сидевшего на корточках перед огромной лужей, осмотрелся — вокруг никого не было.

Колька шмыгнул остреньким носом, повел им в разные стороны, словно принюхивался. В его голове лихорадочно крутилось: чтобы такое выкинуть? От нетерпения он переложил портфель из руки в руку, почесал носком левой ноги под коленкой правой и метеором исчез в кустах акации, растущей под балконом соседнего дома.

А Женька, поглощенный воображаемым полетом, наклонялся набок и чуть не падал, когда его «Стрекоза» делала крутой поворот. Он и не заметил, как носком ботинка сдвинул портфель в лужу и вода тоненькой струйкой побежала внутрь, к красным и синим корешкам учебников.

Впереди медленно плыло огромное облако, похожее на баранку. Женька направил самолет в голубой кружок. И только ощутил холодок облака, как голубой кружок разлетелся вдребезги. В лицо веером ударили грязные брызги.

— Ха-ха-ха! — услышал он торжествующий хохот Кольки Костылева. — Сообщение ТАСС: стрекозел столкнулся с мухой и спикировал в лужу! Для его спасения вышла тихоходная баржа! Ха-ха-ха!..

Кренясь набок, в луже тонула огромная калоша.

Грязный, обиженный, Женька стиснул кулаки и кинулся к Костылеву.

Квартала три бежал за ним Женька, а потом отстал: бежать за Костылевым бесполезно. Он на шестидесятиметровке — первый среди шестых классов.

Женька прислонился плечом к водосточной трубе, чтобы немного отдышаться, а то ноги подкашивались. Посмотрел на круглые часы, висевшие на углу.

«Уже два!» — Женька сразу же забыл про Костылева. В мыслях он был уже в просторной мастерской, где духовито пахло сосной и березой. Там, на третьем столе от окна, лежит его краснокрылая «Стрекоза». Он начал делать ее зимой. И очень торопился, чтобы успеть до осенних дождей испытать в воздухе. Прежняя его модель, названная на манер «Ту» «Чиж-1», не набрав высоты, ударилась в телеграфный столб и рассыпалась. Руководитель кружка Владимир Николаевич объяснил неудачу тем, что «Чиж-1» попал в сильный вихревой поток. Это на областных соревнованиях случилось. Из пятого «б» тогда человек десять болело за своего однокашника. Среди болельщиков был и Колька Костылев. Он потом целый месяц рассказывал, как «Чиж-1» сбил телеграфный столб.

Заложив руки за спину, по мастерской неторопливо прогуливался Юрка Баулин, черноволосый парнишка в квадратных роговых очках, присматриваясь к работающим мальчишкам. Временами он демонстративно выбрасывал руку вперед и смотрел на сверкающие никелем часы.

— На восемь минут опоздал! — громко выговорил он Женьке. — Я не люблю иметь дело с необязательными людьми.

— Ладно уж, извини… — Женька еле сдерживал улыбку: до того в эту минуту Юрка был похож на своего отца.

Женька полез в свой шкафчик, достал шасси с резиновыми колесиками, кабину, выдавленную из желтого оргстекла, новенький мотор и разложил все на столе рядом с раскинувшей красные полутораметровые крылья «Стрекозой».

— Сколько весит твоя аппаратура… после всех переделок? — спросил он Юрку.

— 108 граммов 30 милиграммов.

— Много. Я же предупредил! — огорченно посмотрел на приятеля Женька.

— На сколько сбавить?

— Хоть бы граммов на 10, а лучше — на 20.

— Вполне реально. Если я применю малогабаритные аккумуляторы. Правда, они — дефицит. Но могу найти. Могу… — Юрка потрогал пальцем крыло «Стрекозы». От малейшего прикосновения самолет, сделанный из легчайшей бальзы и сосновых реек, обтянутых тончайшей папиросной бумагой, закачался.

— Твоя конструкция не внушает доверия. Развалится!.. А я аппаратуру радиоуправления, между прочим, целый год делал.

— Я тоже — год. Смотри! — Женька быстро отсоединил крыло от фюзеляжа и, закрыв глаза, бросил на пол. Отчетливо слышал он, как боком ударилось крыло о пол, подскочило, еще раз ударилось.

— Нормально, — одобрительно заметил Юрка.

И Женька понял, что крыло с честью выдержало столь рискованное испытание.

Юрка присел на корточки, для чего-то погладил крыло и озадаченно двумя пальцами поправил очки.

— Давай все обсудим в деталях. Покажи место, куда мы аппаратуру поставим. Нам нужна полнейшая ясность.

Часа полтора они примеряли, прикидывали, как удобнее расположить в фюзеляже аппаратуру радиоуправления. И когда все было «учтено и согласовано», Юрка взял кисточку и категорично заявил:

— Непорядок! На самолете нет названия фирмы, изготовившей аппаратуру. Или ты не считаешь меня соавтором?

— Считаю. Пиши свою фирму, — с готовностью согласился Женька.

Юрка кисточкой тонко вывел под «Стрекозой» — «Аппаратура фирмы Баулина».

— Послушай, «Стрекоза» — это же вчерашний день. Стрекоза с электронной аппаратурой! Нас засмеют. И как я раньше не заметил? Хочешь, я у отца в словарях покопаюсь и завтра утречком модерновое название приволоку.

Юрка уже занес кисточку, чтобы решительным мазком уничтожить «Стрекозу», но Женька перехватил его руку.

— Я так назвал, это — мое право!

— Ну, твое. Только это — непорядок! — Юрка с досадой бросил кисточку в банку с водой.

— Стрекоза никогда не разбивается.

— Предрассудки! Наверное, я зря с тобой связался, — пренебрежительно фыркнул Юрка. — Техника любит точность и расчет. Мой отец говорит, что памятник нашему веку будет состоять из микрометра и секундомера.

К концу недели Женька закончил «Стрекозу». Установил аппаратуру и, отойдя шага на четыре, по указанию Юрки Баулина нажимал кнопки на продолговатой пластмассовой коробочке, в которой у бабушки раньше хранились пуговицы. Теперь эта коробочка называлась пультом управления.

С радостью замечал Женька, как послушно приходят в движение рули высоты и поворота.

— Отличная машина, даром что — «Стрекоза!» — одобрительно заметил руководитель кружка, придирчиво осматривая модель. — В этом году, Женя, я на тебя серьезно надеюсь. Есть шансы на победу в областных соревнованиях. Ишь, ты как ее всю отделал. Без сучка, без задоринки. Молодец! Освой в воздухе, потом расскажешь, как она себя ведет.

Приятели решили, не откладывая дела в долгий ящик, в воскресенье съездить за город и испытать модель в воздухе. Но в субботу шестой «б» получил боевой приказ: «В районе Сеженского леса в воскресенье будет выброшен вражеский десант. Найти и обезвредить».

Весь день «бэшники» сидели как на иголках. Один Женька ходил грустный и подавленный. Срывались все его планы. С тоской смотрел он в окно на кружившиеся в воздухе желтые и красные листья и думал, как им хорошо! Могут летать во дворе, на улице. А его «Стрекозе» простор нужен.

Вечером Женька вместе со своим отцом уложил рюкзак. Николай Павлович несколько раз удивленно спрашивал:

— Ну зачем тебе столько продуктов?

Женька с неохотой признался, что ему поручили «кашеварить».

Отец поднял вверх большой палец и торжественно изрек:

— Кашевар в полку — фигура номер один! Ему всегда почет и уважение. Даже у нас на комбинате. Вот моя бригада, например, повара столовой Анну Михайловну всегда по имени-отчеству величает, хоть годков-то ей — кот наплакал! Повар — это величина!.. Ну, все готово. Запомнил, где и что лежит? — Николай Павлович, словно мячик, подкинул рюкзак, похлопал ладонями по бокам, прислушиваясь, не гремит ли что. — Ты своих ребят предупреди: одна ложка может целый полк погубить!

— Ладно, — Женька посмотрел на крылья «Стрекозы», висевшие над его кроватью, и помрачнел.

Отец, рассказывая что-то веселое из армейской жизни, надел рюкзак ему на плечи, отошел шага на два, полюбовался сыном и подтолкнул его к двери:

— Ну, орел, поди бабушке с матерью покажись. С рюкзаком ты уже настоящий мужчина! А они тебя по утрам манной кашей потчуют.

Бабушка с матерью смотрели телевизор. Увидев Женьку с огромным рюкзаком за плечами, они перепугались не на шутку. Забегали, запричитали. А Женька, не отрываясь, смотрел на экран: передавали сводку погоды.

— Завтра в Москве и Московской области, — размеренным голосом говорил диктор, — сохранится солнечная погода. Температура воздуха 15–17 градусов тепла. В последующие дни ожидается резкое похолодание. Возможны дожди…

— Ну, орел, посмотрели на тебя? Кругом и спать! Завтра в семь часов подниму. Вам понятен приказ, рядовой Чижов?

Женька опустил рюкзак на пол, прямо посреди комнаты. Присел перед ним на корточки и с минуту смотрел на него, а потом решительно расшнуровал. Вытащил свитер, который мать дала «на всякий случай», свой паек, даже вилку и ложку: «Свое я имею право не брать». Затем снял крылья «Стрекозы», достал из-под кровати фюзеляж. Аккуратно сложил их вместе и осторожно засунул в рюкзак.

Крыло и хвост высовывались больше чем на метр.

— Ничего, мне не по лесу бегать, — успокоил себя Женька, — я — всего лишь кашевар. Пока каша варится, я «Стрекозу» в воздухе опробую. Никому это не помешает…

Уже в кровати, закрыв глаза и свернувшись калачиком, Женька представлял, как, покачиваясь на упругих потоках воздуха, «Стрекоза» набирает высоту. А потом его мысли унеслись к самой заветной мечте — велолету. Он никому из ребят о нем не рассказывал. Женька боялся, что его тут же высмеет Колька Костылев.

Про велолет знали только бабушка и классная руководительница Светлана Георгиевна. Бабушке Женька рассказал потому, что знал: она, если и не поймет, то никому тайны не выдаст. Только махнет рукой: «Твори, твори… Все лучше, чем по улицам бегать!»

Выслушав рассказ о том, что велолет будет похож на стул: внизу — педали как у велосипеда, а вверху — винт как у вертолета, бабушка покачала головой и строго-настрого предупредила: «Из кухни стулья не брать. Вот поедем на дачу, там у меня в сарае два сломанных валялись».

Светлане Георгиевне — классной руководительнице и учительнице литературы Женька рассказал обо всем по необходимости. Он не сдал в срок сочинение на тему «Моя будущая профессия». Когда Светлана Георгиевна спросила, почему, Женька помялся-помялся и, поскольку врать не умел, чистосердечно признался: «Смеяться будут!..» Ведь он собирался построить велолет, освоив сложную науку конструирования летательных аппаратов.

Светлана Георгиевна вспомнила, что где-то в старой кинохронике видела подобный аппарат, построенный лет сорок назад. Он не поднялся и на полметра от земли.

— А Карлсон! — с ходу возразил Женька.

— Это же сказка! — улыбнулась Светлана Георгиевна, но тут же посерьезнела: — Хотя… очень похоже на правду.

— Я тоже понимаю, что сказка, — согласился Женька. — Но сказка, пока не открыты новые законы физики. Допустим, что…

И тут он выложил целую теорию, в которой многое основывалось на «допустим»! Женька предлагал каждому велолет, который приводится в движение педалями. А если нужно лететь на большое расстояние, пожалуйста, включай электромоторчик.

— А зачем же педали? Ведь электроэнергия в будущем — не проблема, — искренне удивилась Светлана Георгиевна.

— Конечно, копейки! — небрежно махнул рукой Женька. — Я для здоровья педали оставил. Мне тут папа одну статью прочел… Я эту газету с собой ношу. Хотел на классном собрании для всех… А то у нас многие от физкультуры отлынивают.

Женька вытащил из портфеля газету и прочитал подчеркнутое красным карандашом: «…никого не могут оставить равнодушными результаты исследований, показавших, что после поступления в школу двигательная активность наших детей снижается примерно наполовину, а по мере перехода из класса в класс — до 85 процентов!..»

— Представляете, какая это опасность! — Женька аккуратно сложил газету. — А тут можно увеличить перемену. Все выходят на крышу школы, где стоят велолеты. Полетают минут десять на свежем воздухе. А то на перемене даже по коридорам побегать не дают! — грустно вздохнул Женька. — У моего папы год назад инфаркт был. Он тогда институт вечерний заканчивал. Он теперь за меня боится. — Женька посмотрел на Светлану Георгиевну и доверительно добавил:

— Я ведь вам про велолет по секрету. Меня все в классе почему-то считают несерьезным.

— Ну что ты, Женя… Я, например, считаю тебя очень и очень серьезным человеком. И в твой велолет я сразу поверила, — сказала Светлана Георгиевна.

— Правда? — обрадовался Женька. И в тот же вечер написал сочинение на шести страницах, наделал массу ошибок, но получил пятерку «за содержание».

И вот теперь Женька переживал, что Светлана Георгиевна болеет, и всей «Зарницей» руководит смешливая вожатая Вера Аксенова. Ей он ничего объяснить не мог. И со страхом подумал, как бы завтра, увидев «Стрекозу», она не отправила его домой.

На небе не было ни облачка, ни одна веточка на деревьях не качалась. Даже опадающие листья не кружились, а опускались плавно, словно парашютики. Погода была самая что ни на есть летная. К обеду осеннее солнце пригреет настолько, что воздух завибрирует от испарений. Родятся тысячи невидимых воздушных потоков, которые взметнут ввысь краснокрылую «Стрекозу». У нее бензиновый моторчик, но все же на случай неполадок погода была идеальная. Опираясь на воздушные потоки, «Стрекоза» может спланировать на поле и уцелеет.

Мы учим летать самолеты,

Мы учим их страх побеждать.

Такая у нас работа —

Учить самолеты летать! —

весело напевал Женька в это воскресное утро.

Около правого крыла школы остановились бойцы отряда «Вымпел», а около левого — «Факел». Они старались не замечать друг друга. Не разговаривали между собой, то и дело посматривали на часы: всем не терпелось поскорее начать операцию и «вступить в бой».

Женька, не доходя шагов пяти до одноклассников, остановился. Сначала его никто не замечал, а когда увидели — с любопытством и недоумением уставились на крылья и хвост самолета, торчавшие из рюкзака.

— Что это такое? — Вера Аксенова даже отступила назад. — Зачем ты это взял?

— Он — ангел. Он без крылышек не могет! — сострил Колька Костылев, и взвод его разведчиков дружно расхохотался.

— Я ведь все равно кашу варю… Вот и хотел в свободное от работы время… Я же никому не помешаю…

— Ты свои крылышки вместо наших продуктов взял? — грозно спросил сегодня особенно важный Сашка Ермаков, накручивая на палец ремешок командирского планшета.

— Я только свой паек не взял. Я вчера с вечера наелся и утром еще… на весь день.

— Хватит! — Сашка Ермаков резко оборвал Женьку. — Ты не у себя дома. Ты получил приказ. Вернее, ты нарушил приказ… С этим мы разберемся после боя. Эгоист несчастный, все только о себе думаешь.

— Да, ты, Чижов, неисправим! — криво усмехнулась Вера. — Хорошо хоть кашу варить умеешь, а то бы от тебя совсем никакой пользы.

— Автобус! — выкрикнул кто-то.

К школьному подъезду тяжело подкатил «Икарус». Отряды «Вымпел» и «Факел» быстро построились в шеренги. Садились они в разные двери, старательно не замечая друг друга. И, к удивлению шофера, даже песни пели разные.

К десяти часам все были раз десять проинструктированы шефами из воинской части.

Майор с лихими кавалерийскими усами скомандовал:

— Командиры, ко мне!

Он вручил им пакеты с огромными сургучными печатями.

— Выйти на исходные позиции и ровно в десять двадцать три вскрыть пакеты. Огласить приказ. Выполняйте!

— За мной! Не растягиваться! — крикнул Сашка Ермаков и побежал по тропинке в глубь Сеженского леса.

Последним шел Женька. Ему даже оружия не выдали.

По кустам шнырял Колька Костылев с настоящим автоматом, то и дело с глубокомысленным видом раскрывал планшет с картой и бормотал: «азимут… курс… пятнадцать градусов северной широты…»

Минут через пятнадцать отряд вышел к дому лесника, помеченному на карте крестиком. Сашка Ермаков разорвал пакет:

«По данным разведки диверсионной группе «Факел» поручено захватить ваше знамя. Действуйте самостоятельно, согласно обстановке. Диверсионная группа будет считаться обезвреженной, если вы захватите ее знамя. Прятать его, закапывать не разрешается. Отряд без знамени считается «уничтоженным». Место нахождения знамени каждому бойцу нанести на свою карту и держать в строжайшем секрете. Майор Павлов».

— Ну, ребята, думайте! — Ермаков сунул приказ в планшет и, заложив руки за спину, задумчиво прошелся перед строем. Со стороны казалось, что огромный бинокль, мерно покачивающийся на тонкой шее, тянет книзу и поэтому Сашка горбится.

Предложения сыпались со всех сторон. Но в конце концов решили, что в доме лесника останется начальник штаба Вера Аксенова с радистом. Пятнадцать бойцов со знаменем уйдут в лес, а другая половина отряда выйдет на поиски диверсионной группы. Связь будет поддерживаться через начальника штаба с помощью раций.

— Как только мы обнаружим знамя, дадим знать, и резервная группа ударит неожиданно, а мы внимание будем отвлекать, — блестя глазами от возбуждения, шепотом закончил Сашка.

И тут кто-то заметил:

— Чижова нам в резерве не надо! У нас — знамя!

— Верно, — согласился Сашка, — мы его с собой возьмем. Я за ним лично присмотрю.

— Мы его в плен сдадим. Пускай с ним «ашники» помучаются! — засмеялся Колька Костылев и, повернувшись к взводу разведчиков, скомандовал:

— Кругом. Идти цепью на расстоянии двадцати шагов. В случае опасности кукарекнуть три раза и ждать меня!

Километра два все прошли в полной тишине. Миновали овраг и поднялись на крутой его склон. Отсюда был хорошо виден домик лесника. Колька Костылев надел наушники и связался со штабом. Оттуда передали, что все спокойно.

— Заблудиться они не могли. Лес небольшой. Чего же они задумали? — Сашка Ермаков присел на пенек, поросший зеленым мхом.

Один из разведчиков бегал по поляне с маленьким пеленгатором и усиленно крутил ручку настройки.

— Слышу!.. Слышу!.. Они о нас говорят! — закричал он.

Его тотчас окружили мальчишки.

— Я этот приемничек специально у соседа выпросил. Он «охотой на лис» занимается, — важно сказал Колька, чтобы все по достоинству оценили его идею.

Вместе со своим взводом он убежал на поиски рации противника. На поляне остались Сашка Ермаков, несколько девчонок и Женька.

— Саш, можно я модель соберу? — осторожно по просил Женька.

Сашка некоторое время непонимающе смотрел на него. В его голове не укладывалось: как это в такой важный момент можно думать о какой-то модели? И он бы отчитал Женьку со всей строгостью, но из кустов вынырнул Колька Костылев и торжественно сообщил:

— Обнаружили рацию! Они всем отрядом идут по дну оврага. Знамени у них нету. Где-то в лесу, наверно. Надо «языка» взять!

— Надо! — обрадованно поднялся Сашка. — Карта есть у каждого. Узнаем местонахождение знамени и передадим в штаб, а те — в резервную группу и… попались, голубчики! Вот что значит думать, Чижов! А ты все со своими игрушками лезешь, — укоризненно покачал головой Сашка и на радостях махнул рукой: — Ладно уж, теперь можешь заниматься, чем хочешь.

Сашка надел рацию на плечи, приказал девчонкам занять наблюдательные посты, чтобы «противник Чижова с картой не утащил», и вместе с Колькой побежал по склону оврага.

