НИИ особого назначения

Глава 1

Подлинная наша жизнь — в будущем.

Джордж Оруэлл «1984»

Оглушительно завыла сирена. От неожиданности я споткнулся обо что-то твердое и выронил фонарик. Хромированный цилиндр кувыркнулся, упал в кусты, и его яркий луч выхватил из темноты уродливую корягу с рогами. На секунду показалось, что это какая-то тварь, даже глаза недовольно сверкнули.

Но рассмотреть подробности я не успел. В этот же момент в глаза ударил ослепительный свет прожектора.

— На месте стоять! — громогласно раздалось откуда-то сверху и справа. — Вы нарушили границу запретной территории! Стреляю без предупреждения!

Я замер в нелепой позе. На одной ноге. Медленно-медленно поднял руки вверх. Какая нахрен запретная территория? Куда, твою ж мать, меня занесло? Я что, реально сбился с дороги? Так не было же никаких развилок...

— На месте стоять, я сказал! — проорали тот же мерзкий голос в невидимый мегафон. Только теперь уже звук исходил просто сбоку, будто говоривший спустился с вышки. Или где он там был.

— А ногу-то можно опустить? — спросил я, изо всех сил балансируя.

— Нет! — в самое ухо проорал некто. — Откуда я знаю, может у тебя на подошве мина?

— Чего? — я фыркнул и постарался проморгаться. Перед закрытыми веками плавали фиолетовые и зеленые круги. Казалось, что этот чертов прожектор выжег мне глаза до самого дна. Но контуры окружающей реальности начали как-то все-таки проступать. Я стоял на самом краю широкой полосы вспаханной земли. Буквально одного шага не хватило, чтобы наступить на рыхлую серовато-комковатую массу. Источник яркого света был на островерхой башенке на противоположной стороне «земляной реки». А человек с матюгальником стоял в метре от меня. Грузный, в мешковатой одежде, перетянутой в районе живота широким ремнем.

— Фамилия?! — рявкнул некто.

— Вершинин, — машинально ответил я и даже дернул рукой, чтобы полезть во внутренний карман за паспортом. Хотя какой, нахрен, паспорт? Документы в машине остались.

— Не шевелиться, я сказал! — от его голоса в ушах зазвенело. Стоял он рядом, но орать продолжал в мегафон. Я снова замер. Вот влип же, блин! А все тот мужик со своим: «Да там простая дорога, пройдет твоя шеви-нива , как два пальца об асфальт!» Остался бы в Петрозаводске, спал бы сейчас в теплой постельке, а внутри плескалась бы пара литров вкусного карельского пива... Но нет же, повелся...

— Товарищ прапорщик, может уже можно без мегафона как-то? И так рядом стоим... — мирным тоном сказал я. Смог, наконец, разглядеть форму и погоны.

— Ты мне тут не указывай! — снова проревел над самым ухом матюгальник. — Рррраспустились совсем!

— Да я нечаянно, правда... — начал оправдываться я. — Свернул не туда, наверное. Даже в мыслях не было что-то там нарушать. Может, отпустите, а?

— Какая еще машина, что ты мне голову морочишь?! — заорал прапор, наконец-то без мегафона. Правда тише от этого не стало. И голос звучал еще более мерзко. Тот редкий случай, когда матюгальник делал голос более приемлемым.

— Семеныч, ты тут чего воюешь? — раздался откуда-то справа другой голос. Нормальный, мужской, средних лет, с эдакой смешинкой, будто говорящий уже задумал какой-то подкол.

— Кто еще здесь? — матюгальник снова пошел в ход, но теперь его рупор был повернут не в мою сторону.

— Да убери ты свое орало, всех ворон перебудишь! — из мрака выступили две фигуры. Чуть пониже и чуть повыше. — Не признал? Мне по всей форме представиться?

— А, это вы, Роман Львович, — прапор слегка сбавил обороты, но пыл все еще не растерял. — Нарушителя поймал.

— Который нарушитель? Этот? — указующий перст тени, пока еще без подробностей ткнул в мою сторону. Ага, понял, почему мне его голос показался знакомым. Это была та же самая парочка, которую я подвозил от Сямозера.

— Ну да, он самый, — важно подтвердил прапорщик. Зрение ко мне теперь вернулось в полной мере, так что я мог рассмотреть происходящее во всех подробностях. Прожектор оказался не таким уж и ослепительным, это мне просто от неожиданности так показалось. Прапору Семенычу было лет, наверное, сорок-сорок пять, у него имелось в наличии объемное весьма пузцо, которое он старательно маскировал при помощи ремня. Затянут тот был так, что делал его туловище похожим на упитанную колбасу. Лицо тоже создавало колбасное такое впечатление. Оно как-то совершенно без шеи переходило в грудь, жирненькими складками. Круглые кукольные щеки и детские голубые глазки делали прапора каким-то несерьезным, похожим на советского пупса. Еще из тех, которые говорят механическом голосом «ма-ма» когда их переворачиваешь вниз головой. Роман Львович выглядел как темноволосый кучерявый ботан. Щупловатый, невысокий, все в том же грубом сером свитере и штормовке, в которых и был утром. На ногах — пыльные кирзачи. Ему бы в руки гитару, и усадить на бревно возле костра, получится типичный такой бард. Прямо эталонный. И рядом еще должен сидеть его бородатый приятель со второй гитарой. «Милая моя, солнышко лесное...» и вот это все.

А третьим героем этой ночной драмы на самом деле была героиня. Она все еще стояла в глубокой тени, но я и так знал, как она выглядит. Белокурая валькирия выше меня на полголовы, а Романа так вообще на голову, пшеничные волосы заплетены в косу толщиной с мою руку. Тоже в брезентовой штормовке и свитере. На одном плече — охотничье ружье, на другом — брезентовый вещмешок.

— Вы мне это прекратите! — снова закусился прапорщик Семеныч. — Здесь режимный объект, есть правила!

— Семеныч, ну чего ты опять разорался, ночь же на дворе, — Роман Львович приблизился к прапору вплотную и панибратски похлопал его по плечу. — Никакой это не нарушитель, это наш сотрудник.

— А чего тогда ваш сотрудник тут вынюхивает, а? — кукольные глаза строгого хранителя государственной тайны подозрительно прищурились. — Раз сотрудник, то пусть работает, а не шляется тут... Где попало...

— Да новенький он, еще не освоился, — Роман усмехнулся в усы. — Семеныч, да прекрати ты шуметь, в ушах уже звенит! Значит, вот как мы поступим... Мы тихо забираем сейчас нашего молодого специалиста, а ты возвращаешься на свой пост, и...

— Это наррррушение инстрррукции! — прорычал прапорщик. — Вы мне это прррекратите! Безобразие! Так, нарушитель! Следовать за мной! Посажу его в каптерку, а утром разберемся, что там за сотрудник.

— Семеныч, ну мы же взрослые люди, может договоримся как-нибудь? — Роман доверительно заглянул ему в глаза.

— Вы мне это прекратите, товарищ Долгоносов! — снова пошел в атаку бдительный прапор и шмыгнул носом. — Я из-за вас дисциплину нарушать больше не намерен!

— А ногу-то можно опустить? — решился вклиниться в разговор я.

— Молчать! — рявкнул Семеныч в матюгальник. Так громко, что вороны с карканьем сорвались с веток и принялись заполошно летать взад-вперед. — Разговорчики тут не разговариваем! Следовать за мной!

— Товарищ прапорщик, — раздался из сумрака вкрадчивый женский голос. — Вы бы и правда потише, все-таки ночь на дворе.

— Это кто еще там вякает? — Семеныч попытался грозно выдвинуть вперед челюсть.

— А это я вякаю, товарищ прапорщик, — валькирия сделала шаг вперед и тоже попала в луч прожектора. — Капитан Коваль, особый отдел.

Прапор переменился в лице. Круглые щеки его втянулись, как у совы, когда она пытается прикинуться веточкой. Кукольные глаза еще больше округлились. Он заметался, будто хотел убежать сразу во все стороны, потом замер и вытянулся по стойке смирно.

— Вольно, Семеныч, — усмехнулась валькирия. — Благодарю за бдительность. Можете идти.

— Я извиняюсь, а этот нарушитель? — перемена в поведении была разительная, конечно. Только что он орал, брызгая слюной, и вот уже лепечет, как нашкодивший школьник перед завучем.

— Какой нарушитель? — валькирия приподняла бровь и скользнула по мне взглядом как по пустому месту. — Нет здесь никакого нарушителя. Точнее, ты здесь никого не видел, ясно тебе?

— Да как же нет, когда я его вижу?! — пупсовые глазки Семеныча уставились на меня. Фух. Он меня видит. А то мне на секунду показалось, что...

— Семеныч, ну ты чего такой дурак, а? — валькирия скривила недовольную гримаску и сплюнула. — Я. Тебе. Сказала. Что. Ты. Никого. Не. Видел. Ясно теперь?

— Аааа... — понятливо покивал Семеныч и снова уставился на меня. На лбу у него зашевелились извилины. — Так это ваш, значит?

— Так я же так тебе и сказал! — обрадованно включился в беседу Роман.

— Так документы бы показал, и решенное было бы дело! — прапор всплеснул пухлыми ручками. И тут я сообразил, что оружия при нем нет. И кобуры на поясе тоже. Только матюгальник.

— Семеныч, ты меня не зли лучше, а? — глаза валькирии похолодели. Температура воздуха, и так не то, чтобы высокая, резко понизилась градусов на десять. — По секрету скажу, никакой это не сотрудник. Это кадавр сбежал из лаборатории научного оккультизма. Мы его поймать хотели по-тихому, пока дел не натворил, а ты тут шум поднял, сирену завел на весь лес.

— Ка-ка... кто сбежал? — Семеныч нахмурил брови и опасливо посмотрел на меня.

— Вот-вот, понимаешь теперь, почему молчать надо? — вполголоса спросила валькирия и снова сплюнула. Поправила ремень ружья на плече. — Нам сейчас еще полночи проверять, не сожрал ли он кого.

— Со... сожрал? — деревянно повторил Семеныч.

— А ты разве не знал, что кадавры ужасно прожорливые? — усмехнулась валькирия. — У нас в прошлый раз такой обезьяну подопытную съел в один присест. И двух лаборантов. В общем, ты же умный мужик, Семеныч? Понимаешь, что надо в рапорте написать? Почему сирену включил и на уши всех поднял?

— Так... это... Задремал, привиделось что-то, бес попутал, — торопливо выпалил он. Зыркнул в мою сторону и шагнул от меня подальше.

— Вот видишь, какой ты умненький у нас, — глаза валькирии снова потеплели.

— Разрешите идти, товарищ капитан? — Семеныч снова вытянулся по стойке смирно.

— Разрешаю, товарищ прапорщик, — сказала валькирия. — И выключи уже этот клятый прожектор!

Нескладная фигура Семеныча, размахивая матюгальником торопливо скрылась в темноте. Через минуту прожектор выключился, снова стало темно, как у негра в заднице. Впрочем, можно подумать, что в заднице человека с другим цветом кожи существует какая-то особая подсветка.

Я понял, что до сих пор стою на одной ноге. Опустил ногу. Поднял фонарь, который до сих пор подсвечивал рогатую коряжку, на которой как глаза поблескивали два устроившихся поспать слизняка.

— Пойдемте, Клим, — кучерявый Роман махнул мне рукой. — Только по траве, на контрольно-следовую не наступайте, а то еще в самом деле на мину зацепите.

— Настя, что это вы ему наговорили? — спросил я, не двигаясь пока что с места. — У вас и в самом деле кадавров делают?

— Ой, да бросьте вы, каких еще кадавров? — девушка легкомысленно махнула рукой. — Это Семеныч у нас тупенький, ему про научный оккультизм что хочешь расскажи, он поверит. Но вы-то образованный человек! Какие еще кадавры? Вы еще скажите, зомби, ага...

— Пойдемте уже, холодно тут, трава вон, инеем покрылась, — сказал Роман и потер друг о дружку озябшие ладони.

— Да куда я пойду, у меня тут машина за поворотом! — возмутился я.

— Какая еще машина? — проговорила валькирия и странно усмехнулась.

— За каким поворотом? — спросил Роман и вопросительно уставился на меня.

Я не понял, они меня разыгрывают что ли так? Я резко повернулся, луч фонаря метнулся в ту сторону, откуда я пришел. И уперся в серую поверхность бетонного забора. Приветливо поблескивающего по верхнему густыми витками «егозы».

— Да как же это возможно? — оторопело пробормотал я.

— Клим, идемте уже, пока кто-то более умный, чем Семеныч не проснулся и не побежал выяснять, что за кипиш мы тут с вами устроили! — Роман засмеялся, но я, честно говоря, не видел в этой ситуации вообще ничего смешного. — Давайте за мной, след в след!

Делать было нечего. Не орать же и топать ногами, обиженно требуя предъявить мне скрытую камеру, которая меня сейчас снимает. И еще тех умельцев, которые умудрились, пока мы тут с прапором препирасись, дорогу бетонным забором перегородить и колючки сверху намотать.

— Да вы не волнуйтесь, Клим, — весело сказала валькирия, легонько хлопнув меня по плечу. — Про мины он пошутил, их еще пять лет назад все убрали. Разве что случайно какую пропустили...

Глава 2

— Может быть, он вообще не волк?

— Раскусили, я — пудель, правда давно не стригся.

«Правдивая история Красной Шапки»

Эта парочка вынырнула из придорожных кустов так внезапно, что я едва успел вдарить по тормозам. Подвижный невысокий мужчина в штормовке с пышной шапкой кудряшек и героического сложения девица с толстенной косой цвета спелой пшеницы. С ружьем.

— Здорово, шеф, до Петрозаводска не подбросишь? — сразу же сунулся в открытое окно парень. От него пахнуло костром, шашлыком и звуками гитарного перебора.

— Как раз туда и еду, — покивал я. — Забирайтесь. Тесно только будет, но вы без рюкзаков, должны поместиться.

— Настя, давай ты вперед тогда! — скомандовал кучерявый и принялся втискиваться на крохотный островок заднего сидения моей заслуженной «шеви-нивы». — К нам в Карелию отдыхать?

— Ага, — я невольно залюбовался, каким изящным движением запрыгнула в машину девушка. Прямо как капля ртути перетекла. Хищная кошка, тигрица. Я вообще-то не любитель таких вот здоровенных, но эта смотрелась на редкость гармонично. Дева битвы, валькирия. Ей бы вместо мятой кепочки островерхий стальной шлем, да меч замысловатый вместо ружья...

— Я Настя, — серьезно сказала она и протянула руку. Я вежливо ответил на рукопожатие. Глаза у нее были подходящие всему остальному облику — голубые, яркие, пронзительные. Сказал бы, как небо, но небо за окном сейчас особо красками не баловало. Второй день хмурилось и нависало низким свинцовым потолком. Хорошо хоть дождей не обещают. Впрочем, даже в ясные дни карельское небо особенной пронзительностью не отличается. За что и люблю эти места осенью. Никаких ярких красок, сплошные полутона и оттенки.

Тут я понял, что пока я неприлично долго смотрел на девушку и сравнивал ее глаза с небом на разных широтах, она меня о чем-то спросила, а я, конечно же, пропустил ее вопрос мимо ушей.

— Эээ... что? — на всякий случай переспросил я.

— А вас как зовут? — повторила девушка. — Нам все-таки ехать какое-то время вместе, надо же как-то обращаться.

— Что-то ступил, прошу прощения, — я рассмеялся. — Третий день в дороге, совсем одичал в этих пустошах. — Клим меня зовут.

— Как Ворошилова? — хохотнул с заднего сидения стиснутый между дверцей и тюками кучерявый. — Стреляете хорошо?

— Никто пока что не жаловался, — усмехнулся я. — Не Ворошилов, конечно... Но фамилия похожа. Вершинин.

— А я Роман, — представился кучерявый. — А далеко едете?

— На Воттоваару, — ответил я и усмехнулся. — Ребята по Онеге на катамаране идут, я их в Петрозаводске подхватываю, и мы мчим туда.

— Оккультизмом, значит, увлекаетесь? — понимающе проговорила Настя.

— Это почему еще? — я прибавил газу на ровном участке дороги.

— Ну, я слышала, что Воттоваара — это шаманское место, — валькирия пожала плечом.

— Ерунда это все, — хмыкнул я. — Выдмали для туристов. Я на Воттовааре уже три раза был, никакого шаманства не заметил. Но место красивое очень, вот и еду снова. Это друзья у меня всей этой фантасмагорией увлеклись, делать им нечего... В прошлом году на Сейд-озеро из-за этих же фантазий потащились.

— О, Сейд-озеро! — оживился кучерявый Роман. — Всегда мечтал поехать, но ноги не доходили, хоть и живу вроде недалеко. И как там? Куйву видели?

— Продрогли как цуцики, комаров покормили, — сказал я. — Куйву видели, конечно, считай из-за него и тащились в такую даль. И денег кучу охреневшим саамам за лодку отдали.

— То есть, вы скептик, я правильно понимаю? — спросила Настя. — И в мистику никакую не верите?

— Я верю только в то, что своими глазами видел, — хмыкнул я. — Вот как увижу своими глазами, как этот Куйва что-нибудь колданет или, там, каменный гигант внезапно из-под земли вылезет, тогда и...

— А вы, извиняюсь, кто по профессии? — кучерявая макушка Романа протиснулась между передними сидениями.

— Программист, — чуть помедлив, ответил я. Ну да, какой я, к чертям собачьим, программист? Прошел курсы по интернету, чтобы хоть чем-то занять уже начавшие ржаветь мозги. Не рассказывать же первым встречным, с какой работы меня полгода назад в отставку отправили.

— О, программист! — будто с каким-то подтекстом сказал Роман и замолчал. Они с Настей переглянулись. — Из Москвы?

— Из Питера, — ответил я.

— А в Петрозаводске где останавливаться думаете? — сменила тему Настя.

— Да сниму койку в каком-нибудь хостеле, я небалованный, было бы куда кости бросить и чем накрыться, — ответил я. — Хотел палатку поставить, но похолодало что-то.

— Это да, погоды испортились... — Роман вздохнул. — Вы только вот что! Обязательно зайдите в «Куйву» тогда! Хах, интересно получилось! Но нет-нет, тут никакой мистики, честное слово! «Куйва» — это отличный рыбный ресторан, уверен, вы ничего подобного никогда не пробовали! Зайдите, не пожалеете!

Вышла парочка, на окраине Петрозаводска. Буквально на первом же светофоре Роман вдруг спохватился, хлопнул меня по плечу, мол, все, приехали, высаживай нас прямо тут. Я притерся к поребрику, и снова залип на то, как двигается величественная блондинка Настя.

— Бывай, шеф, спасибо тебе! — Роман сунул голову в окно. — В «Куйву» зайди обязательно, зуб даю, не пожалеешь!

— Ага, понял-принял, — кивнул я. И тут же забыл про свое обещание. Потому что как только эти двое ушли, на меня напала натуральная черная полоса. На ровном месте лопнула покрышка, пришлось выгружать из багажника все барахло, чтобы достать запаску, шиномонтажки по пути все, как одна, оказались закрытыми. Потом одна нашлась, крошечная завалюха чуть ли не позапрошлого века постройки, так там только наличку брали. На ближайшем банкомате висела бумажка «не работает». Пока крутился, стемнело. Начал искать хостел — везде занято. Потом еще Славка прислал непонятное какое-то сообщение с геометкой. Мол, в Петрик не зарулим, место встречи — на точке. Где-то севернее, почти у Медвежьегорска. Звоню — вне зоны доступа.

Да ерш твою медь...

Я оглянулся на заднее сидение и вспомнил, что мне барахло это еще надо завезти на адрес. Вбил его в навигатор, а тот мне давай фигвамы рисовать тоже. Пришлось прохожих расспрашивать. Один одно сказал, другой вообще в противоположную сторону показывает.

Короче, к десяти вечера, когда я расплевался со всеми делами-проблемами, то осознал, что ночевать буду, похоже, на улице. Курить захотелось жутко. Так-то я бросил пять лет назад, но ситуация очень располагала. Покрутил головой в поисках каких-нибудь многообещающих вывесок «Продукты 24» или чего-то подобного. Не особо себе представляя, в каком вообще районе Петрозаводска я нахожусь. Но вместо этого наткнулся глазами на знакомое слово «Куйва». Слово было написано на внушительной потемневшей доске, которая болталась на толстых цепях. На приземистом бревенчатом доме с высокой крышей. И рядом с дверью светился «болотный фонарик». А для самых непонятливых на кусочек скотча была наклеена бумажка с крупными буквами «МЫ ОТКРЫТЫ».

И в этот момент в животе заурчало так, что даже барабанные перепонки задрожали. Рыбный ресторан, говорите? Здесь в Карелии рыба традиционно стоит столько, будто ее кормят исключительно фуагрой и устрицами. Да и оформление у ресторана... Именно за такими вот «эко-вывесками» обычно и скрываются самые модные места по самым бешеным ценам.

Хотя...

Да и черт с ними, с деньгами. На пару жареных хвостов поди хватит, а потом мы с ребятами состыкуемся, и дальше нам деньги уже особо не понадобятся. Я решительно отстегнул ремень безопасности и вышел на пустынную улицу. Не особо живописную, надо заметить. Если не считать этой национальной избы, все остальные дома были скучным наследием советской эпохи. Унылые серые панельки, которых в каждом городе до хрена. В светящихся окнах копошилась обычная жизнь, свет редких фонарей отражался в ртутно поблескивающих лужах. От Онеги волокло зябким холодом. Ветра не было, но было ощущение, что это сам воздух трогает тебя ледяными пальцами, будто слепой, когда изучает твое лицо...

Глухо бздямкнули жестяные колокольчики, и глаза всех посетителей разом повернулись ко мне.

— Здрасьте, — осклабился я, оглядывая помещение. Деревянные стены, куча каких-то колокольчиков, тряпичных кукол, странной формы горшков и прочей дребедени, которая всегда висит на стенах в подобных местах. Столы из толстых досок, чурбаки вместо стульев. Откуда-то из-за резной деревянной ширмы выскочила пухленькая светловолосая девушка в псевдонародном платье, обшитом узорчатой тесьмой. И такая же тесьма повязана на голове. Волосы заплетены в косу.

— Добрый вечер, у вас заказан столик? — спросила она.

— Нет, случайно зашел, — сказал я. — Один приятель посоветовал ваше заведение, вот я и...

Эй, какого черта я вообще разболтался? Будто меня кто-то спрашивал, какого хрена я вообще сюда забрел.

— Тогда проходите вот сюда, пожалуйста! — и вредная официантка провела меня к пустующему столу в самом центре зала. — Сейчас принесу меню!

Она вильнула задом и скрылась за той же ширмой, из-за которой и появилась. Публика, которой было не так много, как мне сначала показалось, неспешно отвела от меня любопытные взгляды и вернулась к своим разговорам. Пахло жареной рыбой, какими-то специями и лесными ягодами. И свежим деревом еще, будто совсем недавно здесь долго и старательно пилили бревно.

«Выдыхай уже, бобер, что-то ты на взводе!» — сказал я сам себе. Ну да, после такого вечера поневоле начинаешь ждать подвоха от всего на свете. В том числе и от ресторана с жареной рыбой.

Вместе с меню официантка принесла здоровенную глиняную кружку горячего напитка из давленой брусники с медом. Я еще больше напрягся, ожидая увидеть в меню что-то совсем уж астрономическое.

Листнул «крафтовые» листочки в фанерной обложке с выжженным этническим узором.

Выдохнул.

Нормальные цены, не заоблачные. Не придется сейчас заказывать жалкий бутербродик и делать вид, что совершенно не голоден.

— Каларуокку, жареную на гриле форель и салат из свежих овощей, — сказал я изучив недлинный список предлагаемых блюд. А может и правда заведение для своих... Девочка упорхнула с моим заказом, я сделал глоток горячего кисло-сладкого напитка и почувствовал, что меня начало отпускать. Настолько, что я даже начал разглядывать публику. Назвать которую гламурной было ну никак нельзя. Разве что вдруг среди золотой молодежи, воспитанной соцсетями, внезапно стало модно носить брезентовые штормовки и кирзовые сапоги. Я как будто попал на сборище любителей подледного лова в несезон. Или на конференцию охотников-любителей. Или в филиал туристического клуба родом откуда-то из дремучего Советского Союза.

Сделал еще глоток и прислушался к разговорам. Благо сидел в центре, и мне было отлично слышно, что говорят за каждым из занятых столиков.

— Да брешет твоя Катька, слушай ее больше!

— ...там мельница раньше стояла финская, еще где медведя видели на той неделе.

— ...а она говорит, что нитка там была натянута. И что если бы заметили и остановились, то ничего бы не было.

Обсуждали две вещи — очередных пропавших среди нигде туристов и не случившуюся свадьбу. И в обоих случаях собравшиеся винили какого-то Митрофана, которого злить не следовало. Мол, все знают, что он колдун, вести себя надо соответствующе.

Я приуныл и стал гипнотизировать резную ширму. Скорее бы что ли еду принести, тогда перестану слушать весь этот бред.

И словно услышав мои мысленные мольбы, в зал снова выпорхнула официантка. С подносом. На котором ароматно дымилась деревянная плошка, полная густой рыбной похлебки. Ммм... Я чуть слюной не захлебнулся, пока она раскладывала на столе вышитые салфетки и приборы. Прямо железная воля требовалась, чтобы не схватиться за деревянную ложку сразу же, как только еда оказалась передо мной. Крупные куски нежно-розового мяса, разварившаяся картошечка, залитые густым рыбным бульоном с едва уловимым запахом дыма. А сверху — несколько колечек свежего лука.

Я зачерпнул первую ложку, успев мысленно представить смешную картинку с удивленной мордой лосося, который спрашивает, почему лососевый цвет — это розовый.

«Наверное, зря я сюда пришел такой голодный», — с сожалением подумал я, выскребая из миски драгоценные капельки ароматной рыбно-картофельной жижи. Кажется, вся эта немаленькая порция исчезла за какие-то считанные секунды. Конечно же, мне эта карельская уха показалась пищей богов. Я бы сейчас за милую душу и позачверашний холодный суп выхлебал и добавки бы попросил.

— Ваша рыбка! — зазвенел над ухом колокольчиком голос официантки. — Вам понравилось?

— Очень вкусно, — я хотел, было, откинуться на спинку, но вовремя вспомнил, что у местных чурбаков никаких спинок было не предусмотрено. Довольная официантка снова упорхнула.

А разговор вокруг меня, тем временем сменился на обсуждение всяких охотничьих угодий, предместий, урочищ, распадков и прочих приметных мест. Стало понятно, что эти ценители штормовок и кирзачей знают окрестности Петрозаводска даже лучше, чем свои пять пальцев. Если в пальцах они спьяну могут начать путаться, то все озера и речки они перечислят даже не приходя в сознание.

Я полез за телефоном и снова посмотрел на присланную Славкой геометку. Набрал. Вне зоны действия сети.

Тьфу ты, засада какая. Там дорога-то хоть есть вообще, или он наугад в берег ткнул?

— Мужики, а скажите, вот в это место как можно проехать? — спросил я, снова привлекая к себе внимание.

Трое бородатых завсегдатаев поднялись из-за соседнего стола и сгрудились над моим. Один ткнул в телефон двумя пальцами, увеличивая изображение.

— Ну так это смотря на чем... Какая у тебя машина?

— Шеви-нива, — сказал я.

— О, эта пройдет!

— Ну как сказать! Там в прошлом годе Иваныч буханку в болоте утопил.

— Да Иваныч бы и шишигу утопил, если бы была...

— Погодите, так там же Тойво на позатой неделе был, говорит там кольев в дорогу навтыкали...

— Да он не там был, он возле Тулгубы был, а это аж севернее Янишпольского, глаза-то разуй!

— А, точно!

— Ехать-то долго? — спросил я.

— Да не, ну может часа два максимум. Навигатор-то что говорит? — мужик уверенно ткнул пальцем в мой телефон, по карте пробежала ниточка маршрута. — Ну вот, как он показывает, так и едь. Только вот тут в конце не так. Он старую дорогу показывает, а ее разрыли давно. Там надо после кладбища сразу свернуть, хитрый там такой свороток, над ним еще кеды старые болтаются. Ну и дальше ехай, как дорога ведет, там развилок и поворотов нет.

— Понял, спасибо! — я кивнул.

— Только это... — мужик задумчиво поскреб бороду. — Где-то тут у меня... Ты один туда собрался ехать?

— В точке с приятелями встречаюсь, а что? — я сделал над собой усилие, чтобы не поморщится. Ну да, мистическая сила утащила туристов в другое измерение, на позатой неделе там видели припаркованную летающую тарелку, а из Онеги то и дело высовывает башку местный аналог лохнесского чудовища.

— На вот, надень вот это, — он кинул передо мной шнурок в налипших табачных ошметках. Я даже не сразу заметил мелкую подвеску в форме капли.

— Ой, да бросьте вы эту вашу мистику! — отмахнулся я. — Я по вашим краям не первый год уже катаюсь.

— Ты катаешься, а мы местные, — строго сказал мужик. — Ежели не веришь в это все, то не все ли тебе равно, возьмешь ты ее или нет? А мне на душе спокойнее будет.

— И то верно, — я вздохнул, взял шнурок и сунул в карман. — Спасибо еще раз. Ну и за беспокойство тоже спасибо.

Доел рыбу, запил все еще одной кружкой брусничного чая, расплатился и вышел на улицу. Распогодилось. На небе светились звезды, над домами неспешно всплывал обгрызенный с одного края диск луны. Время было где-то к полуночи.

Я постоял у машины, поглазел на небо, нашел Малую Медведицу, удовлетворенно хмыкнул. Когда-то это созвездие упорно мне не давалось. Вот ковш Большой Медведицы, вот отсюда надо провести прямую, чтобы упереться в полярную звезду, и... И дальше я смотрел в небо, видел фигу. Но как-то один раз случилось у меня свидание с особенно глупенькой, но очень хорошенькой кисой. Я стоял на балконе, слушал, как она что-то щебечет, и чтобы чем-то себя занять, снова начал рисовать эти мысленные линии, и вдруг — хоба! — из ниоткуда появился второй ковшик. Не знаю, почему я сейчас об этом вспомнил.

Я поежился. Набранное в «Куйве» тепло начало стремительно меня покидать. Так что я открыл машину и забрался за руль.

И что теперь? Искать хостел, а с утра катить на точку? Или может, хрен с ним, с хостелом? Мужик сказал, что недалеко, в общем. Спать я пока не хочу, еще на пару часов за рулем меня точно хватит. А там уже на месте с машине и посплю...

До самого поворота у кладбища все шло отлично. Пустая дорога, асфальт вполне даже пристойный, разметка свежая. Да и потом все было неплохо. Дорога была не то, чтобы огонь, но нормальная. Извилистая, петляла среди кустов и камней, даже красиво в каком-то смысле. Фары выхватывали из мрака причудливые коряги и валуны, на лобовое стекло то и дело падали жухлые осенние листочки... Лиса сквозанула в кусты...

Хорошо, что я не спешил. А то бы налетел на эти колья со всего маху!

Ударил по тормозам, вылез.

Вот ведь мудак-человек какой-то... В дорогу было вбито несколько заостренных кольев. Высотой примерно в ладонь. Под углом, как раз чтобы колеса машины на них насадились попрочнее. А дальше — поворот.

Я с трудом выдрал колья из земли и вернулся за руль. Посмотрел на карту. Ехать мне осталось чуть больше километра. И буквально через метров десять — крутой поворот. Я сунул руку в бардачок, достал тактический фонарик и снова вышел на улицу. Пройдусь, посмотрю. Лучше сразу все такие «ловушки» убрать, шиномонтажка ближайшая отсюда хрен знает где...

За поворотом — снова колья. Четыре штуки. Выдрал, пошел дальше, шаря по земле и окружающим кустам фонариком. Какой-то звук странный, будто колокол что ли в отдалении где-то бьет?

Или показалось?

Боммм... А потом такой тонкий писк, как будто на краю слышимости. Тишина, потом опять боммм...

Да и черт с ним. Я снова зашагал по дороге, выискивая долбаные колья.

Подумал, что сейчас за тот поворот заверну, проверю и пойду обратно к машине.

И тут взвыла та самая сирена.

Глава 3

— Как думаешь, универсалии могут существовать как сущности конкретных вещей, или они являются лишь порождением разума?

— Умаумаумаума.

— Пожалуй, я тоже так думаю.

Ведьмак III: Дикая охота

«Какой еще к хренам собачьим, особый отдел?» — думал я, глядя на луч фонарика в руках Романа, мечущийся то комьям вспаханной земли, то по жухлой траве, слегка поседевшей от инея. Она этого прапора на понт взяла, а он и повелся? И еще какая-то неправильность грызла мне мозг. Прямо долбилась в череп, как будто назойливая муха внутри головы.

А, точно. Кокарда. Красная звезда с серпом и молотом на фуражке у прапора. Какого года у него форма? Тут не настолько глухомань, чтобы за отцом фуражку донашивать. Хотя я слыхал, что в некоторых частях считается особым шиком таскать на себе атрибутику советской армии. Но всегда считал, что это так, слухи и болтовня на фоне нахлынувшей волны «раньшебылолучшизма». Может Семеныч как раз из таких? Из фанатов канувшей в небытие красной империи?

— Настя, ты посматривай там, — сказал Роман через плечо. — А то Семеныч по нашему следу мог Жучку пустить.

— Топайте, я проверю, — отозвалась Настя, и я машинально повернулся к ней и проводил взглядом, как валькирия бесшумно растворяется в темноте.

— Клим, а ты-то что встал? — Роман тряхнул меня за плечо. — Давай живее, уже недалеко.