Женька торопился. Крылья никак не вставали на место. «Испорчу!» — подумал он, досчитал до тридцати — это немного успокоило. Отнес собранный самолет шагов на десять, положил на пенек и полюбовался моделью издали. Потом взял ее за фюзеляж и побежал по поляне, с замиранием сердца ощущая, как воздух сильно давит на крылья и «Стрекоза» прямо рвется из рук.

Женька заправил бензобак, проверил, как действует аппаратура радиоуправления. Все было исправно. Женька лег на спину рядом с моделью и из-под ее крыла, как из-под крыла настоящего самолета, посмотрел в небо.

Сегодня оно сверкало той особой осенней голубизной, в которой не во что упереться взгляду. И если бы не причудливые редкие облака, высота неба не ощущалась бы совсем.

Земля загудела от чьих-то торопливых шагов. Женька поднял голову и увидел Сашку. Пригибаясь, он бежал среди редкого кустарника.

Сашка упал в желтую траву рядом с Женькой и минуты две не мог отдышаться. Потом рассказал, что их «подловили». Первым «влип» Колька Костылев со своими разведчиками. Их взяли в кольцо.

— «Ашники» обрадовались. Один из них отбился, я его взял в плен! Карту отобрал и бегом к рации. Она в кустах у меня спрятана была. Только на частоту настроился, стал штаб вызывать, как слышу: «Тихо!.. Они рядом». Смотрю, а по кустам трое с пеленгатором бегут. Тоже додумались, не один у нас Костылев — умник… Я даже рацию выключить не успел: карту спасал. Вот смотри!

Сашка разложил на траве карту и ткнул пальцем в красный крестик: «Здесь!» Оказалось, что знамя «Факела» находилось под боком у резервной группы.

— Передать бы сейчас это в штаб и через десять минут — победа!

Сашка привстал и три раза кукарекнул. На сигнал тревоги сбежались девчонки. Сашка быстро объяснил им, чтобы они цепью бежали к штабу. Если их задержат, то они должны пустить красную ракету. Он раздал им по ракете одиночного действия.

— Мне нужно знать, где у них коридор. По нему я пронесу карту. От вас, девочки, зависит успех операции. Я, на всякий случай, поставлю точки на ваших картах в том месте, где находится их знамя. Может, кому-то удастся добраться до штаба. Помните, что мы — на волоске!.. Они уже бегут к нашему знамени!

Оставив рюкзаки, девчонки побежали вниз по склону. А минут через пять со дна оврага взлетела красная ракета, потом другая, третья… Сашка, мрачнея все больше и больше, досчитал до шести и выдохнул: «Все!» Посмотрел в бинокль на дом лесника. Ему хорошо были видны даже ступеньки на крылечке. На третьей ступеньке прогуливался цыпленок, а на перилах, греясь на солнышке, довольно жмурилась большая трехшерстная кошка.

— Крупно мы погорели! По оврагу не пройдешь. А в обход — не меньше часа… Они опередят!

Никогда не видел Женька, чтобы Сашка был таким огорченным. Он отчаянно мотал головой, дрыгал ногами и вздыхал так, что шагов за десять было слышно.

— Ну хоть бы кто-нибудь вышел на крыльцо и вот так же посмотрел на нас! — Он поднял бинокль. — Я бы ему знаками все объяснил. Сидят, наверное, чай с вареньем пьют…

— Стой! Идея! — просиял Женька. — Будет карта в штабе. Ее доставит «Стрекоза».

— Она?

— Именно она. Давай карту! — Женька вырвал карту из Сашкиных рук, сложил ее вчетверо, открыл пластмассовый фонарь кабины и сунул ее туда. Потом скомандовал Сашке:

— Бери пульт управления! Как я крикну: «Пошел!», нажмешь кнопку, крайнюю слева, и будешь держать, пока я не прибегу. Понял?

— Вроде…

Сашка поднял с земли зеленую коробочку с антенной-прутиком и вопросительно посмотрел на Женьку.

Тот резко ударил пальцем по пропеллеру. Чихнув, мотор не набрал обороты и заглох. Женька с ожесточением ударил еще раз, еще, еще… Наконец, мотор затрещал, стреляя синим дымом. Женька подхватил «Стрекозу» и, пробежавшись с ней по поляне, плавно выпустил из рук. Она круто пошла вверх.

— Давай! — Женька взял пульт управления у Сашки. Не глядя, нажал нужную кнопку, и модель послушно развернулась вправо, а потом пошла прямо к дому лесника.

— Только бы долетела… — еле слышно прошептал Сашка.

«Стрекоза» шла с приличной скоростью и быстро превратилась в черную черточку, похожую на тире.

— Бинокль! — крикнул Женька.

Сашка поспешно приставил к его глазам бинокль.

Два круга сделал Женька над домом лесника в надежде, что на шум мотора кто-нибудь выйдет на улицу и тогда можно будет посадить «Стрекозу».

Но никто не выходил.

— Чего молчишь?.. Говори, что там? — нервно спросил Сашка, и бинокль запрыгал в его руках.

— Никто на улицу не выходит. Скоро горючее кончится… Никто не выходит… Еще круга на три хватит… Не знаю, что делать… Да держи ты бинокль нормально!

— Хоть бы через полчаса на всякий случай выходили. Я им потом всем втык сделаю! — прошипел Сашка. — Никакой ответственности!.. Ты, Жека, придумай что-нибудь! Вся надежда теперь на тебя…

Женька почти не слышал Сашкиных слов: он вел «Стрекозу» на третий круг.

Внизу холодно поблескивало зеленое полотно крыши. Он надавил кнопку снижения высоты. «Стрекоза» стремительно заскользила вниз.

Во рту у Женьки пересохло. Кровь гулко застучала в виски.

Он направил самолет на таран…

Женька не слышал громового удара, а только видел, как самолет носом врезался в крышу, как отлетели крылья и вместе с фюзеляжем, на две рейки которого у него ушло целых полтора месяца, покатились по крыше.

Из дверей выскочила вожатая Вера Аксенова. Кружась в воздухе, обломки «Стрекозы» падали прямо к ее ногам…

Женька отвернулся от бинокля. Сашка припал к окулярам и ликующе закричал:

— Нашла карту! Нашла!.. Это — победа! Победа! Ты, Жека, молодец!

Женька стоял в каком-то оцепенении. Перед ним снова и снова круто поворачивался зеленый бок крыши… Его палец, побелевший от напряжения, все еще отчаянно давил кнопку снижения высоты.

Соловьиная ночь

Они шли по лесной дороге, густо покрытой крупными каплями росы. Намокшие сапоги сочно шлепали по утрамбованной земле, и эхо от шагов убегало далеко вперед, до той границы, где легкий туман казался тяжеловесным и непроницаемым. Оттолкнувшись от него, словно от стены, оно возвращалось обратно, но это уже был не звонкий звук, а какое-то сиплое дыхание. Словно побывав в тумане, звук намокал, утрачивая первородную чистоту.

— Деда, скоро? — негромко спросил мальчик.

— Нешто устал? — недовольно отозвался старик. Его всегда раздражала эта «городская нетерпеливость». Он считал, что происходит она от городской спешки. Там все бегут — и трамваи, и люди, и даже воробьи в городе непохожи на воробьев деревенских. Какие-то слишком крикливые, безо всякого страха бросаются под ноги за крошкой хлеба. «В такой суете и осмотреться некогда», — думал старик.

Он еще как-то терпел подобную «нетерпеливость» у своей дочери, у зятя. Они — люди взрослые, у них это в кровь вошло. Да и что им теперь нужно? Работа по душе есть, квартира — трехкомнатная, машину покупать собираются. А внук только начинает жить, учится в музыкальной школе играть на скрипке. И туда же…

Старик хорошо знает, что такое — музыка. Он сам играл на скрипке. В деревне — это великая редкость. Но был у них агроном Николаев. Вечерами он выходил со скрипкой на крыльцо, и вся деревня, словно только и ждала этого мгновения, собиралась возле дома.

Голос скрипки то пронзительный, то жалобный, то беспредельно веселый сливался с голосами лучших певцов.

Скрипка агронома и по сей день висит в красном углу избы. «Если внук не бросит играть, — думал старик, — я подарю ему скрипку. Может, она не так хорошо поет. Но если внук не разлюбит музыку, она будет ему нужна, как была нужна мне все эти годы, хотя ни разу и не притронулся к ней. Все — война. Для него она — кино и картинки в книгах… Когда они хотели растопить скрипкой печь, я словно стал выше себя… Об этом внук должен знать, что человек может стать выше себя. Без этого нет победы и музыки — тоже. Он должен знать об этом…»

— Деда, скоро? — снова спросил мальчик, прервав и без того неровный ход мыслей старика.

Несмотря на свои восемьдесят два года, старик шел споро, и мальчик еле успевал за ним.

— Деда, я ногу натер.

— Вот те раз, Алешка, что же ты раньше то молчал? Я думал, капризишься, а ты ногу натер.

Старик посадил внука на белевший в темноте свежий пень и стал наощупь перематывать портянки.

— Деда, хоть и ночь в лесу, а все видно. Когда лес ночью в кино показывают, то все черное-черное, — негромко говорил мальчик, — а здесь вон на той березке даже листики блестят.

— Это от росы. Сейчас еще туман, а то бы далеко было видно. В эту пору ночи не шибко темные. Это ближе к осени они станут, хоть глаз выколи. Ну вот и все, Алешка, можно топать дальше. Сапожки у тебя великоваты, но без них нельзя. Остудишься еще, здоровье у тебя не деревенское, враз сляжешь. Ну, пошли, немного осталось.

— Деда, а правда, что в лесу гнилые пни светятся?

— Как-нибудь покажу. И светлячков ты, поди, только в кино видел. Еще многое мы с тобой посмотрим, чего ты в городе никогда не увидишь, — старик взял мальчика за руку и прибавил шагу. Он торопился. Надо было прийти в березовую рощу чуточку раньше, чем первый соловей нарушит устоявшуюся тишину.

«Если внук сердцем чувствует музыку, соловьи должны ему понравиться, — думал старик, — ведь там, в городе, разве научат тому, о чем поют соловьи. Никакие ноты не помогут! У них — своя музыка, о которой не расскажешь. Ей огромный простор нужен».

— Деда, мне не страшно. Мама говорила, что ночью в лесу страшно, а вот мы сколько идем, а мне — ни капельки! — шепотом сказал мальчик.

— Чего ж леса-то бояться, — улыбнулся старик, — он же не зверь какой-нибудь. Зверь и тот, если его не трогать, ничего плохого человеку не сделает…

Чем ближе подходили они к березовой роще, тем тише говорил старик. В его голосе появилось непонятное Алешке дрожание.

— Тут остановимся. Они завсегда сюда собираются, — голос старика от волнения сорвался.

Мальчик осмотрелся — по дну оврага молочной рекой тек туман. На противоположной стороне оврага белели стволы березок. Где-то далеко, в самой глубине леса, глухо куковала кукушка.

Неожиданно над самой головой раздалось бульканье, словно кто-то полоскал горло. Его сменил звук, похожий на шипенье проколотой камеры.

Внезапно шипение прекратилось, и воздух задрожал от вибрирующей трели. Она то угасала до шепота, то вырастала, заполняя все вокруг. Казалось, даже листья на деревьях и те пришли в движение.

Трель оборвалась столь же внезапно, как и началась.

— Что с ним, деда? — мальчик испуганно потянул старика за рукав.

— Сейчас начнут. Это как бы запев был, — пояснил старик.

Сначала, словно нехотя, засвистел на противоположной стороне оврага еще один соловей и замолк. Потом быстро-быстро, словно лопались на поверхности воды пузырьки, коротко и беспорядочно защелкали соловьи по всему оврагу.

И словно дирижируя этим нестройным, еще неспевшимся хором, соловей над головами мальчика и старика выдал раскатистую, удивительно мелодичную трель. Ее тут же повторили на разные лады по всему оврагу.

— Чуешь, Алешка, как они, а?..

Мальчик почувствовал, как левая рука старика, лежавшая на его плече, задрожала, и скрюченные, плохо гнущиеся пальцы нервно задергались в такт мелодии.

Соловьи гремели вовсю. Казалось, что поет весь лес и ничего вокруг не существует, кроме этого пения.

Соловей над головами мальчика и старика заливался такими трелями, что от них кружилась голова.

— Вот он, Алешка, смотри, — вполголоса сказал старик, показывая рукой вверх.

— Тихо, деда, спугнешь, — прошептал мальчик.

— Да нет, сейчас он, кроме своей песни, ничего не слышит, — улыбнулся старик, — нам, Алешка, уже к дому пора. Еще застудишься, ишь роса-то какая пошла.

Но мальчик не слышал его. Он смотрел вверх, на небольшую птичку, которая на самых высоких нотах трепетала всем тельцем так, словно хотела вытянуться в одну тонкую звенящую струну.

Ты заря ль моя, зорюшка

Колька

Как он проведет лето, Колька Струнников уже знал. Сначала родители на целый месяц отошлют его в пионерский лагерь, словно тут, в Ивановке, ни речки, ни леса, ни чистого воздуха нет. Пошла в деревне такая мода: посылать детей в пионерские лагеря. И хочешь не хочешь, а ехать все равно придется.

Потом Кольку ожидала поездка на две недели в город к родственникам матери. Конечно, в городе пожить интересно. Но летом цирк закрыт, а широкоэкранное кино теперь у них в деревне есть свое. Правда, в парке на аттракционах можно измерить силу, испытать вестибулярный аппарат. Это ведь не шутка — крутиться на самолете вниз головой.

Но силы у Кольки достаточно, голова почти не кружится. И через два дня он начинает скучать. Не радуют ни мороженое, ни подарки, которые ему покупают тетя и дядя. Ему хочется домой. И лишь из уважения к родственникам матери он не уезжает раньше положенных двух недель.

«Хорошо бы мопед купить», — тоскливо подумал Колька. Он видел в районном универмаге мопед «Вега» и с тех пор ему часто снились и большая никелированная фара, и красный подфарник на желтом заднем щитке, и мягкое коричневое сиденье. Он представил, как садится на мопед, берется за ручки, выкручивает газ и, стреляя синим дымом, несется на глазах у приятелей по деревне.

«Эх!..» — тихо вздохнул Колька, понимая, что мопед ему никто не купит. До школы Кольке — триста шагов, до пруда с карасями — четыреста.

Словом, не радовали Кольку близкие каникулы. Он шел по деревне мрачнее тучи.

— Эй, брат, в твои годы надо смотреть вверх, а не под ноги, а то расти не будешь! — крикнул ему кто-то.

Колька уже раскрыл было рот, чтобы дерзко ответить насмешнику: «Расти ли, не расти — моя забота!», но увидел колхозного пастуха дядю Акима и смолчал. Коричневый от солнца, с затаенной смешинкой в голубых глазах, тот вызывал у мальчишек не только уважение, но и страх. Если дядя Аким заметит, что кто-то из рогатки по ласточкиным гнездам стреляет или яблоки в чужом саду трясет, тут же выломает ивовый прут или сорвет пук крапивы. Его морщинистые ладони, похожие на дощечки из темного дуба, не чувствуют ожогов. И еще ни один мальчишка не убегал от пастуха, хотя дядя Аким не очень уж скорый на ногу — ему под шестьдесят. Но есть у него Полкан — огромная черная собака. Она никого не кусала, но все мальчишки в округе ее боятся. Каждый из них знает: от Полкана не убежишь.

Едва Колька тронулся с места, как его снова окликнул дядя Аким:

— Послушай, брат, сколько тебе лет?

— Будто не знаешь, дядя Аким, — тихо сказал Колька.

— Какая же тебя тоска-печаль гложет, что ты похож на засохший сучок? — строго спросил дядя Аким.

Колька не рассчитывал на сочувствие. Он, скорее из страха, что попался в руки пастуха, из которых не так-то просто вырваться, почти со слезой в голосе пожаловался на скучную жизнь.

— Верно, житье у тебя не ахти, — согласился дядя Аким.

Такое понимание настолько тронуло Кольку, что он не удержался и рассказал пастуху обо всем, и о мопеде — тоже. Когда перевел дух, то испугался: а ну как поднимет его на смех дядя Аким да еще всей деревне о его мечте расскажет. Прозовут его «Мопедом», как прозвали Витю Манина «Жигулями» за то, что он каждое лето перед жатвой говорит: «За этот сезон я заработаю на «Жигули», а сам зиму дома просидит, телевизор просмотрит. На третий день жатвы, а то и на второй комбайн у Вити Манина ломается, и он ремонтирует его почти весь август.

Кольку даже испарина прошибла.

Но дядя Аким смотрел на него серьезно.

— Пойдешь ко мне в помощники?

— Как?.. — растерялся Колька. — Генка как же? — напомнил он про подпаска, который уже три лета подряд пас коров с дядей Акимом.

— Генка нынче штурвальным пойдет. Вырос Генка, — шумно вздохнул дядя Аким.

— А Полкан? — испуганно спросил Колька. При одном воспоминании об огромной черной собаке, которая вместе с пастухом стерегла стадо, у него душа в пятки ушла.

— Что Полкан? — улыбнулся дядя Аким. — Он работать любит. Будет твоим главным помощником. Хотя это надо заслужить. Сначала ты у него в учениках будешь.

— Это как же? — не понял Колька.

— Соглашайся, брат, увидишь.

— Боюсь я, дядя Аким, — искренне признался Колька и тут же пожалел об этом: возьмет да скажет, что трусы ему не нужны. Если все лето проработать с дядей Акимом, то можно не только мопед «Вега», а целый мотороллер купить.

Пастух внимательно посмотрел на Кольку и успокоил:

— Нравится мне, брат, что ты не самонадеянный, как некоторые. А страх у тебя больше оттого, что себя не знаешь.

Чудными показались Кольке эти слова: как это он да себя не знает! Он боится темноты, боится далеко в лес ходить — бабушка в детстве серыми волками пугала. Сейчас Колька понимает, что волк летом человека не тронет, а все равно ходит по грибы только на опушку.

Дома он первым делом рассказал обо всем отцу. Василий Петрович выслушал сына без улыбки, поднялся с дивана, плечистый, плотный, ступил вправо, потом — влево, поскольку довольно просторная комната для него была тесной, почти игрушечной, и сказал:

— Через три дня не передумаешь — иди в подпаски. Только помни: среди сезона сбежишь — нашу фамилию опозоришь.

Мать, невысокая, юркая, едва узнала о намерениях Кольки, заметалась по комнате, запричитала:

— Лучше сразу откажись, сынок. Поедешь в лагерь, отдохнешь по-человечески, потом — в город, жизнь посмотришь… А так пробегаешь все лето за коровами, да еще боднет какая-нибудь!

Она живо представила, как, опустив рога, бежит за Колькой корова, и прижала его к себе.

— Не пущу, сынок, не пущу! Уж если ты из-за мопеда на такую муку решился, купим его. Только дома сиди.

У Кольки счастливо екнуло сердце: вот, оказывается, как все просто! Выглянув из-за плеча матери, он наткнулся на улыбку отца и увидел себя как бы со стороны: его жалели, словно несмышленого первоклассника, а он уже в шестой перешел. И освобождаясь от рук матери, хмуро заметил:

— Я не только из-за мопеда иду…

— Что же, сынок, еще тебе надо? — концом фартука вытирая глаза, спросила мать.

— Я же сказал, что не из-за мопеда! — упрямо повторил Колька.

— Ну, хоть годик еще отдохни…

Мать с какой-то отрешенностью покачала головой и с горечью всплеснула руками:

— С таким дневником — без единой тройки — и в подпаски! Знаешь, кто раньше в них шел? Кого из школы за двойки да за хулиганство выгоняли. И вообще, в деревне узнают, подумают, что мы тебя из-за денег послали. Решено: покупаем тебе мопед и едешь в лагерь.

— Обожди, мать, — поморщился Василий Петрович. — Чего же тут стыдиться, если сын работать хочет? Главное, чтобы не сбежал…

— Если сбежит, я этому только рада буду! — Мать притопнула ногой и, подбоченившись, вышла на середину избы. Она всегда так делала, если сильно сердилась.

— Да ладно уж, ладно, — примирительно проворчал отец, — до первого выпаса еще месяц, поди. Еще раз десять передумает.

Колька опустил голову и ушел в свою комнату. Он знал, что с матерью спорить даже опасно — может взять тряпку и отшлепать. Очень уж горячая она на руку.

В избе дяди Акима

Никогда еще на душе у Кольки не было так беспокойно. Вроде, ничего в его жизни не изменилось. Он ходил в школу, учил уроки. Только вот уже и соседи знали, что летом Колька пойдет в подпаски, а дядя Аким куда-то пропал.

«Может, посмеялся? Эх, знать бы наверняка!» — тайком вздыхал Колька и с тревогой посматривал на приятелей: ну как до них разговоры дойдут! Это ж никакой жизни не будет. Засмеют.

В среду мальчишки веселой гурьбой шли из школы. Весна в этом году была на редкость бессолнечная. И канавы были до краев наполнены мутной, студеной водой. Сокращая путь, мальчишки прыгали через них, подзадоривая друг друга.

— Эй, молодежь, кто нырнет первым!

Из-за угла правления колхоза вышел дядя Аким.

Мальчишки разом притихли и вразнобой, но уважительно поздоровались с пастухом. Колька самый последний робко сказал:

— Зрасьте, дядя Аким.

— Здорово, брат, — дядя Аким протянул ему руку, — как твои дела?

— Идут, — смущенно промямлил Колька.

Ребята смотрели на него во все глаза, словно на какого-нибудь известного киноартиста или проверяющего из района.

— Не передумал, брат? — дядя Аким тронул Кольку за плечо.

— Не, — поспешно заверил тот и посмотрел на приятелей: у тех рты от удивления пооткрывались. Еще бы, дядя Аким не только пожал Кольке руку, но и разговаривал с ним на равных, а он не с каждым взрослым на дороге остановится. Тот же Витька Манин встретит пастуха, о здоровье спросит, а дядя Аким, не оборачиваясь, бросит ему через плечо:

— С пустым человеком разговаривать — время терять.

Колька стоял, вытянувшись по струнке, пошевельнуться боялся. Дядя Аким снял руку с его плеча и спросил:

— Отец как на это дело смотрит?

— Сам, говорит, решай, — немного соврал Колька.

Не будь рядом мальчишек, он бы все начистоту выложил. А при них не стал портить такой серьезный разговор.

— Тогда, брат, приходи ко мне, — пригласил Кольку дядя Аким, — как уроки сделаешь. Будем кнут плести.

— Настоящий? — не поверил Колька. Он даже и предположить не мог, что у него будет такой же кнут, как у дяди Акима, тяжелый, длинный, хлопающий громче ружейного выстрела.

— Я всю неделю в районе был. По друзьям ходил, старого приятеля-шорника проведал. Он сбрую для лошадей шьет. Вот у него и взял ремешков для кнута. Сейчас на конюшню иду, надо конским волосом для хлопки разжиться. В общем, жду тебя, брат. — Пастух развернулся и пошел по улице.

— Колька, это чего же… он тебя в подпаски берет? — шепотом, словно боялся, что их подслушают, спросил Олег Шажков.

— Как видишь.

— А почему?

— Не знаю.

— Так уж и не знаешь? — скептически прищурился Олег. — Моя мамка с ним насчет меня говорила, так он почему-то не взял. Сказал: «Пускай подрастет». А я тебя на целую голову выше…

Олег подошел к Кольке, встал к нему спиной и вытянулся.

— На голову, — подтвердили мальчишки.

— Вот видишь, — уже несколько обиженно, что ему предпочли Кольку, сказал Олег. — Но вообще-то я тебе не завидую. Целыми днями будешь за коровами бегать. Да и не получится у тебя ничего. Ты ведь ангиной месяц болел. А там целый день под дождем… Наверно, твой отец его упросил. С твоим отцом даже председатель считается.

— Никто с ним не говорил. — рассердился Колька, махнул рукой на прощанье и по тропинке направился к своему дому.

Весной уроки делать тяжело, а если знаешь, что впереди ждет тебя интересное дело, то… Колька любил математику, но три раза ошибся в примерах: покряхтел-покряхтел, но взял новую тетрадь и все переписал начисто. Отобедал и вылетел на улицу. Добежал до дороги и остановился. Знал, что из окон за ним наблюдают приятели, и как-то несерьезно было нестись вприпрыжку. Еле сдерживая себя, он зашагал вперевалочку, а чтобы выглядеть еще более взрослым, заложил руки за спину, как колхозный бухгалтер Трофим Ананьевич.

Дом дяди Акима стоял почти на самом краю села. В отличие от других домов он был без резного палисадника и огород за ним не был огорожен частоколом. Кроме картошки, свеклы, брюквы да моркови дядя Аким ничего не сажал, а потому считал, и огораживать ему нечего.

Колька поднялся по крутым ступеням крыльца, дернул за кольцо в двери — она с легким скрипом отворилась. Колька шагнул в полутемные сенцы.

В избе навстречу ему поднялся Полкан, лежавший в углу на пестром половике.

— Ты, брат, проходи, проходи, будь как дома, — через тонкую дощатую переборку донесся голос дяди Акима.

Полкан вышел на середину избы и не спускал с него зеленоватых, светящихся глаз.

— Полкана не бойся. Он, конечно, вашего брата не ахти как жалует. Дразните вы его, когда на заборе сидите, но он зла не помнит. Раздевайся и проходи к столу. Я тут один хозяйничаю. Жена к сыну в гости укатила.

Колька разделся, но от порога — ни шагу. И только когда дядя Аким вышел из кухни, то бочком, бочком мимо Полкана проскочил к столу и сел на необычный стул, сплетенный из прутьев. У стены стоял такой же плетеный диван.

Полкан насмешливо проследил за Колькой и снова прилег в углу.

— Плести кнут — наука хитрая, — пастух вытащил из гардероба связку тонких ремешков. — Тяжел будет — намаешься. Легок — хлопка не будет, а значит, коровы не зауважают…

Колька первый раз попал в избу пастуха и с любопытством осматривался. В красном углу висели Почетные грамоты в рамках, сплетенных из тонких белых прутиков, чуть повыше — большой изогнутый рог. Все в округе хорошо знали его голос. И хоть парни посмеивались над дядей Акимом, что пора бы ему новый, «электронный» рог завести, он со старым не расставался. Конечно, сейчас редко кто просыпает: у всех будильники, часы. Но каждое утро пастух выходил на крыльцо и трубил в рог. Многие мальчишки просили у него «хоть разок дунуть», но он не давал. «Эта штука для музыки. Для баловства вам пианин напокупали», — говорил дядя Аким.

— Что глядишь, брат? Нравится? Этот рог мне от отца достался, — пояснил дядя Аким. — Он, правда, в Каменке коров пас. Я тоже там работал. Но теперь в Каменке остались четыре старухи. Все едут сюда, в Ивановку. Оно и понятно: электричество, газ, водопровод. А вот рог, как был рогом, так рогом и остался, и ничем его заменить нельзя. Но пока про него забудем. Я тебе, брат, в поле на нем играть поучу. В избе у него совсем не та музыка. Ей простор нужен. В поле рожку колокольчики и жаворонки подпевают… Ну-ка, посмотри на мой кнут…

Дядя Аким принес из кладовки тяжелый ременный кнут. Он был настолько искусно свит из тонких ремешков, что Колька, первый раз державший его тугие кольца в руках, невольно залюбовался тонкой работой. Говорят, что кто-то из дачников просил пастуха продать кнут для музея, предлагал ему сто рублей, но дядя Аким даже слушать не захотел.

И вот теперь Колька держал этот кнут в руках. У самой ручки, коричневатой, с разводами, отполированной ладонью почти до зеркального блеска, он был толстый, тугой. Желтые ремешки сходились в блестящее кольцо, которое соединяло их с ручкой. Для красоты к кольцу были привязаны две пушистые кожаные кисточки. От кольца кнут шел на конус и заканчивался хлопкой — белой веревочкой, скрученной из конского волоса. Ее конец был распущен. При ударе кнута она-то и производит оглушительный хлопок, которого боятся даже волки.

— Тут работы тебе, брат, как раз на месяц, — сказал пастух, пристально наблюдая за тем, как Колька жадно рассматривает кнут, как нежно гладит пальцами его ручку.

— Догадался, из чего сделана?

— Из кости.

— Это, брат, сердцевина яблони. Такая ручка десять кнутов переживет. Она сырости не принимает, от жары не трескается. А надежность в жизни, брат, штука первостатейная. К твоему кнуту мы сделаем ручку из комля березы. Она и полегче будет, да если и потеряешь, не жалко.

— Не потеряю! — поспешно заверил Колька.

— Ох, ты какой шустрый! — засмеялся дядя Аким. — Но если и потеряешь, Полкан сыщет.

Услышав, что говорят про него, Полкан навострил уши и внимательно посмотрел сначала на хозяина, потом — на гостя.

— То-то, брат, — задумчиво причмокнул пастух, — он все понимает. Иногда я ему слова не скажу, только подумаю, а он уже бежит, стадо заворачивает. Люди частенько так друг друга не понимают… А теперь начнем плести кнут. Для самого начала берем ремешки потолще.

Дядя Аким вытащил из ящика стола блестящее металлическое кольцо, повесил его на гвоздь, загнутый крючком, и продел в него восемь ремешков. Колька подался вперед и даже дыхание затаил — до того быстро, почти неуловимо замелькали ремешки между пальцами пастуха. Они послушно складывались в круглый жгут толщиной в два пальца, по бокам которого тянулись четыре узорные дорожки.

— Ну, брат, давай теперь ты, — дядя Аким вручил концы ремешков Кольке и вместе с ним стал скручивать их в жгут, приговаривая:

— Тут наложим их, тут перехлестнем, тут подкрутим, опять перехлестнем, а тут петельку затянем, она по дорожке узорчик даст…

Сначала Колька робел, путался, а потом попривык, и ремешки у него стали ложиться ровно, и узор по бокам пошел.

Особый уговор

Едва мальчишки прознали, что Колька вместе с дядей Акимом плетет настоящий ременный кнут, затормошили его: когда да когда будет готов? Нетерпелось им посмотреть, какой кнут получится у Кольки. Но главное, каждому из них хотелось похлопать этим кнутом. Дядя Аким свой кнут никому в руки не давал, а Колька, как-никак, товарищ, не откажет.

— Слышь, Колька, ты мне первому хлопнуть дашь! — заявил Олег Шажков.

Никто из мальчишек Олегу не возразил: все знали, что он с Колькой давно дружит. А тот спросил.

— Почему же тебе первому?

— Иначе нашей дружбе конец.

— Конец так конец, — тихо выдавил из себя Колька и уже громче добавил: — Будем считаться.

— Ну, хоть рожок тогда мне первому! — потребовал Олег.

Мальчишки заулыбались.

Олег понял, что в глазах мальчишек проиграл, и ему ничего не оставалось, как небрежно обронить:

— Тоже мне, зазнался!..

Колька даже бровью не повел. Все мысли его, все думы были о первом выпасе. Переживал он, что не справится. А тут еще мать каждый день придумывала все новые и новые причины, по которым Кольке нельзя было идти в подпаски. Она договорилась до того, что через месяц Колька «заработает истощение, переутомится, сляжет в больницу и останется в шестом классе на второй год».

Колька отмалчивался. Над кроватью он повесил пастушеский рожок, кнут свернул кольцами и положил в угол. У ребят выменял алюминиевую фляжку, промыл ее горячей водой и приладил к ней ремешок, чтобы через плечо носить.

Отец за приготовлениями сына наблюдал с одобрительной улыбкой. Не вмешивался. Его радовала и неторопливость, появившаяся у Кольки в последние дни, и та озабоченность, с какой он по вечерам присматривался к закату, стараясь угадать завтрашнюю погоду.

И вот настал день, когда дядя Аким не дал Кольке засидеться у него допоздна.

— Жду тебя, брат, на зорьке, — сказал он.

Колька уловил в голосе пастуха волнение. Для дяди Акима это был тридцать четвертый выпас, но ждал он его почти с мальчишеским нетерпением и переживал ничуть не меньше Кольки.

Колька пришел домой, завел будильник на четыре часа. Отца не было — он с утра до ночи пропадал в колхозных мастерских, ремонтировал комбайн.

— Мама, если я вдруг просплю… — Колька встретился с жалостливым взглядом матери и осекся.

— Ладно уж, разбужу, — вздохнула она и ушла на кухню.

Кольке не спалось. То ему было жарко и он скидывал с себя одеяло, то замерзал и накрывался с головой. То ему начинало мерещиться, что уже утро. Он смотрел в окно, в непроглядную темноту и, успокоившись, опускался на подушку. Колька слышал, как пришел отец, как он плескался под умывальником, потом о чем-то долго разговаривал с матерью.

Проснулся Колька от того, что чья-то рука цепко трясла его за плечо.

— Сейчас, сейчас, — Колька ускользнул под теплое одеяло.

— Вставай, сынок, пора, — узнал он голос отца, мгновенно вспомнил, что у него сегодня первый выпас.

— Сколько время? — Колька испуганно слетел с кровати.

В комнате было сумрачно. Окно чуть лиловело от жидкого утреннего света.

— Рано еще, рано, — Василий Петрович погладил сына по всклоченной голове. — Умойся. Позавтракай поплотнее. Весь день на ногах будешь. Я тоже когда-то подпаском был. Первый выпас — самый трудный. Коровы к порядку еще не привыкли. За ними только гляди да гляди…

— Ты пас коров? — не поверил Колька.

— Чего ж тут такого? Раньше их все по очереди пасли. Так что вся Ивановка в пастухах перебывала, — засмеялся отец.

Колька умывался — спешил, завтракал — спешил и чуть было не опрокинул кружку с молоком. Он то и дело посматривал на часы.

Мать горкой сложила на стуле фуфайку, шерстяные носки, лыжный костюм. Зори еще были холодные, и она опасалась, как бы сын не застудился с непривычки. Колька натянул резиновые сапоги, свитер, повесил на шею фляжку, а на локоть, как это делал дядя Аким, надел свитый кольцами кнут.

— Вот тебе рюкзачок с провиантом, — отец накинул ему на плечи лямки рюкзака, осмотрел сына со всех сторон. — Ну, с тебя хоть картину пиши.

— Все бы тебе шутить… — хотя замечание отца и польстило, Колька насупился. — Пора мне…

— Рано, еще. Темень на улице! — встрепенулась мать. — Дядя Аким пойдет, услышим.

— У нас с ним особый уговор есть. — Колька поглубже нахлобучил кепку и вышел на крыльцо.

Холодный белый туман, наползавший от речки, густой пеленой, укрывал огород и соседние дома. Деревня еще спала. И казалось, что вокруг — ни одной души. Колька прислонился к перилам, поежился от сырости, заползавшей под фуфайку, и сторожко прислушался к чуткой предутренней тишине. В огороде сорвалась с ветки проснувшаяся пичужка, и несколько крупных капель росы сочно шлепнулись о мокрую землю.

Опасаясь, что не услышит заветного звука пастушьего рога, Колька, бесшумно ступая, спустился с крыльца и вышел на дорогу. Словно рельсы, серели на ней две наполненные водой колеи.

«Дядя Аким не должен проспать… Может, выпас отменили?» — встревожился Колька.

Он подошел к окнам дома, провел пальцами по мокрому голубому наличнику и испуганно отшатнулся — до того резким и пронзительным был скрип. После него тишина стала еще более глубокой, почти осязаемой.

Вдалеке, похожий на крик ночной птицы, возник голос пастушьего рога.

«Он!» — Колька до звона в ушах вслушивался в наступившую тишину.

Рог пропел легко, раскатисто:

Ты заря ль моя, зорюшка…

Зорюшка вечерняя,

Солнышко восхожее…

Колька не раз слышал эту старинную русскую песню от дяди Акима, но утром, на улице, она звучала по-иному, и он невольно заслушался.

В голосе рога появились нотки озабоченности; он дважды повторил:

Высоко всходила,

Далеко светила…

«Он же меня зовет!» — вспомнил Колька, что по уговору должен ответить. Дядя Аким не услышал его рожка, вот и обеспокоился.

Колька прижал мундштук рожка к губам и, опасаясь, как бы не дать петуха, подхватил песню:

Высоко всходила,

Далеко светила —

Через лес, через поле,

Через синее море…

Рог дяди Акима обрадованно загудел:

Там лежала жердочка,

Жердочка еловая,

Досочка сосновая.

По той жердочке

Никто не хаживал…

Деревня ожила: заскрипели петли дверей, замычали коровы, которым не хотелось покидать теплый хлев в это раннее студеное утро.

— Коля, ты за Ночкой в оба глаза смотри, — сказала мать, похлопывая по боку черную корову с белой звездочкой во лбу.

Ночка остановилась, удивленно склонив голову набок, посмотрела на Кольку, трубившего в рожок. Наверное, не признала, осторожно обошла и остановилась прямо в луже, посреди дороги.

— А ну, пошла! — Колька строго прикрикнул на Ночку.

Она узнала его голос и ответила недовольным мычанием: чего раскричался, как хозяин? Мал еще!

Из пелены тумана одна за одной выплывали коровы. Сотрясая округу, заревел бык Орион. Колька выронил рожок из рук и опрометью кинулся к крыльцу.

— Эй, пастушок, куда же ты? — засмеялся отец, наблюдавший за сыном из распахнутого окна.

Орион, похожий на черную каменную глыбу, тяжело вывалился из тумана. Его боялись не только ребята, но и взрослые. Однажды он незаметно подошел к колхозному сторожу, когда тот воду из колодца доставал, и вместе с ведром перебросил его через колодец.

Орион посмотрел в сторону Кольки, копытом ковырнул землю и прошел мимо.

— Здорово, брат! — раздался звучный голос дяди Акима. — Ты Орионки не бойся: у тебя же кнут в руках.

Колька покрепче сжал ременной кнут — про него он от страха совсем забыл, и сбежал с крыльца.

— Привет, дядя Аким, — сказал из окна Василий Петрович. — С таким помощником все стадо растеряешь.

— Это мы еще посмотрим, — пастух ободряюще подмигнул Кольке. — Твой отец, поди, забыл, как у меня в подпасках бегал и сапоги в болоте потерял…

— Тоже выдумаешь, дядя Аким, — смущаясь, что его выставляют перед сыном в таком неприглядном свете, поспешно вставил Василий Петрович.

— Он коряги испугался, — с улыбкой продолжал дядя Аким, — и так драпанул, что из сапогов выскочил.

Колька и дядя Аким шли по деревне. Хозяйки выгоняли коров на дорогу и каждая просила:

— Ты уж, Аким, за моей-то присмотри.

Пастух согласно кивал.

— Не пропадет. У меня теперь зоркий глаз в помощниках.

Хозяйки с недоверием смотрели на Кольку. Тот чувствовал себя под их взглядами неловко и старался поскорее прошмыгнуть мимо.

Первый выпас

В поле туман уже рассеялся. Его белые лоскутья висели только на кустах ивняка да лежали в неглубоких ложбинках. И тут, на просторе, Колька увидел все стадо, огромное, беспокойное. Выйдя за околицу, коровы, овцы, козы, ошалевшие от свободы, стали разбредаться.

— Заходи, брат, с левого фланга, — приказал дядя Аким. — Уведем их поближе к лесу, чуток успокоятся. Тут они дом чуют.

Колька побежал, то и дело посматривая на Ориона, который, как ему казалось, тоже косил в его сторону. Недобрым светом горели глаза могучего быка. У Кольки даже такое подозрение возникло: Орион ждет, когда они останутся один на один.

Комолая корова Милка оглянулась — сзади никого не было. Она радостно замычала и кинулась к деревне.

— Куда! — наперерез ей бросился Колька. Занес кнут, чтобы хлопком напугать корову, носком резинового сапога зацепился за кочку и упал. Перекинувшись через плечо, алюминиевая фляжка больно ударила по затылку.

Кольке не хотелось подниматься с земли. Он понимал: корову теперь не догонишь, и ему было стыдно, что просмотрел ее. Сбоку шумно прокатился черный лохматый шар.