— Так, а ну стопэ, — я отпихнул его руку. — Это какой-то розыгрыш что ли? Куда вы меня ведете, и где моя машина?

— Клим, я тебе клянусь, что все популярно объясню, — сказал Роман, направив луч фонарика снизу вверх на свое лицо. — Через примерно... Так, тихо!

Со стороны вышки раздался электрический треск, скрежет металла по металлу и негромкий хлопок. Потом далеко в стороне кто-то закричал.

— Идем-идем, пока им там не до нас! — Роман потянул меня за рукав. Я почувствовал, что начинаю закипать. И больше всего мне сейчас хотелось остановиться и заорать во всю глотку: «Да что за хренотня тут происходит?!» Ничего не понимаю. Эта парочка — какие-то диверсанты? Влезли на военный объект и устроили... а что устроили?

Тогда почему прапор прикинулся ветошью, когда Настю увидел?

«Капитан Коваль, особый отдел».

Я поддался настойчивым тормошениям Романа и поплелся за ним.

И подумал почему-то про самолет и стюардесс. Если турбулентность трясет, но стюардессы продолжают шнырять по салону и разносить напитки, то бояться нечего. Значит все штатно, никому ничего не угрожает, бери свой чай и жуй свой бутер. А напрягаться стоит только если стюардессы вдруг расселись по своим креслам и пристегнули ремни. Если взлетели уже давно, а до посадки еще далеко.

Роман и Настя были слишком спокойны, даже как-то легкомысленны. Скорее троллили этого Семеныча, а вовсе не всерьез чем-то угрожали. С такими лицами преступлений не совершают.

«Можно подумать, ты большой специалист по тому, с какими лицами совершают», — ехидно поддел я сам себя, пробираясь вслед за Романом через цеплючие кусты.

— Сюда, — Роман посторонился и посветил фонариком вперед и вниз. В этом месте под бетонным забором имелся неширокий лаз-подкоп, будто собака разрыла землю между двумя здоровенными валунами. — Давай за мной.

Роман плюхнулся на четвереньки и ловко прополз под забором. Я замер, моргая. Без фонарика стало непроглядно темно.

— Да все нормально, Клим, давай вылезай, — раздался за плечом голос Насти. Я чуть не подскочил на месте. Когда она успела опять нас нагнать? — У нас там машина.

Лаз был откровенно узковат. Я еле-еле протиснулся. Изгваздался весь, наверняка, как свинья.

— Что там? — спросил Роман у выскользнувшей из-под забора Насти.

— Сунула Жучке шмеля под хвост, пускай развлекаются, — валькирия снова забросила ружье на плечо. Они оба засмеялись, будто она сказала какую-то очень знакомую шутку.

— Клим, ты не кипятись, просто доверься нам, и все пучком будет, — Роман хлопнул меня по плечу.

— На брудершафт не пили вроде, — буркнул я.

— Что? — переспросила Настя.

— Проехали, — огрызнулся я. — Где там ваша обещанная машина? А то холодрыга такая...

Машина оказалась под стать парочке. Явно видавший всякое дерьмо УАЗик, правда с какими-то непривычными наворотами. Будто его отдали на прокачку пьяному автослесарю, двинутому на узорах из гнутой арматуры. И на крыше с правой стороны он еще зачем-то присобачил прямоугольный громкоговоритель. А на кенгурятник приварил звезду с серпом и молотом. Секта свидетелей СССР у них тут что ли?

Я забрался на заднее сидение, все три двери синхронно хлопнули. Мне пришлось повторить, потому что с первого раза моя дверь не закрылась.

— Да хреначь со всей дури, не развалится! — сказал Роман, поворачиваясь ко мне с переднего пассажирского места. — Это только кажется, что он такой хлипкий.

— Обещали новый к зиме, — сказала Настя.

— Только забыли уточнить, к какой, — хохотнул Роман.

Двигатель пофыркал, прочихался и зарычал. Не включая фар, Настя тронулась, цепляя лобовым стеклом ветки кустов.

— А фары включить религия не позволяет? — спросил я.

— Мне и так отлично все видно, фары только мешают, — сказала Настя. —

— Настя у нас феномен, — с гордостью заявил Роман, будто сам принимал участие в феноменальности Насти. — На новичков всегда впечатление производит.

— Служу советской науке! — отчеканила Настя.

В целом, людей можно поделить на два типа. Одни в случае любой непонятной ситуации начинают метаться и бежать, как всякие там травоядные антилопы, жители равнин. Другие замирают и вцепляются во все доступные опоры, как живущие в горах и на деревьях хищники. Ну, грубо, конечно. Какие-нибудь горные козлы совсем даже не хищники, но если бы они в любой непонятной ситуации начинали метаться, то падали бы они гораздо чаще. Хотя, с другой стороны, откуда я знаю статистику падений горных козлов?... Просто я себя всегда относил ко второму типу, и мне было куда приятнее представлять себя снежным барсом, а не горным козлом. Так что в своей псевдонатуралистичной теории деления людей на два типа я одних называл «травоядными», а других — «хищниками». И раз я начал об этом всем думать, значит градус непонятности этой ситуации для меня далеко зашкалил за понятие «норма».

— Куда сейчас? — спросила Настя, выруливая из лесного бездорожья на надсадно заскрипевшую под колесами гравийку.

— На КПП, — отозвался Роман.

— Так ночь же, закрыто там, — Настя чем-то зашуршала, будто разворачивала газетный сверток. В машине запахло колбасой. — Будешь бутерброд? Я что-то так жрать хочу, уже просто сил нет. Клим, ты не голодный?

Я открыл рот, чтобы отказаться, все-таки не так давно весьма сытно поужинал в ими же порекомендованном заведении. Часа два назад или около того?

— У нас же бочка все еще в багажнике? — задумчиво проговорил Роман.

— Ну да, ты же мне запретил ее выбрасывать, — ответила Настя. — Так будешь бутерброд, Клим?

— Отлично! — раздался звук, будто Роман хлопнул себя ладонью по коленке. Видно мне не было ни черта вообще. Темень, хоть глаз выколи. Потом он сказал уже невнятно, видимо, жевал. — Вот как мы сделаем...

— Посадим его в бочку, а на КПП скажем, что на полигон отходы везем? — сказала Настя. Тоже невнятно. Видимо, жевала.

— Отходы? — переспросил Роман. — Я думал сказать ракетное топливо...

— Вот ты деревня, Рома! — Настя засмеялась. — У нас твердотопливные ракеты уже давно, кто к ним топливо в пластмассовых бочках будет возить?

— А с чего ты взяла, что караульные это знают? — спросил Роман.

— Гордыня — твой грех! — с пафосом заявила Настя. — Если человек военный, то это вовсе не значит, что он тупой и необразованный.

— Ну Семеныч же в кадавра поверил, — хохотнул Роман.

— Ты всех-то по Семенычу не равняй, — беззлобно огрызнулась Настя. — Там на бочке, если что, знак биологической опасности. Даже тупой Семеныч бы понял, что никакое там не ракетное топливо.

— А что на самом деле было в бочке? — спросил я.

— Органические удобрения, — ответила Настя.

— А что, между прочим, неплохой проект — создать ракету, летающую на навозе, — задумчиво протянул Роман.

— Ну вот и отдай своим гаврикам команду, все равно зря штаны протирают второй месяц, — они оба опять рассмеялись.

— Спасибо, я недавно поужинал, — пробурчал я.

— Клим, тебе снова придется нам довериться, — Роман повернулся ко мне. Что-то щелкнуло, и салон машины осветился неярким светом круглой лампы-таблетки на потолке. — Понимаешь, Соловец — город закрытый, так что без документов тебя внутрь не запустят, а снаружи мы тебя легализовать не сможем.

В принципе, все слова по отдельности были понятными. Ну, кроме, может быть, Соловца. Никакого города Словец рядом с Петрозаводском отродясь не было, хоть открытого, хоть закрытого. Я не то, чтобы все тут вдоль и поперек изъездил, но в Карелии был далеко не впервые, прямо скажем.

— Так, стопэ! — я ухватился покрепче за спинки передних сидений. — Я ни черта не понял, что вы тут такое затеяли... КПП, Соловец, легализация... Но вообще-то у меня уже есть планы на ближайшее время. Меня ребята ждут в точке рандеву, так что спасибо, конечно, за чудесное избавление от Семеныча, но верните-ка меня к моей машине... Я же ее открытой посреди леса бросил.!

— Он еще не понял, — развел руками Роман.

— А что он должен был понять, когда ты ему ничего не объяснил? — Настя пожала плечами.

— Видишь ли, какое дело, Клим... — осторожно начал Роман и сунул пятерню в свою кучерявую шевелюру. — Боюсь, что ребята тебя не дождались. С машиной неудобно получилось, но ничего тут уже не поделаешь...

Я еще крепче вцепился в спинки, хотя машина стояла на месте, и мы никуда не ехали. В любой непонятной ситуации, сначала замри. Подожди, чтобы ситуация стало понятно, что надо делать — бить или бежать.

— Настя, сколько времени? — спросил вдруг Роман.

— Без двадцати четыре, — немедленно отозвалась девушка, ни с какими приборами измерения времени не сверяясь.

— Послушай, Клим, тут очень долгий получится разговор, а у нас страшно мало времени, — быстро проговорил Роман. — В четыре на КПП пересменка, нам кровь из носа нужно успеть до нее. Так что давай ты мне на слово поверишь, что никак мы тебя не можем вернуть туда, откуда взяли. Но я клянусь, что не случится ничего плохого. И потом, если я тебе хоть словом соврал, можешь съездить мне по шее. Только не сильно, чтобы я выжил, лады?

— Это означает «лезь в бочку из-под навоза»? — спросил я язвительно.

— Ну, технически, там раньше был не навоз, конечно, — протянул Роман. — Но да, все именно так и обстоит. Ну так что? Ты нам доверяешь? Я клянусь тебе, что мы никакие не преступники и не диверсанты. Мы обычные труженики советской науки. Просто если мы сейчас чуть-чуть не нарушим правила, то нас затянет такая бюрократическая тягомотина, что... Уф... Так, Клим, давай живенько. Это чистая бочка, мы ее с оттерли с хлоркой. Так что на знак биологической угрозы не обращай внимания.

Бочка была мне была слегка тесновата в плечах, сидеть пришлось, обнимая собственные колени, и на ухабах меня подбрасывало, и постоянно казалось, что клятая бочка завалится на бок. Пахло внутри как будто в общественном сортире, заведующий которым помешан на влажной уборке помещении — водой, хлоркой и какой-то органикой, о происхождении которой я старался не думать.

Мне показалось, что мы ехали значительно больше заявленных двадцати минут. Целую вечность, не меньше. Скрюченные плечи начали ныть, затылком я постоянно ударялся о плотно притертую крышку.

«Такая вот она, сказочная реальность, — думал я. — Если бы царицу из „Сказки о царе Салтане“ и правда сунули в бочку и сбросили в море, то она бы даже сама на берег выйти не смогла после такого путешествия. А если бы бочка была просторной, то...»

Тут машину особенно крепко тряхнуло.

Будь бочка чуть просторнее, я бы...

Машина остановилась, двигатель продолжал фырчать на холостых оборотах. Синхронно грохнули обе двери. У меня даже уши заложило.

Я постарался прислушаться к тому, что происходит снаружи. Но было ни хрена не слышно. Отдаленный грохот, будто кто-то молотит изо всех сил кулаками по железным воротам. Потом вроде разговор. Роман с кем-то пререкается, но слов не разобрать.

Потом протяжный скрип.

Похоже, он убедил, и ворота ему открыли.

Голоса приблизились. Все еще неразборчивые, хотя отдельные слова понятны.

— ...эти ваши проволочки...

— ...такой порядок...

— ...разводите... только палки в колеса...

Раздался лязг, потом скрип. И голоса резко зазвучали отчетливее.

— Вот, видишь! — сказал Роман. — Все, как я и сказал.

— В бочке что? — спросил другой голос, незнакомый.

— Органические отходы, — отчеканил Роман. — На полигон везем, на утилизацию.

— Разрешение где? — сварливо проговорил некто. Судя по голосу, пожилой мужик.

— Вот же ты зануда-то! — выпалил Роман и чем-то зашуршал, будто полез шариться по карманам, полным конфетных фантиков. Потом прокричал громко. — Настя, а бумаги наши где?

— Так ты же сам их перекладывал, — откуда-то издалека раздался голос валькирии. — В бардачке посмотри.

— Открывай бочку! — скомандовал досматривающий.

— Ох, товарищ сержант, а может не надо? — медленно проговорил Роман.

— Ты мне голову-то не морочь яйцеголовый! — прикрикнул сержант. — Поступали сигналы, что кто-то контрабандой самогонку в институт возит. Давай, показывай, что там у тебя.

— Ну ладно, тебя за язык никто не тянул... — машина качнулась. Я замер, стараясь даже не дышать. Как себя вести, когда меня обнаружат, я понятия не имел. И никакой инструкции на этот счет Роман мне не оставил.

Что-то шкрябнуло по крышке, раздался негромкий хлопок, а потом зверски завоняло. И так гадостно, будто прямо в бочке что-то одномоментно сгнило и обгадилось.

— Фу, мерзость какая! — заорал сержант. — Что это за дрянь вообще?

— Я же предупреждал, что там органические отходы, — злорадно сказал Роман. — А самогонку твою наши химики могут делать в промышленных масштабах, даже не поднимаясь со стульев.

— Вот разрешение, — сказал Настя.

— Ох... Ну и дрянь, — машина снова качнулась. — Сейчас блевану... Да уберите от меня свои бумаги, будто я и так не знаю, что они у вас в порядке, у ботаников.

— Сам ты ботаник, сержант, — огрызнулся Роман. — Мог бы сразу пропустить, а не мурыжить нас тут.

— Правила такие, — сказал сержант. Потом снова раздался грохот, и машина затряслась. Роман захлопнул багажник. Голоса снова стали звучать глухо и неразборчиво.

Синхронно хлопнули дверцы. Бочку снова затрясло — машина тронулась.

Теперь Настя вела гораздо аккуратнее. Притормаживала перед поворотами, не форсировала ухабы в лоб. А может просто дорога стала получше.

И потянулась вторая половина вечности. Машина остановилась, когда я уже начал думать, что когда меня достанут из бочки, то придется ампутировать мне обе ноги, потому что чувствовать их я уже перестал.

— Клим, ты как там? — крышка бочки распахнулась. — Сам выберешься или тебе помочь?

— Что за дрянь это была? — спросил я, ворочаясь.

— Ампулу с тиоловой смесью раздавил, — хохотнул Роман. — На всех животных, у которых есть обоняние, дейсвтует безотказно. Завалялась случайно в кармане, вот и пригодилась.

— Ты бы хоть предупредил, — я ухватился руками за края бочки и попытался разогнуть колени.

— Откуда же я знал, что он проверять полезет, — Роман рассмеялся, будто он занимался чем-то ужасно веселым, а вовсе не провозил нелегала через КПП в бочке из-под удобрений. — Импровизация, получается. С ракетным топливом этот номер бы не прокатил. Ну что, как себя чувствуешь?

— Сносно, — сказал я, медленно поднимаясь в полный рост и оглядываясь.

Глава 4

Знак был дурной. Господин Голядкин чувствовал это и благоразумно приготовился с своей стороны ничего не заметить.

Ф.М. Достоевский “Двойник”.

Сознание возвращалось медленно и рваными фрагментами. Сначала я услышал голоса. Они пробивались будто бы через ватную стену. И доносились откуда-то справа. Наверное, этот бубнеж меня и разбудил. Вот из-за этого я и не люблю ночевать в хостелах. Я пробурчал что-то насчет придурков, которым вечно не спится, попытался повернуться на другой бок и натянуть на голову подушку. У меня это не получилось. Руки что-то держало.

Тут вернулся еще один фрагмент сознания. Я вспомнил вчерашнюю ночь, прапора Семеныча с матюгальником. Валькирию Настю и кучерявого Романа. Мне что, это все приснилось?

Уф, ну слава яйцам...

А то я чуть было не подумал, что кукушечкой двинулся.

Наверное я вчера в этом «Куйве» расслабился, поддался соблазну попробовать местные настойки, перебрал, устроился в хостеле по соседству, и...

Да что мне такое мешает на руке? Я дернулся сильнее. Определенно что-то держит запястья. И в сгибе локтя какое-то неудобство.

Стоп. А может не было никакого хостела? Может я поехал по навигатору, не вписался в поворот и... Я попытался открыть глаза.

Поморгал, восстанавливая резкость.

Да, точно. Похоже на больничную палату. Белый потолок, матовые лампы-шары, косые солнечные лучи пробиваются сквозь желтые листья за окном.

— Эй, Клим, ты как? — раздался прямо над ухом знакомый голос. В поле зрения вплыла шапка курчавых волос. — Максим, как он? Слишком долго что-то в себя приходит...

— Да в норме он, — сказал другой голос. Я повернул голову. Роман был в белом халате. А рядом с ним стоял высоченный антрацитово-черный парень. — Эй, Клим! Сколько пальцев показываю?

Может это игры подсознания такие? Кучерявый Роман приехал ко мне на скорой, а пока я валялся в отключке, мне привиделось целое приключение с его участием.

— А почему он молчит? — спросил Роман.

— Не боись, Роман, сейчас он все вспомнит, и ты еще пожалеешь, что у него голос прорезался, — чернокожий доктор громко захохотал, демонстрируя два ряда идеальных жемчужно-белых зубов.

— Что вспомнит? — прохрипел я. Откашлялся. Понял, что жутко хочу пить. И есть.

И тут вернулся еще один кусочек реальности. Как я выбрался из бочки в каком-то не то гараже, не то ангаре. И пока я крутил головой, что-то больно кольнуло меня в шею. Ноги сразу стали ватными и подломились. Настя успела меня подхватить, чтобы я не рухнул на серый бетонный пол. А Роман махал руками у меня перед лицом и что-то кричал. Слова плохо доходили до угасающего сознания, но кое-что разобрать успел. Что-то вроде: «Прости, Клим, это для твоего же блага!»

— Ты меня вырубил! — зарычал я и рванулся. Ремни больно врезались в запястья. — Эй, что за херня? Почему я привязан?!

— Тихо, тихо, Клим! — черный доктор склонился надо мной. — Подожди, я катетер уберу...

— О, я вижу, ты вспомнил! — неожиданно обрадовался Роман. — Вот и прекрасненько. Вот и отличненько.

— Подожди, Рома, дай мне минутку, — пророкотал над самым ухом голос доктора. — Клим, сейчас внимательно следите за этой штукой.

Он поднял перед моим лицом медицинский молоток. Отвел его вправо. Потом влево. Поднял повыше. Кивнул и сунул в карман.

— Все, он весь твой, — заявил он и выпрямился. — Сам с браслетами справишься или тебе помочь?

— Не глупее некоторых! — огрызнулся Роман. — Я все-таки целый доктор наук, как-нибудь сумею разобраться.

— Между прочим, долгие занятие одной и той же дисциплиной формируют туннельное зрение во всех смыслах, — веско заявил чернокожий доктор и снова засмеялся. — Так что ты смотри, может тебе санитара в помощь прислать надо...

Роман шутливо толкнул Максима в плечо, тот подскочил на месте, и, ухмыляясь во весь белозубый рот вышел из палаты. И прикрыл дверь. Обычную, деревянную. Я бы даже сказал, винтажную. Помню, что такие двери были в больнице, в которой я в детстве лежал — покрашенные белой масляной краской, со стеклянным окном в верхней части.

Я мрачно уставился на Романа. Хотелось бы еще сложить руки на груди, но они все еще были пристегнуты.

— Клим, ты только не злись, — сказал Роман, усаживаясь на пустую соседнюю кровать. Всего кроватей в палате было восемь, но остальные, кроме моей, не заняты. Никаких мониторов или чего-то подобного не было. Просто кровати. Причем тоже такие, старорежимные. Обычные деревянные спинки, никакого тебе поднимающего механизма. С другой стороны, оно и понятно. Если это больница какого-то захолустного карельского поселка, то откуда в ней возьмется современное оборудование?

В голове опять все перепуталось. Так что мне приснилось, а что было по-настоящему? «Я Жучке шмеля под хвост запустила, пусть развлекаются...» — ни с того, ни с сего вспомнилось мне.

— Где моя машина? — спросил я. Просто нужна была какая-то отправная точка.

— Скорее всего, осталась на дороге, — Роман пожал плечами.

— Так это что, похищение? — я попытался ухмыльнуться, но вместо этого просто покривил губами. — Тогда спешу вас огорчить. У меня ни черта нет.

— Да нет же! — воскликнул Клим и хлопнул себя ладонями по коленям.

— Какое сегодня число? — спросил я.

— С утра было двадцать четвертое сентября, — Роман почесал кончик носа.

— То есть, я в отключке всего несколько часов? — спросил я. Пошевелился. Ремни снова врезались в запястья. — Да отвяжи ты меня уже! Я что, сумасшедший по-твоему?

— А драться не будешь? — спросил Роман, хитро прищурившись.

— Очень мне надо с тобой драться... — пробурчал я.

— Это хорошо, что ты в порядке, — Роман повозился над правым запястьем. — На самом деле мне надо довольно много тебе рассказать, только я не знаю, с чего бы начать, чтобы ты сразу меня за сумасшедшего не принял... — Пряжка щелкнула, и я почувствовал, что рука свободна. Перегнулся через меня и отстегнул вторую руку.

Не дожидаясь, пока он разогнется, я ухватил его одной рукой за правую руку, а другой за горло. Быстро сел и упер колено снизу в его затылок. Он захрипел, запахал второй рукой, на глазах выступили слезы.

— Драться я с тобой, конечно, не буду, — прошипел я. — Но в эти твои дурацкие игры играть не намерен, понял? Давай-ка веди меня к выходу и вези туда, откуда привез.

— Клим... Клим... — прохрипел он, хватая меня за руку свободной рукой. Не пытался выворачиваться или отбиваться.

С моей рукой что-то было не так. Да и вообще со мной. Я разжал пальцы и стал удивленно разглядывать ладони. Кожа посветлела и стала как будто моложе. Не было пары памятных шрамов. И корявый след от ожога на правом предплечье тоже куда-то исчез. И глаза... Зрение как будто вернулось в молодое состояние. Или даже получше. Рядом с дверью висел листочек с печатным текстом мелким шрифтом, так вот я со своего места видел каждую букву.

Роман сполз на пол, потом быстро откатился и вскочил, потирая шею. Но не стал никого звать или убегать.

— Ну ты и зверюга, — сказал он и заперхал. — Чуть шею мне не сломал!

Но я на него уже не смотрел. Я потянулся к щиколоткам, чтобы отстегнуть ремни еще и на них. Тело послушно согнулось, поясница даже не пискнула. Я снова посмотрел на свои ладони. Потом похлопал себя по груди, по корпусу... В голове не укладывается. Я сплю что ли? Когда доживаешь до полтоса, как-то привыкаешь к тому, что где-то постоянно что-то ноет. Сломанные когда-то ребра на хреновую погоду. Колено, уже просто от общей изношенности. В боку покалывает. Поясница тоже по-всякому норовит о себе напомнить. Привыкаешь. Считаешь, что здоров, как бык все равно. А сейчас у меня не болело ничего вообще. Я умер что ли? Или реально просто сплю еще, вот и нет никаких ощущений... Хотя стоп. Сгиб локтя побаливал под в том месте, откуда черномазый доктор кататер выдернул. Ну и остальные ощущения, в целом, никуда не делись. Например, мочевой пузырь отчетливо так сигнализировал, что неплохо бы сейчас задать все еще потирающему шею Роману, где в этой сельской больнице туалет.

— Что вы со мной такое сделали? — спросил я, когда, наконец, справился с ремнями на лодыжках. — Мне это кажется, или как?

— Ну... это... Клим, я все тебе объясню, только не кидайся на меня больше, ладно? — Роман на всякий случай сделал шаг назад. — По-другому было никак нельзя, в отличие от вашего мира, в нашем есть некоторое количество... эээ... болезнетворных бактерий и вирусов, которые бы тебя в кратчайшие сроки убили. Поэтому тебе и вкатили полный коктейль Лайзы-Бахтеева. Потому что иммунизация от каждой дряни по отдельности заняла бы очень много времени, и держать тебя бы пришлось в стерильном боксе. А так мы, получается, убили двух зайцев одним ударом.

— Роман, вот ты вроде говоришь понятные слова, — хмыкнул я. — Ну, почти все. Только они почему-то у меня не складываются в единый смысл.

— Слушай, я не медик, поэтому не смогу объяснить, как это все работает, — Роман развел руками. — В общем, смысл процедуры такой — тебя на неделю помещают в автоклав и накачивают твое тело разными там ингибиторами теломеразы, антителами и прочими деликатесами, которые делают его устойчивее к агрессивной среде, почти всем вирусам и болезням, ну и немного моложе тоже делают, если применяют не к подростку, а к взрослому человеку. Регенерация активируется бурная...

— Как семь дней? — удивился я. — Ты вроде сказал, что двадцать третье сегодня.

— Есть небольшой временной зазор, — сказал он. — Примерно в неделю как раз.

В голове было пусто. Кажется, несмотря на мирную и даже где-то очень уютную, хоть и весьма спартанскую обстановку, организм среагировал на шоковую ситуацию и переметнуться в «полевой» режим. Меньше думай, меньше реагируй. Чем меньше собственных мыслей в голове, тем больше там места для наблюдений за окружающей действительностью.

— В общем, ты извини, что мы тебя вырубили и без согласия накачали, — снова развел руками Роман. — Но ты мог не выжить, и тогда все было бы зря.

— Так, что-то ты сказал про другой мир, — я сел на кровати по-турецки, наслаждаясь сгибающимся без щелчком и скрипов коленом. — Ты давай, Рома, давай. Рассказывай мне все. Видишь, я уже спокоен, как удав. И даже готов внимать... Хотя нет, подожди. Отлить тут где можно?

— Вон та дверь, — Роман ткнул пальцем, показывая, какая именно дверь мне нужна. Чтобы я с входной не перепутал, видимо.

Я слез с кровати и прошлепал босыми ногами по полу. Линолеум, надо же. С раскраской под паркет елочкой. Заслуженный такой, заплата вон гвоздиками прибита. Видимо, кровать передвигали и продрали ножкой.

Туалет обычный, больничный, одна штука... Крохотный «предбанник» с раковиной и зеркалом над ней. И еще две двери. За одной — белый брат самого что ни на есть привычного вида, а за второй — душевая. Тоже такая, простецкая. Белый поддон и лейка на гибком шланге. Деревянная решетка вместо коврика на полу, вымощенным коричневой плиткой. Я сделал свои дела и задержался у зеркала.

Это такой отличный способ понять, спишь ты или нет, если сон попался какой-то на редкость реалистичный. Или реальность сбоит и показывает козью морду по самым разными причинам. Недосып, бухло или еще какие-нибудь... вещества. Найти зеркало и попробовать увидеть там свое отражение. Если дело происходит в реальности, то за серебристым стеклом будет моя рожа. А если сон — то вообще любая фигня может быть.

Нда, дела.

В зеркале отражался я. Никаких посторонних частей тела, вроде рогов, хвостов и ложноножек у меня не появилось. Отражение вело себя пристойно, повторяло все движения и даже рожу скорчило послушно. Только вот мне больше не было пятьдесят. От силы тридцать. Я не превратился в безусого подростка, но явно скнинул десяток-другой лет. И глаза не опухшие. Шрам, опять же...

Я задрал рубаху и посмотрел на свой голый торс. Жаль, кубиков не появилось...

А вот рваный шрам, когда мне весь бок разворотило почти исчез. Нет, был заметен чуть-чуть. Можно было угадать очертания. Но больше он не бугрился жутким горным хребтом вдоль ребер. Интересные дела.

Я уже не был уверен, что непременно хочу, чтобы меня вернули, откуда взяли. Проснулось мое дремавшее здоровое любопытство.

Я вернулся в палату и уселся обратно на кровать.

— Так, вот теперь давай, рассказывай, — я снова скрестил ноги. И даже зажмурился от удовольствия. Твою ж мать, а реально ведь даже не задумываешься о том, сколько всего терпишь! — Значит, вы влили мне этот коктейль Молотова. Зачем? Взяли меня в рабство, или что? Буду теперь ездовым быком на ферме работать?

— Ха-ха, а ты шутник! — Роман хлопнул себя по колену. — Рабства в Советском Союзе нет и никогда не было. Понимаешь, какое дело... Мы множественность временных линий открыли уже довольно давно, вот только долгое время никак не могли...

— Стоп-стоп-стоп, не так быстро, — я склонил голову на бок. — Еще разок повтори. Где у вас, говоришь, рабства нет?

— В Советском Союзе, — повторил Роман. — Слушай, я ваш мир совсем немного успел посмотреть, так, по верхушкам только. Так что не знаю точно, где и почему у нас история расходится...

— Ладно-ладно, больше не перебиваю, — хмыкнул я. — Ты и так бестолково рассказываешь, а с наводящими вопросами так вообще получается каша.

— На чем я остановился? — Роман нахмурил брови. Они у него тоже были кучерявыми, как и волосы. Так смешно смотрелось, будто два червяка из каракуля над глазами.

— Множественность временных линий, — повторил я.

— Ах да, — Роман хлопнул себя по лбу. — В теории существует бесконечность миров с минимальными отличиями. Почти неотличимых друг от друга. В одном форма листочков березы чуть другая, в следующем древовидные папоротники сохранились, в четвертом... Но только эти все чудеса научный совет интересовать перестали, когда там поняли, что мы топчемся на месте, и никаких тоннелей в другие миры, богатые, например, редким у нас ванадием пробивать не научились. И проект закрыли. А мы его продолжили на свой страх и риск, и обнаружили, что проходы все-таки возможны. Но только при совпадении множества условий, для большинства которых у нас даже измерительных приборов, скорее всего, нет. В общем, если говорить кратко, то нам повезло. И мы нашли такое место возможной трансляции, практически крысиную нору в ваш мир. Почему-то только в ваш. И мы, на свой страх и риск, без всякого разрешения устроили вылазку.

— Зачем? — снова спросил я.

— Чтобы тебя вытащить, — ответил Роман. — Понимаю, что поступок немного безответственный и где-то даже авантюра, а не поступок. Но гуманизм учит нас выбирать из двух решений самое доброе. Вот мы и выбрали. Ну и немного бегло понаблюдали, конечно.

— А я-то вам нафига? — я приподнял одну бровь. — Я что, какой-то избранный? Или, там, у меня генофонд особенный, могу спасти человечество от вымирания?

— Нет, ничего такого, — Роман помотал головой. — Эх, проще было бы показать, но в лабораторию тебя пока не провести, так что попробую на пальцах объяснить. Чужой временной поток мы можем видеть как эдакую совокупность световых точек. Которые движутся, притягиваются-отдаляются, в общем, это такая бесконечно сложная слаженная система. У каждой точки обязательно есть несколько нитей-связей, которыми она... ну как бы влияет на эту реальность. Некоторые точки плавают в пространстве отдельно. Независимые такие. Это означает две вещи — или такой человек ни на что не влияет. Или он скоро умрет. В первом случае, обычно тоже долго не живут. Мы рассматривали область неподалеку от Петрозаводска. Ту самую, в которую ведет та самая кротовая нора. И там нашлась одна вот такая бродячая точка. Ты. Ну, то есть тогда мы не знали, что это ты. Могли сказать только, что ты достаточно бодр, находишься в зрелом и дееспособном возрасте. Что означает, что умирать тебе совсем даже рано. Вот тогда я и подумал, что можно не просто совершить вылазку, но и вернуться с трофеем. А Настя согласилась мне помочь в этом.

— Ладно, допустим, так все и было, — сказал я. — Ну а дальше-то что? Получается, ты меня захватил как лабораторную мышь какую-то? И что теперь будешь делать? Ставить на мне эксперименты? Посадишь в клетку и будешь выкачивать информацию? Или что?

Глава 5

Люди субъективны, им верить нельзя, вот математика — наука от Бога.

Следи за статистикой, огурчик мой, она не подведет.

Ирвин Уэлш «Сексуальная жизнь сиамских близнецов»

Лицо Романа стало растерянным. Он запустил в свою кучерявую шевелюру пятерню, и от этого голова его стала еще лохматее.

— Вот веришь-нет — понятия не имею! — сказал он. — Я просто так далеко не думал. Следил за тобой, когда ты был искоркой на экране. Как ты неприкаянно метался, когда последняя ниточка оборвалась. Болел за тебя. Мол, ну может сейчас, сейчас... Что-нибудь еще появится, — он виновато посмотрел на меня. — А потом ты устремился к нашей норе. Я запустил вероятностную машину, и по всем линиям выходило, что эту точку ты никак не минуешь.

Роман замолчал. Я тоже молчал. Последняя ниточка. Наверное, это тот разговор с Наташкой. «Прости, я все понимаю, но больше так не могу, — голос ее звучал тускло, как будто запись какая-то. — Ты каждый раз обещаешь, что это в последний раз, а потом снова уезжаешь на очередную никому не нужную войну. Все, прощай. Я хочу нормальной жизни, а не ждать каждый день, уведомление о двухсотом».

— А сейчас вот он ты, — Роман ткнул в меня пальцем. — Живой. И с тобой еще и как-то объясняться надо. А я физик, а не психолог. Вот.

— Искорка, гм... — тупо повторил я.

— Ну да, — Роман ухмыльнулся. — Меня с этими искорками на ученом совете на смех подняли. «Искорки, — говорят. — Это что у нас за новый термин в квантовой физике такой?»

— Ага, хорошо, — кивнул я. Больше не злился. Вообще не знал, что думать. — И что теперь? Будем сидеть и смотреть друг на друга с трогательной сентиментальностью?