«Полкан!» — обрадовался Колька и встал на колени.

Собака бежала не вдогонку за Милкой, а чуть вбок. Когда она обошла корову, то резко свернула к дороге и ожидающе замерла на обочине.

Не добежав метров тридцать, Милка остановилась и настороженно посмотрела на Полкана. Тот, словно бы нехотя, пошел ей навстречу. Корова неуклюже развернулась и побежала к стаду.

«Ишь, какой умный!» — подумал Колька.

Стадо вышло на пригорок, поросший редкими кустами шиповника. На солнцепеке уже вовсю зеленела молодая трава, и в холодное туманное утро ее зелень казалась неестественно яркой. Коровы тянулись за травой, жадно щипали ее и, словно укалываясь о нежные стебельки, громко фыркали.

Колька поискал глазами дядю Акима, но не нашел. Мимо пробежал Полкан. Колька позвал его, а тот даже ухом не повел.

Солнце выкатилось на гребень леса как-то неожиданно, разом, и весь пригорок, покрытый каплями росы, вспыхнул тысячами огней. Туман в ложбинках посерел, потом пожелтел и растаял.

Из деревни донесся надсадный треск мотора — кто-то запускал дизель. Прочищая горло, хрипло закричали петухи, звякнули ведра, наверное, кто-то шел по воду и спросонья неосторожно стукнул одно ведро о другое. Со стороны казалось, что там, в деревне, поднялся беспорядочный шум и гвалт. И Колька удивился, как это раньше он спокойно спал себе до девяти часов и ничегошеньки не слышал.

Кто-то сердито зарычал. Колька опустил глаза — перед ним стоял Полкан. Он не помахивал хвостом, что на собачьем языке означает: «Мы с тобой друзья», а, опустив хвост, тихонько рычал.

— Полкан, ты чего? — весело спросил Колька.

Полкан зарычал громче.

Не понимая, чем он обидел собаку, Колька осмотрелся и увидел, что две козы ушли далеко, в сторону перелеска. «Опять прозевал!» — Колька вприпрыжку побежал за ними.

Заметив его, козы во всю прыть припустились к перелеску.

— У, хитрюги! — рассердился Колька и побежал еще быстрее. Козы, словно дразнили его, разошлись и кинулись в разные стороны.

Колька растерянно остановился: за какой бежать? Козы тоже замерли и, словно поддразнивая его, тоненько заблеяли. Колька мелкими шажками, крадучись, пошел к ним.

Козы переглянулись и поспешно засеменили от Кольки.

Он оглянулся на стадо, поискал глазами Полкана. Тот сидел на бугорке и, высунув розовый язык, наблюдал за происходившим.

— Полкан!.. Полкан! — позвал Колька и, показывая рукой на коз, крикнул:

— Вот они!

Пес не тронулся с места.

«Не хочешь помогать и не надо… Я им сейчас наперерез пойду», — Колька размашисто зашагал к кустам, а от них — наискосок к козам. Но те легко разгадали его намерения и опять припустились к перелеску.

Колька оглянулся — стадо было уже далеко. На бугорке столбиком сидел Полкан. И понимая, что тот его уже не услышит, Колька жалобно позвал:

— Полкан, Полканушка…

Над полем возник напевный звук. Он нарастал, в нем появились зовущие нотки. Колька не сразу понял, что это играет на роге дядя Аким. Козы, косясь в сторону Кольки, засеменили к стаду.

Колька даже глазам не поверил, протер их кулаками — козы послушно бежали к стаду. Когда до него оставалось метров тридцать, Полкан сорвался с места и с лаем кинулся за ними. Перепуганные козы вклинились в стадо и растворились в нем.

«Здорово!..» — восхищенно вздохнул Колька, посмотрел на свой рожок, болтавшийся на шнурке, и подумал: «Про рожок я забыл. Но почему Полкан не помог? Может, он меня всерьез не принимает?» И тут вспомнились ему слова пастуха о том, что сначала он будет в помощниках у Полкана. Тогда Колька пропустил их мимо ушей…

— Набегался, брат? Присядь, отдохни чуток, — пастух бросил на кочку серый прорезиненный плащ с большим капюшоном. — Пасти, как и кнут плести, наука хитрая.

Дядя Аким присел рядом с Колькой, а Полкан побежал вокруг стада.

— Давно вместе, без слов друг друга понимаем, — кивнул в сторону собаки пастух. — И тебе он сейчас помог. Козы — хитрюги первостатейные и, главное, очень артельный народ. Одна побежит — и все за ней кинутся. Полкан сразу это дело смекнул и распределил обязанности: я — за стадом слежу, а ты, Колька, отбившихся зови. На то тебе рожок даден. Козы, они музыку любят и понимают. Да все животные до нее охочи.

Ты, брат, свою мелодийку сочини и наигрывай, чтобы привыкали. Вон, видишь, Орион на тебя посматривает. Очень своенравный бык. Не любит, когда им командуют. Он тут — командир и ни с кем власть делить не хочет. Я уж его повадки изучил. Сейчас отойду, он сразу начнет характер выказывать. Будет коров в сторону уводить. А ты, брат, возьми кнут и поставь его на место. Раз он по добру жить не хочет, силу выказывает, так сила и у нас есть. Только не робей, иначе дальше труднее будет…

Пастух перебросил кнут через плечо и отошел.

Орион долгим взглядом проводил дядю Акима, призывно промычал и пошел прямо на Кольку. Хотя тот и настроил себя на поединок, но все же отступил в сторону. Его рука инстинктивно стиснула рукоять кнута.

Бык подошел совсем близко.

— А ну, пошел!.. пошел!.. — срывающимся голосом выкрикнул Колька.

Бык не ожидал такой «наглости»; он наклонил голову и угрожающе промычал. Две телки, гулявшие неподалеку, испуганно шарахнулись в разные стороны.

Колька увидел, как сбоку пролетел Полкан. Пес небрежно глянул на быка и присел неподалеку. Орион обеспокоенно посмотрел на него. Пес с подчеркнутым равнодушием глядел в сторону, словно всем своим видом хотел сказать: «Вы тут чего-то не поделили, ну и разбирайтесь сами…»

Бык осмелел, ударил землю копытом; его красные ноздри раздулись. И Колька вспомнил, как в сказках пишут, что из ноздрей разъяренных быков вылетают огненные струи. И сейчас ему казалось, что вот-вот из ноздрей Ориона вырвутся языки пламени.

Полкан встал и тихо зарычал. Орион повернул голову в его сторону и, уже ослепший от ярости, угрожающе промычал, словно хотел сказать: «Не ввязывайся, и тебе достанется!..»

— Спасибо, Полкан, пусть знает, что мы вместе, — благодарно прошептал Колька, крепче сжимая рукоять кнута.

Качнув головой, бык еще ниже опустил короткие рога и двинулся на Кольку.

Дрожащей рукой тот откинул кнут назад, как учил его пастух, вместе с плечом бросил руку вперед — со свистом разрезая воздух, кнут пролетел над головой. Колька резко дернул рукоять назад, изогнувшись дугой, кнут распрямился. Хлопок получился жидкий, еле слышный. Орион не остановился. Его глаза налились кровью. Расширенные ноздри трепетали от гнева. Он был совсем рядом.

Колька поспешно размахнулся. Кнут самым концом прошелся по спине быка. Тот дернулся, словно его ударили электрическим током, и остановился.

— А ну, поворачивай! — Колька резко махнул кнутом — хлопка сверкнула перед самым носом Ориона, и воздух вздрогнул от ружейного хлопка.

Бык поднял голову, оглянулся: коровы, потянувшиеся за ним, испуганно затрусили к стаду.

— А ну, пошел! — в голосе Кольки появилась уверенность. Он замахнулся кнутом и шагнул навстречу Ориону.

Бык поднял голову и грозно заревел. Всем своим видом он старался показать, что не Кольки он испугался: просто не видит в новом подпаске достойного противника.

Бык развернулся и медленно пошел к перелеску.

Колька хотел было для острастки хлопнуть вдогонку Ориону кнутом, да передумал: победителей украшает сдержанность.

Еще не остывший от гнева Орион не мог так вот сразу примириться с поражением. Он подбежал к стаду, сходу боднул одну корову, другую. Бык пытался убедить себя и других, что ничего не изменилось, он — главный хозяин стада.

Дядя Аким стоял, оперевшись на палку, и о чем-то думал. Наверное, он не сомневался, что Колька справится с Орионом. Не зря изо всех мальчишек пастух выбрал в помощники его. Да и Полкан был рядом, а тот своих в обиду не даст.

К полудню животные насытились молодой травой, и им захотелось в теплый хлев. За зиму они привыкли, что в обед их потчуют парным пойлом, хлебом, а некоторые хозяйки балуют и кусочками сахара.

То одна корова, то другая, улучив момент, норовила убежать к дороге. Колька, дядя Аким и Полкан сбились с ног.

— Первые дни завсегда так, — тяжело дыша, успокаивал Кольку дядя Аким.

И Колька почему-то подумал, что у них в школе все наоборот: в первые дни учебы из школы уходить не хочется, а весной, когда, вроде бы, должен привыкнуть, тянет на улицу.

Но предаваться раздумьям в день первого выпаса было некогда. Колька и не заметил, как наступил вечер. Дядя Аким протрубил в рог и завернул стадо к деревне. Корова по кличке Милка выскочила из стада и понеслась в открытое поле.

— Эта Милка — вся в свою хозяйку, — в сердцах дядя Аким чертыхнулся, — избалована до предела. То домой рвалась, а теперь ей, видишь ли, погулять захотелось. Дарья Петровна тоже любит делать все наперекор, вот и скотину набаловала.

Колька и Полкан с полчаса гонялись за капризной коровой. Она, играя с ними, подбегала к стаду и понуро опускала голову, словно винилась за свои шалости. Но едва стадо трогалось к деревне, она резво вылетала в поле.

Наконец Милке надоело упрямиться, и она пристроилась к стаду. Едва показались первые дома Ивановки, коровы нетерпеливо замычали, заблеяли овцы и козы: соскучились за день по дому.

Кольку окружили мальчишки. Словно диковинку, они рассматривали рожок, бережно передавали его из рук в руки. Был он сделан из витого коровьего рога. Но больше всего мальчишек, конечно же, интересовал кнут. Пока мальчишки разглядывали рожок, кнутом завладел Олег. Он отбежал в сторону и крикнул:

— Берегись!..

Олег, что было мочи, рывком послал кнут вперед. Он изогнулся в воздухе дугой и, умеючи не осаженный назад, самым концом хлестнул Олега ниже спины. Завопив от боли, тот бросил кнут и запрыгал, обеими руками потирая ушибленное место.

Наученные горьким опытом Олега, мальчишки подняли кнут и вернули его Кольке.

— Слышь, Кольк, ты сам покажи… Хлопни разок! — попросили они.

— Кнут не для баловства, — Колька еле заметно кивнул в сторону Олега, который отвернулся, чтобы мальчишки не видели набежавших слез. Каждое движение Кольке давалось с трудом, ноги подгибались от усталости, и хотя надо было радоваться, что закончился первый рабочий день, что он геройски вел себя с Орионом, что Полкан признал в нем помощника, но радоваться не было сил.

Колька свернул кнут кольцами и молча пошел к дому. Напрасно в тот вечер мальчишки ходили у него под окнами. Колька умылся, выпил кружку парного молока, добрел до кровати, упал в нее и тут же уснул.

Уроки дяди Акима

Пропали холодные росы, да и туманы стали реже. Колька вставал до рассвета, или, как говорила его мать, когда еще черти на кулачках не бились. Едва он успевал вместе с дядей Акимом выгнать стадо за деревню, как солнце уже выкатывалось из-за Ивановского леса. Его раскаленный до латунного блеска шар быстро набирал высоту.

К обеду Колька и дядя Аким уводили стадо в перелесок. Здесь, в кустах, животные спасались от жары, оводов, комаров и слепней. Да и трава в лесу была нежней и выше, чем в поле.

Когда стадо мирно дремало в кустах, Колька и дядя Аким вязали корзинки. От заказчиков отбоя не было. Деревенские заказывали объемистые корзины с прочной массивной ручкой. С такой корзиной можно и картошку из борозды выбирать, и по грибы ходить. Дачников больше интересовали изящные корзиночки из очищенных тонких прутиков. Дядя Аким украшал их таким затейливым кружевом, что, по словам заведующей клубом, их вполне можно было носить вместо шляпки.

— Теперь и половички, и лапти в почете. Оно и правильно, — ловко перехватывая узловатыми пальцами ивовые прутья, рассуждал дядя Аким, — лаптей стесняться нечего. Можно сказать, заслуженная обувка, поскольку спасала человека от непогоды сотни лет. Иные умельцы такие лапотки плели, что залюбуешься. Но летом я предпочитаю босиком ходить.

Когда сошли холодные росы, дядя Аким скинул сапоги. Подошвы его ног задубели настолько, что даже по кошеному лугу он ходил не остерегаясь. Колька тоже все чаще сбрасывал кеды и бегал босиком, хотя мать строго настрого наказывала ему «беречь ноги». Она все опасалась, как бы сын не простудился.

— За одно лето в поле да в лесу здоровья наберешь больше, чем за год в любом санатории, — подбадривал Кольку пастух, с улыбкой наблюдая, как тот осторожно ступает босыми ногами по лугу. — Я как-то в газете читал, что теперь от многих болезней лечат тем, что заставляют человека по часу в день ходить по полю босиком. На ступнях есть какие-то важные нервы. Их временами тормошить надо. Они на весь организм влияют. И ты, брат, сначала по теплому лугу побегай, потом — по теплой росе, потом — по холодной, и про всякие ангины забудешь. Нынче деревенских парней совсем избаловали. Кеды разные, сандали и эти еще… — припоминая, пастух большим отогнутым пальцем поскреб затылок, — Олегу мать в городе за двенадцать рублей купила. Красотки что ли?..

— Кроссовки, — поправил Колька.

— Во-во!.. Два рубля цена этим красоткам, а десять за моду платишь, — засмеялся пастух.

Колька подолгу беседовал с дядей Акимом. Вместе с хлебом, ножом, мотком суровых ниток тот носил в рюкзаке книги. Пастух любил читать о природе и путешествиях, о жизни великих людей и исторические романы.

— Знаешь, брат, — говорил он Кольке, — я удивляюсь, почему это к нам, в Ивановку, художники не едут. В журналах рисунки вижу, в областном музее был, хорошо рисуют, а вот таких красивых мест, как у нас, не находят. Будь я помоложе, научился бы фотографировать… Вон, видишь, березка на отшибе стоит. Пригорюнилась, словно ждет кого-то. Хоть картину с нее пиши, хоть цветную фотографию делай!

Пастух мог часами рассказывать про историю Ивановки, которая началась с семьи Ивановых, бежавшей от барина, про лечебные свойства трав, про повадки птиц и зверей. По словам дяди Акима выходило, что рябина, которую мальчишки и за ягоду-то не считают, чуть ли не полезнее малины, а обыкновенный можжевельник может вылечить от двадцати болезней.

— В природе, брат, все так устроено, что каждый цветок, каждая былинка огромную силу имеет. А человек, как говорил один древний философ Спиноза, часть природы. Значит, оторвался от нее и ты уже — не часть и, выходит, не человек. Это уж я на себе проверил… — дядя Аким задумчиво помолчал. — У меня с войны в спине осколочек остался. Он нет-нет да и напомнит о себе. Хоть я на войну в последние дни попал, а осколочком она меня наградила.

— В больницу надо, — сходу посоветовал Колька. — Врачи сейчас жутко какие сложные операции делают.

— Вот врачи-то и посоветовали его не трогать, — улыбнулся пастух. — Он где-то возле спинного нерва сидит. Нельзя, говорят, его тревожить. Я поначалу понял, что пора мне на отдых. Но полгодика дома посидел — ни согнуться, ни разогнуться не могу. Пошел на рентген. Врачи говорят: осколочек в сторону сдвинулся. И тут понял я, в чем дело. Смекаешь, брат?

— Не, — заинтригованный рассказом, поспешно ответил Колька.

— Как я работать перестал — перестал быть частью природы. Ослаб. Осколочек силу почувствовал и вышел. Я сразу — к председателю: бери меня снова в пастухи. И вот уже двадцать лет бегаю — и ничего. Осколочек мирно себя ведет. Но иногда, особенно к большой непогоде, напоминает о себе. Но я, брат, так думаю, что это, с одной стороны, и неплохо.

— Как это… неплохо? — не понял Колька.

— Живешь хорошо. Сыт, обут, одет. Дням счет теряешь и начинаешь, брат ты мой, от такого достатка лениться. А он тут раз — и напомнит, что жизнь не так уж длинна и надо успеть сделать все, что положено. Он меня как бы подгоняет… Вот ты мог бы учиться лучше?

— Не знаю, — пожал плечами Колька, — я и так неплохо учусь.

— А если честно, мог бы еще лучше?

— Да мог, конечно.

— А почему не стараешься?

— Не знаю.

— Лень, брат, заедает.

— Да ведь и погулять охота, — возразил Колька.

— Вот мы с тобой в поле, под кустом сидим. Скотина мирно бродит. Разве мы не гуляем на природе?

— Мы работаем, — солидно ответил Колька.

— Вот, брат, самая большая ошибка человека в том, что он все время говорит себе: работаю, работаю. А я вот без дела не могу, но постоянно от чего-то отдыхаю. Колю дрова — от вязанья корзин отдыхаю, вяжу корзины — от дров отдыхаю, читаю — от коров отдыхаю, бегаю за коровами — от чтения отдыхаю. Вот так-то, брат! — видя, как удивленно вытянулось Колькино лицо, пастух рассмеялся.

Дядя Аким умел многое. Заболеет кто из доярок — он берет подойник, садится под корову. Порвется сбруя у лошадей — он за шорника работает. И все у него в руках спорилось.

Дни стояли жаркие, душные. Колька загорел до черноты, и мать, собирая вечером на стол, шутливо говорила отцу:

— И откуда у нас цыган взялся?

— У меня в шестом колене, говорят, был Колька-цыган, — заговорщицки подмигивая сыну, отвечал Василий Петрович.

В полдень воздух нагревался настолько, что, казалось, вокруг стоял тихий нудный звон. Трава в поле зажелтела. В лесу было душно от смоляного запаха. Колька и дядя Аким скрывались от жары в шалаше, сооруженном под раскидистой березой. Рядом журчал родничок, и от него заметно тянуло прохладой.

Прогнозы не обещали никаких перемен, но дядя Аким, всматриваясь в серовато-голубое от зноя небо, обнадеживающе говорил:

— Выдыхается жара. Знаешь, как иногда с человеком бывает. Жмет во все лопатки, а сам чувствует: еще две минуты — и упадет без силы.

Дядя Аким не ошибся. После полудня стадо заволновалось. Коровы, тревожно мыча, выбегали в поле на самый солнцепек. Даже Полкан, обычно спокойно дремавший под кустом у родника, не находил себе места — то подбегал к шалашу, то к стаду, обеспокоенно посматривал на пастуха.

На горизонте возникла маленькая тучка. Она быстро росла, наливалась тяжелой синью. Стадо сбилось в тесную кучу.

Наступила тишина. Ее прорезало пронзительное блеянье козы.

— Никак придавили? — дядя Аким кинулся в самую гущу стада и на руках вынес белую козочку. Ее задняя нога беспомощно висела.

— Отступили, — тревожно сказал пастух Кольке. — Подгони стадо к перелеску. Они сами от непогоды укроются. А я в деревню побегу. Пусть ветеринар посмотрит.

— Плащ возьми, дядя Аким.

Колька вытащил из шалаша прорезиненную накидку с капюшоном.

— Плащ тебе больше моего пригодится. Да я успею до дождя-то, я ходкий, — успокоил Кольку пастух. — Я бы сам ее поврачевал, да грязь в ранку попала. Да и темно в шалаше-то. Так-то, брат. Я мигом обернусь! — дядя Аким перехватил козочку поудобнее и побежал к деревне.