— Ой, конечно же нет! — Роман вскочил и заходил по палате из стороны в сторону. — Ты пока в автоклаве отдыхал, я посоветовался с ребятами и все продумал. Если пойти полностью официальным путем, мы в бюрократии потонем. Так что предлагаю немного схитрить.

Роман остановился и заложил руки за спину.

— Мы скажем, что ты мой двоюродный брат, — сказал он. — Приехал из Нижнеудинска, а там, по причине глухомани, документы все еще не вшитые, а материальные. И по дороге документы пропали. Мы их тебе восстановим, прошьем тебя по всем правилам, и станешь ты обычным гражданином СССР.

— Слушай, не знаю, как тут у вас все устроено, Роман, — с сомнением проговорил я. — Но должны же существовать всякие базы данных, куда граждане, получавшие когда-либо документы, занесены? Ты так просто говоришь: «Скажем, что брат», будто в стране розовых пони живешь, где джентльменам верят на слово.

— Нет-нет, подожди, — он снова сел на кровать напротив меня. — Я все проверил. Даже машинное время у ребят пришлось выпросить. В Сибири переход на вшитую систему документов и так шел через пень-колоду, а в Нижнеудинском архиве еще и пожар был. Так что с этой стороны не подкопаешься. Сложности всякие могут потом начаться, когда мы тебя в институт будем на работу устраивать. Но Настя сказала, что у нее есть одна идея...

— На работу, значит? — саркастично спросил я. — Вот так сразу?

— Слушай, ну это же я тебя вытащил! — Роман развел руками. — Значит мне за тебя и отвечать. Если у тебя не будет работы, то в конце концов ты попадешь в поле зрения ребят из бюро занятости, и они отправят тебя в... в общем, вряд ли тебе туда захочется...

Я мысленно сделал пометку. Надо узнать подробнее, что это за ребята из бюро занятости, и куда они отправляют. А Роман продолжал болтать. Но говорил он уже на не очень понятном. Про серийный номер вколотого мне коктейля, который фактически пока что заменяет мне документы, так что до поры я могу даже спокойно перемещаться по городу, главное, в рабочее время там не слоняться, чтобы лишнее внимание к себе не привлекать.

Я снова встал. Прошелся по палате туда-сюда, выглянул в окно. Оно было почти полностью закрыто пожелтевшей кроной дерева, но сквозь него была видна свинцовая гладь Онеги. Небо здесь тоже хмурилось. Высокая серая муть, будто неподгрузившиеся текстуры. С таким именно небом Карелия выглядит наиболее гармонично. Особенно осенью. Этаж был третий или около того, никаких решеток на окне не было. И форточка открыта.

О чем, интересно, я думаю? Что если сейчас встать на спинку кровати, то я вполне дотянусь до этой самой открытой форточки, с которой можно перемахнуть на дерево. Я не акробат, конечно, но и трюк не особенно сложный, вон там какая развилка удобная. А потом сползти вниз. И дальше что?

Я посмотрел на себя. Одет я был в короткие бледно-зеленые, до середины икр, штаны из материала, наощупь больше всего похожего на туалетную бумагу. И такого же цвета и фактуры «распашонку», завязанную сзади на шее на шнурке. Босиком. От форточки тянуло прохладой. На улице где-то плюс десять. Не мороз, конечно, но разгуливать в таком виде...

— Клим? — окликнул меня Роман.

— Прости, задумался, — я повернулся обратно. — Я какой-то немного заторможенный.

— Ты очень хорошо держишься, — серьезно сказал он. — Лично я не знаю, как бы себя вел в такой ситуации.

— А ты много видел людей в таких ситуациях? — криво ухмыльнулся я.

И мне как-то даже неловко сразу стало. О какой ерунде я думаю... Я снова выглянул на улицу. Там была типичная карельская осень. Желтые листья, зябкий холодок, серое небо. На вид так ничего особенно не изменилось. Просто ехал по ночи, потом попал в аварию, стукнулся головой, попал в какой-то местный госпиталь. И теперь шутник Роман просто пудрит мне мозги.

Вот только зачем? Что я, звезда какая, чтобы ради меня такие розыгрыши устраивать?

Я посмотрел на Романа.

Он терпеливо ждал, когда я закончу тупить и начну соображать.

Да, наверное и правда пора уже. Даже если этот Роман и вешает мне сейчас на уши отборнейшую лапшу, то что это, в сущности, меняет?

— Чем занимается твой институт? — спросил я.

— Белым шумом, — ответил он и хохотнул.

— Локальный мем такой? — с пониманием покивал я.

Роман открыл рот, но в этот момент распахнулась дверь. На пороге стояла Настя. Теперь уже не в штормовке и свитере, а в довольно легкомысленном коротком платье с накинутым поверх него белым халатом.

— Привет, Клим! — лучезарно улыбнувшись, сказала она и сняла с плеча вещмешок. Возможно даже тот же самый, который я на ней уже видел. — Я тебе тут принесла кое-какой одежды.

— А с моей что? — спросил я.

— Твою мы сожгли, прости, — развел руками Роман. — В Соловце не носят импортные шмотки, мы же не в столице.

Я собрался возмутиться, но захлопнул рот. Настя жестом показала, что, мол, давай, ройся в вещмешке. А сама оттащила Романа за рукав поближе к двери.

Вещмешок был заслуженный, конечно. Шнур, на который он затягивался, завязан легкомысленным бантиком. Концы его обтрепались, и чтобы они совсем не распустились, на кончиках завязали узлы. Брезент выцвел и был покрыт невыводимыми пятнами неизвестного происхождения. Я перевернул его я вытряхнул содержимое на кровать. Не забыв, правда, развесить уши. Ну любопытно мне было, о чем там болтают мои спасители!

— Рома, я договорилась с ребятами насчет полиграфа, — тихо сказала Настя. — Так что все можно устроить в лучшем виде.

— Ты же не сказала, зачем? — Роман нахмурился.

— Обижаешь! — она усмехнулась и подмигнула.

— Только как мы его, — кивок головой в мою сторону, — в лабораторный корпус проведем? Там же Клавдия Львовна.

— Да уж, она не Семеныч, ей так просто мозги не задуришь... — Настя склонила голову и почесала кончик носа. — Надо вечером. Перед самым закрытием. Мы его спрячем в мужском туалете, а потом она обход сделает и уйдет. А у нас вся ночь будет.

— Точно! — Роман обрадованно хлопнул в ладоши. — Тачку надо. Есть тачка?

Я фыркнул. Даже чуть не заржал. Эти двое обсуждали серьезное нарушение все-таки. Проникновение с посторонним на закрытый режимный объект. Но делали это так несерьезно, как будто не самые примерные пионеры, которые собрались яблок в колхозном саду натырить.

Так, что тут у нас из одежды? Хм... Фланелевая рубашка в красно-синюю клетку. Этикетка. О, знак качества! Сто лет такой не видел, разве что на всяком старом хламе на Удельном рынке! Пошивочная фабрика «Петрозаводская ударница». Рубашка мужская, теплая«. Явно новая. Размер вроде мой.

Я отложил рубашку в сторону. Не самый плохой вариант, потянет.

Теперь штаны. Ага. Серые, с чуть заметным серебристым отливом. Ткань незнакомая, наощупь вроде парусины. Плотная. Боковые карманы, карманы на заднице. И один карман справа на коленке. Удобный пояс с металлической кнопкой с серпом и молотом и резинкой на спине. Туристические такие штаны. Поискал этикетку. Нашел. Ничего не понятно, только цифры.

— В универмаге сегодня только какие-то дедовские штаны продавались, так что я позаимствовала одни из нашей полевой формы, — сказала Настя, даже на меня не оглянувшись. Откуда она знает, что я именно я разглядываю? На спине у нее глаза что ли?

А, дошло. Когда она мне подмигнула в отражении в зеркале.

Ладно, штаны одобряем.

Труселя черные, неплохой трикотаж. Белая футболка. На ней три профиля в ряд. Бородатый Маркс, лысый Ленин и третий. Третий незнакомый. А вокруг этого открыточного сюжета — явно научные штуки. Модель атома, карта звездного неба, химические колбы, микроскопы-телескопы. Форма футболки стандартная, я такие рукава обычно сразу же отпарываю, превращая ее в майку.

Ну и обувь. Ну, это вечные ценности, это мы понимаем! Привычные грубые берцы со шнурками. Дешево и сердито. «Изготовлено на фабрике „Военобувь“, город Бобруйск, БССР». Размер сорок четвертый. Мой размер. Подобной обуви я истоптал, конечно, несчетное количество пар. Собственно, в таких же примерно я и ехал. Тоже, кстати, белорусских...

— Клим, ты себя как чувствуешь? — спросила Настя, повернувшись ко мне. — Голова не кружится? Ну, там, слабось, понос или еще что-нибудь?

— Нормально чувствую, — ответил я и даже попрыгал. И головой помотал из стороны в сторону, чтобы проверить, не кружится ли.

— Тогда одевайся! — скомандовала она. — Сейчас у нас... — Вскинула левую руку и посмотрела на здоровенные наручные часы на запястье. — Половина второго. До шести вечера у вас еще есть время. Погуляете, пообедать зайдете в столовую.

— Рыбный день, фу, — скривился Роман. — Лучше в кафетерий.

— Вам бы, Роман Львович, на мучное лучше не налегать, — с совершенно чужими интонациями сказала Настя. Как будто кому-то подражала. Тому, кого они оба с Романом знают. Потому что они оба громко рассмеялись. — Рома, что мы тут топчемся, вдруг Клим стесняется? Пойдем за дверью поговорим.

На лице Романа появилось сомнение. Он посмотрел на меня, потом на открытую форточку.

— А вдруг он... — начал он и замолчал.

— В окно выпрыгнет? — сказала Настя и приподняла бровь. — Ну и дурак тогда. Пойдем, не смущай человека!

Настя ухватила щуплого Романа за рубашку и почти силком вытащила за дверь. Зверь захлопнулась, стекла зазвенели.

Стесняюсь... Я стянул с себя больничные бумажные тряпки, скомкал их и поискал мусорную корзину. Не нашел. Поэтому просто бросил на кровать. Они выглядят одноразовыми, но фиг знает, какие тут порядки.

Оделся. Зашнуровал ботинки. Попрыгал, помахал руками.

Пересек палату подошел к зеркалу. Потер щеку. Странно. Неделю в автоклаве. Борода уже должна отрасти. А щеки гладкие. Кто-то меня побрил, пока я был в отключке? Я представил себе симпатичную медсестричку в полупрозрачном белом халатике. Как она склоняется надо мной с чашкой пены для бритья, и ее просвечивающие сквозь невесомую ткань халатика соски касаются моей груди...

Так, стоп-стоп-стоп! Я уже понял, что у меня ВСЕ системы работают лучше, чем было. Так что, погоди пока, медсестичка, мы с тобой потом пообщаемся. Когда меня в коридоре не будут ждать двое заговорщиков — одна с капитанскими звездами на погонах, другой — с ученой степенью.

Я вышел из палаты в коридор и осмотрелся. Нда, небольшая больничка. Короткий коридор, всего на шесть дверей, стол с настольной лампой, за которым, по всей видимости должна сидеть дежурная медсестра, но она сейчас куда-то отлучилась. Напротив дверей — окна с видом на парк. У одного как раз стоит моя парочка и тихонько болтает.

— А что с верхней одеждой, кстати? — невозмутимо спросил я. — Рубашка, конечно, теплая, но в ней все равно будет прохладно...

— Оставила в гардеробе, — ответила Настя и продемонстрировала номерок на мизинце. — Все, помчали. А то мне уже некогда, работа ждет. Я на обед выскочила.

— А Роману разве не надо работать? — спросил я.

— А я взял отгул на сегодня, — ответил повеселевший Роман. Наверное, обрадовался, что я в окно не выскочил и не сбежал в неизвестном направлении.

На площади стояла статуя Ленина. Вождь мирового пролетариата простирал вперед руку вполне привычным жестом. Из непривычного было то, что на руке у него красовалась модель атома. Шарики электронов на проволочных орбитах вращались вокруг шариков протонов и нейтронов, кучно сбившихся в ядро. Что-то новенькое. Вроде я не слышал, чтобы Ильич как-то отличился на ниве ядерной физики. Бревно таскал, многотомники трудов писал, а вот атом вроде не расщеплял. Впрочем, может эта модель атома символизировала науку в целом. Все-таки этот Соловец явно вокруг НИИ этого загадочного вращается.

И как иллюстрация моего умозаключения между двумя фонарными столбами над улицей был натянут изрядно уже потускневший красно-белый транспарант: «Советской науке — слава!»

На небольшой площади, куда привел меня Роман, было несколько знаковых заведения. «Главпочтамт» занимал весь первый этаж единственного здесь дома, имеющего хоть какие-то признаки старинности. Это была четырехэтажка сталинской постройки, с эркерами, а по верхнему этажу имелись даже колонны. С торца — небольшое крылечко с бело-синей вывеской «Телеграф». На двери листочек с написанным от руки объявлением: «Доступ в БСИ временно не работает». Остальные дома были типовыми, квадратными и безликими. Советский конструктивизм, как он есть. Просторный стеклянный куб с вывеской «Столовая номер один». Перед ним на клумбе с уже увядшими желтыми бархатцами возвышалась статуя щекастенькой улыбчивой девицы с караваем на протянутых руках. Рядом с перекрестком стоял сине-белый киоск «Союзпечать».

Двухэтажный, опять же, бетонно-стеклянный, «Универмаг». Крохотный скверик с двумя лавочками и парой совершенно неуместных здесь вычурных фонарей на три шара. На одной скамейке сидит молодая женщина. Ногой качает коляску, на коленях — книжка.

— Пойдем, нам туда, — Роман потянул меня за рукав куртки в сторону ближайшей улочки. Куртка, кстати, вроде неплохая. Что-то вроде утепленной ветровки. На спине — силуэт горной вершины и белые буквы: «Слет туристов СССР 2021».

Мы прошли мимо типовой кирпичной пятиэтажки, правда кое-чем она все-таки отличалась. Балконы были декорированы деревянной резьбой, что придавало дому немного северно-этнического колорита. А тот самый кафетерий, в который меня тащил Роман, обнаружился сразу следом. Чуть утоплен с улицы в небольшом скверике. Чертовски похожий на «Куйву», в котором я последний раз ужинал в своем мире. Тоже деревянный сруб карельской избы, потемневшая доска на цепях. Только называется бесхитростно «Кафетерий».

Внутри никакого этнического стиля не было. Пол покрыт квадратными плитками, на окнах — простецкие беленькие шторы. За пузатым стеклянным прилавком скучает, подперев щеку рукой, кудрявая темноволосая буфетчица. В волосах — белая кружевная наколка, фартук на внушительном бюсте топорщится кокетливыми оборочками. И никого из посетителей.

— Ой, Роман Львович! — скучающее выражение моментально пропало с лица дамочки. Она разулыбалась накрашенными губами, на круглых щеках проступили ямочки. — Что-то я вас давно не видела...

В ее руке появилось устройство, чем-то похожее на считыватель штрих-кодов.

— Ой, Ларочка, а можно без этого? — поморщился Роман.

— Ну Ромаааан Львович, вы же знаете, такие правила... — протянула она. — Вы же кушать будете, а мне надо отчитаться.

— Да ладно, ладно, — отмахнулся Роман и вытянул вперед правую руку.

Зеленый луч скользнул по ладони, устройство пискнуло. Роман повернулся ко мне и прошептал.

— Протяни руку, как я.

Я послушно повторил за ним жест, стараясь не показывать на лице удивления. Ладонь обдало теплом, устройство опять пискнуло.

— Ой, а чего это? — нахмурилась она, глядя на экранчик с той стороны.

— Номер прививки, — невозмутимо сказал Роман. — Это мой брат из Нижнеудинска, документы в отделе кадров пока.

— А, ну ладно, — Ларочка отложила штуку и подалась вперед. Почти легла своим необъятным бюстом на прилавок. — Что будете кушать? Кстати, пирог с рыбой свежий, Вова только из печи достал!

Мы немного повыбирали из предложенного ассортимента. Меню было бесхитростно напечатано на машинке, а в уголках кто-то с обостренным чувством прекрасного нарисовал красным фломастером цветочки и листики. Я согласился на пирог с рыбой и чай, Роман предпочел ограничиться ватрушкой и кефиром.

Мы составили все это добро на один поднос, я его подхватил и поволок к самому дальнему от раздачи столику. Рядом с окном. А Роман задержался ненадолго чтобы расплатиться. Рассмотреть деньги я не успел. Крутить головой с подносом было как-то несподручно, иначе весь наш обед оказался бы на полу.

Роман плюхнулся на стул напротив меня и подался вперед.

— Клим, я по лицу вижу, что у тебя куча вопросов, — сказал он негромко. — Ты не бойся, спрашивай. Будет лучше, если на твои вопросы я отвечу, а не... кто-то другой.

Глава 6

Ты из тех, кому зеркало нужно, чтобы ровно повязать галстук,

а не затем, чтобы заглянуть в глаза самому себе.

Робертсон Дэвис «Мятежные ангелы»

«Итак, что мы имеем? — мысленно подытожил я. — История Советских Союзов в наших двух мирах практически не расходится до девяносто первого года прошлого века. Ну, насколько это можно было выяснить по моим «пристрелочным» вопросам и не то чтобы совершенному знанию истории. Ленин, революция, гражданская война, Сталин, Хрущев с кукурузой и «кузькиной матерью», Брежнев с бровями, Горбачев с перестройкой. Но вот в в августе девяносто первого все пошло немного по-другому. Трансляция «Лебединого озера» возымела иное действие, народ неожиданно поддержал ГКЧП, потом в течение двух лет продолжалось что-то вроде вялой гражданской войны, в результате которой Союз был сохранен, правда республик осталось не пятнадцать, а четырнадцать. Подробностей, кто куда разбрелся и как потом возвращался я пока уточнять не стал, слишком много лишней информации рисковало превратиться в голове в бессмысленную кашу.

До девяносто шестого страна огрызалась на мировое сообщество, на всякий случай намекая политикам и дипломатам капиталистов про «Периметр» и «Мертвую руку». Роман назвал это время «железный дуршлаг». Это примерно как занавес, но односторонне проницаемый. То есть, всем недовольным, сомневающимся и слабохарактерным предлагался вариант «чемодан-вокзал-ехай нафиг», а вот внутрь никого особенно не пускали. А в девяносто шестом генсеком ЦК КПСС стал Корней Романов. Такое вот совпадение, да. Но, как утверждается, ни с какого боку не родственник, только однофамилец. Предки из крепостных, в родословной — только пролетарии и инженеры. Это именно его профиль красовался на моей футболке третьим, рядом с Марксом и Лениным. И это он сформулировал концепцию «научного социализма», в которую советский народ, можно сказать, в едином порыве и устремился. Можно сказать, что наука стала новой религией. Ее поставили на алтарь, возвели ей множество храмов, и вся страна в едином порыве устремилась в светлое высокотехнологичное будущее. Я с некоторым сомнением огляделся. Почти ничего в кафетерии, в котором мы сидели, не демонстрировало, что технологически это общество превосходит то, откуда я прибыл. Никакого тебе сияния голограмм и дополненной реальности, да и летающих машин я что-то не заметил... Да что там! Даже выбоины на асфальте были примерно такие же, как я их и помнил.

И когда я хотел об этом Роману язвительно намекнуть, то вспомнил свое отражение в зеркале. Прикусил язык и принялся слушать дальше.

Дьявол, как водится, в деталях. Но разбираться в них я лучше буду потом, когда хотя бы в общих чертах буду себе представлять, куда это я попал.

Корней Григорьевич возглавлял страну до две тысячи двенадцатого, после этого была череда генсеков (пять штук), которых я не запомнил до две тысячи девятнадцатого. И только с девятнадцатого границы страны начали снова чуть-чуть приоткрывать. Впрочем, уехать из страны было просто весь этот период. Достаточно было просто подать голос, и тебя выпинывали за ближайший кордон. Вали, мол, мил человек, строить коммунизм — дело добровольное, так что нафиг нам тут балласт в виде тебя не нужен.

Подход был неожиданным, конечно. Впрочем, это по словам Романа все так было. Как дела обстоят на самом деле... Ну, хрен знает. Разберусь, но потом.

Хотя с информацией тут дела обстояли довольно странно. Что такое интернет, Роман знал, но относился к нему как к чему-то ненужному и мусорному. Вместо интернета в СССР работал БВИ — большой всесоюзный информаторий. Воспользоваться его услугами мог кто угодно, терминалы были во всех крупных учреждениях, на почтах, вокзалах, библиотеках и еще черт знает где. А пополнять информаторий можно было только после того, как ты получишь на это право, подтвердив свои знания и квалификацию.

Персонального домашнего доступа не было ни у кого, только общественный, причем неанонимный. Впрочем, с анонимностью тут вообще все обстояло... никак. Конечно же, я спросил, что это была за штука, которой светила на нас буфетчица Ларочка. Все оказалось просто — все посещения заведений в рабочее время — с девяти до восемнадцати фиксировались и направлялись в отдел кадров. Если со стороны отдела кадров приходил отрицательный ответ, мол, этот сотрудник злостно прогуливает, то кафетерий, как, впрочем, и магазин, и выставка и что угодно еще, обслуживать этого человека не станут. Ибо нефиг.

От своих оценок этого правила я пока что предпочел воздержаться. Хотя, признаться, первой реакцией было одобрение. «А хорошо придумали, чертяки!» — мол, если ты не работаешь, а пинаешь балду, то фиг тебе, а не пряники в какавушкой.

— А у меня она что тогда считала? — спросил я.

— Код прививки, — ответил Роман. — Пока страна полностью не перешла на прошивку, это считается полноценным заменителем документа для программы учета. Лазейка временная, но в нашем случае достаточная.

— Так они что ли у всех есть? — уточнил я, поежившись. Получается, что вместе с «коктейлем как его там» мне под кожу впрыснули что-то, что сделало меня видимым для каких-то информационных систем. Я получил какой-то инвентарный номер, и дело мое уже поставлено на определенную полочку. Страшный сон антипрививочника просто!

— Нет, конечно, — Роман помотал головой. — Всем незачем, только тем, кому требуется вступать в контакт с... агрессивной средой. Врачам, исследователям, путешественникам, военным. Обычно для таких прививок требуется добровольно подписанное согласие. В твоем случае мы это правило нарушили, ты извини.

— Ладно, проехали, — усмехнулся я. Про подвохи этих «ингибиторов теломеразы и комбинации актуальных антител» я подумаю как-нибудь потом. Все равно этот факт не изменить, зачем ломать голову? Тем более, что мне вдруг пришла другая мысль.

— Слушай, Романыч... — начал я. — Так это получается, что раз у вас тоже были Сталин, Брежнев, Горбачов и другие официальные лица, то где-то тут брожу параллельный я?

Вообще я задал этот вопрос скорее на поржать, чем как что-то серьезное. Ну, а что, смешно же? Найти своего брата близнеца, задружить с ним. Он, наверное, тут должен быть настоящим полковником или еще что-то в этом духе. Хотя...

Взгляд Романа дернулся, лицо на какое-то мгновение стало растерянным. Он покрутил в пальцах чайную ложечку, как обычно делают люди, чтобы скрыть, что руки задрожали. Опа! Я что, ткнул во что-то особенное?

— Не все так просто, — уклончиво ответил Роман. — Я же говорил, мы ваш мир довольно плохо исследовали, можно сказать, по-настоящему видели только его «электронную схему», а это, сам понимаешь...

— Ничего не понял, — нахмурился я. — Так люди совпадают или нет?

Роман посмотрел на часы и спохватился.

— Ох, ничего себе, мы заболтались! — он вскочил. — Нам уже давно пора бежать!

Он торопливо составил нашу посуду на поднос, вскочил и поволок его к нише над которой красовался небольшой, но убедительный плакат с жизнерадостным парнем, в котором угадывалось отдаленное сходство с профилем Корнея Романова. А поза напоминала не то дружище Христоса из «Догмы», не то того блондинчика из «Фолаута». «Советский гражданин всегда убирает за собой посуду! Уважайте чужой труд, время и жизненное пространство».

Не знаю, в самом ли деле мы так ужасно опаздывали, но Роман помчался по улице с такой скоростью, что я за ним едва поспевал. Так что мой вопрос повис в воздухе, и я так и не понял, почему он так смутил Романа.

Как-то особенно оглядеться я тоже не успевал. Просто подмечал чисто механически важные детали. Что на широкий проспект мы вывернули рядом с позеленевшей скульптурной композицией из трех человек в касках на постаменте, видимо, изображающем дикую скалу. Потом срезали угол через небольшой парк, аллейки которого были декорированы стеклянными коробами, внутри которых были расставлены всякие предметы, будто в музее. Потом шли по длинной узкой улице, изгибающейся дугой. Свернуть с нее было некуда, она шла вдоль бетонного забора с одной стороны и каких-то складов, гаражей и прочих нежилых построек с другой. А стремились мы явно к цилиндрической высотке, маячившей впереди. Сначала я думал, что это небоскреб, просто далеко. Но глазомер мой ошибся. Здание было не таким уж и большим, всего шесть этажей. И к вычурно оформленному главному входу вела широкая асфальтовая дорога. Но Роман сразу за воротами свернул на узкую тропинку среди валунов и деревьев. По всей видимости, приводил в исполнение план, который они с Настей обсуждали, пока я переодевался.

— Так, залезай в тачку! — скомандовал Роман, ткнув пальцем на обычную садовую тачку. Красную, на двух колесах.

— А какой у нас план? — спросил я, не двинувшись с места.

— Слушай, Клим, нам вот совсем-совсем некогда спорить! — Роман сложил молитвенно руки. — Я обещаю, что потом тебе все-все объясню, но сначала...

— Вот ты уже сказал полтора десятка слов ни о чем, — я пожал плечами и отвернулся. Я внимательно слушал Романа, пока тот расписывал мне, чем живет и дышит Советский Союз в две тысячи двадцать третьем. И если нас поймают, то это у него будут неприятности, а не у меня. Ну, то есть, у меня тоже будут. И не исключено, что серьезные. Но вот Роману этот изумительный демарш с нарушением прямого указания ученого совета и еще миллион нарушений следом, может стоить как минимум карьеры. А то и жизни. Я не догадался пока что уточнить, как дела в этой версии Советского Союза со смертной казнью.

— Ладно, ладно, уговорил! — замахал руками Роман. — Сейчас ты забираешься в тачку, я накрываю тебя и ставлю знак возможной биологической опасности. На вахте Настя отвлекает Клавдию Львовну, и мы провозим тебя внутрь. Там тебе какое-то время придется посидеть неподвижно, пока обход не закончится. Доволен?

— И это сработает? — с сомнением проговорил я, посмотрев на тачку. Обычно на таких дворники опавшие листья возят. И всякий мусор.

— Клим, пожалуйста! — взмолился Роман. — В самом деле некогда! Просто доверься мне. У нас с Настей отличная репутация, и если бы кто-то другой это попробовал проделать... Давай уже, забирайся!

— Пожалуй, весь я сюда не влезу, — сказал я, усевшись на дно. Попытался поджать под себя колени. Повозился.

— Да весь и не надо, — легкомысленно махнул рукой Роман. — Если ноги будут торчать — не страшно. Главное, не шевелись, когда мы в фойе будем.

Роман накинул сверху пластиковый чехол, клацнули по краям клипсы-защелки. Ноги в ботинках так и остались торчать наружу.

Тележка покатилась. Что я быстрее всего понял, что амортизация у этих колесиков так себе. Задницей я в полной мере ощущал каждую кочку, а Роман катил тачку, не особо заботясь о сохранности ценного груза, то есть меня. Сначала под нами шуршали опавшие листья, потом тачку здорово тряхнуло, и я неслабо так треснулся башкой. Потом мы выехали на асфальт, и дело пошло ровнее. Роман мурлыкал под нос какую-то песенку и кажется даже пританцовывал немного. Очевидно, всем своим видом показывал, что человек с тачкой, на которую погружен другой человек — это нормальное рядовое событие.

Тачка накренилась. Ага, поднимаемся на крыльцо по пандусу. Хм, интересно... раз сейчас конце рабочего дня, а тут с учетом времени все строго, значит нам навстречу вот-вот повалит поток сотрудников, которых в этом шестиэтажном здании должно быть более, чем дофига. На то и расчет? Или что...

— Клавдия Львовна, вы только посмотрите! — услышал я веселый голос Насти. — Герман из экспедиции привез вот такую опись расходов. Вы понимаете, да?

— Настюш, ну это же... — раздался другой голос. Низкий такой, глубокий, звучный. Будто на вахте работала как минимум оперная дива. — Сколько?!

— Я знала, что вы оцените! — Настя рассмеялась. — И я же предупреждала, что этот хитрый эвенкийский шаман будет вымогать спирт! А он что?

— Ой, Роман Львович, что это у вас? — ага, нас заметили. — У вас же отгул сегодня?

— Да я на минуточку только, — ответил Роман. — Вы осторожно лучше, не подходите пока. Вроде не должно быть заразы, но, лучше не рисковать...

— Так что же вы через центральный вход? — забеспокоилось контральто Клавдии Львовны. — Надо было через бокс...

— Клавдия Львовна, без пяти шесть! — напомнила Настя.

— Ох, с ума с вами сойдешь, молодежь... — снаружи что-то металлически клацнуло, звякнуло, пискнуло. И тележка снова покатилась. Теперь уже по идеально ровному полу.

Потом повернула, и Роман резко ускорился, побежал практически.Разок тряхнуло — переехали через порожек.

Потом тачка остановился и накренилась теперь уже в пол ручками. Раздались щелчки клипс.

— Вылезай, — Роман сдернул пластиковый чехол. Я проморгался и чихнул. К счастью, в этот раз обошлось без вонючей маскировки. Пластик, которым меня накрыл Роман, источал слабый запах какой-то химии, а тачка пахла прелой листвой. Только подтверждая, что арендовали ее у дворника. — Я же говорил, что все получится.

— Я не понял, ты меня как труп что ли провез? — я оттолкнулся от бортиков тачки руками и одним движением поднялся на ноги. Красота! Колено не ноет. Раньше бы оно протестовать начало на подобные движения!

— Заходи в кабинку и забирайся на унитаз, — проигнорировав мой вопрос, сказал Роман. — В туалеты Клавдия Львовна только заглядывает, так что надо чтобы ноги снизу было не видно. Сиди здесь и не двигайся.

— А если кто-то зайдет? — спросил я, шагнув к ближайшей кабинке.

— Не зайдет, — убежденно заверил меня Роман, подхватил тачку и двинул обратно к двери. Мурлыкая под нос все ту же песенку и приплясывая.

Вопросы у меня, конечно, остались. Но я давно уже на собственной шкуре проверил, что лучше сначала выполнить непонятный приказ, а уже потом сесть на того, кто его отдал, требуя объяснений. Если много думать и тормозить, то рискуешь получить бампером по хлебалу, как тот сильно задумчивый суслик.

Так что, не особо рассуждая, я забрался на унитаз в кабинке, сел на корты и прикрыл дверь. Мысленно прикидывая, что буду говорить, если хозяйка глубокого контральто решит все-таки пройтись по туалету и пооткрывать все дверцы подряд. Но дальше «Здрасьте!» дело как-то не шло.

На самом деле, бездействие длилось недолго. Сначала я услышал отдаленный шум множества голосов, смех и топот. Но они явно были в другом коридоре, напротив этого туалета никто не проходил.

Потом раздались размеренные одинокие шаги. Скрипнула дверь. Я замер, стараясь даже не дышать. Женский голос вполголоса что-то пробормотал. Дверь снова скрипнула и шаги начали удаляться.

Снова потянулась вереница минуток ожидания.

А в моей голове зашевелились сомнения. Не слишком ли все гладко для внезапного плана, собранного на подоконнике, пока я натягивал труселя в своей палате? Это же надо было маршрут просчитать, подгадать к дежурству конкретно этой дамы, которая, судя по реакции, довольно нервно относится к значку «биологическая опасность». Ну а чтобы знать, как именно она совершает обход, после того, как все разошлись по домам, так и вовсе надо проследить за ней больше одного раза точно. Ну или хотя бы камеры посмотреть...

Кстати, а камеры тут есть вообще? Потому что если есть, то план вообще туповат, потому что проследить по ним путь Романа от входа до туалета — это как два пальца об асфальт.

Дверь снова скрипнула. Но никаких предварительных звуков не было, на шаги в оглушительной тишине пустого здания я бы точно обратил внимание, несмотря на любую глубину задумчивости. Я автоматически собрался, готовясь, в случае чего, ударить и прянуть в сторону окна. Хрен его знает, что здесь такое, но когда так вот запросто можно провести через вахту труп, и никого это не удивляет, лучше сохранность своей жизни как-то в своих руках держать, не перепоручая ее аборигенам.

Так что я сжался и приготовился к прыжку.

Глава 7

Он колючий, но его сердце наполнено добротой и любовью. Он просто хочет обнять кого-нибудь. Людям это не нравится, но Кактус не расстраивается. Как-то он обнимался с броненосцем, и ему это понравилось.

Plants vs. Zombies

— Клим! — раздался за дверью негромкий голос Насти. — Путь свободен, можно выходить!

Я спрыгнул с унитаза и открыл шпингалет. Еще когда закрывался, подмал, что такая архаичная штука, как в детстве. Ностальгичнее было бы крючок из толстой проволоки и гнутого гвоздя, как в деревенском туалете. Я даже повернулся, чтобы проверить, нет ли шнурка или цепочки для смывания. Хм. Нет. Бачок был скрыт где-то в стене, а чтобы смыть, нужно было надавить на широкую клавишу на стене.

Как это вообще сочетается? С одной стороны — прививка, сбросившая с меня лет двадцать, а то и побольше. Сканер непонятно чего у буфетчицы. И шпингалет, прикрученный неподходящими к отверстиям саморезами. На кривоватой фанерной двери, как попало покрашенной, к тому же.

— Нет-нет, не туда! — Настя ухватила меня за рубашку, когда я разогнался топать по главному коридору до упора. — Туда нам пока нельзя.

Она открыла узкую дверь без номера. Кажется, в каждом учреждении есть такие. «Парадный» коридор«, одинаково-элегантные или казенные деври, последовательно пронумерованные, с табличками, разъясняющими, кто за каждой дверью скрывается. И среди вот этих вот одинаковых входов в кабинеты, лаборатории, аудитории или переговорные, всегда попадается какая-то дверь, которая ни к селу, ни к городу. Без номера, цветом больше похожая на окружающие стены, чем на другие двери. И всем своим видом эта дверь как бы показывает, что за ней нет ничего интересного. «Проходи мимо, путник, не задерживайся. Тебе стопудово нужно совсем в другое место...»

И как раз эту дверь Настя и распахнула.

— Давай вперед! — сказала она и посторонилась, пропуская меня внутрь каморки. Точнее, колодца. Квадратного технического колодца с вертикальной лестницей из металлических скоб, вбитых в серый бетон. Я задрал голову. Ну да. До самого верха. И двери в обе стороны.

— На какой нам этаж? — спросил я, хватаясь за скобу.

— До самого верха, — Настя потыкала пальцем вверх. Видимо, на тот случай, если я не понял.

Если бы мы шли официальной дорогой, путь наш явно был бы короче. Мы поднялись на крышу. Потом несколько минут сидели неподвижно под бетонным козырьком. Потом нырнули в люк, который привел нас в горизонтальный технический тоннель. Трубы, скрученные пучки кабелей, распределительные коробки...

А последний отрезок пути нам вообще пришлось ползти по узкому лазу. Недолго, правда. Метра четыре всего.

Как я понял, таким образом Настя проводила меня мимо камер наблюдения и еще каких-то следящих устройств. Какого-то волнения или нервного напряжения по ней всю дорогу заметно не было. Ну то есть, либо нарушение, которое мы совершаем, не такое уж критичное, чтобы всерьез бояться последствий. Либо настино самообладание тоже зашкаливает. Примерно как и ее умение двигаться.

— Ну наконец-то! — сказал Роман и вскочил с вращающегося кресла. — Я уж думал... Все тихо?

— Конечно, — Настя хмыкнула, как мне показалось, даже немного высокомерно. Мол, «обижаешь, начальник». — У нас примерно часа полтора. Успеешь?

— Думаю, не больше часа потребуется, — и Роман склонился над громоздким пультом с множеством кнопок, рычагов и крохотных мониторов. — Настя, подготовишь?

Место было похоже не то на студию звукозаписи, не то место казни на электрическом стуле. Причем, на второе больше — потому что по ту сторону бронированного стекла от пульта стояло кресло.

— Вообще-то это уже рухлядь, конечно, — весело приговаривала Настя, опутывая меня проводками и датчиками. — Лет двадцать как устарело. Но! Выдает валидный результат.

— А что это? — спросил я, с любопытством наблюдая, как она морщит лоб, задумчиво разглядывая две крохотные присоски с проводками.

— Полиграф, — сказала она и ткнула присосками мне в основания больших пальцев.

— Детектор лжи? — удивился я.

— Ну... Почти... — Настя поднялась и отряхнула колени. — Так, все. В общем, сейчас тебе почти ничего не нужно будет делать. Просто посиди тут. Если включен микрофон, то вон там будет светиться зеленая лампочка. Если она не светится, значит мы тебя не слышим.

— Больно не будет? — ухмыльнулся я.

— Разве что самую малость, — Настя подмигнула и направилась к двери. — Будет невыносимо, ори. Но если зеленый не горит, мы не услышим.

— Это же шутка, я надеюсь? — спросил я у захлопнувшейся двери. Вообще-то пристегнут я не был. Если не считать мягкий пояс на липучке, конечно. В остальном мешали мне вскочить только тонкие проводки на присосках. Вроде тех, которые на мобильных кардиографах. И прищепки на указательных пальцах.

Интересно, для чего это все? Полиграф? Какое-то собеседование сейчас будет?

— Клим, подумай о своей работе! — раздался из динамика искаженный, но узнаваемый голос Романа. Он помахал мне из-за пульта.

Включилась зеленая лампочка.

— О какой работе? — спросил я.

— О той, которой ты занимался, — объяснил Роман. — О любой работе. Просто сиди и размышляй о том, что ты представляешь, когда слышишь слово «работа».

Хм. Странная задача, однако.

О работе, значит...

Может быть, о первой работе? Это когда я, еще будучи школьником, целый месяц бегал по району, доставляя телеграммы, а потом гордо получил первую свою зарплату. И потратил ее чуть ли не в тот же день. Купил спортивный костюм.

Или, может быть, про ту работу, которая должна была бы быть. Я думал, что буду строить дома. Буду архитектором. И даже образование получил соответствующее. Вот только...

Я старался думать по делу. Спокойно, последовательно, размеренно. С логикой. Что я им там сказал, кто я по профессии? Программист?

Но память подбросила совсем не то, конечно же.

Я сижу на бревне и наворачиваю из миски гречку с тушенкой. А напротив парнишка. Зеленый совсем, только прибыл. Глаза дикие, кажется, готов заорать. Я облизываю ложку и смотрю на него.

— Страшно? — спрашиваю. Тихо так вокруг, просто оглушительно тихо. Слышно даже как мышь что-то там скребет в своей норе за стенкой укрепа.

Кивает. Да, точно истерика с пацаном может случиться... А истерички у нас не жильцы.

Перевожу взгляд на его ботинки.

— Хорошие ботинки, — говорю. — Какой размер?

— Сорок четвертый, — он облизнул губы, но они так пересохли, что только язык поцарапал.

— Хм, как у меня, — я сунул миску и ложку в карман. — Когда тебя задвухсотят, можно себе заберу?

Можно было подбордрить парня. Успокоить. Сказать что-то вроде «все будет хорошо, не бойся». Но только это херня все. Не работет. И хорошо не будет. И есть только один способ не сойти с ума там, за ленточкой. Просто перестать думать.

— А-ва-вввы шшутите, да? — сказал он. И тут эта клятая паника истерическая из глаз пацана пропадает. И он тихо хрипло смеется.

— Клим? — голос Романа из динамика. — Ты же вроде говорил, что программист?

— Сертификат получил от онлайн-школы, — криво ухмыльнулся я.

— А до этого кем работал? — в голосе Романа напряжение.

— Наемником, — жестко ответил я. — Воевал я. Но по здоровью тянуть перестал, вот и начал искать новую... гм... профессию.

— То есть, у тебя есть настоящий боевой опыт? — это уже голос Насти. И в голосе, неожиданно, неподдельная такая радость.

— А что, похоже, что игрушечный? — меня почему-то разобрал смех. Когда из меня не вышло архитектора, я все равно работал в строительстве. Даже что-то там преуспевал, бригада у меня появилась, заказчики толстые. А потом как-то в кабаке, я столкнулся с давним знакомым, еще по армейке. И как-то само собой все завертелось. Шел, упал, очнулся на броне, посреди жаркой страны, где нас вроде как и быть не должно... Вернулся через три месяца, пообещал себе, конечно же, что больше никогда. Ни за что.

И примерно три месяца держался. Понял, что тянет. Пришел в офис, давайте, мол, берите меня с потрохами обратно. Хочу на войну.

Я тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Не то, чтобы неприятные. Я уже давно привык себе не врать. Да, страшно. Да, больно, грязно, жарко, холодно, сыро, сухо. И все это возведено в кратную степень. Если сыро, то до хлюпанья в ботинках, если сухо, то так, что дерет горло и моргать мешает. Половина друзей отшатнулась, половина оставшейся половины пытались пожалеть. Другие расспрашивали с кровожадным любопытством. А я что? ПТСР, говорят. Ну, наверное, есть какой-то ПТСР. Хотя я как-то не задумывался...

— Клим! — позвал меня Роман. — Теперь думай про дом. Или про город.

— Так про дом или город? — переспросил я, когда зеленая лампочка зажглась.

— Да все равно, — Роман широко улыбнулся и снова помахал мне из-за стекла. — Нужно, чтобы ты вспомнил такие... типовые дома. Понимаешь?

— Хрущобы? — понимающе покивал я.

— Да-да, именно! — обрадованно воскликнул Роман.

Допрос закончился неожиданно. Хотя какой это, нафиг, допрос? От меня ведь даже не требовалось отвечать.

— Сам снимешь датчики? — спросила Настя в микрофон. — Хотя нет, давай я помогу.

Дверь снова открылась, и ко мне в звукоизолированную камеру снова вошла Настя.

— Я думала, что тебя придется уговаривать и убеждать, — сказала она, последовательно срывая с меня все те штуки, которые она же перед этим и налепила.

— На что уговаривать? — я встал с кресла и потянулся.

— Понимаешь, Клим, это только кажется, что работа ученых — это протирать штаны в безопасных кабинетах и мучать ни в чем не повинных подопытных животных, — сказала она размеренно.

— Насть, ну давай уже не тяни, что-то долго запрягаешь, — поморщился я. — Можно не миндальничать, вываливай.

— Ха-ха, — Настя искренне рассмеялась, запрокинув голову. — Нет, воевать ни с кем будет не надо, но твой боевой опыт будет очень кстати.

— Опасная работа? — хмыкнул я.

— Агрессивная окружающая среда, — Настя двинула к выходу. — Завтра все сам увидишь. И с ребятами познакомишься.

Мы вышли из комнаты с креслом в комнату с пультом. Роман больше не нажимал ни на что на пульте. Он сидел, уткнувшись в гораздо более современное устройство. Гибрид планшета и кассового аппарата, я бы сказал.

— Сейчас, пять минут, — пробормотал он, быстро быстро двигая пальцем по монитору.

— Да как это вообще сочетается? — пробормотал я. — Фанерные двери в сортиры и запредельные какие-то биотехнологии. Или вот этот вот прибор из области ретрофутуризма, и вполне современная штука...

Роман и Настя уставились на меня не с недоумением, нет. Кажется, они прекрасно поняли мой вопрос. Они смотрели на меня с досадой.

— Закатай рукав рубашки, — сказал Роман. — Да-да, я слышал вопрос. И даже готов на него поотвечать, но сначала давай тебя прошьем, ладно?

— В каком это смысле? — я подозрительно прищурился.

— Документы тебе сделаем, — терпеливо объяснил Роман.

— Рома, давай лучше я объясню, — Настя подмигнула. — Клим, ты ведь уже понял, что мы нарушили некоторое количество правил и уставов, пока с тобой носимся?

— Да уж, не совсем тупой, — хмыкнул я. — Не понял только, для чего вы рискуете. Я пока мало что понял, про ваш ЭсЭсЭсЭр-два-точка-ноль, но церемониться не будут, верно?

— У нас есть причины, но ты пока их не поймешь, — сказала Настя. — Но нам правда надо, чтобы ты был здесь. Веришь?

— А ты правда особист? — спросил я.

— Я, Клим Павлович, ходячий анахронизм, — скзаала Настя. Потом бесцеремонно подошла ко мне и закатала рукав рубашки. Расстегнут он все еще был, с кресла. — Научный оккультизм было пугалом примерно до две тысячи восьмого. И у всех сотрудников отдела обязательно были воинские звания. И не простые, а золотые... Рома, ну прошивай уже, видишь, Клим не против! Клим, ты же не против, верно?

— Это что, какие-то нано-роботы? — спросил я. Сопротивляться не стал. Несмотря на некоторую абсурдность ситуации, я не чувствовал никакой угрозы. И Роман, и Настя были ко мне настроены благожелательно. Если не сказать еще теплее. И вообще они были каким-то... другими. Не мог пока понять. В них не было чего-то, к чему я привык в своем мире. Они были как дети, что ли.

— Прошивка делается наноботами, да, — ответил Роман, поднося к сгибу моего локтя этот свой гаджет. — Мы их настроили на полиграфе. С одной стороны, так никто не делает, с другой — настройка получается как настоящая. Вот только если бы мы в современный метрический центр сунулись, он бы тебя моментально расколол. А так... Все, готово! Не больно было?

— В смысле, все? — я посмотрел на свою руку. А где, кстати, след от катетера? Ни синяка, ни дырки не осталось...

— Клим Павлович Вершинин, год рождения тысяча девятьсот семьдесят третий. Нижнеудинск, — перечислил Роман. — Добро пожаловать в научно-исследовательский институт номер сто двадцать два. Согласие пока еще не получено, заявление в отделе кадров увидят только утром.

— Кстати, ты же мне так и не ответил! — вспомнил вдруг я. — Чем занимается ваш институт? Научным оккультизмом?

— Я же сказал — белым шумом, — усмехнулся Роман. — Пожалуй, это самое близкое, как можно коротко обозвать нашу область исследований.

— Звучит красиво, но ни черта не понятно, — хохотнул я.

— Мы исследуем то, что когда-то отбросили, как нечто незначительное, — сказал Роман. — Проверяем то, что считалось невозможным, абсурдным или глупым. Как получилось с научным оккультизмом когда-то. В тридцатых годах двадцатого века исследования были заброшены, экспедиции прекращены. И уже много позже только сообразили, что...

— Роман Львович, — Настя подмигнула и намекающе мотнула головой в сторону двери. — Мы же сможем болтать по дороге?

— А нам опять надо будет лезть через вентиляцию и все такое прочее?

— Нет, конечно, — Настя открыла дверь. — Теперь можем идти по-человечески.

— Так на чем я остановился? — сказал Роман, двинувшись к двери.

— На научном оккультизме, — ответил я. — Что потом оказалось, что... А чем, кстати, занимается этот самый «научный оккультизм»?

— Исследованием паранормальных явлений, а также сверхъестественных и экстрасенсорных способностей человека, — вместо Романа ответила Настя. — А также прикладной этнографией и прочими смежными дисциплинами.

— Серьезно? — я даже остановился. — А я думал, что ерунда это все, а про засекреченные научные исследования в этой области — это байки.

— Вооот! — Роман поднял палец и расхохотался. — Поэтому я и сказал, что мы занимаемся «белым шумом». Такими вещами, которые никто и никогда не примет всерьез. А мы принимаем. Просеиваем сквозь пальцы шляк всяких лженаучных теорий, народных баек и городских легенд, чтобы обнаружить среди кучи мусора золото настоящего открытия.

— А это, значит, лабораторный корпус? — спросил я, разводя руками вокруг.

— Старый корпус, — сказал Роман. — Он стоял законсервированным лет десять. Или даже больше.

Я спиной почувствовал, как Настя напряглась. И напрягся тоже на всякий случай. Принялся «обнюхивать» пространство в поисках возможной опасности.

— А куда делся новый? — спросил я.

— Понимаешь, какое дело... — замялся Роман. — Кое-кто считает, что эксперимент тогда не вырвался из-под контроля вовсе...

— Клим, новые лаборатории частично разрушены, — перебила его Настя. — И частично оказались в зоне пространственно-временной флуктуации или как вы там ее называете теперь?

— Граница тридцать два, — сказал Роман и вздохнул. Нахмурился.

Какая-то интрига. То ли что-то просто пошло не так, то ли намеренно сломали, чтобы получилось, как получилось.

— Сложная для меня тема какая-то, — сказал я. — То ли сломали, то ли само сломалось. Лабораторный корпус. Флуктуация. А я-то ко всему этому какое отношение имею?

— Самое прямое, — весело ответила Настя. И победно посмотрела на Романа, будто они о чем-то спорили, и она оказалась права.

Глава 8

Бывают иногда неприятные ощущения, сказал карась, когда кухарка соскабливала с него чешую.

Генрик Сенкевич «Семья Поланецких».

Ну вот все и стало потихоньку вставать на свои места. Некоторое время назад, пару лет или вроде того, Настя и Роман говорили по очереди, иногда спорили, но без принципиальных разногласий, а скорее шутливо, о формулировках. Итак. Основан этот научно-исследовательский институт белого шума был еще до октябрьской революции, вместе с другими институтами, лабораториями и бюро, нацеленными на производство нового крутого оружия. Ну и «на сдачу» поставили и соловецкий институт. В основном в целях изучения северо-западных народов и их особых умений. И использования оных умений в военной разведке. Потом случилась первая мировая, революция и гражданская война. И про сто двадцать второй как-то подзабыли за всей этой суматохой. И очень удивились, обнаружив там десяток энтузиастов-сотрудников, которые, кажется, даже не заметили социальных потрясений и смены формаций, а продолжали как хомяки таскать в свою научно исследовательскую норку материалы про карельских колдунов, саамских шаманов и поморские мифы. Трогать этих блаженных не стали. Но достроили к институту причал, ангар для подводных лодок и парочку маяков. Но потом началась вторая мировая.

После войны институт пришел в полнейший упадок. В научном оккультизме, который тогда еще так не называли, усмотрели сходство с «Наследием предков», всех этнографов на всякий случай сослали куда подальше... Мда, можно подумать, что Соловец — это курорт на черноморском побережье Кавказа, здравница и житница...

В общем, институт стоял заброшенным.

Сторож с ружьем, две злобные псины и забор с мотками колючки по верху.

И так было до семидесятых. Когда неожиданно в народе, а главное — в верхах, снова всколыхнулся интерес ко всякому оккультному и экстрасенсорному. Тогда про НИИ снова вспомнили, сделали его частью проекта «Орион», понастроили новых корпусов, возвели несколько жилых кварталов, отправили в Соловец разных научных сотрудников, инженеров, механиков и лаборантов. Город, который к этому моменту почти захирел, снова воспрял, аки феникс. Но тут случилась перестройка.

Которая в моем мире все поломала, а в этом — запустила настоящий ренессанс всего, что касается науки и ученых. В девяностых была сформулирована концепция научного оккультизма, Проект «Орион» свернули, вместо него развернули кое-что другое...

За НИИ 122 закрепился страшненький статус надзирателя за всея советской наукой, главной задачей которого было тщательно проверять, не выбросили ли товарищи ученые из других институтов что-то полезное в мусорную корзину. С одной стороны, дело полезное, с другой — вслед за чудаковатыми «ангелами сто двадцать два» всегда приходили гораздо менее приветливые люди. Чтобы проверить, настоящий ли был недосмотр или сознательный саботаж...

Путаница, которой воспользовались мои новые друзья, была как раз из этой области. Отдел научного оккультизма по давней традиции числился целиком и полностью на военном ведомстве. И практически все его сотрудники в обязательном порядке имели воинские звания. И числились они не где попало, а в военной контрразведке.

Числились, ну-ну...

Настя об этом рассказывала с такой безмятежностью, будто про новое платье болтала. Ну или анекдот рассказывала. Рисуется, ага. «Смотри, Клим, я ненастоящий особист, я только корочки нашла!»

Под все эти развеселые рассказы мы вышли из лабораторного корпуса. Только не через центральный вход, а через грузовой бокс, в котором, несмотря на официальное завершение рабочего дня, вполне себе кипела жизнь — компашка мужиков в изгвазданных и заслуженных робах азартно кучковалась вокруг старенького грузовичка, который когда-то явно был зилом, а сейчас...

Но сильно разглядывать гаражное творчество мне не дали. Да я и сам не стал, чтобы нить повествования не упустить. С одной стороны, было интересно, конечно, поглазеть, как трудяжка-зилок превращается в монстра типа оптимуса-прайма, с другой — так, тут на кону, кажется, мое настоящее и будущее, так что не отвлекаемся, не отвлекаемся.

Так что я слушал, развесив уши. Ну и немного смотрел, куда мы идем, конечно. После второго круга по одним и тем же улицам сделал вывод, что никуда меня целенаправленно не ведут, просто мы бесцельно гуляем по городку. А на набережную не идем, потому что к вечеру поднялся мерзенький такой ветерок, и рядом с Онегой в такую погоду гулять то еще удовольствие.

— Ты только не думай, что мы были научным цербером и ничего больше, — сказал Роман, когда мы остановились рядом с длинным бревенчатым домом с крохотными окошечками и высоченным забором из толстых потемневших досок. — Собственно, я и сам здесь оказался как раз потому, что мое исследование было перечеркнуто как нецелесообразное. Но вмешалось НииБеШу, меня перевели в Соловец, и с тех пор я...

— БеШу — это белого шума, все верно? — уточнил я на всякий случай.

— Точно, — Роман подмигнул. — Как-то так получилось, что мы остались единственным научно-исследовательским институтом в союзе, который так и не получил собственного названия, как тот же «Гидроприбор», например...

— А что там с экспериментом, лабораториями и всем таким прочим? — перебил я его, не дожидаясь, пока он уйдет далеко в сторону от интересующего меня вопроса.

— Дело было в аварии на узле малого ускорителя, — сказал Роман не терпящим возражений тоном. Будто ему уже многократно приходилось на эту тему спорить, и он готов был прямо сейчас аргументированно доказывать свою правоту.

Я покивал. Мол, ну да, я все понял, не возражаю. Действительно, что тут непонятного-то?

— Три года назад проводили один эксперимент, — ослепительно улыбнувшись, сказала Настя. И сжала локоть Романа, чтобы тот перестал трепыхаться. — Рома может тебе сейчас в высоконаучных терминах объяснить, что должно было получиться в результате, и почему не получилось, но лично для меня вся эта квантовая физика вместе с квантовой механикой — это что-то из области магии. Они говорят вроде понятные слова, а я будто птичий щебет слушаю. Так же история, да, Клим?

Она подмигнула. Я кивнул.

— Ну да, я по лицу твоему поняла, — Настя похлопала меня по плечу, но локоть Романа не отпустила. — В общем, все, что тебе нужно знать об этой истории — там проводили эксперимент, и что-то жахнуло. Пошло совсем не по плану, были жертвы и разрушения. Но главное последствие обнаружилось потом. Вокруг лабораторных корпусов образовалась... гм... пространственно-временная флуктуация. Вот смотри... — Она подобрала веточку и схематично изобразила карту окрестностей. — Вот Онега, вот Соловец, вот Белое море, а вот беломорский канал. Вот примерно здесь стояли лабораторные корпуса. А теперь вот примерно такую площадь занимает так называемая «Граница тридцать два», — Настя щедрым размашистым росчерком изобразила кляксу, похожую на отпечаток четырехпалой руки, дети еще так рисуют. — Верно я излагаю, Роман Львович?

— Надо заметить, что связь образования этой флуктуационной зоны и эксперимента — вопрос еще не доказанный... — задумчиво проговорил Роман. — Потому что к «Границе тридцать два» отнесли не только пространственные аномалии, которые случились после того... эээ... злосчастного эксперимента. Дело в том, что эта область, примерно в этих же границах, и раньше привлекала к себе повышенное внимание...

— Эх, Рома, — философски протянула Настя, приобняв кучерявого за плечи. — Меня так возбуждает твой высоконаучный гундеж... В общем, эти места для жизни стали совершенно непригодными, хотя ходят слухи, что где-то там за ленточкой сохранились аборигены, только пока контакты точно не зафиксированы и не записаны, а значит это все еще проходит под грифом «байки».

— А почему для жизни не пригодны? — спросил я. — Радиация?

— Как ни странно, нет, — покачала головой Настя. — Ну, то есть, кое-где там радиационный фон изрядно повышен, но дело не в радиации вовсе. Так просто и не опишешь, наверное. Я сама внутри была только до второй вешки. Впечатляет. И ни на что не похоже. Кстати, Рома, как-то не было возможности сказать, но трансляция в реальность Клима была приблизительно схожа по ощущениям. Так что, скорее всего твоя гипотеза, что это явления одного порядка, недалека от истины.

— Вот это я и пытался доказать ученому совету! — горячо воскликнул Роман. — Но мне все зарубили...

— Мы отвлеклись, — безжалостно отрезала Настя. — Таким образом, теперь мы имеем под боком аномалию неясной природы. И, как ученые, обязаны ее исследовать. Для этого даже выделили специальное подразделение. Которому за три года название так и не придумали, так что называется оно «Отдел тридцать два». Принимают туда только добровольцев. И желательно с боевым опытом, потому что приходится... эээ... сталкиваться с некоторой агрессивностью среды. Смекаешь, к чему я веду, Клим?

— Типа я кандидат как раз в этот вот отряд смертничков? — хмыкнул я.

— Ну почему сразу смертников? — возмутился Роман. И сразу стал похожим на воробья, встопорщившего перья. — Мы прилагаем все усилия, чтобы создать адекватное защитное снаряжение. Можно сказать, последние три года весь институт работает только над исследованием этого феномена...

— Работа опасная, да, — серьезно кивнула Настя. — Поэтому я и обрадовалась, когда полиграф показал картинки из твоих воспоминаний. Значит шансов добраться до настоящих секретов у тебя сильно больше, чем у наших ребят.

«Гуманизм... тыкался, как бездомный котенок...» — вспомнил я слова Романа. Поморщился мысленно, но говорить ничего не стал. «Вот тебе, дружочек, выбор между котлом и сковородкой...» Но при этом меня больше уже не тянуло вставать в позу, кричать, чтобы меня вернули, откуда взяли, ставить условия и обещать, что настучу на их дикое какое-то самоуправство в соответствующие органы.

Меня зацепила вся эта история. Стало интересно до одури и любопытно до тошноты. Даже в какой-то момент моргнул в голове страх, что если я сейчас упру руки в бока и заявлю, что вся эта бодяга — это нарушение моих прав, и что я буду жаловаться в ООН, суд по правам человека и еще в «Спортлото» напишу, то эта задорная парочка стушуется, извинится, стукнет меня чем-нибудь по голове незаметно. А потом я очнусь в больнице на окраине Петрозаводска. Израненным стариком, которого больше по состоянию здоровья на войну не возьмут, а ничего другого я не умею.

Впрочем, моего согласия тут, кажется, никто и не ждал. И не спрашивал.

За меня все решили. С одной стороны, это сидело этакой болезненной занозой в голове, но с другой... Сопротивляться чисто из принципа? Размахивая флагом свободы выбора?

— ...в жилой корпус провести пока не можем, — закончила свою мысль Настя, и я понял, что прослушал начало, когда погрузился в свои мысли.

— А гостиницы в Соловце разве нет? — спросил я, быстро сообразив, что речь идет о месте моего временного пребывания до завтрашнего утра.

— Неа, — помотал головой Роман. — По идее, тебе пока вообще здесь не положено находиться, это же закрытый город. И нам надо тебя отвезти в Петрозаводск, там гостиница есть, но...

— Но это лишние хлопоты, — вместо него закончила Настя и посмотрела на меня очень внимательно. Ну да. А еще, если отвезти меня в Петрозаводск без подготовки, то я могу совершенно случайно накосорезить так, что им потом проблемы придется лопатой разгребать. Да и мне, возможно, тоже. Я пока довольно мало знаю про эту версию Советского Союза, чтобы просто так разгуливать.

— Я понял, — криво ухмыльнулся я. — И какие предлоежния? Палатку поставим на берегу Онеги? Погодка так себе, но в нормальном спальнике можно и поспать...

— Нет-нет, мы уже все придумали, — быстро возразила Настя. Они с Романом переглянулись. И Роман постучал по одному из толстенных бревен того самого дома с крохотными окнами, рядом с которым мы стояли. На вид это, кстати, жилым помещением не выглядело. Скорее уж какой-то амбар или склад. Причем из построенных еще до революции.

— Казарма, — подсказала Настя. — Когда-то была. Сейчас здесь в каком-то смысле дом престарелых.

Удивляться я не стал. Как и подозрительно зыркать. Да понятно уже все, что каждая нота в этом представлении была продумана заранее. Что эти двое вовсе не лопоухие гуманисты, решившие чисто по доброте душевной и в пику безжалостному резюме ученого совета, извлечь обреченного на безвестную смерть меня. Все у них было продумано. И черномазый доктор, вкативший мне коктейль этого, как его там... Антитела, ингибиторы теломеразы и наноботы. Ночной кошмар антипрививочника. И еще наверняка много кто в курсе. Вот и сейчас мы у этой бревенчатой халабуды явно не случайно оказались.

Тоже мне, открытие.

Так что я не удивился, а просто шагнул следом за Настей в распахнувшуюся со скрипом калитку в заборе. Пригнулся, чтобы башкой не треснуться.

Просторный двор вообще был не похож на сельское подворье. Скорее напоминал декорацию к историческим фильмам, где обучали гладиаторов или еще каких мечемашцев. У дальней стены стояли три крестообразных «болвана». У одного вместо головы — глиняная крынка. А у остальных двух — деревянные, из чурбаков.

Никаких хозяйственных построек, типа сортира или, там, бани было не видать. Впрочем, это не значит, что их нет. Просто они, наверное, во внутреннем дворе. А здесь, кроме болванов, имелась еще потемневшая от времени доска размером с газетный разворот. А чтобы никто не перепутал, для чего это предназначено, сверху были закреплены аккуратно вырезанные из дерева буквы «ПРАВДА». Но газеты на стенде не было. Вместо нее висел тетрадный листок, на котором корявыми печатными буквами было написано «СОБАКУ НЕ КОРМИТЬ!».

Саму собаку было не видно. А вот будка была, и довольно внушительная. Лезть внутрь, чтобы узнать, какой породы собака там прячется, я не стал.

Еще во дворе имелось некое транспортное средство размером примерно с «буханку». Но машину под брезентовым чехлом было не видно.

— Дом престарелых? — хмыкнул я, оглядываясь.

— В каком-то смысле, — уточнила Настя. — Просто этих ветеранов не всякое заведение выдержит, вот и отдали им в бессрочное пользование этот памятник деревянного зодчества.

— Слушай, Насть, что-то я теперь засомневался, — Роман нерешительно остановидся в двух шагах от крыльца. — А что если старики буянить начнут?

— Не начнут, — уверенно заявила Настя. — Они нормальные дядьки. И до полнолуния еще далеко.

— А полнолуние здесь причем? — спросил я.

— Так они старенькие уже, — сочувственно улыбнулась Настя. — Жизнью поломанные, нервничают. На полнолуние, на магнитные бури, на марс в Козероге. Клим, не слушай Рому, он паникер. Отличные деды, миллион баек знают, тебе интересно будет, обещаю! Давай, шагай вперед!

Я толкнул деревянную дверь. Звякнули подвешенные на ручке ржавые бубенчики. Изнутри пахнуло теплом, головокружительным ароматом домашней еды, и в приоткрытую щель тут же сквозанула рыжая кошка.

— Нойда Павлович зовут главного, — вполголоса подсказала из-за плеча Настя.

— А откуда я узнаю, кто из них главный? — тихо спросил я, быстро-быстро моргая, чтобы глаза быстрее привыкли к густому полумраку казармы.

Двухъярусные нары занимали примерно половину внутреннего помещения. Во второй половине вольготно расположился здоровенный дощатый стол, за которым сидели трое.

— Ладно, понял, — пробормотал я, разглядывая колоритных стариканов. — Вопрос снимается, как дурацкий и преждевременный.

Глава 9

Ведь обычно не помнишь ни одного из тех, кого победил, но запоминаешь каждого, кто победил тебя.

Джон Ирвинг «Семейная жизнь весом в 158 фунтов»

— Здрасьте! — сказал я и замер на месте. Три пары глаз уставились на меня. Прозрачные светлые, похожие на выцветшее карельское небо, принадлежали невысокому коренастому деду в очках и с седым ежиком волос. Одет он был в линялую тельняшку, а на груди висело множество разных странных штук. Типа амулетов, наверное. Только я бы окрестил это как «мусор на веревочке». Реально, всякая фигня висела — комок как попало смотанной проволоки, цоколь разбитой лампочки, вороний череп, связанные бечевкой куриные кости, ожерелье из плоских камешков... Темные глаза с подозрительным прищуром смотрели с длинного лошадиного лица, которое мне как-то сразу не понравилось. Этот старикан был одет в выцветшую гимнастерку с краповыми отворотами с бордовыми ромбиками в петлицах. А на столе рядом с ним лежала синяя фуражка. У меня даже глаз задергался. Это же форма НКВД, как на картинке! Третьи глаза тоже были темными и раскосыми. А у хозяина глаз были длинные седые волосы, и вообще он был похож на какого-то индейца. Даже перо за ухом у него было.

Одного взгляда было достаточно, чтобы субординация стала яснее ясного. Старикан с белым ежиком и в очках сидел во главе стола. И перед ним стояла самая большая кружка. Кажется, сделана она была из гильзы от снаряда. НКВД-шник на пенсии был чином помладше, ну а «настоящий индеец» — что-то вроде мальчика на побегушках.

— Нойда Павлович? — сказал я, глядя в прозрачные саамские глаза. Ну, на всякий случай. Чтобы убедиться, что чутье меня не подводит.

— Ну ладно, Клим, ты осваивайся, а мы с Ромой пойдем, — сказала Настя. Придала мне небольшого ускорения, легонько толкнув в спину, и дверь за моей спиной захлопнулась.

— Так это за тобой, сталбыть, Настенька просила нас присмотреть, так? — скрипучим голосом проговорил НКВД-шник. — Ну заходи, садись. Жрать хочешь?

Через десять минут неловких телодвижений с представлением, обозначением намерений и прочими расшаркиваниями, я сидел рядом с «настоящим индейцем», передо мной стояла металлическая миска, полная ароматного хрбчева из тушенки, картошки и специй. И кружка. Судя по цвету и запаху, жижа которую мне в нее набулькали, это какой-то самогон. Нойда Павлович за все это время не сказал ни слова. Чекиста звали Глеб Иванович, а индейца — Айдын Абаевич. Но он просил не называть его по отчеству.

Кроме того, меня снабдили тугой скаткой из спальника и одеяла и выделили место на нарах. Верхних. Мол, я молодой, так что заберусь без проблем.