Гроза

Колька посмотрел в поле. Туча уже закрыла полнеба. Иногда ее рассекали желтоватые молнии, но грома еще не было слышно.

Коровы не мычали. Они тупо смотрели перед собой.

— А ну, пошли! — Колька громко хлопнул кнутом.

Полкан с лаем кинулся на стадо.

Стадо нехотя передвинулось в глубину перелеска и снова замерло. Даже бык Орион и тот стоял с краю и тревожно прядал ушами, словно к чему-то прислушивался.

Со стороны тучи потянуло холодом. Колька посмотрел вдаль — дядя Аким был уже неподалеку от околицы.

— Успел, — обрадовался Колька.

Издалека докатились глухие раскаты грома. Набежал ветерок. Тревожно заблеяли овцы.

— Ну-ну, отвыкли от дождя-то! — прикрикнул на них Колька.

Полкан потерся о его ногу и вопросительно взглянул в глаза.

— Кругом, — сказал ему Колька.

Полкан послушно побежал вокруг стада, подгоняя отбившихся овец.

Внезапно потемнело. Первые мелкие капли дождя, не долетая до разогретой земли, испарялись. И это было странно: шел мелкий, но все же дождь, а земля под ногами оставалась сухой.

Колька залез в шалаш.

Ослепительно сверкнула молния, через несколько секунд прогрохотал гром. И дождь хлынул сплошным потоком.

«Милка!.. Где Милка?» — вспомнил Колька про блудливую корову.

Он выскочил из шалаша, накидка путалась под ногами. Колька сбросил ее на землю. Лай Полкана доносился из глубины леса. Колька посмотрел в сторону сосняка. Тот помрачнел, казалось, сосны сдвинулись в ожидании грозы. Лес был угрюмым и неприветливым.

— Гони, гони ее сюда! — крикнул Колька Полкану, холодея от одной лишь мысли, что ему придется оказаться среди глухо гудящих сосен, в темноте.

Милка вылетела в прогал. Колька обрадованно хлопнул кнутом, подгоняя к стаду. Полкан приветливо махнул хвостом, словно хотел сказать: «Правильно ты ее пуганул!», и побежал на другой конец стада.

Колька подогнал Милку к самому шалашу, подобрал накидку и пригрозил корове кнутом:

— Смотри у меня, не балуй!

Милка остановилась под высокой елью. Под ее раскидистыми лапами она тоже была, как в шалаше.

Раскаты грома были уже совсем рядом. Но судя по тому, что они еще отставали от молний, Колька понял: настоящая гроза еще впереди. Он даже посчитал время, за которое гром добегал, докатывался до него: разрыв между молнией и раскатом был в четыре секунды. Это соответствовало примерно четырем километрам.

В глубине шалаша было уже совсем темно. Колька, боявшийся темноты, испуганно поежился и подполз к самому выходу. Но спиной все равно чувствовал ее. И ему стало казаться, что пока он бегал за коровой, в шалаш кто-то забрался.

— Полкан, Полкан! — позвал Колька.

Ослепительно сверкнула молния, пушечно ударил гром.

«Дядя Аким, наверное, в деревне переждет», — Колька судорожно глотнул воздух.

Дождь шумел так, словно через лес двигалось войско. Колька поджал под себя ноги и сидел ни жив ни мертв; от одной мысли, что сзади, в глубине шалаша, кто-то затаился в темноте, кожа на спине покрывалась мурашками.

Неожиданно стало ослепительно светло, и тут же грянул гром. Вершина высокой ели, стоявшей на отшибе, вспыхнула, словно спичка, и переломилась.

Колька увидел, как Милка, стоявшая под соседней елью, метнулась в гущу дождя.

— Куда? — испуганно выкрикнул он и, схватив кнут, вылетел из шалаша.

Рубаха и брюки промокли в одно мгновение.

Колька не чувствовал, как больно хлестнули по щекам, по спине упругие струи дождя. Он видел только надвигающийся черный лес, глухо шумевший и постанывавший под тяжестью обрушивавшегося ливня.

При вспышках молнии деревья словно бы разбегались в стороны. А потом наступала темнота, и казалось, что кроны сосен сдвигаются над Колькой.

Кто-то сильно толкнул под коленку. Колька испуганно присел. Черный лохматый зверь кинулся ему на грудь и теплым языком лизнул прямо в нос.

— Полканушка! — чуть было не заплакал от радости Колька. — Полканушка, Милка убежала… Где она, Полканушка?..

Пес отскочил от Кольки и шмыгнул вправо. С ним стало как-то полегче. Колька прибавил шагу и смотрел только на мелькающий между кустов хвост Полкана.

Полкан остановился, посмотрел на Кольку.

— Ты чего? Давай, ищи!

Пес вильнул хвостом, шмыгнул вбок и растворился в струях дождя.

— Полкан! Полкан! — истошно завопил Колька.

Такого предательства он не ожидал. Впереди, по бокам и за спиной возвышался лес. Промокший, дрожащий от страха и холода, Колька уже плохо соображал: куда идти? где выход из леса?

— Трус! Трус! — сказал он себе. — Подумаешь, Полкан бросил? Да ты сам уже не маленький! Куда он бежал?

Колька примерно вспомнил направление, по которому вел его пес, и снова шагнул в темноту. Мокрые ветки цеплялись за его рубашку, царапали лицо, но Колька не чувствовал боли, он шел и шел, попадая ногами то на кочки, то цепляясь за корни. Он уже не плакал — слез не было. И даже темнота не казалась такой страшной, как прежде. Колька хотел одного — найти во чтобы то ни стало Милку.

Неожиданно лес кончился.

— Где это я? — Колька остановился.

Дождь уже стихал. На дальнем горизонте обозначилась светлая полоска неба.

Слева виднелась какая-то деревня. «Неужели к Семеновке вышел? До нее же километров десять…» — Колька оглянулся и в кустах увидел коров. Почуяв, что дождь кончается, они медленно выходили из леса. Крайняя корова была очень похожа на Милку: такая же черная и на лбу — белая звездочка.

Колька не удержался и позвал:

— Милка!

Корова подняла голову и отозвалась.

— Милка! — громче позвал Колька.

Корова направилась к нему.

— Милка, ты? — радостно кинулся ей навстречу Колька. Он хлопал ее по бокам, дергал за уши, и, понимая его радость, корова доверчиво тыкалась теплой мордой ему в лицо, шершавым языком лизала щеки, лоб.

— Милка, дура ты баловная, — обхватив ее рукой за шею, опасаясь, как бы она снова не сбежала, Колька пошел с ней к стаду, приговаривая:

— Нашлась, дуреха. Ну чего ты испугалась-то? Подумаешь, гроза. Она за лето раз сто бывает…

Сбоку выскочила черная лохматая собака. Милка вырвалась из Колькиных рук и побежала в стадо.

Колька не сразу узнал Полкана. Тот, высунув язык, смотрел на него, от его мокрой шерсти шел пар.

— Стыдно стало, что меня бросил? Прибежал! — радостный Колька уже готов был простить Полкану его предательство. А тот и не чувствовал за собой никакой вины, вильнул хвостом, словно все было нормально, и побежал по краю стада.

Колька посмотрел на деревню и узнал в ней свою родную Ивановку.

— Эгей-гей! — донесся до него знакомый голос дяди Акима.

Колька бегом кинулся на него.

Дядя Аким в прилипшей к телу мокрой рубашке, черных от воды брюках стоял возле шалаша. В руках он держал Колькин кнут.

— А ну живо раздевайся, а то простудишься и подхватишь ангину. Быстро в шалаш! — скомандовал дядя Аким.

— Кнут… Кнут мой откуда?

— Полкан принес.

— А-а… — понимающе протянул Колька.

Пастух разжег костер, быстро вскипятил в котелке чай. Колька согрелся.

Коровы мирно паслись на поле. На кустах сушились рубашки и брюки.

— Сильно струхнул? — весело спросил Кольку дядя Аким.

— Было, — искренне признался тот.

— Ты, брат, учти, что корова, если испугается, бежит по кругу. В лес ее никакими силами не затащишь. Она тоже леса боится.

— Особенно я испугался, когда меня Полкан бросил. Вернее, не бросил… — поспешно поправился Колька.

— Он вывел тебя на опушку, — сказал дядя Аким. — Он, брат, никогда в беде не оставит.

Даже кнут принес, — вспомнил Колька.

— Да. А вот кнут пастуху терять негоже, — слегка пристыдил Кольку дядя Аким и, заметив, как тот сразу пригорюнился, успокоил:

— Но это между нами. По совести говоря, я в молодости тоже разок забыл его.

Колька повеселел. В тот вечер он вернулся в деревню немного другим человеком. Правда, приятели особых перемен в нем не заметили.

— Хватит тебе за коровами бегать, — увидев Кольку, запричитала мать. — Я уж и на пасеке была, и аспирин купила. Из-за этого мопеда все здоровьишко загубишь. Купим мопед и дело с концом!

— Я осенью еще посмотрю, что купить, — рассудительно проговорил Колька. — Может, фотоаппарат.

— Как фотоаппарат?

— Фотография — дело серьезное. А мопед мне, вроде бы, ни к чему. У меня теперь ноги крепкие. Могу километров шесть без передышки пробежать…

Меду с теплым молоком Колька выпил, потому что любил мед, а от аспирина отказался. Он был уверен, что теперь никакая ангина ему не страшна.

Ранним утром в дальнем конце деревни дядя Аким напевно вывел:

Ты заря ль моя, зорюшка…

С другого конца Ивановки ему ответил Колькин рожок:

Зорюшка вечерняя,

Солнышко восхожее…

И уже вместе они пропели:

Высоко всходила,

Далеко светила —

Через лес, через поле,

Через синее море…

Словно только и ждала этого момента, зорька желтовато высветила полоску над Ивановским лесом. Начинался новый день Колькиных каникул.

Поймать Короля и высечь!

Повесть

Дело было вечером

То, что случилось в этот вечер, переполошило весь двор. А накануне ничто не омрачало жизнь его обитателей. Небо было совершенно безоблачным; подкрашенный спирт в термометрах замер около цифры «20». Малыши таскали за веревочки мощные КрАЗы и КамАЗы. Периодически из-под грибка вылетала сухая дробь, похожая на очередь крупнокалиберного пулемета. На скамеечках возле подъездов чинно восседали женщины. Отрываясь от бесконечных разговоров, они то и дело покрикивали на ребят:

— Эй, Витька, не ходи вокруг клумбы… еще цветы поломаешь!

— Галька! Ах ты, пигалица этакая, опять дверью хлопаешь. Смотри, еще раз услышим, мы тебе нахлопаем!..

В семь часов скамеечки опустели. Захлебнулась и смолкла пулеметная дробь домино.

— Варварушка, голубушка, начинается!.. — Из распахнутой форточки зарешеченного окна на первом этаже выпорхнул воркующий басок Дорофея Анатольевича, начальника ЖКО.

Его жена, Варвара Дмитриевна, казавшаяся еще более тонкой и длинной на фоне облачно белых простыней, размашистыми движениями складывала белье в голубой таз, а прищепки прицепляла на шнур, висевший на шее. Издалека казалось, что она решила перещеголять модниц столь экстравагантными бусами из некрашеных нешлифованных огрызков дерева.

Мальчишки, стайкой собравшиеся возле самодельных ворот, старались не смотреть в сторону Варвары Дмитриевны — боялись рассердить ее. Тогда она оставит на веревке наволочку или полотенце — и плакал их футбольный матч! Желтые, красные майки ребят, казалось, полыхали от нетерпения.

— Варварушка, фамилии идут, — вылетело из форточки.

— Что в них толку? Известных артистов я в личность знаю. А тех, что где-нибудь из-за угла выглянут, запоминать — память портить… — Варвара Дмитриевна сняла последнюю наволочку, подбоченясь, с высоты своего роста посмотрела на мальчишек: «Чего отвернулись?» и обиженно проворчала:

— Хоть бы спасибо сказали, что на час, поди, раньше сняла… Смотрите у меня, стекла вокруг! — уже грозно прикрикнула она, подхватила таз и, широко размахивая левой рукой, словно раздвигала невидимые кусты, направилась к конторе ЖКО.

Здесь, в красном уголке, возле цветного телевизора собрались постоянные зрители — шесть пенсионеров. «Мухоморщики» — так окрестили их мальчишки, поскольку все они были заядлыми доминошниками и целыми днями пропадали в тени грибка, сверкающего белыми пятнами на оранжевой шляпке.

Сегодня начинался очередной телебоевик про разведчиков. В такие вечера соседи не грохали друг другу в стенку, требуя убавить звук. Все телевизоры были настроены на первую программу. Взрослая часть населения располагалась на диванах, в креслах в ожидании невероятных приключений, так приятно щекочущих нервы за чашечкой чая или кофе.

И только ребята, столь падкие на военные фильмы и на истории про разведчиков, высыпали во двор. На полтора часа он поступал в их полное распоряжение, и мальчишки жертвовали приключениями, которые можно будет посмотреть в морозные зимние вечера, когда на улицу носа не высунешь!

Дорофей Анатольевич утопал в синем кресле. Он обожал фильмы про разведчиков. На войну Дорофей Анатольевич попал в последний год и его сразу направили к разведчикам. Поэтому детективы он смотрел с особенным наслаждением. Как родные. Вслух делал разные предположения, замечал профессиональные неточности. Варвара Дмитриевна в такие минуты смотрела на мужа с неподдельным уважением.

— Ну кто поверит, что это — нищий? У него такое лицо, словно он из санатория вернулся! — громогласно возмутился Дорофей Анатольевич. — Нам, помню, комбат говорил, что перед таким делом дня на три в сарай запирают. Два стакана воды дают в сутки и баста! Эх, ставят фильмы люди, которые пороху не нюхали! Хоть бы с нами, фронтовиками, посоветовались.

События на экране развивались с интригующей скоростью. Нищий, сбросив лохмотья в подвале, словно специально вырытом для этого, превратился в щеголеватого мужчину и уверенной походкой направился в центр города. Зашел в фешенебельный отель и, разговаривая то по-французски, то по-немецки, то по-английски, представлялся то странствующим туристом, то адвокатом, моментально располагал к себе людей и завязывал знакомства. Его тут же пригласили на банкет. Хлопали пробки шампанского. А мужчина искал в толпе гостей агента, с которым должен был выйти на связь.

Пока в зале ресторана бушевал банкет, они встретились под лестницей.

— Осторожно. За вами уже следят! — шепнул агент, невидимый в темноте.

И тут изображение на экране телевизора поблекло, потом исчезло совсем. По экрану замельтешили оранжевые, зеленые, синие полосы, и с хрипом прорезался мальчишечий голос:

— Говорит Король Эфира! Говорит Король Эфира! Внимание, граждане-товарищи! Если ЖКО не освободит от всякого хлама комнату коллективной радиостанции, я, Король Эфира, выключу телецентр!

После маленькой паузы сообщение повторилось. Полосы с экрана исчезли, изображение восстановилось, и появился нормальный чистый звук.

— Что это было? Его, похоже, засекли? — один из доминошников недоуменно склонил голову набок. — Но к чему тогда еще девять серий? Может, они начали с конца?

— Эх, чуяло мое сердце, чуяло! — Дорофей Анатольевич пошарил по карманам. Достал пачку леденцов, которые в последнее время постоянно носил с собой, поскольку отвыкал от курения. Разволновавшись, он бросил в рот горсть леденцов и, перемалывая их зубами, прошепелявил:

— Эх, шуяло, мое серее, шуяло!..

— Ай, дорогой! Ай, до чего дожили! — прищелкнул языком Артур Вартанович, или просто Арт, прежде работавший кладовщиком на железнодорожной станции.

— Сколько раз говорил! — Дорофей Анатольевич сморщился от кислых леденцов.

— Экран погас — понятно, звук пропал — понятно. Но как они, дорогой, через решетку и двойные двери залезли сюда и подключились к телевизору — вот вопрос достойный внимания! — Арт поднялся со стула и заглянул за тумбочку, на которой стоял цветной телевизор. — Может, дорогой, провода поискать?

— Если бы провода… Тут, брат, дело похитрее…

Артур Вартанович, подергивая себя за ухо, осматривал углы. Он любил говорить: «Дорогой, я в жизни видел столько всякого, что кино меня уже не удивит!»

«— Вам нужно немедленно выбыть из игры! — сказал агент щеголеватому мужчине.

— Но сейчас я очень близок к цели, — возразил тот.

— Вы не имеете права рисковать группой!

— Да, — согласился щеголеватый мужчина. — Но и упустить такую возможность я тоже не имею права!

— Как быть? — плечо агента высунулось из темноты».

— Внимание! Говорит Король Эфира! — резко ворвался в красный уголок мальчишечий голос. — Повторяю для тех, кто не понял: если комнату коллективной радиостанции не освободят от всякого хлама, я, Король Эфира, выключу телецентр!

— Может, это по фильму так положено? — картавя, проговорил пенсионер, много лет проработавший осветителем в театре. — Может, это — эффект!

— За такой «эффект» в милицию забирают! — хмуро сострил Дорофей Анатольевич и с надеждой посмотрел на Артура Вартановича:

— Арт, дорогой, ты наблюдай. Может, он проговорится. А я на свежем воздухе подумаю… Мне уже не до кино.

— Не позавидуешь твоей работе, Дороня, — не отрываясь от телевизора, сочувствующе вздохнула Варвара Дмитриевна. — То ли дело у нас, на чулочной фабрике: отстоял восемь часов — и голова не болит!

— Дороня, дорогой, я все понял. Старый Арт всегда начеку! Но почему ты не хочешь поискать провода, а сразу бежишь думать?

— Это — радиохулиганы. Они — без проводов, — пояснил Дорофей Анатольевич.

— Радиомошенники? О, дорогой, когда я работал на складе, я за версту чувствовал разных мошенников. Старого Арта не проведешь!

— В случае чего, я тут… рядом.

Дорофей Анатольевич неслышно прикрыл за собой дверь.

Дорофей Анатольевич думает и вспоминает

Нет, такого не бывает даже на международных матчах! Мальчишки, взмокшие, извалявшиеся в пыли, пушечно били по мячу, и он то пролетал над воротами, то попадал в наэлектризованных болельщиков, но упорно не хотел пролететь между двумя штангами.

Кто знает, может, он опасался встречи с Ромкой Целиковским? Едва мяч приближался к воротам, что случалось каждую минуту, поскольку поле было вчетверо меньше обычного, а игроки вчетверо темпераментнее профессионалов, Ромка, выдохнув, приседал, со свистом втянув воздух в легкие, надувался и растопыривал руки. По точным наблюдениям болельщиков, у него даже волосы «растопыривались» и весь он становился похожим на грозного дикобраза. Его пугались даже свои игроки, а уж мяч-то — тем более!

— Бей!.. Вла-дик! Вла-дик! — взорвались болельщики.

Но стоило мячу сменить направление, как они завопили:

— Ромка! Дер-жи! — и было непонятно, кто за кого болеет. Похоже, что все болели за мяч, вернее, за то, чтобы он находился в постоянном стремительном полете.

Подчиняясь воле болельщиков, он описал высокую дугу и грохнул по водосточной трубе, всего в каком-то метре от окна, шлепнулся на клумбу и выпрыгнул из цветов прямо в руки подлетевшего Ромки. И тот смаху послал его на середину поля.

— Ура! — радуясь столь точному, «классному» броску, завопили болельщики.

— А-а… — упавшим голосом протянул Дорофей Анатольевич. В другое время он немедленно отобрал бы мяч и бросил в кладовку ЖКО. Раньше к нему за «арестованным» мячом приходили целые делегации мальчишек и родителей. А теперь в кладовке скопилось десятка полтора мячей, и никто за ними не приходил.

«Избаловались совсем! — подумал Дорофей Анатольевич. — А как их воспитаешь, если они даже не приходят? Родители тоже хороши! Пускай они им стекла повысадят. Сразу прибегут!» Он отвернулся, чтобы не смотреть на футбольное поле, которое он уже столько раз предлагал перекопать под цветник, и пошел к беседке, утопавшей в кустах сирени. Раздвинул ветви — в беседке расположились девочки с куклами.