Вопреки моим опасениями, нужник оказался вовсе не деревянной постройкой на заднем дворе. Санблок был вполне современным, с душем и унитазом. На фоне потемневших бревенчатых стен это все смотрелось слегка чуждо, но я все равно порадовался. Я, конечно, существо неприхотливое, и всякие естественные потребности приходилось справлять в самых неподходящих условиях, но не могу сказать, что очень уж люблю лишаться. Так, умею, когда надо. Но удобства все-таки люблю больше.

Электричество в казарме тоже было, но его не жаловали сами обитатели этого места. В качестве осветительного прибора они использовали самодельную свечу из консервной банки.

— На Барбохина похож, — сказал «настоящий индеец» Айдын, пристально наблюдая, как я наворчиваю картофельно-тушоночное рагу.

— Да не, — Глеб Иванович прищурился и даже подался вперед, почти сунув свой длинный нос в мою тарелку. — Барбохин был блондин, а этот черный.

— Да ты вот с этого боку посмотри, нос такой же, — индеец наклонился вправо, как бы показывая, с какого ракурса я похож на этого неведомого Барбохина. — А вот так вообще как родной брат.

— Ты, Айдын, опять кору свою жевал поди? — НКВД-шник обнажил в ухмылке длинные, похожие на пожелтевшие клавиши от рояля, зубы. — Ежели он на Барбохина не только носом похож, то...

— А Барбохин — это кто? — спросил я, отламывая от краюхи в середине стола еще кусок. Вкусно, блин! Прямо походно-полевая кухня уровня «шеф-повар»! И сало еще такое отличное, во рту тает.

— Да был у нас один тут, в тридцать втором, — проворчал Глеб Иванович. — Талантливый черт, но совершенно необучаемый. Столько крови нам выпил...

Тридцать второй... Это ж сколько лет этим пенсионерам? Я устроился поудобнее и развесил уши. Байки — это я люблю...

Я вздрогнул и проснулся. Было темно и зябко. И еще нестерпимо хотелось в туалет. Первые несколько мгновений я не шевелился, пытаясь сообразить, где я, и что меня разбудило. Кисло воняло махорочным дымом, чесноком и почему-то прелым сеном. В первый момент даже показалось, что я сплю в окопе. Потом я услышал, как на нижних нарах заворочался Глеб Иванович и шумно всхрапнул.

Фух. А хорошо так вчера посидели, раз я даже не помню, как в спальник забрался. Я поерзал, пытаясь натянуть сползшее одеяло повыше. Печка давно прогорела, в казарме стало холодно, а выделенный мне спальник был, кажется, ровесником этих стариканов, которым уже явно за сто лет. Ну, если они в своих байках не приврали, конечно.

Я попытался заглушить зов природы, свернувшись в каральку. Ну давай, организм, засыпай обратно, еще темно, до утра далеко, а сползать в кромешной темноте с верхних нар — то еще развлечение. Не хватало еще навернуться и всех перебудить...

Увы. Организм настойчиво требовал от меня активных действий и засыпать с полным мочевым пузырем отказывался.

Ладно, хрен с ним... Я нашарил внутри спальника продолговатые деревянные пуговицы. Да уж, сплю прямо-таки в музейном экспонате каком-то. Ватный спальник на пуговицах. Тяжеленный — трандец. Вот только тепло он больше почти не держит. И если намокнет, то становится вдвое тяжелее. Попытался сесть, треснулся башкой об потолок. Сверху на меня посыпалась какая-то труха. Глеб Иванович снова всхрапнул. Потом заворочался, нары под ним заскрипели.

— В золотой колыбели, на серебряной качели... — забормотал кто-то снизу. Я на секунду замер, потом мысленно сплюнул и принялся выползать из неудобного спальника.

«А хорошо вчера посидели, — снова подумал я, нашаривая в темноте лаги деревянной лестницы. — Даже не помню, как наверх забирался».

Я осторожно спустился вниз. Брр, холодрыга какая! Руки ходуном ходят, а чтобы зубами громко не стучать, я рот открыл. Бочком протиснулся мимо стола. Зацепил рукой случайно железную миску. Она громко бздямкнула.

— На девяти небесах, на шести пестрых крышах... — забормотал тот же голос. Ага, опознал. Это Нойда Павлович. Он вчера почти ничего не рассказывал. Да и вообще заговорил только один раз. Когда самогонка закончилась. Или нет, стоп...

Пронзительно заскрипели двери в хозчать казармы.

Фух, какая темень. Кромешная, будто эта казарма где-то глубоко под землей.

Где-то тут был выключатель, я помню.

Я нашарил пластмассовую клавишу. Под потолком тускло засветилась одинокая лампочка. Едва-едва затеплилась, будто остывающие угли костра замерцали. Ссильно светлее не стало, но «белый брат» замаячил впереди, как путеводная звезда.

Это когда же я успел так набраться-то? Я же вроде пару глотков только...

В принципе, голова была ясная. Никакой похмельной тяжести и мути в ней не было. Только с памятью было что-то... Что-то...

Я напрягся, пытаясь восстановить ход событий вчерашнего вечера.

Значит, я сел поудобнее, чтобы слушать байки. Сначала НКВД-шник и индеец спорили про Барбохина. Мол, нашелся такой самородок, сначала обрадовались, как до Луны и обратно — предметы двигает силой мысли, нюхом подземные ключи находит, а под добрый стих даже свечку взглядом может подпалить. Его взяли в оборот, объяснили его важность для Советской Родины, а тот не проникся. Понял только, стервец такой, что его не расстреляют, потому что больно он уникальный. А был он бабник, пьяница и вообще охламон. Потом расстреляли, конечно. Но вот что было между этими двумя пунктами, вспомнить я не смог, как ни пытался. Хотя был уверен, что именно там было что-то интересное.

Я застегнул штаны и привалился к стене. Посмотрел на едва тлеющую лампочку. Да что такое вообще? Гнилушка больше света дает, чем этот осветительный прибор...

Так.

Попробуем зайти с другой стороны. Я глотнул из кружки, не нюхая. Думал, желудок прожжет. Но чего-то подобного я и ожидал.

Вот «настоящий индеец» свернул козью ножку из обрывка газеты «Правда». И клубы дыма тут же начали свиваться в замысловатые узоры в тусклом свете «коптилки», который эти пенсионеры использовали в качестве осветительного прибора.

— А я точно тебе говорю, что это все из-за техники, — заявил он. — Веками без техники обходились, а сейчас — ишь ты, подишь ты... Измерений им захотелось!

К чему он это сказал? Я точно помню, что разговор шел оживленный, даже невозмутимый Нойда Павлович голос подал.

Я фыркнул. Вот уж натурально. Почему Нойда Павлович главный? Да как с теми попугаями — потому что эти двое зовут его шефом...

Тут из памяти всплыла картинка парящего над ладонью НКВД-шника пятака. И то, как его скрипучий голос произнес:

— Не верит он, сопляк! Надо очень нам фокусами тебя развлекать!

Ну это мне приснилось, наверное. Смутно помню. Кажется, он сначала заставил левитировать кусок газеты, потом я сказал что-то про фокус, он обозлился. Затребовал у меня порыться в кармане и дать мне что-нибудь. А у меня откуда-то взялся пятак. И потом этот пятак...

Я легонько постучал головой об стену. Зачем я вообще пил?

Хотя, кажется, дело было не в пьянке...

— ...девчонка совсем, так жалко было... — вспомнил я голос «индейца». — Мысли транслировала чище телеграфа. А потом полковник карточку ей протягивает новую, а она побледнела вся и в рев. Ни в какую. На карточке написано «огневые ракеты». И на что она такая?

Так, кажется, все начало складываться. Эта троица — какая надо троица. Ветераны экстрасенсорных войн почти столетней давности. Просеивали местное население через сито сверхспособностей, выискивая самородки. Тащили их к себе, отмывали, учили. Приспосабливали к делу. Кого к шпионажу, кого к экстренной связи, кого к тайным операциям. Методы у них были, конечно... Тоже почти столетней давности. И гриф секретности зашкаливающий.

Я криво ухмыльнулся. И поежился. Снова стало холодно, хотя пока я напрягал память, как-то забыл про то, что замерз.

Бред же? Эта вся бабуйня мистическая мне приснилась?

Я потер глаза кулаками. Под закрытыми веками попылли цветные круги.

Старикашки в маразме, навалили мне с три короба... Ну не может им всем быть за сотню лет, какого хрена? Глеб Иванович вообще стойку на руках в какой-то момент демонстрировал. Какой еще тридцать второй год? Причем, если в тридцать втором он уже работал и даже кем-то там руководил, значит родился он совсем даже не в тридцать первом, а чуть ли не до революции...

А может и не бред.

Вообще в моей ситуации как-то глупо считать бредом. Если что, я вообще в Карелию ехал, чтобы в Петрозаводске приятелей подхватить и дальше на Воттоваару. На охоту за фотками кривых деревьев и прочих головокружительных северных пейзажей. А приехал в Советский Союз. Где меня заперли в бревенчатом доме с нарами. С тремя пенсионерами.

«А точно заперли?» — подумал я.

И тут же сам себе ответил: «Да, точно».

В какой-то момент ночи я проверял. Дверь была накрепко закрыта снаружи. А окна были такого размера, что даже если выбить стекло вместе с рамой, то разве что голова пролезет. Ну а тот идиот, который говорит, что, мол, голова пролезла, все остальное пройдет, явно никогда не пытался никуда пролезать. Ну или у него башка как у бегемота, и ему в цирке надо выступать.

Кстати, интересно...

Я забрался с ногами на унитаз и выглянул в крошечное окно под самым потолком.

— Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана, — пробормотал я. На чернильно-черном небе тускло и далеко мерцали звезды, а над самым горизонтом выглядывал из-за обрывка облака серебряный серп месяца. Не полнолуние сегодня, это точно. Окно выходило на задний двор. Только непонятно, где именно из этого дома можно было туда выйти. Никаких дополнительных дверей из казармы в ту сторону не имелось. Только глухая стена. Видимо, казарму немного переоборудовали, чтобы выйти из нее было можно только...

Что это еще за постройки такие?

В дальней части заднего двора, рядом с маленьким домиком для раздумий и аккуратным срубом бани, стоял ряд приземистых вольеров. Что там у них внутри было довольно фигово видно — темно, серебристый свет месяца только очертания позволял рассмотреть, так что мир выглядел как будто вырезанным из черной бумаги. Весь, кроме трех пар светящихся в темноте этих вольеров глаз.

Одни глаза бледно-голубые, как огни Святого Эльма. И две пары тускло-красных, как горящие угольки.

Раздался звук, как будто кто-то мнет бумагу. И тихий булькающий шепот.

— Вышел месяц из тумана... — пробормотал я, осторожно слезая с унитаза. Тряхнул головой. — Фу, привидится же такое... Так, надо досыпать идти, ну ее нафиг эту мистику...

Я выключил бесполезную лампочку и наощупь вернулся в комнату. Торопливо забрался в спальник.

— Но хуже всего был Кузьмич с водяной мельницы, — всплыл вдруг из памяти еще один кусок разговора. — Дурачком все прикидывался, делал вид, что не понимает, о чем я его спрашиваю. Так и не раскрыл, стервец, как он нитку поперек дороги натягивает! А ведь меня предупреждали...

Я отрубился неожиданно легко. Думал, не усну, если честно со всей этой кашей в голове. Казалось, что буду ее перекладывать по разным полочкам, чтобы вспомнить недостающие детали. Но, видать, мой рассудок оказался умнее, чем я думал. Вспомнил, прикинул, сделал выводы, записал в книжечку, отложил на полку и скомандовал спать.

А проснулся я, когда ноздри защекотал запах кофе и оладушек. Потрескивала печка, и голос «настоящего индейца» мурлыкал знакомое:

— Губы окаянные,

Думы потаенные,

Бестолковая любовь,

Головка забубенная...

На сковороде зашкворчало масло. Звякнул металл о металл.

— Слезай давай, молодой! — громко сказал «индеец». — Слышу уже, что не спишь.

Подгонять меня особенно было не надо. Запах завтрака и так уже вызвал в желудке отчаянную революцию. Такую, словно я три дня уже не ел. Так что я торопливо расстегнул пуговицы спальника и спрыгнул с верхних нар на пол, прогнорировав лестницу.

— А где... — я оглядел помещение. Кроме меня и Айдына Абаевича в казарме никого не было. Блин, если он сейчас посмотрит на меня своими раскосыми глазами и удивленно спросит: «Кто?!», я точно заору. И так ночь была на мой вкус чересчур полна всякой чертовщиной. Если сейчас выяснится, что...

— В поликлинику ушли, — невозмутимо ответил «настоящий индеец». — У Нойды Павловича талончик к ревматологу на сегодня, однако. А Глеб Иванович давно собирался к зубному. Вот и пошли вместе с оказией...

Я фыркнул, вспомнив здоровенные зубы НКВД-шника. Наверное, зубной ему нужен, чтобы он начал ими арматуры перекусывать.

— Да не, арматуру не сможет, — не поворачиваясь, проговорил Айдын. Он ловко орудовал лопаточкой, переворачивая на сковороде подрумянившиеся оладушки. — Но вот фрицу одному во время войны горло, говорят, перегрыз...

Я что про арматуру вслух сказал?

Айдын явственно фыркнул.

— Умывайся иди, молодой, — сказал он. — Ладно пить не умеешь, но гигиене-то личной ты обучен?

Я бы удивился, но что-то после этой ночи моя «удивлялка» сломалась. Так что я прошлепал в туалет. Включил воду. Задрал голову. Потом решительно забрался на унитаз и выглянул в окно. Ну интересно мне было, что там за звери ночью на меня из вольеров пялились.

Волки. Один здоровенный полярный и два поменьше, серые. Ну хоть это не приснилось, и то ладно.

Я слез с унитаза, умыл лицо, посмотрел на себя в волнистое зеркало, изъеденное черными пятнами. Да уж, лет ему, наверное, столько же, сколько и этим стариканам...

Шаги за дверью раздались, когда я дожевывал уже девятую оладью и плотоядно смотрел на десятую. Дверь распахнулась без стука, на пороге стоял рыжий детина. Лицо конопатое, вихры торчат во все стороны, и плечи широченные, аж в дверь не проходят. Он прищурился, привыкая к полумраку, оглядел помещение с сфокусировал взгляд на мне.

— Ты Клим Вершинин? — спросил он. — Собирайся, я за тобой!

Глава 10

Государства гибнут, потому что не умеют отличить хороших людей от дурных.

Булат Окуджава «Путешествие дилетантов»

— Я Эмиль Коровин, — представился рыжий. — Обычно меня называют Летяга, но пока можно просто Эмиль. Назначен твоим куратором, так что ближайшую неделю-две я за тебя отвечаю, пока не привикнешь.

— Ясно, — кивнул я. — И какой план?

— Сейчас мы дотопаем пешочком до института, оформим тебя как полагается, и рванем на полигон, — Эмиль мотнул головой куда-то, очевидно в направлении нашего будущего движения. Я накинул куртку, попрощался с «настоящим индейцем», и мы пошли.

Зеленую траву посеребрил легкий иней. Желтых листьев на деревьях стало как будто еще больше. Осень. Лучшее время в этих краях. Всегда любил эти места именно осенью. Зимой вся эта красота укрыта снегом. А белое и его оттенки во всех широтах и областях одинаковые на мой вкус. Летом здесь хорошо, но, опять же, буйная зелень мешает увидеть эти все удивительные полутона. И, опять же, не принципиально, в каких именно широтах ты находишься. Зеленое — оно и есть зеленое. А вот весна и осень в Карелии — совсем другое дело. Времена, когда все эти мхи, камни, лишайники и выпуклые текстуры предстают во всей, так сказать, красе...

Правда как-то особенно ловить ворон по сторонам не получалось — рыжий Эмиль рванул вперед с такой скоростью, что приходилось почти бежать, чтобы не отставать. Хотя в росте я ему не уступал, длина ног у нас одинаковая, но подстроиться под его стремительный шаг никак не удавалось.

— Ты же брат Романа Львовича? — спросил он.

— Двоюродный, ага, — кивнул я.

— Отличный мужик твой брательник, — уважительно проговорил Эмиль. — Доктор наук, а никакого тебе лишнего пафоса. Он хотел в «тридцать вторую» сам сходить, но ему медкомиссия не позволила. Слабоват он, да и нельзя таким мозгом рисковать из чистого любопытства. Пусть извилинами шевелит, а мы уж поработаем мышцами на благо науки.

— И то верно, — согласился я. Доктор наук? Однако... На вид так обычный раздолбай, где-то так вообще как студент-второкурсник себя ведет. Я всегда считал, что доктора наук — это такие серьезные седобородые дядьки, к которым на хромой козе не подъедешь. Обычно ведь портреты каких-то таких товарищей украшают школьные классы и холлы всяких научных учреждений. Хотя много я в этом понимаю, ага! Среди моих близких и дальних знакомых не было ни одного доктора наук. Кроме того, здесь имеется некоторый сбой определения возраста... Теломераза, или что там?

Мы прошли небольшую круглую площадь, клумбу в центре которой украшали три флага на высоких шпилях — красный с серпом и молотом, синий с символом атома и синий другого оттенка с белым силуэтом какой-то горы.

Прохожих на улице стало явно больше, и я с интересом разглядывал утренние лица. Они были разные, разумеется. У одних на лице блуждали мечтательные улыбки, кто-то хмурился и сверлил глазами неровный асфальт тротуара, чьи-то лбы расчерчивали глубокие борозды задумчивости. Женщины и мужчины, разного возраста и внешности спешили на свои рабочие места. Обычное утреннее зрелище во всех городах и странах. Но что-то такое здесь было... Неуловимое. Не как будто я в чужую страну попал, а словно бы в детство. Прямо словил то самое давно забытое ощущение, когда ранняя осень, выходишь из квартиры, впрягшись в тяжеленный ранец с учебниками и тетрадками, и шагаешь важно в школу. И другие тоже шагают.

— Сколько джи в центрифуге выдерживаешь? — спросил вдруг Эмиль.

— Не знаю, не проверял, — хмыкнул я. — В космонавты не готовили, в пилоты тоже.

— Понял, значит еще и в бэцэ тебя запишем, — Эмиль свернул в заросший рябиной скверик, и под ногами захрустела щебенка парковой тропинки. — Это Большая Центрифуга. Придется тебе ее тоже в тренировки вписать, иначе тебе в зоны «Каппа» и «Дзета» будет нельзя.

Я ничего не ответил. А что отвечать? Удивляться? Глупо как-то. Понятно, что я новичок, первые шаги делаю в качестве младшего научного сотрудника неясного пока что назначения.

— А у тебя правда есть боевой опыт? — тихо спросил Эмиль, но тут же как будто осекся. — Ты не отвечай, не надо. Наверняка же нельзя ничего рассказывать.

— Правда есть, — сказал я. Вот где-то Роман Львович молодец и доктор наук, а где-то мог бы и поднатаскать меня на общение с аборигенами. Я же не имею никакого понятия о последних событиях, да и о предпоследних тоже. Хорошо хоть название «своего» города запомнил. Нижнеудинск. Матерно звучит, надо заметить. Видать, это место сильно кому-то не понравились, раз его назвали Нижнехерском, считай. Вот начнет меня сейчас этот рыжий детина о чем-нибудь расспрашивать, и что я ему отвечу? Боевой опыт — это вроде как нормально, и даже хорошо. Вот только где, интересно, Советский Союз воевал? Бросил меня на произвол, можно сказать, судьбы. Дальше не придумал, импровизируй. Так себе легенда для внедрения.

Я встряхнулся и собрался. Тем более, что мы явно приближались к первой цели нашего сегодняшнего променада.

Парковая дорожка влилась в широкую аллейку, окруженную с обеих сторон гранитными постаментами с бюстами очкастых и бородатых серьезных дядек. Какие-то фамилии я знал — Бехтерев, Вернадский, Курчатов. Какие-то впервые слышал — Шумкин, Бердышев, Гупало. Явно все они ученые, причем из самых разных областей знания. Идолы великой науки. Аллея славы.

Впереди маячило простое трехэтажное кирпичное здание, похожее на школу или что-то подобное. Типичный такой советский казенный дом. На козырьке входа алел длинный транспарант «Невозможное сегодня станет возможным завтра».

На крыльце кучковались люди. Жизнерадостно так кучковались. Весело болтали, сидели на перилах крыльца, кто-то курил, кто-то смеялся. Ясное дело — пришли на работу пораньше, делятся новостями и идеями, свежие анекдоты рассказывают.

— Минут пять у нас еще есть, — сказал Эмиль, мельком глянув на прибор на своем левом запястье. Здоровенный квадратный монитор, явно какая-то сложная цифровая игрушка. Типа наручного смартфона. Для умных часов великовато. Как-то странно тут обстоят дела с технологиями, вот что. Навскидку окружающая реальность — это какой-то дремучий прошлый век. Ламповый аналоговый мир. Но не везде.

Формальности отняли у нас неожиданно мало времени. Мы миновали квадратный холл, украшенный здоровенным поясным портретом Корнея Романова, поднялись по скромной парадной лестнице на второй этаж, и остановились перед третьей по счету дверью в коридоре с простой и понятной табличкой «отдел кадров». Эмиль без стука распахнул дверь, и мы оказались в крохотной каморке, хозяином которой был внезапно... робот. Металлическое лицо, окуляры глаз, мерцающая диодами щель в том месте, где на человеческом лице должен быть рот. У робота был блестящий хромированный корпус с обозначенными мышцами, как на римских доспехах. И руки-манипуляторы с клешнями вместо кистей. А вот ниже пояса это был прямоугольный ящик, размером с письменный стол.

— Клим Вершинин, поместите правую руку в сканер, — раздался механичечкий голос. И в нижнем ящике с лязгом распахнулось дверца. Как для приема купюр. Я пожал плечами, сунул туда руку. Почувствовал мягкое касание к подушечкам пальцев, потом что-то укололо меня в основание ладони. Раздался писк.

— Процедура окончена, — механически сказал робот.

— И что, это все? — я недоуменно посмотрел на Эмиля.

— А ты ждал чего-то другого? — рыжие брови здоровяка взлетели вверх. — Это если бы у тебя были бумажные документы, пришлось бы побегать по кабинетам. Но ты прошитый, так что все быстро. Ну что, идем?

— Ну да, не будем мешать работать товарищу роботу, — хохотнул я.

Когда мы вышли на парковку, мне пришлось призвать все свое хладнокровие и собранность, чтобы не начать обалдело разглядывать местный «автопарк». Только сейчас я понял, чего мне не хватало в вчерашней и сегодняшней прогулке по городу — машин! Здесь совсем не было машин. Дороги для них были, но никто по ним не ездил. Только пешеходы на тротуарах. И вот сейчас мы шли мимо рядов таких странных механизмов, будто я попал на выставку ретросамоделок. Автомобили были совершенно не похожи друг на друга. В некоторых, особенно грузовых, можно было угадать знакомые очертания зилов и камазов, только каждую из них будто прокачивали какие-то безумные механики. В безумной же автомастерской.

— Нравится? — усмехнулся Эмиль с некоторой гордостью. — Наш директор собрал чуть ли не всю коллекцию экспериментальных машин начала двухтысячных. «Феникса» нигде в Союзе больше нет!

Я выдохнул с некоторым облегчением и принялся крутить головой. «Феникс», в который мне ткнул пальцем Эмиль, был вездеходом на здоровенных, как у белаза колесах. Красный глянцевый корпус смотрелся на них изящным, как спорткар. А сзади у этого монстра имелся «хвост», составленный из блестящих металлических «перьев». Назначение этой конструкции от меня ускользало. Как, впрочем, и нескольких квадратных раструбов на крыше.

Эмиль остановился рядом с пятнистым авто, отдаленно похожим на уазик. На шипастой решетке «кенгурятника» блестели буквы «ОЗО». Что бы это ни значило.

— Долго нам ехать? — спросил я, забираясь на пассажирское сидение.

— Минут сорок, — отозвался Эмиль. Двигатель зафырчал, как только он сел на место водителя. — Дорога так себе, так что пристегнись.

— А что там, учебка какая-то? — спросил я.

— Да нет, какая еще учебка? Мы же не армия, — Эмиль выкрутил руль и аккуратно повел «ОЗО» между рядами машин. — Мы же не армия. У нас индивидуальный подход. Специфика такая, понимать надо.

— А центрифуга и прочее? — спросил я.

— Там же, на месте, — сказал Эмиль. — Тренировки нам все время нужны, так что полигон у нас свой. Когда в «тридцать вторую не ходим», тренируемся. Чтобы... Ну, сам понимаешь.

Я не понимал. Ну, то есть, понимал, но пока не очень. Эти все пространственно-временные флуктуации были пока что чем-то из области научной и не очень фантастики. И центрифуга еще зачем-то. На истребителях нам что ли летать придется? Я заткнул мысленный фонтан тупых вопросов. Какой в них смысл? Скоро все узнаю.

Сначала дорога была неплохая. Нормальный асфальт. Ну, виляет, как и всегда в Карелии. Но потом мы свернули с основной дороги на свороток под аркой деревьев, и вот тут началось. Подвеска у «ОЗО» была, прямо скажем, жестковата. А вел рыжий, не особо огибая торчащие из земли валуны и ямы. Бесстрашно форсировал лужи, в повороты вписывался на полной скорости. Будто задался целью ехать так, чтобы меня максимально швыряло из стороны в сторону.

Хм. Не показалось. Он явно делал это специально. После каждого экстремального виража поглядывал на меня с оценивающим прищуром.

Логично. Куратор же. Прикидывает, что за «мясо» ему досталось. Это нормально.

Мы вывернули из-под сени деревьев на ровный участок. Почти как стол, если не считать разбросанных то тут, то там круглых валунов в высокой пожелтевшей траве. Поблескивали зеркальца воды. Торчали в художественном беспорядке тощие одинокие сосны. Я открыл рот, чтобы что-то спросить, но почти сразу забыл вопрос. Слева над темной стеной леса медленно вспухало серое с темно-зелеными проблесками грибовидное облако. Эмиль не обратил на это явление никакого внимания, а вот я несколько... обалдел.

— Близко к тридцать второй проезжаем, — сказал Эмиль. — Мухоморня маячит. Ды ты не тушуйся, Клим, ты же новичок. Я когда первый раз внутрь попал, чуть в штаны не наложил.

— Мухоморня — это потому что на гриб похоже, или там мухи мрут? — спросил я.

— Грибы потому что, — сказал Эмиль. — Мрут там мухи или нет, мы пока не знаем. Только визуально наблюдали, пройти дотуда не удавалось. А с этой стороны входа нет.

— А почему тридцать вторая? — спросил я. — Где-то есть еще тридцать одна... эээ... флуктуация?

— Нет, такого больше точно нигде нет, — Эмиль оскалил в улыбке два ряда безупречно-белых зубов. — А номер — это из каталога изучаемых явлений. Номер дела, как в милиции, понимаешь? Попадает нашим ученым что-то, чему пока не придумали название, его заносят в реестр и присваивают порядковый номер.

— Слушай, а можно спрашивать о том, как ты сюда попал? — я ухватился за ручку над дверью, чтобы не треснуться башкой об потолок, потому что машину в этот момент подбросило.

— Да какой же это секрет? — сказал Эмиль. — Доброволец, как и все! Я работал на стройке, а тут призыв. Мол, требуются отчаянные ребята на особо опасную работу на передовой советской науки. А я всегда мечтал, но меня интеллектом природа обделила. Зато с физическими параметрами порядок. Вот и ломанулся в первых рядах.

— Давно ты... здесь? — я кивнул головой назад, в сторону растворяющейся в воздухе шапке исполинского гриба.

— Два с половиной года, практически с самого начала, — ответил он.

— И много нас? — я вывернул шею, глядя на поднимающуюся над лесом шляпку нового гриба. Только теперь всполохи были не зеленые, а красные.

— Тридцать пять человек, — ответил Эмиль, бросив взгляд в зеркало заднего вида. — Десять дней назад было тридцать шесть, но Мушкетер погиб. Так что теперь ты тридцать шестой.

Просто сказал. Без надрыва, без драмы. В лице не изменился. Значит, обычное дело. Не он первый, не он последний.

— Долго я буду учиться, прежде чем пойти в «тридцать вторую»? — спросил я.

— Посмотрим, — пожал плечами Эмиль. — Может, неделю, а может и три дня. А может и вообще завтра попадешь. Снаружи особенно-то и не объяснишь, что там внутри такое.

— А что с проживанием? — мы снова въехали в лес. Похоже, финишная прямая — в просвете между деревьями замаячили кирпичные здания и еще какие-то конструкции.

— В общежитии, как и все остальные, — Эмиль замедлил ход, машину перестало швырять из стороны в сторону и вверх-вниз. — Работаем три через два. В Соловец ходит служебный автобус два раза в день. А из Соловца в Петрозаводск — рейсовый. Так что развлечься будет где на выходных.

Машина остановилась перед двухэтажным серым зданием, украшенным сине-белой мозаикой с силуэтом той же самой горы, что и на флаге в городе.

— Ну все, приехали, вылезай! — весело сказал Эмиль. — Сейчас познакомлю тебя с ребятами.

Я выбрался из машины и огляделся. Справа от здания на ровной асфальтированной площадке за невысоким сетчатым забором стояли в ряд белые кубы, похожие на ульи. Чуть дальше возвышался белый шар. На высоком штыре трепахался полосатый «чулок». А под ним — будка на «курьих ножках», в стеклянном фонаре которой сидел человек. Что-то вроде метеостанции, похоже.

— Эгей, Летяга! Пополнение привез? — парень из «фонаря» высунулся по пояс. — Здорово, новичок! Я Костя Пахомов!

— День добрый! — я помахал рукой.

— Сейчас, секунду, дайте-ка я вылезу из этой душегубки... — и парень из фонаря, недолго думая, просто спрыгнул вниз. Высота будки, кстати, была немаленькая, примерно на уровне этажа третьего. — Уф, духота внутри страшная, термостат барахлит. А Витька все обещает наладить. Сколько джи тянешь, новичок?

— А что такое? — насторожился Эмиль. — Каппа или дзета замаячили?

— Ага, — нахмурился Костя. — Туман отполз на север, и проход чистый. Надо ехать, пока возможность есть.

— Сегодня? — деловито спросил Эмиль.

— Сегодня или завтра, — Костя подошел в нам, и теперь я мог его рассмотреть. Он был белобрысым, даже брови и ресницы белые. Но не альбинос, альбиносы как правило выглядят болезненно слегка, а этот наоборот, как и Эмиль — образец силы и здоровья. Одет он был в такие же серые штаны, как и у меня, и черную майку. Под белой кожей перекатывались внушительные мускулы. На левом запястье — такая же квадратная штука, как и у Эмиля.

— Если новичок хотя бы семь тянет, то тогда можно этот рейд нам закрыть, — сказал Костя. — А если нет, то придется «Вереску» отдавать. Нас без девятого так далеко не пустят.

— Тогда придется поторопиться, если центрифуга свободна... — проговорил Эмиль и с оценивающим прищуром посмотрел на меня. — Ну что, Клим, ты готов сразу в бой?

Глава 11

Всякий раз, когда вас спросят, можете ли вы сделать работу, скажите им:

«Конечно, я могу!» Затем начинайте действовать и выяснять, как её сделать.

Теодор Рузвельт

— Поваляйся пока, тебе надо отдохнуть, — Эмиль усадил меня на низкий широкий диван и плюхнулся на диван напротив. — Доктор сказал, что нормально все у тебя, он следил по мониторам и до пиковых значений докручивать не стал.

— И сколько я выдержал? — слабым голосом проговорил я. Развлечение, конечно, на любителя. То есть, сначала было даже в чем-то забавно, будто на карусели крутишься, вжимает так в эргономичное ложе, немного захватывает дух. Но потом стало как-то не до смеха. Будто меня придавило бетонным блоком, на который каждый следующий круг подкладывали еще кирпичей. Казалось, что лицо сползает куда-то за уши. В глазах то темнело, то прояснялось...

— Там же экранчик в кабине, ты сам-то не видел разве? — удивился Эмиль.

— Природа меня тоже интеллектом не одарила, — огрызнулся я.

— Одиннадцать, — с гордостью заявил Эмиль. Будто это он какой-то рекорд побил. Или в споре выиграл. — Это очень много, почти нереально для новичка. Меня в первый раз вынесли на пяти, это сейчас я нормально держу девятку. Но одиннадцать с первого раза... Ты силен!

— Слушай, если надо было всего семь, то нафига было дальше то крутить? — я пошевелился, чтобы избавиться от ощущения, что меня размазало тонким слоем по поверхности дивана. В общем-то, уже вроде не так все плохо... Руки-ноги шевелились по крайней мере.

— Ну... мы поспорили, — виновато объяснил Эмиль. — Ты семерку вообще сделал как космонавт, играючи. Костя сказал, что случайность. А Стас удивился. Он смотрел, что там с твоим ливером происходит, чтобы в случае чего остановить. Ну и... В общем, ты уникум, мы просто не могли не проверить. Ты бы, наверное, до пятнадцати был в сознании. Но нам в рейд, так что в лазарете валяться некогда.

— И что, кто выиграл? — язвительно спросил я.

— Я, конечно, — Эмил расплылся в довольной улыбке. — Я с самого начала в тебя верил.

— Кстати, я хотел спросить... — я попытался сесть, но передумал. — А зачем перегрузки-то? Мы на каких-то истребителях будем летать?

— В зонах каппа и дзета есть области пиковой гравитации, — ответил Эмиль. — Штука не самая опасная, но может с непривычки вырубить, а там живность неприятная обитает. Мушкетер в дзете погиб. Накрыло кувалдой сначала, а потом полоз вылез. Кто же мог знать, что так именно будет...

Вот теперь на лицо его набежала темная тень. Досада, грусть, растерянность.

Я молчал. А что тут скажешь? Отлично понимаю, как это — утром ты вместе завтракаешь и обмениваешься черными шутеечками за двести, а после обеда волочешь на себе мертвое тело, которое еще пять минут назад было твоим товарищем.

Се ля ви, как говорится. Такая работа.

Боевой состав на передовой науки делился на звенья по девять человек. Именно в таком количестве разрешалось заходить на территорию «границы тридцать два».

У каждой «девятки» было свое «поэтическое» название. «Вереск», «Нимфа», «Двенадцать» и «Крабы». Я попал в команду под названием «Нимфа». Постарался как можно быстрее их всех запомнить.

Рыжий Эмиль Коровин по прозвищу Летяга.

Белобрысый Костя Пахомов, единственный из всех настоящий ученый, кандидат наук. Правда филологических, так что здесь он числится таким же младшим научным сотрудником, как и все другие прочие.

Вася Зубрава, длинный, нескладный, похожий на гибрид кобры и морячка Папая.

Светка Кукрина, на вид — сущий оранжерейный цветочек, глазки кукольные, кучеряшки трогательные. Невысокая, крепенькая. Сиськи такие... Внушительные...

Гоша Пахомов, родной брат Кости, старший. Вообще не похож. Волосы темные, глаза чуть раскосые. И угрюмый такой, неразговорчивый.

Лада Мирносова. Если бы не сказала, что она девушка, я был бы уверен, что это мужик. Бритая налысо, мускулатура как у Шварцнеггера.

Стас Окунев, штатный врач, это он сидел за монитором и следил, чтобы я кони не откинул в центрифуге. По основной своей специальности — реаниматолог, впрочем, по нему было заметно. Почему-то большинство реаниматологов-анестезиологов — здоровенные мужики с рожами убийц, пиратов и прочих асоциальных элементов. Вот и Стас был таким же. Прозвище тоже сразу запомнил. Палтус.

И восьмой — Кирилл Мбвана. Черный, с ярко-синими глазами. Впрочем, никакого даже едва заметного акцента. Мама русская, папа — танзаниец. А еще у него самое нетолерантное прозвище — Обезьяна.

Ну и я девятый, получается.

Выход был назначен на завтрашнее раннее утро, так что сегодня мне устраивали инструктаж в ускоренном темпе. Ну и снарягу подгоняли.

Из брони в «дзету» полагалась только легкая каска, остальное, как мне сообщили, там без надобности. Серое термобелье и невесомый ярко-оранжевый комбинезон из непонятной какой-то ткани, похожей на ощупь на плащевку. Из оружия мне выдали внушительных размеров тазер и малую микроволновую пушку, смешную фигню, будто скрученную из нескольких мотков проволоки. Пулевого на этот выход нам, опять же, не полагалось. Не тот случай, мол, потом поймешь, салага.

Штука на руке — это было сразу все в одном — средство связи, автовпрыскиватель стимулятора и антидотов и монитор состояния. Внутри «границы тридцать два» они могли связываться только друг с другом, потому что с внешним миром никакая связь не работала. Только визуальная, и то не везде.

Очень длинный получился день. К вечеру мне казалось, что я на базе уже неделю как минимум. В меня попытались впихать за эти сутки столько всего, что голова пухла от самых противоречивых сведений. Ну, то есть, они может и не были противоречивыми, вот только в моей голове пока что представляли собой сплошную какофонию. Ну и не верилось в это все, конечно.

Туман всегда приносит чудовищ.

Не прикасаться к предметам синего цвета.

Только камни всегда то, чем кажутся.

Идти только по левой сторон колеи.

И еще два десятка таких же малопонятных правил. Но на закуску — любое правило может в любой момент измениться.

В общем, маскируйся как следует, в случае неведомой жопы — ищи укрытие. Не знаешь, что это, — не трогай.

Движется к тебе — стреляй.

Изучена вся эта аномальная область была довольно слабо. Условно исследованную часть поделили на сектора, близкие по происходящим там неприятностям. И обозначили греческими буквами. В каппе и дзете то и дело менялась гравитация. Обычно не очень сильно, до двух — двух с половиной джи, но иногда случалась «кувалда», когда вдруг долбило очень сильной перегрузкой.

Кроме того там обитали подземные твари — полозы. Лада показала рукой этак вот извилисто и объяснила, что это вроде как змея с башкой крокодила.

Девятка в свою очередь делилась на тройки. Я был с Эмилем и Ладой. Эмиль опекает меня, Лада — командует.

Я поворочался на кровати, еще раз проводя «ревизию» собственных мыслей. Честно? Я был доволен. Ребята отличные, очень разные, но простые. Примитивные шутеечки в наличии, с черным юмором и его живительным действием в смертельно опасных ситуациях тут явно были знакомы. Наверное, я был даже рад, что все сложилось вот так — с места в карьер. Уже утром проснусь увижу, что будет собой представлять моя работа. Если бы меня целую неделю грузили, тренировали и таскали бы по инструктажам, было бы не то. Растянутое переживание. Выжигает нахрен.

Общага, кстати, порадовала. Глядя на окружающую действительность, я ожидал, что мне предоставят койко-место, а в душ надо будет ходить по расписанию.

Но нет.

Общежитие на базе было более, чем сносным. Меня заселили в однокомнатную «берлогу» с собственной крохотной кухней, душем и туалетом. Окно выходило на лес, как впрочем, и почти все окна здесь — все здания «базы» были невысокими и прятались под деревьями. Это теперь была полностью моя комната. Мне разрешалось делать с ней все, что заблагорассудится — разрисовывать стены, вешать постеры и фотографии, мебель ставить, какую захочу, и все такое. «Гостиничные» номера общежития были в другом крыле. Туда приезжали и селились временные работники базы. А в нашем жили только мы. Тридцать шесть комнат. И моя пока что сияла свежим утилитарным ремонтом. Светло-серые стены, графитные блэкаут-шторы, кровать-топчан из толстых досок с удобным пружинным матрасом. За раздвижной стеной — шкаф — полочки, вешалки. Постельное белье, полотенце, халат из вафельной ткани и войлочные тапки прилагались к шкафу. Раз в неделю это все добро положено было сдавать и получать другое, постиранное. Уборка на моей совести, кормежка — в столовке.

Кроме того, в комнате имелся стационарный терминал, подключенный к БВИ. Но я пока что не разбирался, как он работает, и что это вообще за зверь такой. Сложил выданные кастеляном вещи в шкаф, принял душ и завалился спать.

И благополучно уснул сладчайшим сном.

— А почему не придумали какой-нибудь полный защитный костюм? — спросил я у Эмиля, дошнуровав высокий ботинок. Распрямился. Посмотрел на свое отражение в глянцевом пластике стены «шлюза». Слегка нелепо, конечно. При этом освещении комбинезон выглядел как одежда американских арестантов, собирающих мусор на улицах. Впрочем, говорят, что эта ткань ничем не режется, не горит и порвать ее нельзя, потому что в основе мономолекулярная нить. На вид не скажешь, конечно...

— Придумывали, — сказал Эмиль. — Экзоскелеты, скафандры. Только ерунда оно того не стоит. Дорогущее оборудование там имеет обыкновение превращаться в бесполезное барахло. Причем из строя выходит настолько, что починке потом не поддается.

— Ну броник-то хотя бы можно было... — я похлопал по своим бедрам и животу. Блин, реально как в ночной рубашке себя чувствую.

— Не переживай, пойдем в дельту, будет тебе броник, — пророкотала Лада. Голос у нее, конечно... Не у всяких мужиков такой низкий. — В каппу и дзету нельзя ничего лишнего брать. Там и себя-то таскать тяжело.

Наша тройка входила второй. Первой шла тройка Кости. А замыкающей — Стаса. Командиры назначались на каждый рейд разные. Мы с одной стороны были единой командой, с другой — каждый автономная единица. Ну, я пока еще неполноценный только, поскольку новичок совсем. Поэтому мы и были в середине.

— Первые десять шагов задержи дыхание, воняет очень, — сказала Лада и опустила рычаг.

На той стороне на первый взгляд ничего необычного не было — скалы, кусты, мох. Справа блестело длинное озерцо. Ручей журчал почти перед самым входом, и через него был перекинут простой деревянный мост. Эмиль подтолкнул меня в спину, и я двинулся вслед за могучей фигурой Лады, туго обтянутой таким же красно-оранжевым комбинезоном, как и у меня.

Я сделал глубокий вдох и шагнул вперед. Что-то неуловимо изменилось. Как будто вокруг был «сонный кисель», а не реальность. На вид — типичная карельская природа ранней осенью, даже кое-где на траве поблескивал иней, но что-то было не так. Какие-то малозаметные мелочи, которые органы чувств вроде как ощущали, но вот для мозга они в единую картину не складывались.

— Синее справа, — раздался за спиной приглушенный голос Эмиля. Как будто через он через одеяло говорил. Я бросил взгляд вправо. Точно, синее. Из пожухшей травы выглядывали синие головки цветов, похожих на тюльпаны. Не видел раньше таких...

Оглянулся посмотреть, где там Эмиль. Показалось, что он где-то очень далеко. Вдохнул случайно.

В ноздри ударила омерзительная вонь. Как будто что-то протухло, а потом туда долили нашатырного спирта и ванили. У меня от неожиданности даже слезы из глаз брызнули.

Я захлопнул рот ладошкой и ускорился.

— Фух, чуть не блеванул... — сказал я, догоняя Ладу, которая стояла рядом с бело-полосатым столбиком.

— Первая вешка есть, — сплюнув, сказала она. — С почином тебя, новичок.

— Луковицы наросли опять, — недовольно проговорил Эмиль. — Может, выкорчевать? Завтра расползутся же по всей поляне...

— На обратной дороге, — отмахнулась Лада. — Сейчас бегом до гаража, краулер возьмем.

— А где остальные? — спросил я.

— Да здесь они, — Эмиль подмигнул. — Рядом, просто мы их не видим. У Разлома мы все вынырнем из складок, и снова соберемся в одну команду. Можешь потом у Романа Львовича спросить, как так получается, я не объясню все равно.

— Готовы? — спросила Лада, сбивая с ботинка налипшую грязь. — Тогда бегом. Вторую вешку проходим, не останавливаясь.

И она рванула с места вперед.

Я мчал следом, придерживая бьющую по бедру микроволновую пушку. Этой штукой нужно стрелять во все чешуйчатое, как мне объяснили. Не убивает, но отгоняет.

Над вторым столбиком висела какая-то белесая рябь, будто рой мелких насекомых-альбиносов. Впрыгнув в это облако, Лада еще больше ускорилась. Я на секунду тормознул, пытаясь разглядеть, что за хрень кружится. Но Эмиль не дремал, я снова получил чувствительный тычок в спину и помчался быстрее, следя только за тем, чтобы не спотнуться о выпирающие из дорожки камни и корни. Белесые хлопья, касаясь кожи, холодили, как снежинки. Команды не дышать не поступало, но на всякий случай я старался не вдыхать это вот непонятное нечто. Черт его знает, что это, но точно не насекомые.

Третья вешка была вбита рядом с кирпичной стеной. Рядом с ней Лада и остановилась.

— Летяга, — сказала она и кивнула на стену. Тот подпрыгнул, ухватился за верхний край подтянулся и сел.

— Чисто, — сказал он и спрыгнул на другой стороне.

— Клим, — Лада взглядом указала, что мне надо повторить маневр Эмиля.

Стена была невысокая, метра два с половиной от силы. Серый силикатный кирпич, кое-где из швов торчит жесткая трава. Действительно похоже на стену гаража. Подтянулся, перебросил тело на другую сторону. Спрыгнул. Под ногами захрустела кирпичная крошка. Но среди серых и красных обломков были рассыпаны зеленые стеклянные шарики.

— Смотри, какой! — гордо сказал Эмиль, тыкая рукой в полумрак. — Жалко вывести отсюда нельзя!

— Ха... — я задумчиво почесал нос, разглядывая транспортное средство. — Это и есть краулер?

— Это «Камчатка-12», — сказал Эмиль, шагая к странной желто-черной конструкции. Колес у этой штуки не было. Больше всего это было похоже на багги, которую вместо колес поставили на четыре сложносуставчатые шестипалые лапы. — Он даже по стенам может ходить. Жаль, в серию не запустили...

— А на каком топливе она передвигается? — с любопытством спросил я, становясь рядом с Эмилем.

— Аккумулятор, — Эмиль указал пальцем на черный значок, похожий одновременно и на радиационную опасность, и на биохазард. — Заряд закончится, перестанет работать. А пока пользуемся, когда получается. Вообще непонятно, почему он тут работает. Тут столько техники поломалось само по себе, что...

— Летяга, дышло на три часа! — раздался сверху громкий окрик Лады. — Ты же сказал, тут чисто?!

Эмиль, не рассуждая, отшвырнул меня к кирпичной стене, и сам немедленно упал и откатился в сторону. Что-то темное просвистело над тем местом, где мы только что стояли. Треугольная тень поднималась из пыльного правого угла.

Воздух сгустился, стало темнее, как будто во время солнечного затмения. И похолодало.

Раздался громкий звук, как будто кирпич ударился о металл. Треугольник дернулся в сторону шума, а рядом со мной приземлились высокие ботинки Лады. И сама она немедленно упала на кирпичную крошку.

— Заррраза... — с чувством прошептала она. — Клим. Слушай сюда. Передвигаться только ползком, достань тазер, держи наготове, понял?

— Так точно, — отозвался я и потянулся к креплению шокера.

— Как только скомандую, херачь! — прошептала она, нашаривая рукой обломок кирпича поувесистее.

Глава 12

Ничего не дается сразу, необходим опыт, практика. Теория, собственно говоря, тормозит практику.

Ярослав Гашек «Похождения бравого солдата Швейка»

— Давай!!! — заорала, с силой швырнув кирпич в ржавую створку ворот Лада. Я нажал на спуск одновременно с ее криком. Тонкие электроды рванулись вперед, в сторону треугольной тени и, кажется, утонули в этом существе. Раздался раздирающий уши вой пополам с электрическим треском. Да нет, не может же это быть такой мощный тазер... Треугольный силуэт сломался, заклубился грозовым облаком, из него во все стороны полетели крупные искры.

— Не вдыхай это! Не вдыхай! — завопила Лада. О чем она вообще? Я закрутил головой. От бывшей треугольной штуки по полу, покрытому кирпичной крошкой и стеклянными шариками расползались длинные языки черного дыма. Я задержал дыхание и попытался подняться. Но крепкая рука Лады ухватила меня за плечо и ткнула лицом в пол.

И тут началось настоящее светопреставление. Что-то грохотало, что-то свистело над нашими головами, трещало и выло. Казалось, что мы находимся в эпицентре смерча, не меньше. Весь пол заволокло этой черной дрянью, легкие горели огнем, но я стоически терпел. В кирпичную стену прямо надо мной воткнулся покореженный кусок ржавого металла.

Все стихло как-то одним махом. Раздался мелодичный звон. Что-то забарабанило по спине, будто сверху падал крупный град. Я из последних сил держался и не дышал, наблюдая, как последние струйки черного дыма втягиваются в дальний угол.

Рядом зашевелилась Лада.

— Отбой воздушной тревоге... — проворчала она, поднимаясь на ноги. — Клим, ты молодец.

Она протянула мне руку, помогая встать. С моего комбинезона на кирпичную крошку посыпались стеклянные шарики. Такие же, какими тут все и так было усыпано во множестве.

— Что это за штука была? — с шумом выдохнув воздух, спросил я. — Как там ты его назвала? Дышло?

— Летяга, тебя не зацепило? — пророкотала Лада, бросаясь ко все еще лежащему на полу Эмилю. Тот заворочался и застонал. Живой. Ну и то хлеб...

Он приподнялся, опираясь на руки. Из его носа крупными каплями полилась кровь. Эмиль тяжело заперхал, отплевываясь.

— Чуть-чуть, — прохрипел он. — Жить буду...

— Летяга, ты идиот? — зарычала она, ухватив Эмиля за воротник. Приподняла, тряхнула. — Ты чем смотрел вообще?

— Так не было же здесь раньше дышла, — Эмиль снова тяжело закашлялся. — Попрыгунчики были, но откочевали... Я подумал...

— Подумал он, — зло буркнула Лада и сплюнула. Отпустила красно-оранжевый воротник, и Эмиль рухнул обратно на пол. Уперся руками и зашелся в приступе кашля.

— Эмиль, может тебе помощь нужна какая? — тревожно спросил я, глядя как он выплевывает кровь.

— Оклемается, — безжалостно сказала Лада, подходя к краулеру и забираясь на водительское сидение. — Давайте в седло, нечего рассиживаться. Время!

«Ах да, — вспомнил я. — Время... На территории „границы тридцать два“ можно находиться условно без последствий только строго определенное время. И каждый раз оно меняется. Кстати, сколько это?»

Я запрыгнул в открытую кабину краулера и протянул руку пошатнувшемуся Эмилю. Которому на ноги подняться удалось, но выглядел он откровенно так себе. Взгляд такой... Затуманенный. Как будто в шоке. Лицо перемазано кровью, хотя повреждений не видно.

— Это ты вдохнул ту черную дрянь? — спросил я.

— Ага, — прохрипел он, перебираясь через бортик.

В овальной кабине краулера предусматривалось только одно кресло — для водителя. Остальная ее часть явно была рассчитана на груз, а не на людей. Так что никаких сидений там не было, даже банальной скамейки. Сидеть приходилось прямо на полу и держаться за бортики.

Раздался негромкий гул, шестипалые лапы пришли в движение, и странная машина поползла вперед.

— Пригнитесь, — негромко скомандовала Лада, когда мы краулер приблизился к покореженным воротам гаража. Но я и без команды уже видел. Все открытое пространство было затянуто тонкими серебрящимися на свету нитями. Вроде паутины. Желтый корпус машины рвал эту преграду с едва слышным звоном.

— Ты как? — тихо спросил я Эмиля.

— Нормально он, — вместо него ответила Лада. — В следующий раз будет внимательнее. А ты, Клим, тоже запоминай. Здесь нельзя ни к чему привыкать. Как только начинаешь ходить по «тридцать второй» как по бульвару Бехтерева, тебе тут же прилетит ответка. Понял?

— Понял, — хмыкнул я. — Чего же тут непонятного?

Мы все замолчали. Движение краулера больше всего напоминало крокодила. Кабину плавно качало из стороны в сторону, для полного сходства не хватало только волочащегося следом хвоста. Стало интересно посмотреть, как эта штука забирается по скалам на какую-нибудь верхотуру. Цепкие пальцы на лапах явно были предназначены для захвата самых крохотных точек опоры. Как же хитро, должно быть, оно устроено... Тросы, тяги... Хотя я-то куда лезу? Все равно не пойму. Это автомеханику или инженеру может быть интересно покопаться внутри у этого механизма.

Движение было откровенно небыстрым. Ну разве что чуть-чуть быстрее бега. «Камчатка-12» ползла между скал причудливым путем. Справа тянуло сырой прохладой и затхлостью. Изредка оттуда доносились неприятные чавкающие звуки. Будто что-то большое выныривало из жидкой грязи, а потом плюхалось обратно.

Но в остальном движение была спокойным и где-то даже убаюкивающим.

Я глянул на свой наручный монитор, который все называли почему-то «плюха». На черном глянце светились цифры обратного отсчета. Три часа, двадцать две минуты, пятнадцать секунд. Четырнадцать секунд. Тринадцать секунд.

— Я дышло последний раз видел на заводе, — сказал вдруг Эмиль. Уже почти нормальным голосом. — Он в цехе засел, а нам надо было внутрь, прямо кровь из носа...

Лада многозначительно фыркнула. Эмиль смутился, расстегнул карман на бедре, вытянул оттуда носовой платок и принялся вытирать все еще измазанное в крови лицо.

— А мы тогда были с Мушкетером и Обезьяной в тройке, — продолжил Эмиль окрепшим голосом. Выдохнул, понятно. Опомнился, осознал, что живой, и напал словесный понос. У меня тоже такое случалось. Когда язык сам собой мелет, а заткнуться никак не можешь. Даже если рот заткнуть себе, не помогает.

— Сунулись, а там как давай все свистеть! — сказал Эмиль. — Зажало нас в тамбуре, с одной стороны волокуша, с другой — дышло.

— Завод? — спросил я. — А что еще за завод?

— Да это мы его так называем, — Эмиль махнул рукой с зажатым в ней окровавленным платком. — Шут его знает, что там раньше было. Несколько бетонных коробок с окнами под потолком, чисто цеха. Ну стекла уже все осыпались, а дышло страсть как на стекле любит пастись.

— А что это вообще такое? — спросил я. — Животное что ли? Или какой-то призрак?

— Призрак, ха! — Эмиль захохотал. — Привидение с мотором, точно! Клим, ну что еще за мистика?

— Официально называется «симметричный феномен», — с водительского сидения отозвалась Лада.

— А дышло — потому что треугольное? — спросил я.

— Потому что дышит, — пророкотала Лада. — Если бы мы его не уконтрапупили сразу, то был бы такой звук, вроде мерного свиста, — И отрава бы поползла во все стороны.

— И всегда стеклянные шарики? — спросил я, открывая мысленную записную книжку.

— Они пока летают, очень горячие, расплавленное стекло, — сказал Эмиль. — Но ниже семидесятисантиметровой спускаются, только когда падают и уже безопасны.

— Сколько эти твари нам крови попортили, пока мы про тазеры не догадались, — Лада фыркнула. — Из чего только в них не стреляли...

— Мушкетер как-то сказал, что дышло похоже на оживший удар молнии, — сказал Эмиль. — Только по времени растянутый.

— Только вот удар молнии специально за тобой не охотится, — хохотнула Лада.

— Не скажи! — живо возразил Эмиль и даже приподнялся, ухватившись за бортик. — Я читал про одного мужика, в которого молния била семь раз! Откуда мы знаем, что там на самом деле у молнии на уме?

— Эмиль, не пори ерунды, какой еще ум у молнии? — Лада уверенно крутанула рычагами, направляя краулер в узкую расщелину между двумя скалами. Машина встала почти боком, уцепившись правыми лапами за шершавый гранит. Мне тоже пришлось уцепиться, чтобы не вывалиться из «ванны»-кабины.

— Ладно-ладно, все, — сдал назад Эмиль. — Просто у Мушкетера столько идей было интересных...

— И где теперь твой Мушкетер? — жестко сказала Лада.

Повисло молчание. Краулер полз. Сервомоторы на лапах надсадно жужжали. Я держался за борт, чтобы не наваливаться на сидящего с другого борта Эмиля.

— Так что на заводе-то случилось? — спросил я, чтобы слегка разрядить повисшее в воздухе напряжение. — Как вы справились.

— Да теперь-то уж что... — буркнул Эмиль. — Выжили и ладно...

— Эй, ты же мой куратор! — я толкнул его плечом. — Тебе положено делиться со мной опытом. Мало ли, что когда пригодится...

— Ну... Оно когда уже почти дышать начало, Обезьяна догадался бросить гранату, — пробурчал нехотя Эмиль. — Взрыв ему не вредит, но оно на шум отвлекается. И мы проскочили. В пролом в стене. А потом Курица подоспела, у нее был разрядник.

— Тихо, — скомандовала Лада и остановила краулер. Чертовски неудобно ехать вот так, почти перпендикулярно поверхности. Хотя лучше плохо ехать, чем хорошо идти.

— Что там? — Эмиль подался вперед, практически положив голову Ладе на плечо.

— Не знаю, шум какой-то, ветка треснула, — прошептала она. — Вот, слышишь, снова?

Я тоже прислушался. Если бы мы были в обычном лесу, то я бы решил, что это человеческие шаги. Кто-то пытается незаметно прокрасться, но под ногами валежник, и как ты ни поставь ногу, все равно что-то да треснет.

— Может там наши? — прошептал я. — Другая группа? Или это не та расщелина?

— Это вообще не расщелина, — прошептал Эмиль. — Давай я выберусь и посмотрю.

— Сиди, — шепотом скомандовала Лада. — Подождем.

Тихо завибрировала «плюшка». Я мельком глянул на монитор. Ага, ровно три часа обозначила.

— Тихо! — снова скомандовала Лада, хотя особой нужды в этом не было. Теперь шаги стали отчетливыми. И они удалялись. Кто-то на двух ногах быстро ломился через цеплючий кустарник.

— Эй ты, впереди! — закричал Эмиль. — А ну стой, стрелять буду!

— Заткнись! — прошипела Лада.

— Чего затыкаться-то? Ты сама что ли не видишь?! — Эмиль заворочался, уперся ногой в борт кабины, поднялся и скакнул вперед, прямо через голову Лады, длинным прыжком. Меня бы зацепил ботинком, если бы я вовремя голову не убрал.

«Кажется, понимаю, почему Летяга», — подумал я, с некоторым восторгом наблюдая за перемещением Эмиля. Прыжок. Оттолкнулся ногой от одной скалы, потом от второй. Уцепился за крохотный выступ. Бросил тело вперед, приземлился на обе ноги и снова взвился в воздух. Прямо паркур...

Эмиль проскочил сквозь чахлую поросль кустов в конце расщелины и почти скрылся из вида. Почти. Все-таки у яркого комбинезона были свои преимущества.

— Вот идиот... — прошипела Лада и снова взялась за рычаги. Краулер пополз вперед.

Загудела микроволновая пушка.

— Стой, кому сказал! — снова заорал Эмиль. — Да твою мать!

Раздался треск веток. Эмиль вынырнул из кустов прямо перед носом у краулера.

— Сбежал, гад, — он сплюнул. Из его носа снова заструилась кровь.

— Тут кто-то живет? — спросил я.

— Не может тут никто жить, — отрезала Лада.

— Но это точно был человек, — уверенно заявил Эмиль, отступая. Краулер выбрался из расщелины и снова встал прямо. Эмиль запрыгнул на свое место. — Он к озеру съехал, вон туда. Давай за ним!

— Нет! — отрезала Лада.

— Так уйдет же! — Эмиль вытер лицо тыльной стороной ладони. Посмотрел на свою окровавленную руку. — Вот черт...

— Что ты видел? — спросил я.

— Мужик там был, в охотничьей пятнашке, — уверенно сказал Эмиль. — Охотники такую носят.

— Помаячилось тебе, Летяга, — сказала Лада. — Из «Вереска» ребята рассказывали, помнишь?

— А почему тогда мы все его слышали? — возразил Эмиль. — Вересковые говорили, что мороки бесшумно ходят. И выглядят нелепо. Девушку в платье Берлога видел.

— Каждрму свое мерещится, — проговорила Лада. — Берлоге жениться просто надо, вот и перестанет везде девушек видеть.

— Лада, вот чего ты уперлась? — Эмиль подался вперед. — Ты же сама его тоже видела! И слышала!

— Вот в рапорте и напиши, — буркнула Лада. — Вешка. Приехали.

Красно-белый столбик торчал на невысоком пригорке, а сразу за ним в земле зияла здоровенная трещина. Будто поверхность разодрало каким-то землетрясением или чем-то вроде. С обеих сторон длинного оврага торчали вывороченные корни и ошметки пожухшего дерна. Будто ее только вчера вот так разломило.

— Мы первые? — спросил Эмиль, выскакивая из краулера. — Будем ждать остальных?

— Времени мало, — сказала Лада, глянув на свою плюшку. — Так что держи мешок. И ты, Клим, тоже держи. И потопали. Одна нога здесь, другая там.

Мешок был совершенно невесомым. Сшит из такой же ткани, что и комбинезон. Тоже красно-оранжевого цвета. На двух не особенно удобных лямках из шнура.

— А это зачем еще? — спросил я, продевая руки в лямки. Эмиль повесил его спереди, я, не задумываясь, повторил его действия.

— Снежки собирать, — ответила Лада.

— Ну да, действительно, что же тут непонятного? — язвительно пробурчал я.

— Клим, не занудствуй, — Эмиль похлопал меня по плечу. — Если нам повезет, то сам увидишь, не перепутаешь.

— Двинулись, — скомандовала Лада и зашагала по едва заметной тропинке вдоль обрыва.

Тяжесть наваливалась постепенно. Сначала мне показалось, что я просто устал. Ну, перенапрягся, сидя в кабине, неудобно коленями упирался. Но с каждым следующим шагом оторвать ногу от тропы становилось все труднее и труднее. Как будто каждый ботинок стал весить по пуду, не меньше. Да и сам я... Я приподнял руку. Ох ты ж... Мышцы бицепса напряглись, будто я гантелю пытался поднять.

— Это уже перегрузки начались, да? — спросил я. Говорить получалось с трудом. Как будто челюсть тоже стала тяжелой.

— Ты только заметил? — едва ворочая языком, ответил Эмиль.

— Думал, что устал, — ответил я.

— Там дальше только ползком будет можно, — проговорил Эмиль. — Еще и дожди шли, как назло...

При чем здесь дожди, я понял довольно быстро. Тропа стала спускаться вниз, и впереди замаячила длинная лужа.

— Упор лежа принять, — не очень внятно проговорила Лада. — Сильно жмет сегодня, можем не пройти.

— Нормально все будет... — отозвался Эмиль, опускаясь на четвереньки. Я еще мог идти прямо, но спорить с коллективом не стал. Раз они считают, что ползти лучше, то лучше поползу.

— Летяга, смотри вправо, — глухо проговорила Лада. — Клим, твоя сторона левая.

— А на что смотреть-то? — спросил я.

— Что-нибудь зашевелится, ори, — объяснил Эмиль.

Лада поползла первой. Я за ней, а замыкающим — Эмиль. Я ворочал головой, внимательно обозревая кусты и камни. Все еще было странно от этого ощущения — вокруг будто обычная карельская природа, но что-то из этого всегда выбивалось. Даже если не считать притягивающую к земле тяжесть. Чисто визуально что-то было не так. Красные бороздки по серому боку валуна. Застывшие на ветках янтарно-желтые капли... Серебряные клинышки в траве. Как будто травинки, полностью покрытые инеем. Замечаешь только если приглядываешься. А когда просто крутишь головой, то в глаза все эти мелочи вроде как не бросаются.

Дышать становилось все труднее. Возрастающая тяжесть придавливала к земле тело все сильнее. Одной рукой приходилось помогать голове смотреть влево, шея уже не справлялась с нагрузкой. Оторвать руку от земли не получалось. Ррррраз, тащишь кисть вперед по луже, загребая рукавом жидкую грязь. Два... Подтягиваешь одно колено. Потом другое... Упираешься мысками ботинок в скользкое дно лужи и толкаешь тело вперед. И снова — ррраз, руку вперед... Никогда не думал, что может быть так тяжело открыть глаза. Веки тоже налились тяжестью и тянулись к земле. Но надо смотреть. Нельзя закрывать глаза.

Я в очередной раз медленно моргнул, уперся ладонью себе в затылок, поворачивая голову. Это еще что?

Я открыл рот, чтобы спросить, но пошевелить языком не смог, поэтому просто заорал.

Глава 13

Всегда лучше когда друзья недооценивают твои достоинства, а враг преувеличивает недостатки.

Марио Пьюзо «Крестный отец»

Перегрузка отпустила внезапно. Будто невидимый кран снял с меня невидимую же бетонную плиту. Грохот пульса в ушах начал затихать, зрение из черно-белого вернулось к цветной норме. Стало так легко, что казалось, что я могу прямо-таки взмыть к небесам. От неожиданности захотелось даже вцепиться в жухлую траву, пучками торчащую из жидкой грязи. Чтобы не воспарить к небесам ненароком.

Только через несколько секунд стало понятно, что перегрузка все-таки осталась. Просто перестала быть невыносимой и выжимающей все соки. Но в первый момент я этого не заметил. Просто стало вдруг легче.

— Лада, движение слева! — сказал я. Но ответа не услышал. Приподнялся на руках и посмотрел вперед. Потом назад. И Лада, и Эмиль лежали, неподвижно распластавшись. Лицо Эмиля было наполовину погружено в лужу, из ноздри струилась кровь. Лада замерла, вытянув одну руку вперед, и поджав под себя колено. Лица ее мне было не видно, только бритый затылок.

Понятно.

Значит думать некогда, совета спросить тоже не у кого. Потому что кустах что-то двигалось. Покрытое чешуей, пятнами и комьями липкой грязи. И пока я крутил головой, это неизвестное «оно» подняло плоскую длинную башку и повернуло в мою сторону зубастую крокодилью пасть.

«В чешуйчатое стреляй из микроволновой пушки».

Я вскочил одним прыжком. Рванул с крепления агрегат и надавил на клавишу. По кустам и чешуйчатой шкуре скользнула яркая зеленая точка, и больше вроде бы ничего не произошло. Несколько секунд.

Потом раздался вопль.

В первую секунду я даже удивился, что неведомое чудище орет совсем как человек. Много раз слышал такой вопль, ни с чем не перепутаю. И даже, возможно, сам подобный издавал... Плоская крокодилья башка дернулась и завалилась куда-то в кусты. Я сунул пушку обратно, выхватил из ножен тактический нож и прыгнул вперед. Грязная лужа с чавканьем выпустила мои ботинки, и только тут я сообразил, что перегрузка никуда не делась. Прыгнул я неловко, как беременный бегемот. Чтобы взобраться на пригорок, понадобилось ухватиться за кусты.

Ух, мерзкая какая морда... Это и есть полоз?

Ну, точнее, был... Через приоткрытую зубастую пасть было отчетливо видно нос и подбородок, покрытые черно-зелеными разводами грима. Я ухватился за крокодилову челюсть и стащил маску с головы незнакомого человека.

Лицо было перекошено гримасой нестерпимой боли. Глаза закрыты. Дышит?

Хрен его знает, я тут ему не первую помощь пришел оказывать.

Я покрепче ухватил край чешуйчатой шкуры и потянул.