— Да-a, дела! — пятясь, Дорофей Анатольевич выбрался из кустов и озадаченно осмотрелся.

Грибок заняла малышня. Они подвозили на КрАЗах, и КамАЗах песок, высыпали на стол, до блеска отшлифованный костяшками домино, и издалека уже были видны неровные очертания строящейся крепости.

— Дела-а! — Дорофей Анатольевич, потоптавшись, подтянул давно вышедшие из моды брюки и присел на штакетник. Получилось, что ему, хозяину этого двора, не нашлось на нем места.

Солнце уже скрылось за гребнем крыши соседнего дома. И лишь тонкие провода антенн радиолюбителя Игоря Масалкина зловеще поблескивали, перечеркивая и спокойное светло-фиолетовое небо и, если посмотреть сверху, то и весь двор — гордость Дорофея Анатольевича. Поглаживая двумя пальцами черные обвисшие усы, он любил при случае сказать:

— Мечтаю я превратить наш двор в сад. Утром выйдешь на балкон, а вокруг соловьи свищут. Яблони в белом цвету… Красота!..

Жильцы верили ему. Вид у Дорофея Анатольевича — министерский: осанистая фигура, баки с проседью и густые усы. Краны, или, как он говорил для солидности, «краны», в его домах не текли, батареи зимой были как огонь, двери в подъездах не скрипели.

Жители с невольным уважением наблюдали, как Дорофей Анатольевич, не стесняясь такой мелочной работы, вроде бы не подходившей к его должности, обходил подъезды и смазывал петли дверей из длинноносой масленки. Ее принес с железной дороги Артур Вартанович. Из таких масленок слесари по ремонту вагонов смазывают оси и тормозную систему.

— В нашей работе нет мелочей! — обычно говорил Дорофей Анатольевич и шел помогать слесарям, гнувшим трубы на верстаке перед ЖКО.

Хотя по возрасту Дорофею Анатольевичу уже пора бы на пенсию, но он крепился: по утрам обтирался холодной водой и спал с открытой форточкой, как советовали в журнале «Здоровье».

Жил бы и жил он в почете и уважении, но в последнее время стали одолевать его ребята. То им хоккейную коробку заливай, то покупай волейбольную сетку. А где мяч — там разбитые стекла, там жалобы. А раз есть жалобы, то двор уже не образцовый. А Дорофей Анатольевич спал и видел табличку «Двор образцового содержания» и со страхом замечал, что тот все больше и больше превращается в детский стадион, а не в цветущий сад.

Дорофей Анатольевич с ненавистью посмотрел на антенны Игоря Масалкина. Это он предложил создать во дворе коллективную радиостанцию. «Я себе новый передатчик собрал. А ребята на старом за милую душу поработают. Я на нем как-никак установил связи со ста странами!» — сказал Игорь.

«Взял бы да выбросил свой передатчик на свалку. А то еще на старье прославиться хочет!» — понимая, что несправедлив, но внутренне уже чего-то пугаясь, подумал Дорофей Анатольевич и уклончиво пообещал:

— Посоветуюсь с начальством…

— Для радиостанции одна комната нужна. Она в ЖЭКе есть. Пустует!

— Глазастые все стали, спасу нет…

Дорофей Анатольевич шумно вздохнул и пожаловался, что с него все только требуют, а на складе даже резиновых прокладок для «кранов» нет.

— Да, знаете, у нас в КБ тоже не проще, — согласился Масалкин.

Дорофей Анатольевич осмотрел его от ботинок с красноватыми разводами до желтых пуговиц джинсового костюма и вспомнил, как однажды надрал Игорю уши. Тот жил в доме напротив ЖКО. В то время Дорофей Анатольевич сменил железную вывеску над входом в контору на стеклянную с серебряными буквами. Каждое утро уборщица протирала ее влажной тряпкой. А через три дня Дорофей Анатольевич подошел к конторе и обомлел — от всей таблички остался лишь жалкий осколок «…КО № 2». Опытным глазом бывшего разведчика он мысленно проследил траекторию полета камня. Сомнений не было — из своей форточки стрелял Игорь Масалкин. По данным доминошников, он с первого камня разбивал изоляторы на столбах.

«Кажется, вчера еще…» — растроганный этим воспоминанием, начальник ЖКО спросил Игоря:

— Кем работаешь?

— Старшим инженером.

— Дальше учишься?

— В аспирантуру поступил.

— Учись! Зачем тебе лишние хлопоты?

— Да, знаете, я помню, как самому трудно было приобщиться к радиолюбительству. Надо же ребятам помочь.

— Понятно… Но сначала я с начальством посоветуюсь.

Дорофей Анатольевич, подумав, что через неделю-другую Масалкин забудет о своем предложении, поспешно распрощался.

Но Игорь не забыл. Вскоре начальника ЖКО стали беспокоить родители: когда да когда откроется для наших детей радиостанция?

«И вот оно! Это — еще цветочки… Эх, люди-люди!» — Дорофей Анатольевич задумчиво прикрыл глаза. Он еще зимой дал хороший урок жильцам: уступил их просьбам и открыл теннисную секцию. Заранее зная, чем это кончится, он поставил теннисные столы в своем кабинете, а сам переселился в тесную каморку, где раньше уборщицы складывали ведра и тряпки.

Все были просто поражены столь широким жестом. А Дорофей Анатольевич ходил и посмеивался, зная, что над его кабинетом живут три самых ретивых поборника тишины. Шарик щелкает по столам, по потолку. В ЖКО, в райсовет посыпались жалобы.

— Открыли секцию по просьбам общественности. Надо же детям чем-то заниматься! — с самым серьезным видом защищал ребят Дорофей Анатольевич, а в душе иронизировал: «Давайте-давайте… Сами с собой воюете!»

Под давлением той же общественности теннисную секцию закрыли.

«Урок да не впрок. То все хотят, чтобы их дети стали футболистами, то теннисистами, а теперь — радистами. Ведь есть же Дворец пионеров, всякие там станции юных техников… Нет, хотят, чтобы все было под боком. Совсем люди избаловались!»

А Игорь Масалкин даже в райсовет ходил. ЖКО обязали отдать комнату под коллективную радиостанцию и еще указали на «недостаточную работу по месту жительства». Потом Дорофей Анатольевич только успевал поворачиваться: в комнату потребовались стеллажи, верстак, паяльники. Игорь привез на машине какую-то штуковину, похожую на осьминога.

— В областном радиоклубе ДОСААФ дали, — радостно сообщил он. — Антенна… вращающаяся. Представляете!

— Не-очень. А где она вращаться будет?

— Как где? На крыше.

— Не будет она там вращаться. Крыша, насколько тебе должно быть известно, всему голова. Чуть потечет, зальет квартиры, а что будет дальше, думаю, объяснять не надо, — Дорофей Анатольевич слегка покачивался на каблуках. — Да и начальство не позволит вид дома портить. Есть решение, чтобы все индивидуальные антенны снять с крыш. А такое страшилище никто ставить не разрешит.

— На ваше распоряжение у меня есть разъяснение, что антенна радиолюбительских станций под него не подходит. Наоборот, вы должны помочь в ее установке! — весело заметил Игорь.

— Игорь Васильевич, а через эту антенну можно будет на спутник выйти? — подбежал Ромка Целиковский.

— На спутник уже замахиваешься? Давай-давай! — засмеялся Дорофей Анатольевич.

— Знаете, а ведь совсем недавно специально для радиолюбителей запустили три спутника связи, — пояснил Игорь. — Через них можно без труда связываться со многими странами.

— Так уж специально для радиолюбителей? — не поверил Дорофей Анатольевич.

— Я вам газету как-нибудь покажу. Там про эти спутники написано. А лучше заходите ко мне вечерком. У меня приемник отличный. Послушаем вместе, как это делается. Уже многие радиолюбители работают через спутники. И говорят, что уже к ним привыкли, — улыбнулся Игорь.

— А если кто-нибудь испортит спутник, тогда как? — упорствовал Дорофей Анатольевич.

— Вот для этого и существуют коллективные радиостанции. Здесь ребята научатся всему и беречь спутники — тоже, — Игорь подмигнул мальчишкам, столпившимся вокруг замысловатой антенны.

— Они бы лучше сначала научились штаны беречь и ботинки, а уже потом о спутниках думали!

Заложив руки за спину, Дорофей Анатольевич ушел.

К его радости, Игорь не успел установить новую антенну. Он подключил к коллективной радиостанции свою, а новая лежала под замком в кладовке ЖКО. Раздражающе поблескивала алюминиевыми трубками, ждала своего часа.

Из комнаты коллективной радиостанции и днем и вечером слышалась «морзянка». Дорофей Анатольевич ждал, что мальчишки что-нибудь сломают или сделают не так, и тогда Игорь Масалкин откажется от своей затеи. Но мальчишки слушались своего начальника беспрекословно и даже отказались от уборщицы: мыли комнату и подметали в ней полы сами. Они выходили из нее радостные и громко объявляли приятелям:

— Связался с Донецком! Там — дождь. А сейчас ветер с юга. Значит, завтра и у нас закапает, тогда в футбол не погоняем!

Радиостанцией заинтересовались даже взрослые. Отец Ромки Целиковского сказал, что неплохо бы найти еще комнату и «расширить радиостанцию».

«То ли еще будет!» — встревожился Дорофей Анатольевич.

Едва Игорь Масалкин уехал в командировку за материалом для диссертации, начальник ЖКО затеял «ремонт»: поставил в комнату радиостанции несколько банок с краской и закрыл ее на большой висячий замок, поскольку комната стала именоваться «подсобным помещением на время ремонта».

А ремонт мог идти и месяц, и два, и три… Дорофей Анатольевич надеялся, что за это время пыл ребят поостынет и все забудется само собой. Начальник ШКО искренне боролся за тишину и спокойствие во дворе.

И вот теперь, когда в доме появился «Король Эфира», начальник ЖКО даже немного обрадовался, поскольку его прогнозы насчет того, что «радио к хорошему не приведет», сбывались.

Дорофей Анатольевич осмотрелся. Первая серия фильма уже кончилась. Под грибок стали стекаться доминошники. Дорофей Анатольевич встал, поскольку при его положении и возрасте было неприлично сидеть на штакетнике. Доминошники шутили, что у них «объявился свой Король». Слушая их, Дорофей Анатольевич усмехался и поглаживал усы. А когда его спросили, что будет делать ЖКО, если Король Эфира выключит телецентр, он непонятно пошутил: «Прекратит подачу воды!» — и ушел.

Тайная миссия Арта

Дорофей Анатольевич знал: помощники ждут его в красном уголке. Они привыкли: если во дворе что-то случилось, то срочно понадобится их помощь. И хотя они страдали, зная, что под грибком вырастает очередь, что они окажутся в самом хвосте, все же не уходили.

— Товарищи, все свободны, — Дорофей Анатольевич прошел к своему кабинету. — Кроме Артура Вартановича…

— Как? — изумились пенсионеры.

— Всех подключу позже.

Когда все ушли, Артур Вартанович извлек из кармана маленький кулек и протянул начальнику ЖКО:

— Угощайся, дорогой! Хурма… Как утверждают врачи, освежает мозг и препятствует развитию атеросклероза. Угощайся, дорогой, нам долго думать придется. Нужно укрепить мозг!

— Арт, я знаю, ты умеешь молчать, — задумчиво заметил Дорофей Анатольевич.

— О! Имел бы я такую пенсию, не умея молчать. Начальство не любит болтливых. Они не только выносят сор из избы, но и приносят. Так в чем дело, дорогой?

— Через день нужно пустить слух, что в ЖКО установили прибор, который мгновенно указывает квартиру радиодиверсанта. Я это буду всячески отрицать, и нам поверят.

— Понял, дорогой, и это все?

— Сейчас получишь новые инструкции, — Дорофей Анатольевич понизил голос. — Составь список тех, кто занимался на этой самой радиостанции. Все надо сделать тонко, чтобы не вызвать подозрений. И никакой самодеятельности! — Дорофей Анатольевич развернул кулек, выложил хурму на газету и жестом показал: угощайтесь!

— Извини, дорогой, не до хурмы. Ай-яй-яй! — покачал головой Арт. — Может, проще вызвать милицию?

— Ее вызовут и без нас. Тут многое делают без нас! — горько усмехнулся Дорофей Анатольевич. — Открывают теннисные секции, потом закрывают. Теперь Игорь всех смутил.

— Игорь — хороший человек! — осторожно заступился Арт. — Когда у меня сгорел телевизор, когда я три раза вызывал мастера из ателье и когда он ломался сразу же после ухода этого телемошенника, пришел Игорь и сделал так, что телевизор стал работать лучше, чем в дни своей молодости.

— Игорь тут ни при чем. Все дело — в педагогике! — Дорофей Анатольевич многозначительно помолчал. — Теперь все достаток заимели. С жиру бесятся. А детей нужно воспитывать в строгости. Если бы все это понимали, были бы у нас разбитые стекла?

— Нет! — с готовностью согласился Арт.

— Бренчали бы длинноволосики на своих гитарах до полуночи?

— Нет!

— Сегодня мы спокойно смотрели бы фильм о подвиге разведчика…

— Нет… Да! Да, дорогой! Ты — стратег. Ты — проницательный человек, Дороня! Я всем это говорил и теперь еще раз убедился в этом. Завтра у тебя будет список этих радиомошенников.

Артур Вартанович не любил откладывать дела в долгий ящик и сразу направился во двор. Заметил мальчишек, столпившихся в кучку на футбольном поле, и заковылял к ним.

— Мормо, — завидев Арта, выкрикнул Ромка Целиковский и, торопливо стащив с руки перчатки, зашитые через край белыми нитками, но настоящие, вратарские, спрятал их за спину.

Ромка любил копаться в библиотеке отца. Особенно усиленно штудировал мифологический словарь, и «мормо» в переводе с греческого означало страшилище, которым греки пугали своих детей.

— Ай, джигиты, ай, джигиты! — ласково заговорил Артур Вартанович. — Опять вас оставили без мяча? Ай, нехороший люди, не дают молодости тратить свои силы…

— В мухоморщиков попали! — недовольно ответил Владик, подозрительно осматривая Арта. Тот не раз жаловался на мальчишек родителям, писал гневные письма директору школы и даже обливал ребят холодной водой с балкона, когда они играли в войну и прятались в кустах сирени.

— Домино — это плоские шахматы. Не всем же гонять мяч, джигиты. Врачи говорят, что если несколько раз в день ударять ладонью по столу, то это стимулирует кровообращение. Надо, джигиты, уважать старость. А к вам у меня большое дело. Уважьте старика! — Арт, мигая маленькими глазками, сморщил лицо так, словно собирался заплакать.

— Беда у меня, джигиты! Большая беда у старого Арта. Был у меня приемник, пел как соловей. Был у меня телевизор, рассказывал сказки, как Шехерезада. Сегодня что-то щелкнуло — и оба молчат. Знаю, джигиты, есть среди вас такие же умные головы, как Игорь Васильевич. Он много раз чинил телевизор старому Арту. Помогите, джигиты! Соберите всех, кто хоть чуть-чуть смыслит в этой коварной технике, старый Арт не останется в долгу. Я жду вас, джигиты…

Артур Вартанович, еще более горбясь, заковылял к своему подъезду.

Мальчишки, тронутые столь проникновенной речью, озадаченно переглядывались. Никто из них не мог объяснить, почему вдруг так переменился Артур Вартанович, не раз прокалывавший мячи шилом.

— Чего он? — Владик посмотрел на своих приятелей.

— Может, заболел?

— Хватит, бербеки, то бишь, смелые мореплаватели. Человек перевоспитался! — заступился за Арта Ромка Целиковский, дни и ночи проводивший на радиостанции. — Я точно знаю, что Игорь Васильевич чинил ему телек.

— Слыть, а у него сгорело все не от?.. — выразительно замолчал Владик.

— Исключено. В соседних квартирах все нормально. — Ромка засунул перчатки за резинку трусов и сказал:

— Как хотите, а я помогу Арту. Кто со мной?

— Да чего уж там? Мы тоже понимаем, что… Я побежал за паяльником. А ты, Ромка, прибор не забудь! — распорядился Владик.

Артур Вартанович любезно встретил ребят на лестничной площадке. Когда мальчишек набралась полная комната, он присел к столу и, нацепив очки, раскрыл тетрадь:

— Ай, джигиты, ай, молодцы! До слез растрогали старика. Очень хорошие дети у нас растут. Давайте я запишу всех, кто откликнулся на мою просьбу. Потом передам в школу и поблагодарю родителей за таких широких душой джигитов.

— Да нам это и не нужно. Что с телевизором? — Владик раскрыл портфель и достал отвертку.

— Не спеши, дорогой, ай, не спеши. Ты очень хороший человек. Так сделай еще одно доброе дело: назови свое имя и фамилию, и я буду знать, где живет такой большой специалист.

— Ну, Владислав Третьяков, семнадцатая квартира, слегка розовея от важности, сказал Владик.

— Почти, Третьяк! Ай, умница! Ай, джигит. Кто там за твоей спиной?

— Роман Целиковский, сорок седьмая квартира, — вышел вперед Ромка.

— Что за имя, что за имя. Прямо — пульмановский вагон, а не имя. Твой папа — большой человек!

— Кандидат филологических наук, — с гордостью подтвердил Ромка.

— Это ж надо! Это ж надо!

Записывая мальчишек в тетрадь, Артур Вартанович, словно между прочим, расспрашивал, кто постоянно занимался в радиокружке, а кто приходил от скуки, и крестиками помечал активистов.

— А ты, джигит, зачем пришел? В гости к старому Арту? — Артур Вартанович погладил кудрявую голову Феди Сташевского, внука Дорофея Анатольевича.

— Я тоже радио занимаюсь, — смутился Федя, — только мало пока соображаю.

— А дедушка знает?

— Да нет…

— Ай, умный мальчик! Хотел сделать дедушке сюрприз. Он узнает, то-то обрадуется, — Артур Вартанович записал Федю в тетрадь и спрятал ее в ящик стола. — Спасибо, джигиты, теперь буду знать, где живут такие крупные специалисты.

— А телевизор? — напомнил Владик.

— Совсем, джигиты, забыл. От радости все в голове кругом пошло. Сейчас мы его посмотрим. — Арт щелкнул выключателем.

В телевизоре что-то засвистело, появился звук, и ярко вспыхнул экран.

— Ай, хитрец! Ай, негодник! Расстроил старого Арта! — Артур Вартанович сердито топнул ногой и погрозил телевизору пальцем. — Смотри, будешь капризиться, отдам тебя джигитам. Они живо с тобой расправятся!

— Работает, — разочарованно обронил Владик, уже настроившийся на «большой ремонт».

— Вас, джигиты, испугался. Спасибо вам, спасибо! — Артур Вартанович подтолкнул Владика к двери.

— Зачем ему это понадобилось? — уже на лестнице сказал Владик.

— Наверное, впадает в маразм, — тихо заметил Ромка.

— Болезнь, что ли? — поинтересовался кто-то из мальчишек.

— Вроде… Это когда человек сам не знает, чего хочет, и не помнит, что говорит и что делает, — пояснил Ромка. — Он нас потому и в тетрадь записывал, что на память не надеется.

— Тогда у нас полдома понемногу впадает… — засмеялся Владик.

— Я же не сам это придумал. Я у папы в словаре читал, — обиделся Ромка.

Жильцы в панике

Дорофей Анатольевич включил телевизор раньше обычного. Он ждал, когда Король Эфира снова напомнит о себе. Он просто жаждал, чтобы это произошло. И тогда, вступив с ним в борьбу, Дорофей Анатольевич надеялся укрепить, а точнее, расширить свой авторитет. Дело в том, что, по его мнению, большинство взрослых стало жить слишком беззаботно и слишком баловало детей. Но едва Дорофей Анатольевич заводил об этом разговор, как от него вежливо отмахивались, давая тем самым понять, что ваше дело, мол, «краны». Это больно ущемляло самолюбие Дорофея Анатольевича.