Тяжелый, черт...

Но костюмчик сделан топорно, конечно. Шкура пованивала, такое впечатление, что ее сняли неделю назад, и с тех пор плохо счищенные остатки плоти с внутренней стороны несколько протухли. Острые края чешуек царапали ладони.

Ага... Вот значит ты какой, полоз...

Парню было лет, наверное, двадцать пять. Хотя выглядел он... не очень. Пока что все встреченные мной здесь в новом Союзе люди отличались цветущим внешним видом. Не все были писаными красавцами, но зато каждый мог запросто работать рекламой здорового образа жизни — подтянутые, гладкие, сытые. А этот... Ввалившиеся щеки, сыпь гноящаяся на лбу и скуле. Даже через грим видно, что с кожей у парня какие-то проблемы. Трогать его не хотелось. Вдруг больной какой-то?

Но экипирован он был неплохо. Пиксельный камуфляж, тактический пояс... Противогаз непривычного немного вида. Броника нет, но теперь я и сам понимал, почему в этот сектор броники не носят. На поясе — ножны. И коробочка квадратная.

Живой?

Я толкнул его ботинком в бок. Не шевелится.

Наклоняться к нему я не собирался. Собственно, я бы на его месте сейчас тоже лежал, как дохлое бревно и дожидался, когда противник решит проверить пульс или дыхание. А потом бы всадил ему в бочину нож. Который бы аккуратно держал в спрятанной под спину правой руке. Мне как раз ее не видно сейчас...

Тем более, что микроволновое оружие, как мне сказали, может, конечно, нанести человеку непоправимый вред. Но так-то оно нелетальное. Может даже не вырубить. Просто боль будет адская.

Кстати, об этом. Я обошел тело, отодвинул ногой край чешуйчатой шкуры. Тело дернулось, когда я наступил на его руку, сжимающую — надо же, какая неожиданность! — тонкий почти как шило нож.

— Хитрый, да? — иронично хмыкнул я и присел. Старательно перенося вес на ту ногу, под которой хрустели пальцы незнакомца, прикинувшегося неведомым чудищем. Каких-либо моральных терзаний я не испытывал — этот парень явно не дружить к нам шел, напялив на голову зубастый череп местного монстра и завернувшись в его шкуру. Да и нож он в руке сжал вряд ли за тем, чтобы предложить поменяться.

— Выродок... — прошипел он и плюнул в меня. Получилось так себе — перегрузка, все дела. Мышцы после удара микроволновой пушки работают не очень. Так что плевок попал ему же на щеку.

— Ну-ну, что замолчал, — я приблизил нож к его глазу, а другой рукой технично принялся расстегивать многочисленные карманы. Неплохо бы избавить его от всякого. Мало ли, что он там припас. А еще у меня не было веревки. Или еще чего-нибудь, чтобы можно было этого перца связать. Вдруг у него есть что...

— Ничего я тебе не скажу, совок недобитый! — простонал он и выгнулся дугой.

— Сопротивление, ммм? — проговорил я. Ага, вот это подойдет... Из кармана на траву высыпалось несколько пластиковых стяжек. Даже лучше, чем веревка, крепче держат. — А теперь будь хорошим мальчиком, повернись на бочок...

Парень дернулся и попытался достать меня кулаком левой руки. Но даже уклоняться не пришлось — это был даже не удар, а такой, взмах отчаяния.

— Не хочешь по хорошему? — мирно сказал я и резко ткнул его кончиком ножа под нижнюю челюсть. — Быстро, я сказал, руку назад отвел! Тогда может и в живых останешься...

И хохотнул про себя. В его положении — распластанным на спине, одна рука расплющена моим ботинком, а у лица нож — довольно сложно выполнить мое указание. Ну ничего, жить захочешь — не так раскорячишься...

Парень замер, не шевелясь. Глаза наполнились слезами, зубы заскрипели. Стало даже немного его жаль.

— Ладно, раз ты такой беспомощный, я тебе помогу, — я распрямился, убрал нож обратно в ножны и по-быстрому выкрутил ему руки за спину. Он, конечно, трепыхался и пытался вырваться. Но во-первых я был здорово сильнее, а во-вторых — правая рука у него была не то, чтобы в порядке.

Стяжка с жужжанием затянулась на его скрещенных запястьях. Я отступил назад и брезгливо вытер ладони о траву. Пожалуй, ноги тоже ему стоит связать. Правда, придется обойтись шнурками, стяжка коротковата.

Разумеется, тело попыталось разок меня пнуть, но поделать с моим стремлением привести его в неподвижное и безопасное состояние все равно не смогло.

— Отдохни тут пока, — сказал я. — Сейчас я тебя даже поудобнее устрою, а то ты как-то на бок завалился...

Я подтащил скулящее тело к выпирающему из травы округлому боку валуна. Выпрямился. Посмотрел на композицию и подкатил к нему поближе уродливую зубастую башку чудовища. Вот. Так трофей лучше выглядеть будет.

И вернулся посмотреть, что там с ребятами.

— Эй, Лада! — я ухватил девушку за мускулистое плечо и перевернул на спину. — Пора просыпаться!

Она глубоко вздохнула, закашлялась и что-то тихо простонала. Отрубилась от перегрузки, похоже. Как и Эмиль. Я легонько похлопал ее по щекам.

— Справа полоз... — хрипло проговорила она, и ресницы ее затрепетали. К щеке прилипла травинка, весь подбородок в грязных разводах.

— Сдулся полоз, — сказал я. — Я его упаковал и положил на камень.

— Что?! — Лада резко пришла в себя, вскинулась, и мне пришлось уворачиваться, чтобы не получить удар локтем в лицо.

— Эй-эй, полегче! — я встал. — Вырубишь меня, потом на себе тащить придется...

— Клим? — Лада удивленно подняла брови. И принялась отряхивать комбинезон от грязи. Даже не задумываясь, чисто механически так. Все-таки, мозги женщины, даже если она сущий терминатор на вид, всегда заточены под то, что в первую очередь нужно чистить перышки. Правда Лада опомнилась буквально секунды за три. И посмотрела на «плюшку». Присвистнула. — Девять с половиной джи! Ничего себе, нас накрыло! Что с Эмилем?

— Сейчас проверю, — сказал я и двинулся к своему рыжему куратору.

Но Лада оказалась быстрее. Подскочила, ухватила за левую руку, вывернула плюшкой к себе. Ткнула несколько раз в монитор грязным пальцем. Тело Эмиля дергалось безвольной куклой. Кровь уже стекла по подбородку на шею.

— Ну давай же! — Лада перевернула Эмиля и присела рядом с ним. Потрясла за плечи, подергала за уши. Веки его дрогнули, лицо скривилось в недовольной гримасе. Живой...

— Что ты там сказал про полоза? — повернулась ко мне Лада.

— Да вон он, там валяется, — я кивнул головой в сторону кустов.

— Кто валяется? — недоуменно нахмурилась Лада.

— Он не назвался, — я пожал плечами. — А что спрашивать, я не знал, так что связал и пошел смотреть, что с вами.

— Клим, у тебя от перегрузки мозги из ушей вытекли? — пророкотала Лада.

— Ну сама иди посмотри, тут два шага, — огрызнулся я. — Вы отрубились, правил я не знал. Пальнул по нему из микроволновой пушки, он отрубился. На голове — крокодилья башка, в карманах...

Дослушивать, что там у него в карманах, Лада не стала. Перешагнула через оживающего Эмиля и взобралась на пригорок. «А хорошая ткань, вот что... » — подумал я, глядя на ее выпуклую задницу. Грязь с красно-оранжевой ткани стекала бесследно. Не промокает, грязь не пристает. Еще, говорят, не режется и не горит.

Я спохватился, что долго думаю, и пошел следом за командиром.

— Мда... дела... — разочарованно сказал я, оглядываясь. Тела не было. Я даже на секунду испугался, что мне это все и правда привиделось. Ну, там, приподнакрыло перегрузкой, я отрубился, увидел сон, который считал более реальным, чем эту реальность. Все-таки, в человеческих врагов я верю больше, чем в неведомых чудовищ. А потом я пришел в себя, и...

Нет.

Головы и шкуры полоза, конечно, не было. Зато во множестве имелись отпечатки берцев, И белели в траве разрезанные стяжки. Это как он так умудрился-то? Руки же за спиной были стянуты. И ноги...

Потом мысленно себя обматерил. Да уж, в натуре перегрузкой мозги расплющило.

Кто мне сказал, что этот хмырь тут был ОДИН?!

— Нештатная ситуация? — спросил я, глядя как Лада крутит в руках нож. Самодельный, явно не фабричное производство. Собственно, этому ножу больше бы подошло определение «заточка».

— Кто это был? — отрывисто спросила Лада. — Как он выглядел?

— Плохо, — сказал я. — Прыщи по всей роже, щеки впалые. Противогаз у него еще был на поясе зачем-то.

— О чем вы говорили? — глухо спросила Лада, не глядя на меня.

— Эээ... — я припомнил наш короткий диалог почти дословно. — Он обозвал меня выродком и недобитым совком. Ну и все, собственно. Больше никакой информации от него не поступало. Каюсь, что не сообразил подтащить его поближе и выпустил из вида. Думал, что...

— Брось оправдываться, — фыркнула Лада и посмотрела на «плюшку». — Час двадцать две. Давай прикинем... Если нас не накроет кувалдой или наковальней еще разок, то... Надо пошевеливаться!

Лада сунула трофейный нож в карман комбинезона и вернулась к Эмилю.

— Летяга, ты как? — спросила она.

— Живой, да и ладно, — пробурчал он. За время отсутствия он успел выползти из лужи и даже приподнялся на карачки.

— Нам осталось метров семьсот, — сказала Лада. — Дойдешь?

— Не уверен, — пробормотал Эмиль.

— Тогда вкати себе еще дозу, чтобы в сознании остаться, — сказала Лада. — И бди. А мы по-быстрому сгоняем туда-обратно.

— Времени мало осталось, — сказал Эмиль, тыкая дрожащим пальцем в «плюшку». — А если вас кувалдой накроет?

— Накроет, будем ползти. Сорок минут останется, вали к карулеру и выбирайся, — сказала Лада.

— Есть, — едва заметно кивнул Эмиль. Лицо его стало отрешенным.

— Давай, новичок, за мной! Держи правую сторону! — скомандовала Лада и

«За мной» — это было дальше по тропе. Которая вынырнула из лужи и начала карабкаться вверх по не очень крутому склону. Адреналин схватки меня отпустил, так что на плечи снова навалилась тяжесть перегрузки. Не такой жуткой, которая нас к земле прижала, а где-то на уровне незапланированного мешка картошки.

Мы перевалили через каменный лоб, чуть ниже блестело живописное озерцо, окаймленое густым ивняком. В пожухших и пожелтевших листьях которого ярко выделялись белые пятна. Как комья снега, хотя до снега даже в этих северных широтах было еще не время.

— Это и есть снежки? — спросил я.

— Да, — кивнула Лада и торопливо устремилась вперед. — Набивай мешок, сколько сможешь. Не бери те, которые с красной ниткой.

Задавать лишние вопросы я не стал. Приказ был понятен, так что я просто ломанулся в кусты за добычей.

Белые штуки вблизи на снег похожи не были. Скорее это были клубки из неплотно смотанной толстой нитки. На ветках держались плотно, приходилось прилагать немалые усилия, чтобы отрывать. Секатора не хватало, было бы проще — чик-чик, и штука у тебя. Нитка была мягкой, наощупь скорее как паутина. Даже липкость некоторая присутствовала. Что это за хрень, интересно? Какой-нибудь местный паук заготовки для ловчей сети так хранит?

Подумав про паука, я огляделся. Ну мало ли... Место странное, знаю я про него мало. Вдруг и правда сейчас выскочит какая-нибудь кракозябра, с единственной мыслью — подзакусить незадачливым харвестером в красно-оранжевом комбинезоне...

У Лады собирать снежки получалось куда ловчее. Она сдергивала их с веток одним резким движением и отправляла в мешок.

— Вколи себе стимулятор! — скомандовала она, не оборачиваясь в мою сторону. — Обратно надо бегом, иначе не успеем.

Что будет, если мы не успеем, мне не объяснили. Ну, или объяснили, но там было так много и отрывочно, что я запросто мог пропустить мимо ушей и не запомнить. Уяснил, что время пребывания в «тридцать второй» ограничено, и больше отпущенного лучше не задерживаться, иначе трындец.

Я посмотрел на монитор «плюшки». Пульс сто десять, давление... Ага, наверное, вот это надо нажать. Ткнул пальцем в красную иконку, изображающую шприц. Ну и заодно пообещал себе, когда вернусь, прочитать от корки до корки инструкцию к этой штуке. Чтобы знать, что она может и когда.

Раздалось негромкое шипение, что-то укололо запястье. Теплая волна обдала тело. В голове прояснилось, взгляд стал четче, сил прибавилось. И даже легонькой эйфорией накрыло. Я потянулся к очередному белому клубку, но вовремя заметил тонкую красную нить в нем. Не брать.

Следующий. Еще один. И еще.

Вообще-то они были не то чтобы маленького размера. Примерно с кулак. Но наполнялся мешок все равно чертовски медленно. Я поглядывал на Ладу и ее добычу, у нее было больше. Я поднажал, чтобы догнать командира. Хотя было понятно, что безнадежно. Ее руки действовали явно лучше моих. Привычнее. А я с каждым клубком возился — ветки пружинили, и отпускать этих паразитов вот так просто не желали.

— Все, достаточно, ходу! — сказала Лада, одновременно с писком, который издала ее «плюшка».

Лада побежала. И я тоже, разумеется. Чертов мешок казался чуть ли не пудовым, хотя эти комья ниток ну никак не могли весить больше нескольких грамм.

Так. Каменный хребет, тропинка. Сейчас за поворотом должен показаться красно-оранжевый комбез Эмиля. Вот сейчас.

Черт, как же тяжело бегать при перегрузке... Даже с этим «вкусным» стимулятором, все равно каждый шаг отдавался во всем теле тяжестью. Пульс застучал в висках, дыхание сбивалось.

Поворот.

Лужа.

— А где Эмиль? — задыхаясь, спросил я.

Глава 14

Настоящий гангстер никогда не любит быть в известности, это их главный минус и главный плюс — они отделяют себя от остального мира и доверяют лишь немногим.

Лоренцо Каркатерра «Гангстер»

— Нет! — жестко сказала Лада, ухватив меня за плечо. — Шагай вперед, времени на поиск нет.

Чуть было, не сбросил ее руку и не послал по матери суку! Опомнился. Перевел дух. Сосчитал до трех, потому что на счет до десяти времени не было.

Она была целиком права. Бросимся искать, и вместо одного трупа наш институт получит три.

Впереди замаячил полосатый столбик вешки. Но теперь каждый шаг давался мне тяжело вовсе не потому что на меня давило перегрузкой. Я мучительно пытался выгнать из памяти беспомощное лицо смуглого парня с простреленной ногой, которого бросили при отступлении. Растерянность. Обреченность.

Но есть приказ идти вперед. И я шел вслед за мускулистой фигурой Лады, обтянутой красно-оранжевым комбинезоном. И держал, как мне и полагалось, левую сторону. Чтобы никакой монстр...

Стоп. Что это?

Примятая трава. Сломанные ветки. Будто кто-то прополз между двумя валунами. Да, очень похоже на то... Здесь тропа поворачивала, а след вел прямо. Такое возможно, если человек полз в полубессознательном состоянии и поворот тропы не отсек.

— Лада! — окликнул я.

Девушка резко обернулась, правая рука на рукояти тазера, левая — на пушке.

— След, — я указал рукой направление. — Вон туда...

— Я же сказала... — Лада напряглась, потом быстро посмотрела на плюшку. — Двадцать минут.

— Он не мог далеко уползти, — сказал я и шагнул к поломанным кустам, не дожидаясь разрешения. — Я проверю!

— Стой! — раздалось мне в спину. Да к черту! Я не прощу себе, если хотя бы не попытаюсь.

Осклизлое замшелое бревно... Россыпь круглых камней, с пробивающимися снизу травинками, среди которых затесалось несколько синих стебельков. «Синий!» — отметил я и стал ступать внимательнее.

Семейка трухлявых коричневых грибов. Кривой ствол дерева...

Сзади раздались тяжелые шаги Лады. А впереди мелькнуло неподвижное яркое пятно.

— Дорогу! — Лада тяжелым прыжком перескочила камни с предательским синим и склонилась над Эмилем. — Да что за...?!

Тащить рыжего здоровяка в условиях даже небольшой перегрузки было тем еще развлечением. Скользкая красно-оранжевая ткань норовила выскользнуть из пальцев, каждая нога весила, кажется, целую тонну. Путь до полосатого столбика казался бесконечным. Двадцать минут, она сказала? Да мы уже, кажется, часа три тащимся, не меньше! Да какое там три... По ощущениям — неделю. Глаза защипало от заливающего их пота. Надо в следующий раз придумать какую-нибудь повязку...

Когда отпустило, показалось, что Эмиль взлетел, как воздушный шарик.

От охватившей тело легкости захотелось прыгать, как первые космонавты на Луне.

Мы успели.

На последних секундах, тревожно мигающих нам с плюшек красными цифрами.

Но успели. Закинули в пластиковые створы бесчувственное тело Эмиля, а потом заскочили сами.

— Постой, — тихо сказала Лада, останавливая меня за плечо.

Я остановился и повернулся к ней. Она несколько долгих секунд испытующе смотрела мне в глаза.

— Не говори никому про того парня, — тихо прошептала она.

— Почему? — спросил я.

— Потом, — прочитал я по губам. — Вечером.

Я недоуменно нахмурился. Это были какие-то непонятные мне игры, но ок. Мое слово пока что сто двадцать пятое. Я же новичок. Я слегка кивнул и склонился к Эмилю. Проверил пульс на шее. Живой, все еще живой. Лицо измазано кровью и грязью. Левая рука тоже в крови. На запястье — длинная глубокая царапина. Как будто кто-то вырвал с мясом «плюшку».

С тихим жужжанием пластиковые створы ворот разошлись, пропуская вторую тройку. Палтус, кукла-Светка и Папай-Вася ввалились в шлюз с громким хохотом. На голове у Светки венок из пожухлых листьев папоротника, а Вася, как заправский Гэндальф, опирался, как на посох, на длинную сучковатую палку.

— ...злостное нарушение правил техники безопасности! — почти сквозь слезы от хохота простонала Светка. — Шу, полоз, шу!

— Да он полудохлый какой-то был, наверное съел что-нибудь... — пробубнил Папай-Вася.

— Что с Летягой? — все еще широко улыбаясь спросил Палтус, поскакивая ко мне. Оттер плечом, схватил за левую руку. — А плюшка его где?

— Нештатная ситуация, — бросила Лада, глядя куда-то в сторону. — Сигма.

На последнее слово троица моих коллег отреагировала по-разному. Палтус сделал вид, что ничего не слышал. Пружинисто встал и направился к белому шкафчику с красным крестом. Глаза Светки на секунду расширились, улыбка завяла. Она села на скамейку и принялась расшнуровывать ботинки. Папай-Вася начал насвистывать мотивчик и обрывать со своего импровизированного посоха кусочки засохшей коры.

Ясно было одно. Они все поняли, что именно за нештатная ситуация случилась. И даже поняли, как именно им себя вести.

— Что-то ребята там долго, — сказал я и выразительно посмотрел на дверь шлюза.

— У них еще сорок три минуты, — проговорила Лада, потыкав пальцем в свою «плюшку».

Эмиль заворочался и застонал.

Светка стянула с себя комбинезон и скрылась в душевой.

По инструкции, сейчас нужно было снять униформу, сложить ее в специальный ящик и принять душ со спецсредствами. И только потом переодеться в нормальную одежду и возвращаться в реальный мир обратно.

Вроде бы, из «тридцать второй» никогда не выносили опасных бактерий, токсичных веществ или, там, высокой дозы радиации. Но береженого, как говорится...

«Тридцать вторая» все время как-то менялась, так что ритуал выхода из нее старались не нарушать.

В больничный корпус меня запустили без проблем. Собственно, «корпус» — это громко сказано. Скорее уж больничный коттедж. Но в отличие от той больницы, в которой я очнулся, никакой покрашенной масляной краской ламповостью тут и не пахло. Стекло и пластик. И кровати, больше похожие на кресла пилотов звездолета. Высокотехнологиные коконы, с мерцающими мониторами.

Невесомая фея в полупрозрачном белом халате поверх довольно-таки вызывающего фиолетового платья, проводила меня до палаты, куда положили Эмиля и ослепительно улыбнулась.

— Вот здесь в ручке кресла есть кнопка вызова, — сказала она. — Если захотите поесть или еще что-нибудь, то смело нажимайте.

— А что, как только я сяду в это кресло, у меня отсохнут ноги? — ухмыльнулся я.

— Нет конечно! — возмутилась фея-медсестра. — Просто может вам не захочется покидать друга в поисках еды...

— Ну разве что в этом смысле, — я кивнул и сел. Кресло для посетителя, надо же. А ведь явная реанимация же. Насколько я помню, в больницах, чтобы пробиться в палату к родственникам, нужно было преодолеть семью семь церберов, разбрасывая по дороге ворохи крупных купюр... Хотя ладно, что это я? Это у меня какие-то дремучие воспоминания из детства остались.

Я опустился в кресло, которое подо мной тихо вздохнуло и приняло еще более удобную форму, чем казалось в начале. Как бы тут не уснуть вообще.

— Ну я пошла? — спросила медсестра.

Я ничего не ответил, откинувшись на спинку кресла и прикрыв глаза. Дверь едва слышно скрипнула, закрываясь.

Мышцы болезненно подрагивали, напоминая о том, что утро сегодня было на редкость бурным. Мозг... В голове вяло крутилась одна невнятная мысль. Как будто мячик ударялась о стенки черепа, отскакивала и вяло перемещалась к противоположной стороне.

Была еще одна часть ритуала выхода из «тридцать второй». Беседа с безликим человеком в штатском в маленькой невзрачной комнате. Вообще там их было двое, но спрашивал один, а второй — записывал. Но когда до меня дошла очередь, эти двое уже устали и торопились, так что я отделался чисто формальным «зашли и вышли, приключение на двадцать минут». Правда, когда я уже уходил, тот, что писал показал что-то тому, что спрашивал. И оба посмотрели на меня с каким-то нехорошим интересом. Но останавливать не стали.

И то хлеб. Прежде чем что-то врать этим специалистам глубокого бурения, я бы предпочел хотя бы узнать, что именно следует врать. Ну и еще, желательно бы понять, почему мне следует им врать. Не только же потому, что они выглядят как типичные агенты из «Матрицы». Даже проводки за ухом имеются.

Но пишут при этом от руки зачем-то...

Впрочем, я уже, кажется, начал привыкать к этому коктейлю из высоких технологий и всяких милых архаизмов, типа той перьевой ручки, которой второй агент за мной записывал. У меня такая была. Чтобы ее заправить, нужно было погрузить перышко в чернила и вытянуть поршень, как будто шприц набираешь. Эта зараза еще и норовила пролиться где-нибудь в портфеле или в кармане. Но я все равно упрямо продолжал ее таскать, гордо игнорируя шариковые ручки. Хороший понт дороже денег, фигли...

Сидеть в кресле было хорошо. Тишина еще такая... больничная. Окно прикрыто плотными жалюзи, а жаль. С той стороны такой отличный вид. Больничный корпус стоит на возвышении, а чуть ниже по склону — ручей со старой плотиной из круглых валунов. И дождь как раз начался. Меланхоличный заоконный пейзаж сейчас был бы очень кстати.

Вставать не хотелось. Кресло было таким удобным, что я, наверное, в нем бы и уснул с удовольствием. Тут даже есть рычажок, которым можно откинуть спинку в почти лежачее положение...

Так, отставить! Я совершил над собой нечеловеческое усилие и встал. Подошел к монитору. Помимо всяких там жизненно-важных показателей, типа пульса, давления и еще каких-то цифр и букв, там было обозначено время, которое Эмиль проспит. Сорок две минуты. А потом этот кокон-кровать приведет его в чувство, и можно будет с ним поговорить.

Справа от окна стоял стеллаж с книгами. На тот случай, если вдруг посетителю станет скучно просто так сидеть. Умно...

У меня все-таки еще сорок минут. Можно что-нибудь и почитать...

Я провел пальцем по потертым корешкам. Томики явно пользовались успехом. Но названия были сплошь незнакомые. И совершенно непривычного формата.

«История двух друзей в полярной экспедиции Ивана Метелина».

«Дневник поимки преступника в Кивголове».

«Нарушения и последствия. Поучительные притчи для школьников старшего возраста и младших научных сотрудников».

«Высота и глубина. Творчество специалистов экстремальных профессий».

Я снял с полки книгу в синем переплете. «Хроники покорителей льдов двадцать первого века».

Странно, на самом деле. Я как-то привык, что в больницах предпочитают всякую беллетристику. Ну, там детективчики, мечи-магия-драконы и все такое прочее. А здесь, судя по названиям, публицистика какая-то.

Вернулся в кресло, открыл книгу.

Пролистал предисловие. Пробежался взглядом по странице.

И как-то зачитался даже.

Главным героем книги и рассказчиком был Мартин Иванов, ученый-глясеолог, который занимался организацией и обеспечением серии арктических экспедиций — на ледоколе, на вездеходах и на дирижабле. Написано было бодро и задорно, не хуже иных детективов читалось. Ну и публицистикой это никак не было. Нормальное художественное произведение. Сорок минут прошли как-то совсем незаметно. И когда Эмиль меня окликнул, я даже с некоторой неохотой оторвался от беседы главного героя с заводчиком хаски из Мурманска.

— Такой себе я оказался куратор, да? — сдавленно хихикнул Эмиль из своего кокона. — Вот тебе урок на будущее — «тридцать вторая» безжалостна к слабым. А ты чего тут сидишь-то? Вроде сегодня ребята собирались в Соловец двинуть после обеда. Не хочешь?

— Хотел убедиться, что с тобой все в порядке, — честно ответил я.

— Хорошего парня так просто не убьешь! — хохотнул Эмиль, нажал что-то там на внутренней стороне своей кровати, и она тут же пришла в движение — втянула борта, спинка поднялась в почти вертикальное положение. Эмиль спустил голые ноги на пол.

— А тебе разве можно вставать уже? — спросил я.

Выглядел он, на самом деле, неплохо. Собственно, о том, что еще пару часов назад он валялся весь в грязи и кровище, ничего вообще не напоминало. Ну, бледноват чуть-чуть, разве что. И запястье залито прозрачным клеем.

— Было бы нельзя, я бы и не смог, — хмыкнул Эмиль. — Слушай, я не очень помню, что там случилось... Вы меня у краулера нашли?

— Почти, — кивнул я, быстро обегая взглядом палату. Вообще хотелось с ним обсудить, конечно, все, что произошло сегодня. Но в левом верхнем углу помаргивал красным стеклянный глаз камеры. Так что потерплю до вечера, подожду объяснений. — Ты с тропы сполз немного в сторону.

— Ох, — Эмиль вздохнул и покачал головой. — Вы когда за снежками ушли, я подумал, что если буду там прохлаждаться, то мы можем не успеть. Вот и пополз потихоньку к вешке.

— Все правильно сделал, да, — сказал я, перемещаясь так, чтобы глазок камеры смотрел мне в затылок. — Мы и так еле-еле успели.

— А снежков набрали? — спросил Эмиль, осторожно переступая с ноги на ногу.

— Полтора кило, — ответил я. И тут он нахмурился, лоб прочертили длинные складки. Он посмотрел на меня, будто пытаясь что-то вспомнить.

— Постой-постой... — медленно проговорил он. — Там ведь еще был этот...

— Полоз был, да, — быстро сказал я. — Сегодня всем трем группам везло на полозов. Вася своего палкой отогнал.

— Да нет же! — горячо возразил Эмиль и сцепил пальцы. — Я же тебе говорю про...

— О, кстати, а знаешь, как Обезьяна сегодня отличился? — затараторил я, снова его перебив. И скорчил страшную рожу, всеми возможными знаками показывая, чтобы он пока не обсуждал со мной встреченных в «тридцать второй» неизвестных человеков. — Он подсунул Гоше в карман пятикилограмовый противовес от маятника. Такую небольшую плоскую штуку. Паша обнаружил это после вешки. Ну и вместо того, чтобы выкинуть, на привале сунул его в карман Кости. А Костя...

— Ну да, старая шутка, — медленно проговорил Эмиль и усмехнулся. Кажется, он понял знаки, которые я ему всячески лицом пытался изобразить. Но я пока был не уверен. — А обратно они грузик принесли?

— Ага, — покивал я. — Костя с Гошей надавали Обезьяне поджопников и груз обратно нес он. И ему вообще не повезло, потому что их кувалдой накрыло на обратной дороге, а не как нас. Слушай, я не успел спросить вот только. А снежки эти самые — это вообще что? Это плоды какие-то? Или продукт жизнедеятельности какого-то живого существа?

— А шут его знает, — Эмиль прошелся по комнате. — Знаю только, что весь клубок — это одна большая молекула. И наши ученые к чему-то ее уже приспособили. Но получить в лабораторных условиях такую же штуку не могут, вот мы и таскаем им снежки. На самом деле, ты лучше со Стасом поговори. Он специально интересовался, какая добыча из «тридцать второй» уже нашла практическое применение, а что до сих пор в лабораториях изучают.

— Информация засекречена? — понимающе покивал я.

— Да нет, зачем? — Эмиль остановился возле кресла посетителя и облокотился на спинку. — Просто когда мне начинают объяснять, это звучит, как будто мне дельфин что-то рассказать пытается. Я знаю, что он очень умный, и что вот это его «уо-уо-уо» наверняка по делу. Вот только языка не знаю.

— Я думал, что «тридцать вторую» только изучают, — хмыкнул я. — Замеры там всякие, приборы...

— А это от миссии зависит, — Эмиль наклонился к ручке, нашаривая кнопку вызова медсестры. — Бывает, что только замеряем. Но в этот раз было вот так... Слушай, так жрать хочу, что уже бы коня съел. Ты обедал?

— Конечно, — кивнул я.

— А одежду мою случайно не догадался принести? — Эмиль несколько раз взмахнул руками. — И где моя «плюшка»?

— Одежду принес, в камере хранения оставил, — сказал я. — А плюшка... Эээ...

— Тогда я сейчас оденусь, и пойдем в столовую, лады? — Эмиль посмотрел на меня. — Ты же не против еще что-нибудь съесть?

В этот момент дверь открылась.

— Лапочка, принеси мою одежду, пожа... — разворачиваясь, начал Эмиль и замолчал.

— Здравствуйте, Эмиль Оттович, — бесцветно проговорил человек в сером костюме. Может быть и тот же, который меня сегодня опрашивал. А может и нет. Лицо и у того, и у другого было совершенно незапоминающимся.

Глава 15

Чтобы стать безупречным членом стада овец, нужно в первую очередь быть овцой.

Альберт Эйнштейн

— Наверное, мне пора? — сам не знаю, было мое высказывание вопросом или утверждением. Вроде ничего такого особенного не было в этом новом госте, но от его вида пробирал легкий холодок, а под в коленках образовывалась пустота.

— Да, это вы верно подметили, — полукивок в мою сторону. Уголки губ дрогнули, но взгляд не изменился. Никакой прямой угрозы от этого человека не исходило. Он был сама доброжелательность. И где-то даже сочувствие. Вот только...

— Дикон Павлович Демидов, Комитет Государственной Безопасности, — услышал я, закрывая дверь в палату Эмиля. Направился к крыльцу. Там рядом есть уютное местечко для посиделок на свежем воздухе, подожду Эмиля там.

Интересно, на самом деле. Я лично никогда не сталкивался с «глубинным бурением». Не случалось, знаете ли, попадать под прицел безопасников, никогда я не было птицей того полета, которая реально представляла бы угрозу родине. Но вот я увидел сейчас этого человека в сером, и растекся нервной лужицей. Ну ладно, ладно. Не растекся, что уж я так о себе невежливо? Но в любом случае нельзя сказать, что я отреагировал адекватно. Занервничал же явно, перед собой-то я могу быть честным. А почему, казалось бы?

Этот рефлекс у всех рожденных в СССР вшит что ли?

Я спустился с крыльца, свернул на тропинку и направился к простецкой деревянной беседке, прилепившейся к замшелому валуну размером с жигули.

— Ох, простите, я вас не сразу заметил, — я сделал шаг назад. Беседка сначала показалась мне пустой, не сразу заметил девушку.

— Нет-нет, вы садитесь, все нормально! — запротестовала она, торопливо туша об камень сигарету. Смутилась. — Я просто... Ну... Не говорите никому, что я курю, ладно? Я вообще-то не курю. Просто...

— Меня зовут Клим, — сказал я, усаживаясь напротив незнакомки и разглядывая ее. Не похожа на «боевиков» из наших. Русоволосая, длинные волосы заплетены в косу, носик вздернутый, россыпь веснушек, внимательные серые глаза. Сколько ей лет — хрен скажешь, тут вообще сложно определять возраст. Чисто на вид — лет двадцать, а в реальности может оказаться все пятьдесят. Одета в синий спортивный костюм. Этакая «герл-фром-некст-дор» во всей красе.

— Я знаю, кто вы, — улыбнулась она. — А я Вера.

— Вы доктор? — осторожно спросил я.

— Нет, что вы... — она покачала головой, как будто даже немного виновато. Она была чем-то не то расстроена, не то озабочена. — Я занимаюсь прикладной этнографией. Лаборатория научного оккультизма.

— Кадавров оживляете? — спросил я и весело подмигнул. Хотелось как-то девушку отвлечь что ли. Сделать так, чтобы она улыбнулась.