Первым из доминошников пришел Артур Вартанович. Он молча протянул страничку со списком радиолюбителей.

— Все?

— Ай, дорогой, не веришь в мои способности? — Арт обиженно покачал седой головой.

— Почему здесь мой внук?

— Вот уж воистину тот вопрос, на который ты сам должен ответить.

— Даже мой Федька попал в эту компанию. Даже Федька!.. Эх, говорил же, говорил!.. — Дорофей Анатольевич досадливо потер шею. — Куда детей от улицы девать? Влияет. Да, влияет! — и посмотрел на Арта. — Я пока поработаю со списком у себя в кабинете. Тут есть над чем подумать. А ты отдохни.

В кабинете он достал из коричневого сейфа, занимавшего весь угол возле окна, клеенчатую тетрадь, где у него были собраны сведения о мальчишках, имевших приводы в милицию или в ЖКО.

— Владислав Третьяков… — Дорофей Анатольевич полистал тетрадь и прочитал:

«Третьяков В. Мать работает медсестрой в больнице № 4.

15.5.77 — разбил стекло мячом.

1.1.78 — снежным комом, вместе с другими, привалил дверь ЖКО в знак протеста против закрытия теннисной секции».

«Этот может», — Дорофей Анатольевич поставил в списке жирный крестик и прочитал следующую фамилию: «Карнов».

«Карнов Н. Живет с матерью, отцом и двумя бабушками.

15.5.77 — видел, кто разбил стекло, но не сказал.

1.1.78 — участвовал в привалении двери ЖКО.

10.6.78 — знал, кто насыпал кнопки на сиденья под грибком, в результате чего пострадали доминошники (зачеркнуто и исправлено на «общественники»). Знал, но не сказал».

«Этот, пожалуй, сам ничего не сделает. Безынициативный… Кто же следующий? Ага. Ромка Целиковский», — Дорофей Анатольевич обрадованно пожевал губами и отыскал нужную страницу в клеенчатой тетради.

«Целиковский Р. Имеет отца и мать. Отец — кандидат наук. Мать — врач. Сын часто называет жильцов словами, очень похожими на ругательные, но которых в ругательном языке нет. Например:

Варвара Дмитриевна — Дискордия.

Товарищи по двору — бербеки.

5.5.78 — попал мячом в клумбу.

6.8.78 — наградил уважаемого Артура Вартановича новым прозвищем «керкон». Его отец наотрез отказался объяснить значение этого слова. Следовательно, он потворствует его словесным измывательствам».

«Этот все может!» — Дорофей Анатольевич вспомнил, как Ромка при доминошниках сказал ему:

— Добрый вечер, Дис!

— Здорово, — подозрительно прищурившись, ответил он, а потом в районной библиотеке с помощью заведующей с трудом разыскал в словаре, что Дис — это римский бог, повелитель подземного царства. Дорофей Анатольевич долго ломал голову над тем, насмешка это или нет.

— Дороня, он тебя потому так назвал, что у тебя котельная в подвале, всякие трубы там… тоже под землей проходят, — объяснила все Варвара Дмитриевна.

— Может, и так, — немного успокоился Дорофей Анатольевич. — Но все же, как говорил умница Штирлиц, это — информация к размышлению. А тут и подумать особо некогда. Начинаем котлы к зиме готовить. В пятом подъезде кабину лифта надо менять.

И теперь, то думая о хозяйственных делах, то переключаясь на радиохулиганов, Дорофей Анатольевич долго сидел в кабинете. Вскоре весь список покрылся крестиками, вопросами и нулями, обозначавшими, что данный кандидат вне подозрений. Когда Дорофей Анатольевич вошел в красный уголок, доминошники неотрывно смотрели на экран телевизора.

— Товарищи, минутку внимания! — он включил люстру. — Мы начинаем действовать…

— Да погасите же свет! На самом интересном… — возмутились пенсионеры.

— Как? — изумился Дорофей Анатольевич и предупреждающе напомнил:

— Цветной телевизор куплен для активистов. Выходит, или этот телевизор не цветной или я говорю не с активистами!

— Цветной, Дороня, очень цветной! — отозвался из угла Арт.

— Когда включится Король Эфира, все выходим во двор и согласно этому списку выясняем, кого нет. Все нужно делать спокойно. Без суеты. Без шума.

— Да, но как же мы досмотрим кино? — спросил бывший осветитель.

— В кино разведчики благополучно доживают до пенсии, — усмехнулся Дорофей Анатольевич. — В жизни все сложнее…

Бывший осветитель хотел что-то возразить, но в красный уголок ворвался хриплый голос:

— Граждане-товарищи! Говорит Король Эфира! Поберегите нервы! Перед сном вредно смотреть сцены ужасов. Журнал «Здоровье», который уважает наш уважаемый Арт, пишет, что они увеличивают количество адреналина в крови… Послушайте любимую песню начальника ЖКО…

В динамике телевизора что-то хрюкнуло, загудело и мужской голос запел:

Я не знаю, где встретиться

Нам придется с тобой.

Глобус крутится, вертится,

Словно шар голубой…

— На поиски! Все на поиски! — Дорофей Анатольевич широко распахнул дверь.

— Да, но выходит, они вас знают? — испуганно посмотрел на него бывший осветитель.

— Они всех знают, кроме вас, — походя сострил Дорофей Анатольевич.

Возмущенные жильцы повыскакивали на балконы.

— У вас видно?

— Нет. А у вас?

— У нас какие-то полосы и песня.

— А кто поет?

— Нашли, чем интересоваться?

«Вот именно, интересоваться надо другим, — поглаживая усы, довольно подумал Дорофей Анатольевич. — Может, теперь-то мы, наконец, обо всем поговорим серьезно».

Кто-то из жильцов позвонил в милицию. Во двор влетела оперативная машина. Тут же изображение и звук в телевизорах восстановились.

Из машины вышел молодой сержант и, пытаясь вникнуть, что тут происходит, осмотрел балконы, на которых сгрудились жильцы, пробежался взглядом по мальчишкам, столпившимся на футбольном поле. И жильцы, и мальчишки были чем-то слегка напуганы. Это настораживало, но ничего не объясняло.

Здравствуйте, товарищ сержант! — к машине подошел Дорофей Анатольевич.

— Вы звонили? — спросил сержант.

— Нет. Но это не имеет значения. Начальник ЖКО номер два… — Дорофей Анатольевич выдержал небольшую паузу, видимо, для того, чтобы сержант в полной мере прочувствовал, с кем имеет дело, и, понизив голос, четко доложил:

— На вверенной мне жилплощади завелся радиодиверсант.

— Кто? Кто? — удивленно переспросил сержант.

— Радиохулиган, — поправился Дорофей Анатольевич. — Передатчик у него маломощный. Он мешает просмотру передач в двух соседних домах.

— Куда смотрит ваша общественность?

— Да мы сами справимся, товарищ сержант, — заверил Дорофей Анатольевич. — При ЖКО у нас есть энергичный общественный совет. Правда, у меня к вам одна просьба, — он наклонился к уху сержанта и что-то прошептал. Тот понимающе кивнул головой, достал из машины какой-то чемоданчик и, то и дело перекладывая его из руки в руку, пронес в контору ЖКО.

Обратно сержант прошел, легко размахивая чемоданчиком.

— Что-то разгрузили, — Владик тревожно посмотрел на приятелей.

— Да видим, — тихо отозвался один из мальчишек и обеспокоенно вздохнул: — Во что это выльется?..

— Ай, джигиты, выльется это в большой праздник!

Мальчишки вздрогнули от скрипучего голоса. Артур Вартанович неслышно подошел к ним сзади, его лицо светилось радостью.

— Какой праздник? — спросил Владик.

— Завтра поймают радиомошенника.

— Как это? Как это? Не может быть! — наперебой загалдели мальчишки.

— Скажу вам, джигиты, по секрету, что дедушка Феди, — Арт ласково потрепал Федю, — взял хитрую машину. Стоит ее включить, как она сразу укажет квартиру радиомошенника.

— Такой машины пока не изобрели, — насмешливо заметил Владик.

— Ай, джигит, зачем смеешься над старым телефоном. Что слышал, то и передаю, — понимая, что заврался, ловко выкрутился Арт.

— Наверное, портативный пеленгатор, — Владик кивком показал приятелям, чтобы они отошли в сторону.

— Ай, джигиты, ай, умные головы! — не отставал от мальчишек Арт. — Такие молодые, а уже все знают. А где же ваш самый тонкий джигит, сын уважаемого кандидата наук? Почему он до обеда был во дворе, а сейчас его нет?

— Его не пустили, — замешкался Владик.

— Ногу подвернул, — поспешно вставил один из мальчишек.

— Ай, нехорошо! Ай, беда! Пойду угощу его хурмой. Он же вчера первым откликнулся на мою просьбу. Я тоже не оставлю его в беде. — Хитро прищурившись, Артур Вартанович смотрел на Владика и его приятелей. Те возбужденно перешептывались, переглядывались. Они хотели задержать Артура Вартановича, но не знали, как это сделать. А тот, наслаждаясь замешательством мальчишек, медлил, не уходил, и это еще больше усиливало беспокойство.

— Вот он! — радостно выкрикнул Федя.

Через футбольное поле, весело подпрыгивая, несся Ромка Целиковский.

— Ай, джигит! Ай, герой! Нога уже не болит? — участливо спросил Арт.

— Какая нога? — недоуменно посмотрел на него Ромка.

Мальчишки изо всех сил старались подсказать ему, но Ромка, запыхавшийся после бега, только вертел головой из стороны в сторону и ничего не понимал.

— Молодость — счастливая пора. Все болезни ей нипочем. Утром болела нога, вечером уже не болит. Настоящий джигит! — Артур Вартанович резко повернулся и заковылял в ЖКО.

Дорофей Анатольевич переходит в наступление

Дорофей Анатольевич внимательно выслушал рассказ Артура Вартановича.

— Это уже кое-что. Да я, честно говоря, и подозревал, что в этом деле замешаны дети тех, кто больше всего кричит о работе по месту жительства. Спасибо, Арт, спасибо, дорогой. Знаешь, я в последнее время стал уставать.

— Уходил бы на пенсию, дорогой. Здоровье бы сберег. Оно уходит, как вода в песок. Другого не будет. Ай, не будет! — глубокомысленно причмокнул Артур Вартанович.

— Мой дорогой Арт… — Дорофей Анатольевич хотел сказать еще что-то ласковое, но слишком расчувствовался, резко махнул рукой, словно обрывал невидимую нить, мешавшую ему, и прошел в дальний угол кабинета.

— Ай, Дороня, ай, дорогой! Что пенсия, пенсия — деньги. Я слышал, как один умный человек по телевизору сказал, что движение — это здоровье. Только движение, дорогой, должно быть ровным, как течение большой и могучей реки. А твоя работа, дорогой, похожа на горную речку, которая, как молодая козочка, прыгает с порога на порог… Но такие уж мы с тобой чудаки, что привыкли работать до последнего. И на пенсии нам тоже нет покоя. Ай, дорогой, нет!..

Артур Вартанович потер поясницу, занывшую, видимо, к дождю, посмотрел на Дорофея Анатольевича, задумчиво стоявшего в углу, и, стараясь не шуметь, тихонько вышел из кабинета.

«Пока все идет по плану. Да, по плану!» — поиски радиохулигана как-то сразу преобразили Дорофея Анатольевича. Он почувствовал прилив сил и, молодцевато поворачиваясь на каблуках, прошелся по кабинету. Заглянул в окно — возле доминошников, сидевших под грибком, собрались жильцы. Они о чем-то ожесточенно спорили. «Теперь можно и поговорить!» — Дорофей Анатольевич причесался перед зеркалом, одернул костюм и вышел во двор.

— Так больше нельзя! Пропустить такой важный момент: разведчик что-то спрятал в развалинах. И второго агента мы не видели. Какую комнату вы отобрали у ребят? Отдайте! — возмущенно загалдели жильцы, собравшиеся вокруг доминошников.

— Пока у нас не было радиостанции, у нас не было и радиохулиганов!

Наслаждаясь тем, какое впечатление произвела на жильцов его тщательно обдуманная формулировка, Дорофей Анатольевич носком ботинка поковырял песок, наткнулся на гвоздь и, нагнувшись, поднял его. — В хозяйстве пригодится. Они не только комнату требуют, но и грибок тоже, — обратился он к доминошникам, и те сразу притихли. — Чтобы не было кривотолков, я официально заявляю, что комнату радиостанции в силу производственной необходимости заняли под инвентарь. Там теперь лежит краска.

— А где раньше краска лежала? — поинтересовался бывший осветитель.

— Там теперь метлы стоят, — досадуя на дотошность бывшего осветителя, отрезал начальник ЖКО и для убедительности добавил:

— Может, нам совсем ремонт прекратить?

Бывший осветитель виновато потупил голову.

— Дорофей Анатольевич, уважаемый, как вы расцениваете все происходящее? — тронул его за плечо отец Ромки, Алексей Гелиодорович. — Знаете, я не любитель детективных фильмов, но моя жена их просто обожает. И вот пришлось звонить подруге, чтобы узнать, что сказал второй агент. Понимаете, до чего дошло? И я, занимающийся анализом классики, не в силах восстановить даже малейший эпизод в этих алогичных телероманах. Нет, уважаемый, пора принимать меры! — гневно заключил Алексей Гелиодорович.

— Я всегда был за меры, только их надо принимать вовремя.

Дорофей Анатольевич внимательно осмотрел собравшихся. Он давно и терпеливо ждал этой минуты.

— Я всегда говорил: детей надо держать в строгости. А вы: Владик случайно стекло кокнул, Колик нечаянно дверь с петель сорвал… Пальцем тронуть их боитесь! Я всегда говорил: что посеете, то и пожнете! А вы меня упрекали, что зря наказываю внука Федю…

Дорофей Анатольевич разволновался и расстегнул верхнюю пуговку рубашки.

— Смотрели на меня, говоря словами нашего уважаемого кандидата наук, как на феодала какого-нибудь. Так вот, если я все возьму в свои руки и освобожу вас от Короля Эфира, вы от имени общественности напишете коллективное письмо на работу родителям, воспитавшим этого радиохулигана. Согласны?

— Напишем, дорогой, и не одно напишем! — выкрикнул Артур Вартанович. — Чем меньше эти джигиты будут иметь, тем больше будут ценить то, что имеют!

— Вот она — старость, вот она — мудрость! — расчувствовался Дорофей Анатольевич. — Я уже много раз говорил о том, что нам мешает сделать двор образцовым.

Неужели вы не хотите жить по-человечески? Тихо. Мирно. Тогда и я со спокойной душой уйду на пенсию. А тут — каждый день ЧП. То стекла выбьют, то в подъездах разные надписи появятся. Раньше мы о радиохулиганах только в газетах читали, а теперь — свои есть! А все почему? Слишком много мы детям позволяем. Есть у них на сегодня главная задача: учиться. Вот пускай этим и занимаются. Вот на это вы, родители, себя и ориентируйте.

У меня тут есть список тех, кто занимался на радиостанции. Пятнадцать человек — одних активистов. Один из них — Король Эфира.

Начальник ЖКО поднял над головой листок, сложенный вчетверо.

Жильцы, толкаясь, полезли смотреть список.

— Спокойствие, товарищи, спокойствие! Я оглашу фамилии, — улыбнулся Дорофей Анатольевич.

Отец Ромки привстал на цыпочки и через плечо начальника ЖКО заглянул в список.

— Прекрасно! — обрадовался он. — Здесь фигурирует фамилия и вашего внука.

— Он под влиянием вашего Ромки записался. За компанию. Ему еще десять лет… несознательный. Он паяльник в руках держать не умеет. А ваш Ромка занимался сознательно! — Дорофей Анатольевич в упор посмотрел на Алексея Гелиодоровича.

— Уж не хотите ли вы сказать, что?.. — удивленно отшатнулся тот.

— Я уже много чего говорил, только меня мало слушали. Теперь свое слово скажет жизнь, — философски заключил Дорофей Анатольевич и обратился к жильцам: — На завтра задание: всем по этому списку следить за своими детьми…

— И за чужими — тоже! — вставил Арт.

— Не помешает и за чужими, — согласился начальник ЖКО. — А вечером соберемся и высечем Короля, чтобы другим было неповадно!

— Заодно и его родителей! — добавил Артур Вартанович.

Эти слова покоробили Алексея Гелиодоровича. Он сложил руки на груди и возмущенно заметил:

— Это уж слишком!..

— А знаете, крайние меры — не всегда лучшие! — опять высказал свое мнение бывший осветитель и опять это не понравилось Дорофею Анатольевичу: еще своих активистов надо переубеждать.

— Мои возражения продиктованы искренним желанием: помочь нашим детям найти себя, — задумчиво сказал Алексей Гелиодорович.

— Я тоже им только добра желаю. Да и не только им, а всем… — Дорофей Анатольевич в поисках поддержки осмотрелся.

Жильцы одобрительно загудели, закивали. Они искренне уважали начальника ЖКО, за которым жили как за каменной стеной.

— Странно, вы оба, да и все мы хотим одного… — бывший осветитель растерянно развел руками. — А почему споры?

Нужны доказательства

В пятницу телевизоры работали нормально. Дорофей Анатольевич даже расстроился. Если Король Эфира струсил и исчез, то через два дня весь двор будет над ним посмеиваться: очень уж он разоткровенничался с жильцами.

И правда, в субботу вечером ему встретился отец Ромки Целиковского и, вежливо поздоровавшись, сказал:

— Знаете, мой Роман весь день читал книгу и, между прочим, по радиотехнике.

Еще вчера Дорофей Анатольевич не упустил бы возможности чем-нибудь ответить, но сегодня он многозначительно промолчал.

Самолюбие Алексея Гелиодоровича было уязвлено. Еще бы! Подозрение пало на Ромку. И ему хотелось поскорее снять его. Он видел Ромку послушным и примерным мальчиком. Другие же считали его «задирой и задавакой». А Ромка никогда не подводил товарищей, до последнего отстаивал честь двора в драках, которые, как вы сами понимаете, иногда все же происходят и сейчас. Они бывают случайными, вынужденными, честными и нечестными. Но, к сожалению, некоторые взрослые этих тонкостей не различают. Для них даже та драка, в которой Ромка защищал обиженного товарища, была «хулиганством». Алексей Гелиодорович эти тонкости в мальчишеских отношениях понимал. И, естественно, он хотел, чтобы и начальник ЖКО научился разбираться в них.

— Знаете, — сказал он Дорофею Анатольевичу, — мы иногда поднимаем шум по пустякам. Ведь это проще всего: поймать и высечь.

— Вам, как научному работнику, наверное, известно, что самое простое это и есть самое надежное! — не выдержал Дорофей Анатольевич.

— В вашем утверждении есть доля правды. Но, знаете ли, в век сложных кибернетических систем более надежное — иногда и более сложное. А в вопросах воспитания — особенно…

— Мой отец меня частенько сек, так неужели я, по-вашему, плохим вырос? — потеряв терпение, в лоб спросил Дорофей Анатольевич.

— Я… я… знаете ли, не могу сказать… — стушевался отец Ромки.

— И на том спасибо! — довольно улыбнулся Дорофей Анатольевич.

— Товарищи!.. Товарищи!.. — выскочил на балкон Артур Вартанович. — Я только включил… Этот Король зашипел, как гусак, которого два дня не кормили, и предупредил, что раз его требования не выполнили, то он завтра выключает телецентр.

— Дети… Где наши дети? — растерянно осмотрелся Алексей Гелиодорович.

— Во-во! — повеселел Дорофей Анатольевич, глазами отыскал внука, подозвал и, взъерошив его короткие волосы, засмеялся:

— Молодец Король! Пора воспитывать родителей!

Федька, не понимая, чем так доволен дед, когда все вокруг возмущены, настороженно замер. Он никогда не участвовал в драках, не играл в футбол. Ходил по двору в гольфах и синих шортах, весь чистый, отглаженный, словно только что сбежал с витрины детского универмага. Лишь однажды Дорофея Анатольевича вызвали в школу. Оказалось, что внук разбил стекло и сделал это не случайно, а на спор: швырнул пенал в окно на виду у всего класса.

Вернувшись домой, Дорофей Анатольевич основательно выдрал Федю. Потом соседи и в глаза и за глаза говорили, что он воспитывает внука неправильно, что нужно убеждать, а не «рукоприкладствовать». Кто-то грозился даже написать родителям Феди в Сибирь, куда те уехали строить гидроэлектростанцию.

Дорофей Анатольевич только посмеивался:

— Посмотрим, что из ваших субчиков вырастет… Мой-то этот урок надолго запомнит, а у ваших в одно ухо влетает, а в другое вылетает.

И правда, Федя больше ничего подобного не делал. Только иногда Дорофей Анатольевич узнавал от соседей, что внук играет в футбол в соседнем дворе и, понимая, что изолировать Федю от мальчишек не может, он лишь разводил руками: «А что поделаешь?» Раньше внук рассказывал ему почти все, что происходило в школе. Но теперь он с ним почти не разговаривал, даже советоваться перестал. И как-то спросил у Варвары Дмитриевны: «Куда начальник кранов пропал?» Наказывать за это Дорофей Анатольевич не стал, но серьезное внушение сделал.

И теперь он завел внука в свой кабинет, усадил в кресло и начал издалека. Рассказал о своей нелегкой и неблагодарной работе, вспомнил, что через неделю начнутся занятия в школе, и поинтересовался, все ли учебники купила ему бабушка.

— Нам их теперь в школе бесплатно выдают, — не понимая, что от него хотят, Федя вжался в кресло.

— Да-да, в газете писали. Значит, об учебниках теперь заботы нет. Зато ответственности прибавится: беречь их надо. Понял?

— Понял.

— А теперь, Федя, — главное… — Дорофей Анатольевич в упор посмотрел на внука. — Я не поверю, если ты скажешь, что Король Эфира тебе не знаком.

Федя промолчал.

— Неужели тебе авторитет деда не дорог? Ты же знаешь: я публично пообещал поймать этого радиохулигана. И ты его знаешь!

— Знаю.

— Ну, так в чем же дело?

— Но я же обещал… — Федя неуютно поежился под пристальным взглядом деда.

— Владик этим занимается?

— Нет! — испуганно выкрикнул Федя.

— Кто же?

— Не знаю.

— Молодец! Я бы на твоем месте тоже не выдал товарища. Иди, гуляй! — загадочно улыбнулся Дорофей Анатольевич.

Выпроводив внука, он запер кабинет и поднялся в свою квартиру. Зашел в спальню. В соседней квартире, где жил Владик Третьяков с матерью, было тихо. «То ли нет никого, то ли слух подводит!» — подумал Дорофей Анатольевич. Затаил дыхание и услышал чей-то голос, шаги, смех, понял, что Владик дома не один.

Начальник ЖКО вышел во двор. Перед доминошниками стоял Арт и, причмокивая, прищелкивая пальцами, рассказывал:

— Ай, джигиты, ай, какая беда! Экран почернел, как туча перед грозой. Телевизор зашипел так, словно в нем поселилась тысяча змей…

— Арт, дорогой, — Дорофей Анатольевич тронул рассказчика за плечо, — срочно нужна твоя помощь.

— Нашли? Прибор указал квартиру? — повскакивали со скамеек пенсионеры.

Прибора нет. Квартиру не знаем.

Дорофей Анатольевич повернулся к публике спиной и громко, чтобы все слышали, сказал Арту:

— Позвоните в пятьдесят восьмую. Что-нибудь придумайте.

— Слушаюсь, дорогой, — Арт засеменил к подъезду.

— Прибор у него — дома! — ахнули доминошники.

Дорофей Анатольевич вбежал в квартиру и, не снимая ботинок, по ковру прошел в спальню. По мере того, как успокаивалось дыхание, нарастали шумы. Он уже ясно различал два голоса.

Приглушенно прозвенел звонок. Кто-то забегал по комнате, что-то с грохотом покатилось по полу. Снова прозвенел звонок. Шаги затихли — и в соседней комнате воцарилась тишина.

Дорофей Анатольевич спустился во двор.

— Нету, дорогой, никого нету, — издалека выкрикнул Артур Вартанович.

— Очень даже хорошо. Очень, — улыбнулся начальник ЖКО и направился к подъезду Владика.

— Между прочим, я проверил: моего Романа в это время дома не было, — торжествующе крикнул ему в спину Алексей Гелиодорович.

— Где же он? — обернулся Дорофей Анатольевич.

— Видимо, где-то гуляет. Ему уже не пять лет.

— Я так думаю, что сейчас его найду! — загадочно пообещал Дорофей Анатольевич и скрылся в дверях подъезда.

Он постоял перед дверью Владиковой квартиры, выждал, пока успокоится дыхание, и не позвонил, а требовательно постучал:

— Владик, открой! Мать просила краны посмотреть.

Дверь осторожно приоткрылась.

— Это вы, дядя Дорофей? — Владик нерешительно отступил в глубину прихожей.

— Мать дежурит, что ли?

— Дежурит, — после некоторого молчания ответил Владик.

— Это ничего. Мы и без нее управимся. — Дорофей Анатольевич вошел в прихожую. Исподволь наблюдая за перепуганным Владиком, он нарочито долго возился с ботинками, потом причесался перед зеркалом и, словно между прочим, спросил:

— Один дома-то?

— Один… то есть, нет.

— Ромка у тебя?

— Да. А вы откуда знаете?

— Я еще и не то знаю, — многозначительно заметил Дорофей Анатольевич, прошел в комнату, кивнул Ромке, присел к столу и улыбнулся:

— Ну, что? Сразу сознаемся или малость поскрытничаем для порядка?

Владик промолчал.

А Ромка дернулся, словно хотел вскочить и убежать, вжался в спинку стула и тихо спросил:

— В чем это мы должны сознаться?

— Если не в чем, то и не надо, — интонацией голоса Дорофей Анатольевич дал понять, что он уже все знает.

— Двери мы не ломали, цветы на клумбе не трогали.

Владик оправился от замешательства, подошел к тумбочке и нажал клавишу магнитофона.

Комнату заполнила резкая, ритмичная музыка.

— Эх, балует тебя мать. По две смены в больнице дежурит. Вон какую дорогую игрушку тебе купила, — Дорофей Анатольевич подошел к магнитофону, осторожно провел пальцами по коричневой панели управления, заметил провода, убегающие под тумбочку, и поинтересовался:

— Это куда же они протянуты?

— К выносным колонкам, к телевизору и приемнику. Что интересное передают, включишь и — готово! — с готовностью пояснил Владик.

Дорофей Анатольевич внимательно осмотрел комнату.

— У вас в спальне потолки не потрескались?

— Нет. Ремонт недавно был.

— После ремонта они чаще всего и дают трещины, — Дорофей Анатольевич прошел в другую комнату и уже оттуда спросил:

— Кто же это вам тройную батарею поставил?

— Ваши слесари. У меня мать тепло любит, — пояснил Владик.

— Да уж на холод ей жаловаться грех! — Дорофей Анатольевич вышел, отряхивая руки.

— А полы у вас как? — он опустился на колени и заглянул под тахту.

Владик и Ромка заулыбались.

Дорофей Анатольевич, оперевшись руками о тахту, поднялся с коленей и спросил:

— Интересно, как же завтра Король будет работать? Все будут под наблюдением. Придется ему, пожалуй, нарушить свое слово.

— А чего ему не работать? Он же — Король. А короли, как поется в одной песне, все могут, — пояснил Ромка.

Игра у доминошников не ладилась. Они то и дело посматривали в сторону подъезда, в который полчаса назад вошел начальник ЖКО. На скамеечке со скучающим видом сидел Алексей Гелиодорович, и лишь резкий жест, с каким он подносил к глазам часы, выдавал его нервное напряжение.

Дверь подъезда открылась. Из нее вышли Дорофей Анатольевич и Ромка.

— Ты? — Алексей Гелиодорович удивленно привстал.

— Я… — слегка опешил Ромка, не ожидавший такой встречи.

— Слышали, уже сознался! — выкрикнул кто-то из доминошников.

Ромка мгновенно все понял и несколько принужденно засмеялся:

— Это кто же сознался? Это в чем же сознался?

— Да, в чем? — дрогнувшим от волнения голосом поддержал его отец. — Нужны доказательства. Где они?

— Пока нет, — спокойно ответил Дорофей Анатольевич и глазами отыскал Артура Вартановича. — Как дела со списком?

— У всех, кроме Владика и Ромки, есть алиби.

— Но это еще ничего не доказывает, — возразил Алексей Гелиодорович.

— Сегодня — нет, а завтра… Завтра все может быть.

Кто?

С утра весь двор пребывал в тревожном ожидании. Пенсионеры бегали со списком и проверяли, где находятся «возможные» кандидаты.

К семи часам они пришли в кабинет начальника ЖКО и доложили, что все «списочные» или сидят дома под наблюдением родителей или слоняются по двору.

— Отлично! Люблю четкую работу, — похвалил Дорофей Анатольевич. — По завершении операции каждому будет объявлена благодарность. А теперь, главное, так же четко завершить начатое дело. Сейчас мы за каждым закрепим по кандидату. В семь тридцать пять встанете возле их квартир. Задача ясна?

— Ай, дорогой, ай, стратег, мы столько терпели из-за этих радиомошенников, — исподволь начал Артур Вартанович. — Жить нам, дорогой, осталось немного. Кто знает, может, и не придется по второму разу посмотреть этот фильм про замечательных джигитов-разведчиков.

— Вы решили смотреть кино? — растерянно приподнялся из-за стола Дорофей Анатольевич.

— Ай, умная голова, неужели ты лишишь старых людей этого удовольствия? Неужели мы так и не узнаем, чем все кончится?

— А вы, прожившие почти целый век, не знаете, чем кончаются фильмы про разведчиков?

Все виновато притихли.

— Ай, дорогой, ай, умная голова! — прищелкнул языком Артур Вартанович. — Теперь, когда все радиомошенники под присмотром, уже некому выключать телецентр. Пока есть время, пойду выпью чашечку чая. Надо освежить мозг.

— Послушай, Арт, что с тобой? — недоуменно спросил Дорофей Анатольевич.

Артур Вартанович остановился.

— Ай, Дороня, ай, дорогой, эти радиомошенники изобрели устройство, которое способно выключать целый телецентр. Они — очень умные люди.

— Да, дети все талантливы, — поспешно вставил бывший осветитель.

— Эти джигиты — добрые люди, — продолжал Артур Вартанович. — Они сразу откликнулись на мою просьбу и пришли чинить телевизор.

— Да разве я против того, что они умные и хорошие? — Дорофей Анатольевич осмотрел доминошников, которые быстро поделились на две группы. Одна выстроилась у стола начальника ЖКО, другая — за спинами Артура Вартановича и бывшего осветителя.

— Но я должен довести начатое дело до конца, — твердо сказал Дорофей Анатольевич.

В половине восьмого он появился во дворе с радиомегафоном на шее, приобретенном специально для проведения субботников.

Мальчишек на футбольном поле не было.

«Значит, все под контролем», — с удовлетворением отметил про себя начальник ЖКО.

Дорофей Анатольевич ждал. Балконы пустовали. Во дворе было тихо, как перед грозой. Может быть, во дворе было гораздо тише, но в литературе для обозначения глубокой тишины почему-то чаще всего употребляется именно это сравнение.

Время подошло к восьми. Оно тянулось так томительно, так долго, что Дорофей Анатольевич несколько раз прикладывал часы к уху, боясь, что они остановились. Но маятник часов неутомимо отсчитывал бегущие секунды.

«Скорей бы кончался этот фильм. Скорей бы…» — вздыхал Дорофей Анатольевич. Король Эфира пропал, и оставалось только одно: обнародовать его фамилию. Вернее, две фамилии. И начальник ЖКО, как лицо официальное, должен был поставить в этой истории точку, чтобы ни у кого потом не возникло ни подозрений, ни сожалений, что нарушителями спокойствия были…

— Лови, Дороня, лови его скорей! — Из-за угла, размахивая руками, выскочила Варвара Дмитриевна. — Он угрожает, что через две минуты выключит телецентр.

— Не может быть! — вскочил Дорофей Анатольевич.

Придерживая болтающийся мегафон, он кинулся в контору ЖКО. По экрану телевизора мельтешили цветные полосы и мальчишечий голос хрипло вещал:

— Граждане-товарищи! Я долго терпел, но совести у вас нету. Я вынужден вырубить телецентр. Не волнуйтесь: с разведчиком ничего не случится. Вы уснете с хорошим настроением. Это очень важно для здоровья. Так давайте же сделаем это сейчас. Ради вашего здоровья я вырубаю телецентр!

Голос пропал, но полосы с экрана не исчезли. Сквозь шипенье в динамике телевизора еле пробивался звук фильма о разведчиках.

— Надо действовать! — Дорофей Анатольевич выскочил из кабинета.

С сожалением поглядывая на пустой экран, покинули красный уголок доминошники.

— Внимание, граждане-товарищи! — крикнул в мегафон Дорофей Анатольевич. — Прошу всех выйти на балконы! Прошу всех выйти на балконы!

— А у кого балконов нет или они с другой стороны? — спросил бывший осветитель.

— Товарищи без балконов и те, у которых они выходят не во двор, на минуту пройдите к соседям! — распорядился Дорофей Анатольевич и громко спросил:

— Алексей Гелиодорович, где ваш Ромка?

— Пожалуйста! — тот демонстративно за руку вывел сына на балкон.

— Где Владик? — прогремел голос начальника ЖКО.

— Он музыку слушает, — ответила с балкона его мать.

— Вывести наружу!

Владик вышел на балкон и, сложив руки на груди, весело посмотрел на Дорофея Анатольевича.

— Проверяем всех согласно списку! — прокричал тот и достал из кармана листок со списком радиолюбителей.

— Антипов?

— Воронов?

— На месте! Видим!

— Сташевский! Где Сташевский? Кто Сташевский?

— Это же твой внук, дорогой. Дороня, ты забыл свою фамилию, — прошептал Артур Вартанович.

— Федя сидит дома, — забыв выключить мегафон, проговорил Дорофей Анатольевич.

Вокруг засмеялись.

— Я требую, чтобы ваш внук вышел на балкон! — прокричал отец Ромки Целиковского.

— Варварушка, выведи внука, — сказал жене Дорофей Анатольевич.

— Как же я балкон открою, если мы им не пользуемся? Белье во дворе сушим. Там же все шпингалеты, поди, заржавели, — прошептала Варвара Дмитриевна.

— Вы что-то скрываете! — снова прокричал Алексей Гелиодорович. — Я требую, чтобы вы немедленно вывели своего внука.

— Варвара, вырви эти шпингалеты с мясом, но выведи Федю на балкон! — приказал Дорофей Анатольевич.

Все взоры устремились на зеленый балкон начальника ЖКО. Через несколько минут дверь его с треском распахнулась, Варвара Дмитриевна за руку вытащила Федю.

— Что на экранах? — спросил Дорофей Анатольевич.

— Ничего, — испуганно ответили жильцы.

Теряясь в догадках, жильцы переглядывались, перешептывались.

— Нет, это и правда уже похоже на фантастику, — сказал отец Ромки Целиковского, весьма далекий от техники.

Во двор, мигая синей лампой, влетел милицейский газик. Из него вышел молоденький лейтенант. Осмотрел двор. В центре его стоял Дорофей Анатольевич с мегафоном наизготовку. Лейтенант подошел к начальнику ЖКО и строго спросил:

— Вы почему, гражданин, радиохулиганите? Люди, понимаете ли, отдыхают, а вы кричите так, что на соседней улице слышно! Выпили, что ли?

— Мы ищем радиомошенника, который выключил телецентр.

— Чего-чего? — изумился лейтенант.

— Телецентр. Да-да, дорогой, — вмешался Артур Вартанович, — мы все возмущены, но мы тебя не вызывали. Мы сами ловим этого радиомошенника.

— Я позвонил в милицию, — крикнул отец Ромки, — до этого часа все думали, что мой сын замешан в этом неприличном деле. Но теперь-то всем ясно, что мой Роман тут ни при чем! Дальше пусть во всем разбирается милиция, — Алексей Гелиодорович, хлопнув дверью балкона, демонстративно ушел.

— Дороня, тут у нас из тумбочки какие-то провода торчат, — сказала с балкона Варвара Дмитриевна.

— Ну, торчат и пусть торчат. Не до этого, — поморщился Дорофей Анатольевич. — Потом на балконе порядок наведем.

— Провода? — заинтересовался лейтенант.

— Да, знаете ли, до своего балкона все руки не доходят, — немного смутился начальник ЖКО.

— Значит, провода, — лейтенант задумчиво прикрыл глаза. Некоторое время постоял так, осмотрел сначала один дом, потом — другой, сказал: «Минутку!» и побежал к подъезду Дорофея Анатольевича.

Лейтенант вышел на балкон, покопался в тумбочке и весело крикнул:

— Половина вашего радиомошенника здесь! Товарищ с мегафоном, пригласите того, кто ушел с балкона.

— Алексей Гелиодорович, вас приглашает милиция! — сказал начальник ЖКО, не спуская взгляда со своего балкона.

Нервно потирая плечи пальцами, отец Ромки Целиковского вышел на балкон в одной майке.

— Товарищ, к вашему балкону от меня идет провод… такой тонкий, состоящий из четырех жил. Посмотрите, пожалуйста, куда он подключен? — лейтенант подергал за невидимый снизу провод.

— Да, есть провод. Роман говорил, что это — антенна! Роман, скажи же! — Алексей Гелиодорович вопросительно посмотрел на сына.

Тот отвернулся.

— Антенна это или нет? Я тебя спрашиваю! — повысил голос Алексей Гелиодорович.

— Антенна, — нехотя отозвался Ромка.

— Посмотрите, пожалуйста, к чему она подключена, — попросил лейтенант.

Отец Ромки скрылся в квартире и, вернувшись, подавленно сообщил:

— Подключена к магнитофону.

— Вот вам и весь секрет! — улыбнулся лейтенант. — Передатчик стоит на этом балконе, а работать на нем могли практически из каждой квартиры, где есть магнитофон или приемник. Кстати, вот еще один провод.

— Теперь вижу. В нашу форточку входит! — крикнула мать Владика и затолкала сына в квартиру.

— Значит, из двух мест сразу могли работать. Теперь я включаю телецентр! — Лейтенант поднял над головой передатчик, собранный на двух радиолампах. Вместо шасси была использована алюминиевая крышка от кастрюли.

— Федя, неужели ты? — шепотом спросил в мегафон Дорофей Анатольевич, но его голос, многократно усиленный, гулко метнулся по двору.

— Я только тумбочку дал! — вцепившись руками в перильца балкона, испуганно выкрикнул Федя.

— Как же так? — потерянно проговорил Дорофей Анатольевич.

— Да вот так!.. — немного оправившись от испуга, сказал Федя.

— Что-то я устал сегодня, — Дорофей Анатольевич опустил мегафон, — вроде бы и воскресенье, а устал.

Сгорбившись, он пошел к конторе ЖКО, но с полпути вернулся и направился к своему подъезду.

И всем стало немного грустно. Впрочем, так бывает всегда, когда много потрудившись, уважаемый человек уходит на пенсию.

Content

Александр Иванович Жуков
Поймать Короля и высечь!

Эффект Косичкиной

Хлеб с анисовыми каплями

Поляна света

Хозяин Сеженского леса

Васька и его друзья

История с синицей

Акт

Принцесса УЛМ

Злоключения Пашки Жихарева

Островок безопасности

Пилот «Стрекозы»

Соловьиная ночь

Ты заря ль моя, зорюшка

Колька

В избе дяди Акима

Особый уговор

Первый выпас

Уроки дяди Акима

Гроза

Поймать Короля и высечь! Повесть

Дело было вечером

Дорофей Анатольевич думает и вспоминает

Тайная миссия Арта

Жильцы в панике

Дорофей Анатольевич переходит в наступление

Нужны доказательства

Кто?