— Что?! — ее брови удивленно взлетели вверх, она посмотрела на меня круглыми глазами, но сразу поняла, что я шучу. Улыбнулась мимоходом, потом снова нахмурилась и вздохнула.

— Ах, если бы, — сказала она и нервно постучала пальцами по столу.

— У вас тоже кто-то в больничке отдыхает? — понимающе спросил я.

Грустно усмехнулась. Кивнула.

— Нельзя рассказывать? — спросил я.

— Да почему нельзя? — она дернула плечиком, нагнулась и сорвала травинку. — Можно. Просто вам, наверное, скучно будет. Это же не кадавров... оживлять.

— Неправда, мне пока все интересно! — заявил я и поставил локти на стол. — В моем родном Нижнеудинске ничего подобного точно нет, а про научный оккультизм я вообще ничего не знаю. Так что если это не секретные знания, за которые полагается предупредительный выстрел в голову, то я бы послушал. Ну, если вам хочется рассказывать, конечно...

— Вы знаете, что такое сейды? — спросила она.

— Конечно, — я кивнул. В Карелии я был неоднократно, и этих конструкций из камней, поставленных друг на друга, насмотрелся во всех видах. Всякие гиды-экскурсоводы плели про них всякое разное, про то, что это места силы, средоточия магии и прочие энергуйные телеги задвигали. Но у меня сложилось ощущение, что многие из этих каменных пирамидок они же сами и собрали, чтобы было про что лапшу на уши легковерным туристам вешать. — Каменные штуки такие. Видел много раз.

— Мы этим летом вернулись из экспедиции, и у нас появилась гипотеза, что в каждом сейде зашифрована «точка входа» в потусторонний мир, — Вера ухватила себя за кисточку косы и принялась нервно ее трепать. — Что само расположение, фактура и размер камней — это своего рода и замок, и ключ. Шаманы этот язык знают, вот только тайны раскрывать не спешат. Ну да это и логично, в общем. Шаманы вообще личности противречивые... Но гипотезу надо было как-то проверить. А в нашем случае вход в потусторонний мир может осуществляться пока что только одним способом — клинической смертью добровольца. И у него есть примерно три минуты, чтобы что-то успеть сделать.

— А почему так мало? — спросил я. — Разве современные приборы не позволяют как-то подольше держать тело в почти мертвом состоянии без вреда для этого самого тела?

— Нельзя приборы, — развела руками Вера. — И препараты современные нельзя. Нужно, чтобы смерть была... ну... настоящей.

— Звучит здорово опасно, — хмыкнул я. — Думал, это мы только жизнью рискуем на благо советской науки.

— Да не в риске дело, — Вера махнула рукой. — А в том, что мы топчемся на месте. Никакой ведь проблемы нет в том, чтобы рисковать собой или даже жертвовать жизнью, когда это действительно чему-то поможет.

— Не получилось опять? — спросил я. Захотелось обнять девушку. Отечески так погладить по волосам... Ну или может не совсем отечески. Она была такая живая, так искренне сейчас переживала.

— Еще не знаю, — вздохнула она. — Мне сказали, что еще часа два надо ждать, чтобы Дениска после реанимации пришел в себя. Ну вот я и жду... Переживаю.

Она вынула из кармана пачку сигарет «Казбек» и показала мне. А я подумал, что раньше только папиросы такие видел, видимо, сигареты появились уже после временной «развилки». Или нет? Впрочем, я не следил за табачной промышленностью...

— А что должно произойти, если все получилось? — спросил я.

— Он должен найти этот дурацкий вход! — Вера стукнула кулачком по столу и сжала губы. Нахмурилась. — Извините... Просто... Просто через неделю заседание ученого совета. И если у нас не получится показать хоть какой-нибудь прогресс, то проект закроют, а нашу тройку перебросят на какой-нибудь другой. А я чувствую, что в этом что-то есть, понимаете? Да, шаманы нас водят за нос, но мы же ученые, а не детсадовцы на прогулке!

— А что такое этот потусторонний мир? — я подался вперед и заглянул в серые глаза Веры. — Загробный? Там где жизнь после смерти?

— Не совсем, — Вера опять оживилась. — Это в каком-то смысле информационное пространство, где человек оказывается на краткий миг между жизнью и смертью. И касается этого же пространства, но только в более легкой форме, когда спит. Шаманы попадают туда ритуальным путем и могут там хозяйничать на свое усмотрение.

— При помощи бубна и ритуальных плясок? — усмехнулся я.

— Ритмический рисунок транса тоже имеет значение, — кивнула Вера. — Но здесь тоже важно отделять зерна от плевел. Шаманские техники во многом вещь театральная, рассчитанная прежде всего на зрителя, а не на его внутреннее состояние. Так что...

Вера пустилась в пространные рассуждения, а я залюбовался ее заблестевшими глазами. Люблю смотреть на людей увлеченных, даже если сам я ни черта не понимаю, что именно они рассказывают. Смотрел на Веру, вспомнил Настю. Она вроде тоже занимается этим же самым научным оккультизмом. Получается, что у Веры тоже есть устрашающее воинское звание? И что это сейчас она похожа на миловидную увлеченную своей работой студентку, но встретившись на узкой тропиночке с прапором Семенычем, она, получается, тоже превратится в грозного особиста?

Она говорила. Жестикулировала. Рассказывала мне о связи сознательного и бессознательного, сетовала на бесполезность сомнологических тестов и демагогию клинических психологов, которая просыпается в самый неподходящий момент. Рассказывала про сейды, называя их по цифрам и названиям, и сложность определения возраста конструкции, которая на самом деле тоже имеет первостепенное значение. А потом вдруг замолчала на полуслове и вскочила.

— Ой, Клим, простите! — в глазах снова вспыхнула тревога и надежда. Она легко потрепала меня по плечу, чем вызвала некоторый совсем даже ненаучный трепет. — Мне пора!

Я проследил за ней взглядом. На крыльце стоял, прищурившись, высокий жилистый парень со светлыми волосами и в круглых желтых очках. Одет он был слегка не по сезону — в яркую гавайскую рубашку и льняные широкие штаны. На плечи наброшен свитер крупной вязки. Ага, значит Дениску реанимировали и отпустили. И сейчас будет момент истины. Вера помахала ему рукой с тропинки, он заметил ее, лицо его стало задумчивым, и он начал что-то говорить. Только что именно, мне слышно не было. Я мог только видеть, что его губы шевелятся. Не получилось?

Но тут Вера радостно подпрыгнула, прямо как школьница, хлопнула в ладоши, а потом толкнула Дениса в грудь. Тот громко засмеялся, они обнялись и запрыгали теперь уже вместе.

Губы помимо воли стали растягиваться в улыбке. Надо будет потом спросить у ребят, что у них там получилось. Явно же получилось, иначе они бы так не радовались. Значит на ученом совете им будет что рассказать. И то ладно...

Я проводил взглядом эту парочку научных оккультистов, и понял, что моя тревожилась тут на самом деле не только Вера. Эмиль все еще не вышел, значит беседа с вежливым человеком в сером затянулась.

Эмиль появился через минут сорок, которые показались мне вечностью. Я уже почти собрался встать и дойти до его палаты, чтобы уточнить, все ли с ним в порядке, и продолжается ли беседа, или его бесчувственное тело извлекли через окно и погрузили в неприметную машину.

Ерунда, конечно...

Эмиль остановился на крыльце, как и Денис перед этим. Зажмурился на неяркое осеннее солнце, которое вдруг решило на закате немножечко поиграть лучами и окрасило облака в оттенки золотого, розового и лилового.

— Эмиль! — окликнул я и тихонько свистнул. — Я тут!

— О, отлично! — Летяга перескочил ступеньки и зашагал к моей беседке. — Боялся, что ты уже ушел.

— Ага, не дождешься, — буркнул я. — Долго ты. Я даже проголодаться успел.

— А у меня наоборот аппетит пропал, — скривился Эмиль. — Но ничего, аппетит приходит во время еды...

Сначала Эмиль присел на лавочку в беседке, но почти сразу заерзал.

— Прогуляемся, а? — предложил он. — Что-то насиделся, даже затекло все...

Прозвучало немного фальшиво. Будто он немного играет на публику. Придумывает оправдание, почему разговаривать прямо в беседке он не будет. Я даже мысленно представил себе комнату с множеством мониторов, на одном из которых мы с Эмилем сидим в простой деревянной беседке возле здоровенного каменного валуна. И оператор, обнаружив такое дело, крутит ручку громкости, чтобы внимательно послушать, о чем это мы собираемся между делом потрепаться. Камеры в беседке я не заметил, но вообще-то, будем честны, я ее и не искал. Вполне можно воткнуть «стеклянный глаз» в любой из внутренних углов. И замаскировать паутиной. Потому как идеальное место для «прослушки». Какое надо. Уединенное, расслабленное, живописное. Самое то, чтобы выбалывать всякие опасные секреты, любуясь увяданием суровой северной природы.

— Да не вопрос, — сказал я, встал и потянулся. — К озеру спустимся?

Эмиль кивнул и бодрым шагом направился дальше по тропинке, которая длинной дугой огибала крохотный медпункт, потом вливалась в дорожку пошире.

Красиво вокруг было. Как я люблю красиво. Не так, что дух захватывает от величия пейзажа, а по-тихому так. Уютно. Когда красота прячется в каждом сантиметре. В крохотных красных каплях на сером узоре лишайника. В текстурах камня, укутанного в зеленую шубу мха. В переплетении янтарных струй торфяной воды ручья. Всегда забавно. Вода, похожая на пиво.

Мы спустились по пологим каменным ступеням к берегу озера. Корявые корни деревьев вылезали из травяного ковра как паучьи лапы. Вода в озере замерла гладью старого зеркала.

— Не сказал я про того обрыгана, не ссы, — тихо проговорил Эмиль, усаживаясь на округлый валун. — Допетрило, когда кагэбэшник явился, что за рожи ты мне пытался корчить. Они тебя тоже опрашивали?

— Неа, — я помотал головой, присел и потрогал воду. Холодная, в пальцах сразу закололо. — Если честно, я не очень понял, почему нельзя рассказывать. И точно ли нельзя...

Эмиль молчал, а я задумчиво посмотрел на свою плюшку. В общем-то, совсем необязательно вешать всюду камеры наблюдения, чтобы знать, о чем мы говорим. Достаточно просто вшить жучок в этот вот девайс. И тогда будет записано вообще все, что мы скажем.

Может быть, это так и есть. А может мои коллеги уже проверили и выяснили, что плюшки не прослушиваются. Потому что если да, то вся эта конспирация с уклонением от всевидящих очей следящих камер вообще не имела смысла.

— Все сложно, — сказал Эмиль и сцепил пальцы. Его растрепанные рыжие волосы засияли на солнце как золотой нимб над его головой. — Слухи про то, что в «тридцать вторую» кроме нас еще какие-то другие люди забредают, и раньше ходили. Кто-то вроде сталкивался, но ничего конкретного не было. Дальше обсуждений не шло. Кто-то вроде бы видел.

— Что такое «нештатная ситуация Сигма»? — спросил я.

— А кто это сказал? — нахмурился Эмиль.

— Лада, — ответил я. — Когда мы в шлюз вышли.

— Все сложно, — Эмиль сморщил нос. — Блин, как бы тебе объяснить?... Если что, я против этой всей системы! Долго спорил, но оказался в меньшинстве, и мне пришлось подчиниться. И пока другое решение не принято, я веду себя, как мы договорились.

— Ты давай уже к делу, Эмиль, — криво усмехнулся я. — Это какой-то ваш внутренний код, о котором вы договорились, так?

— Да, — Эмиль подобрал сухую веточку и бросил ее в воду. На другой стороне озера тут же пришли в движение уточки и, уверенно рассекая неподвижную воду, двинулись в нашу сторону. — Мы же все под строгим надзором. А наши наблюдатели по большей части не очень хорошо разбираются, что у нас тут происходит. И склонны иногда... как бы это сказать... принимать не очень мудрые решения. Следить за нами в «тридцать второй» никак не получается, так что в наших силах информацию дозировать. Сигма — это то самое появление человека.

— А остальные коды какие? — спросил я. Сигма — это же прямо сильно не первая буква греческого алфавита! Значит этот чертов код состоит из кучи пунктов, которые надо будет запомнить, потому что записывать нельзя.

— Альфа — это когда кто-то из нас натыкается на опухоль, — сказал Эмиль. — Ты пока не видел, что это. Но увидишь — не перепутаешь. Из земли такой болезненный бугор выступает, как будто кожей обожженной покрытый. У него внутри прячется... всякое... Бета — это когда группа попадает в зеленый туман. Гамма — светящаяся паутина.

— Как-то странно, — нахмурился я. — Мы же вроде «тридцать вторую» исследуем. Ну, в смысле, ученые исследуют, а мы туда ходим, чтобы им материал добыть. А ты говоришь, что мы должны скрывать всякие тамошние явления.

— Я же говорил, что я тоже против! — фыркнул Эмиль. — Но среди нас считается, что если в границу будут ходить безопасники или солдаты, то все сразу станет плохо. Потому что... В общем, было решено все не рассказывать. Мол, не время еще.

— Глупо, — хмыкнул я.

— Согласен, глупо, — Эмиль кивнул. — Но такое уж у нас цеховое правило. Или ты ему следуешь, или ты не жилец...

— Ого, даже так, — присвистул я.

— Это образно, — сдал назад Эмиль. — Оторвешься от коллектива, долго не протянешь.

— А вот чисто гипотетически, — прищурился я. — Допустим, этот вот милейший дядька в сером костюме, как его там?

— Дикон Павлович, — подсказал Эмиль.

— Ну да, Дикон, точно, — я уселся на камень рядом с Эмилем. — Ну так вот, чисто теоретически. Если Дикон узнает, что у вас есть специальный код, согласно которому вы не отвечаете на его вопросы. Что тогда произойдет? Вас, в смысле, нас расстреляют? Или на Соловки сошлют?

Глава 16

... даже вся магия мира не стоит того, чтобы продавать за нее свою совесть.

Себастьян де Кастелл «Творец Заклинаний»

Эмиль посмотрел на меня странно. Как будто я сморозил дичайшую глупость только что.

— Расстреляют... Дикость какая... — проговорил он. — Сейчас не тридцать седьмой, чтобы за такое расстреливали. У вас что там, в Нижнеудинске, какие-то другие правила?

«Вот черт, надо быть осторожнее с тупыми вопросами! — подумал я. — Все-таки не все здесь знают, что я совсем уж новичок». И еще подумал, что надо поговорить с Романом. Состыковать, так сказать, мое представление о мире и местное. Эмиль для такой синхронизации не годится. Слишком простоват.

— Я пошутил, конечно, — отмахнулся я. — Просто никогда раньше мне не случалось иметь дело с КГБ.

— Шуточки у тебя... — скривил губы Эмиль.

— Но я и правда не очень хорошо себе представляю последствия, — развел руками я. — Ведь раз мы сознательно скрываем данные, то это получается... ну, что-то вроде саботажа, разве нет?

— Вот! — энергично кивнул Эмиль. — И я говорил то же самое! Что «тридцать вторая» вовсе не наша собственность. Что на нас возложена определенная задача по ее исследованию. И то, что кроме нас никто туда не ходит, вовсе не делает нас исключительными!

Эмиль на меня не смотрел. Говорил он тихо, но горячо и убежденно. И как будто уже не в первый раз. Потом поднял на меня взгляд.

— Прости, — он поморщился. — Наверное, я не должен на тебя все это вываливать. Голосование решило иначе, и я не имею права...

— Так я же сам начал, — пожал плечами я. — Ладно, пойдем уже в столовую, ты же есть хотел. Лада обещала вечером выдать разъяснения, послушаю другое мнение тоже.

Я хлопнул Эмиля по плечу, и мне на глаза снова попалась плюшка. Нет, ну это самое КГБ был бы совсем уж простачками, если бы не вшил в этот прибор следящее устройство. В этом случае игры младших научных сотрудников в конспирацию становятся совсем уж детскими.

До разъяснений дело вечером так и не дошло. Лада вместе со Стасом укатили в Соловец, а меня взял в оборот Вася-Папай. Потому что несмотря на уже случившийся первый вход в «тридцать вторую», я все еще был зеленым новичком, и меня следовало научить еще массе всего и всякого.

А когда Лада вернулась, я уже и сам подзабыл этот разговор, заваленный новыми знаниями.

Вася специализировался на технике и измерительных приборах. Показывал, как управлять «кукурузиной», похожей на сцепку машинок с американских горок. Ее использовали для входа и перемещения по «тридцать второй» в секторах «омикрон» и «дельта». Но только в том случае, если открывался самый западный вход. Местность там была каменистая, похожая на лабиринты, в остальных ландшафтах низенькая «кукурузина» легко вязла. Управление было простым, даже автомобиль водить сложнее. Особой скоростью эта штука не отличалась, проходимостью тоже, зато увеличивала нашу грузоподъемность. Потому что в зависимости от миссии, к ней можно было подцепить еще несколько «машинок».

Смешная штука. Хоть и очень узкоспециальная.

Потом настала очередь «голубя», довольно бестолкового движущегося механизма, рассчитанного всего на двух пассажиров максимум, а лучше — на одного. Управлять продолговатой платформой на трех колесах было сложно из-за постоянного ощущения, что она вот-вот завалится. Серф, блин, на одном большом колесе и двух страховочных. С двигателем. И управлять этим чудом техники нужно было стоя. Ехал «голубь» медленно, даже пешком быстрее получалось, но Вася сказал, что научиться рулить им мне все равно придется. Потому что... Потом сам увидишь, сложно объяснить.

Вообще автопарк института прямо-таки поражал своим разнообразием. Такое впечатление, что среди создателей машин устроили конкурс «кто придумает самое идиотское транспортное средство», а потом взяли всю эту технику и всем скопом свезли сюда. Мол, у вас там все странно, ребята, валяйте, найдите применение этим вот уродцам. Осторожные расспросы показали, что примерно так все и было. Когда в начале двухтысячных решили приподнять с колен отечественный автопром, объявили десяток премий за «новый взгляд». И кинули в изобретателей разными жизненными благами. Ну и во всех краях-областях тут же возникли гаражи разнообразных моделистов-конструкторов, которые пытались перещеголять друг друга в производстве самых разных движущихся агрегатов. Появились и шарнирные шагоходы, и краулеры, и платформы на воздушной подушке, и модифицированные автомобили всех мастей. Часть «чудиков» из наследия той эпохи осталась только в коллекциях и на выставках, а часть удалось приспособить к делу. Так и появились здесь все эти «голуби», «кукурузины», «саранчи-НН» и прочие «шмыги» с «костылеходами».

Еще меня загрузили тренировками. Как обычной физподготовкой, с прыжками, отжиманиями и прочими упражнениями, так и специфическими, с применением разных технических средств. Кое-какие действия ставили меня в тупик. Например, вибротренажер. Смысл такой — тебя засовывают в сундук, фиксируют руки-ноги-голову эластичными ремнями, и потом вся конструкция начинает дрожать. Мелко и крупно. Иногда даже трясти так, что зубы клацали, но в основном вибрация была почти незаметной, как будто просто гудело что-то.

Еще из странного была световая камера с мигающим цветом разных оттенков, в которой полагалось закрывать то один, то другой глаз, в зависимости от команды. Например, на зеленый можно было смотреть только правым, а на оттенки красного — только левым. И на фиолетовый — открывать оба глаза. А в другой день программа менялась, и правым глазом нужно было смотреть на желтый, левым на синий, а два глаза вместе открывать вообще было нельзя. Если ошибаешься, раздается возмущенный сигнал, и упражнение начинается сначала.

Неделю я жутко уставал от всех этих вещей. К вечеру доползал до своей «каюты» и валился спать, как убитый. Прививка, которую мне всадил чернокожий доктор, меня, конечно, здорово омолодила, но восстанавливать физическую форму пришлось честно. Без всяких там поблажек.

Через неделю я более или менее втянулся, мышцы слегка пообвыклись и перестали болеть так, будто их выжигает изнутри. И я даже стал задумываться о том, что надо бы освоить терминал большого всесоюзного информатория.

Но пока откладывал. Не горит. Всему свое время. А мне и так все нравилось — свежий воздух, осеннее увядание северной природы, тренировки — обычные и необычные, байки от коллег за завтраками-обедами-ужинами... Познакомился с остальными тремя «девятками». «Вереск» отличался тем, что у них все играли на музыкальных инструментах. В «Крабах» были только бородатые мужики, а «Двенадцать» наоборот смотрелось сборищем субтильных школьников и школьниц. В каком-то смысле наша «Нимфа» была самой разношерстной командой. Будто в нее записывали всех подряд фриков, без четких определяющих признаков.

На самом деле, втянуться в этот социум мне было очень легко. Это подразделение института мало чем отличалось от практически любого ЧВК. Народ здесь был простой и конкретный, к опасностям своей работы относился философски и с долей нездорового подчас черного юмора. Кто-то был в обычное время романтическим мечтателем, кто-то корпел над учебниками и тетрадками, чтобы в недалеком будущем заняться наукой как-то иначе, чем таскать из опасной аномальной зоны образцы для исследований, рискуя собственной жизнью и здоровьем. Кто-то писал стихи на досуге. Кто-то письма родственникам. Кто-то любил потрепаться, а кто-то наоборот все больше отмалчивался и предпочитал одиночество.

Вообще я удивился настоящим масштабам этого «лесного убежища». Сначала мне казалось, что оно состоит всего из нескольких небольших зданий, спрятанных среди кустов и деревьев. Жилой корпус, «избушка» медпункта и будка диспетчера. Но оказалось, что «спрятанных» построек здесь гораздо больше. Спорткомплекс, вместе со всеми «адскими машинами» странных тренажеров, гараж и склад были скрыты под землей, а периметр, которого я сначала вообще не заметил, обнесен почти невидимой сеткой высотой в три метра с пропущенным по ней слабым током. Чтобы местная живность не забредала, по всей видимости. И где-то был еще контрольный центр, расположение которого было для меня пока что загадкой.

В общем, я потихоньку втягивался, несмотря на усталость от тренировок. Заводил знакомства и изучал окружающий мир. Влезать во всякие тайны и внутренние интриги не спешил. Хотя успел уже понять, что они здесь есть, несмотря на расслабленное дружелюбие, которое царило в этой части института большую часть времени.

— О, а вот и Клим! — раздался веселый голос Эмиля, когда я смог, наконец выйти после ужина в «кают-компанию». Этакую общую гостиную в жилом корпусе, где младшие научные сотрудники проводили свое свободное время. Болтали, играли в настольные и электронные игры, читали и занимались кто чем. Устроено это место было очень удобно, и спокойно вмещало в себя всех обитателей, с учетом возможных гостей. Передвижными ширмами-экранами помещение можно было поделить на несколько частей, в случае если какая-то из компаний желала затеять шумную игру или посмотреть фильм. Общий свет был приглушенным, кресла и стулья — удобными. А экраны для просмотра легко можно было перемещать в любую часть гостиной. Единственное, чего нельзя было делать в «кают-компании» — это есть. За режимом питания следили очень внимательно, и попытки пожрать во внеурочное время и в неположенном месте пресекались. Воду пить было можно.

Эмиль, Вася и Лада сидели в креслах-мешках вокруг низенького столика и играли в замысловатую настолку, передвигая шашки, которые, в зависимости от положения на поле, светились разными цветами. Поле представляло собой шестиугольник, поделенный на гексагоны. Некоторые были помечены случайными греческими буквами. Правила этой игры я пока что не понял.

— Как себя чувствуешь, Клим? — серьезно спросила Лада, посмотрев на меня сверху вниз.

— Жить буду, — усмехнулся я. — Присяду? Или у вас частная вечеринка?

— Мы почти закончили партию, — сказал Эмиль, склоняясь над полем. Рука его задумчиво зависла над мигающей красным шашкой. Потом переместилась к зеленой. Он двинул ее на три гексагона, шашка сменила цвет на синий. Раздался едва слышимый писк. И цвет сразу трех шашек поменялся, а одна погасла совсем. Эмиль довольно заурчал, как сытый кот, схватил погасшую фишку и бросил к трем другим таким же перед собой.

— Уооо, — недовольно заныл Вася. — Я думал, ты не заметишь!

Я подтащил к столу свободный мешок и развалился в нем. Одним глазом смотрел, как они играют, а сам вспомнил, что вообще-то Лада так и не рассказала мне, что там у нас с нештатными ситуациями.

— Кстати, у нас миссия послезавтра, — как бы между делом проронила Лада. Сдвинула на один гексагон белую светящуюся фишку. Та сразу же сменила цвет на фиолетовый. Лада довольно хмыкнула, и двинула ту самую мигающую красную. Погасли сразу три фишки. Она покивала лысой головой и собрала их с поля.

— Да так нечесно! — заявил Вася. — Я четыре хода готовил эту комбинацию!

— Инструктаж завтра после обеда, — не обращая внимания на Васю-Папая сказала Лада. — Приедет сам Илья Фурцев.

— Надо же, какая честь, — криво ухмыльнулся я.

— А что ты смеешься? — повернулся ко мне Эмиль. — Раз он сам будет инструктаж проводить, значит что-то особенное намечается.

— Необязательно, — покачал головой Вася. Он разглядывал игровое поле, вытянув шею, как любопытная птица. Посмотрел на него правым глазом. Потом левым. Потрогал фишку, меняющую цвет с синего на белый. Вдохновенно поднял глаза к потолку и принялся загибать пальцы, беззвучно шевеля губами.

— Он доктор наук вообще-то, как ему может быть скучно? — с укором сказал Эмиль. — Ну ходи уже давай, что ты там бормочешь?

— Не торопи меня... — угрюмо огрызнулся Вася. Быстро протянул руку к тускло мерцающей желтым фишке и двинул ее на три поля. На гексагон с символом «кси». Раздался возмущенный писк, две фишки рядом замигали красным.

— Ага! — Вася-Папай обрадованно потер ладонями.

— Неееет! — заныл Эмиль.

Вася снова начал двигать фишки. Одну, другую, третью. Раздался писк в другой тональности, и все фишки разом погасли.

— Партия! — Вася оскалился в довольной улыбке и гордо выпрямился.

— Ловко ты... — задумчиво проговорила Лада, почесав затылок. — В ловушку заманил, значит?

— Так это... — решил привлечь к себе внимание я. — Что там про инструктаж? И почему «сам Илья Фурцев»? Что за шишка?

— Завлаб, — сказала Лада с таким выражением лица, будто я должен при этом слове выпучить глаза от удивления и восторга.

— Звучит не очень авторитетно, — сказал я и пожал плечами.

— Эх ты! — Эмиль погрозил мне пальцем. — Историю надо знать! Илья Фурцев был заведующим лабораторным корпусом, единственный выживший после того... инцидента. И теперь возглавляет исследование «тридцать второй». На моей памяти он сам приезжал всего три раза. Перед штурмом «сигмы», операцией «Мама для мамонтенка» и рейдом с тремя переменами.

— «Мама для мамонтенка»? — я фыркнул, чтобы не заржать. — А песенку тоже пели?

— Не смешно было ни разу, — насупился Эмиль. — Я потом с обморожением неделю в госпитале валялся.

— Это же после инцидента «Арктика» было, да? — спросил Вася-Папай.

— Ну да, позапрошлой зимой, — покивал Эмиль. — Тогда еще Карзикозеро вскипело, и к центру его нужно было на льдинах пробираться. А температура воды была минус шестьдесят при этом.

— Сколько? — похлопал глазами я.

— В «тридцать второй» законы физики не всегда корректно работают, — медленно проговорила Лада. — Ты отучайся удивляться уже, Клим. Будешь стоять и орать, что «так не бывает, потому что этого не может быть никогда!», долго не протянешь.

— Кстати... — я выразительно посмотрел на Ладу. — Ты мне кое-что рассказать хотела, но как-то у нас до разговора дело не дошло. Забыла? Или уже неактуально?

— Вот что, Клим... — она посмотрела мне в лицо длинным непонятным взглядом. Лицо ее стало серьезным. — Давай-ка мы завтра с тобой устроим перед завтраком марш-бросок километров на десять. Сдюжишь?

— Как скажешь, начальник, — сговорчиво кивнул я. Ну да, логично. Секретный разговор нужно вести где-то подальше от помещений и обжитой территории, где камеры могут быть натыканы в самых что ни на есть неожиданных местах. Впрочем, я все еще не понимал этой всей секретности, когда у каждого на руке коммуникатор с кучей датчиков. Вариантов тут было два — или плюшки уже были на сто раз проверены и признаны безопасными, или у моих коллег уже настолько замылился взгляд, что они просто не обращают внимания на такую очевидную вещь. Так бывает, я сам неоднократно убеждался.

— Вы осторожнее там, — Вася-Папай подмигнул. — Мне Михалыч сказал, что у Марфуты медвежата подросли, четыре штуки.

— Да ну, чего осенью медведей бояться, — отмахнулась Лада и принялась выбираться из кресла-мешка. — Клим, ты долго не сиди, у тебя будильник сработает в пять-тридцать.

Не удивился. Эту фишку мне Эмиль объяснил и показал, как она работает. Тыкаешь в плюшке в «совместную тренировку», выбираешь компаньонов, назначаешь время, и всем участникам придет уведомление за полчаса, и за три минуты. Я машинально посмотрел на плюшку. Было без двадцати десять. Детское время какое-то, чтобы спать ложиться. Я сегодня первый день как себя условно-нормально после интенсивных тренировок почувствовал, хотелось еще посидеть, байки послушать, в игру какую-нибудь поиграть... Хотя бы вот в эту самую, со светящимися шашками...

Лада рассеянно потрепала меня по плечу и повернулась к выходу. Брови ее удивленно взлетели вверх.

— Роман Львович? — проговорила она. — Как-то неожиданно... Что-то случилось?

— Добрый вечер, товарищи! — громко поприветствовал всех Роман. — Все нормально, без паники. Просто собираюсь ненадолго похитить у вас Клима.

Глава 17

Едва ты выясняешь, как следует поступать, как обнаруживается, что уже поздно.

Роберт Хайнлайн «Достаточно времени для любви, или Жизни Лазаруса Лонга»

— Ну что, как твои дела? — осторожно спросил Роман, когда мы вышли из «кают-компании» и устроились в беседке. Для вечерних уличных посиделок было уже довольно прохладно, но Роман с такой целеустремленностью направился именно туда, что возражать я не стал. — Обживаешься? Ребята не обижают?

— Да вроде все хорошо... — я пожал плечами. И замолчал.

— Ты ведь уже был... там? — Роман многозначительно кивнул головой примерно в ту сторону, где находилась «тридцать вторая».

— Ага, практически сразу же, — кивнул я. — Даже не понял, почему получилось так быстро, практически без подготовки. Хотя может это и хорошо... Сейчас я вроде бы знаю гораздо больше, но уверенности не появилось...

Я снова замолчал, поняв, что Роман слушает меня как-то очень уж подчеркнуто внимательно. «Объясню потом», — говорили мне здесь все, кому не лень. И так до сих пор ничего и не объяснили. Всегда находились какие-то отмазки, важные дела и всякое такое прочее. А я ни разу не стал настаивать. Вроде как, дал себе время на адаптацию. Вот и сейчас... Я смотрел на Романа и понимал, что ни черта про него не знаю. Совсем. Он какой-то физик. Проводил какой-то эксперимент, в результате которого случайно спас меня от смерти и поместил на нехитрую службу по исследованию аномальной зоны. Ах, как удобно, что отбившийся от жизни в прошлой версии реальности я оказался таким подходящим на эту должность человеком с боевым опытом...

Я, конечно, человек не слишком выдающихся умственных способностей, на профессора и доктора наук не тяну, но что-то из этой истории торчат белые нитки. Даже на мой не очень тяжело вооруженный взгляд.

— Что такое? — заволновался Роман, когда пауза слишком затянулась.

— Слушай, Рома, — я вздохнул. — Я вдруг понял, что долгожданное «попозже», когда мне, наконец, объяснят, как на самом деле обстоят дела, все никак не наступает. Что ты сейчас хочешь от меня услышать? Подробности про «тридцать вторую»? Или краткие и емкие характеристики членов «Нимфы»?

— Ну хорошо, каких объяснений ты хочешь? — сказал Роман, чуть сгорбившись. По нему было заметно, что он чувствует себя не в своей тарелке, но я, если честно, не очень понимал, почему. Не знал, о чем конкретно спрашивать, чтобы выяснить причину этого смущения.

— Давай начнем с того, что я ничего о тебе не знаю, — сказал я. — Не знаю, как здесь люди живут, понимаешь? Вы с Настей меня вытащили сюда и почти сразу отправили в этот санаторий с особыми условиями. Который с реальным миром почти не соприкасается. А мне же интересно, если что...

Закошу под любопытного деревенского дурачка, фигли. Просто чтобы заставить его говорить. А там посмотрим.

— Ну... — Роман вздохнул с явным облегчением. — Мне пятьдесят три года, по специальности я физик экспериментатор. Всегда любил физику. Учился в физмате, поступил на физфак в ЛГУ. К девяносто первому году я уже открыл свою мастерскую по ремонту техники, чтобы продолжать заниматься любимым делом. И даже неплохо преуспел, надо заметить. Больше всего денег я сделал на... на жучках. Изобрел два вида подслушивающих устройств, и продавал их страждущим практически из-под полы. После переворота гайки закрутили, и моей деятельностью заинтересовалось КГБ. Думал, что пропал, но нет. Страна взяла курс на науку, моя коммерческая деятельность накрылась медным тазом, зато научная пошла в гору. Меня отправили в Новосибирск. В НИИ принудительного типа. Почти то же самое, что тюрьма, только вместо верхонок мы должны были клепать научные открытия.

Он горько усмехнулся.

— Очень странное это было время, — сказал он. — Мы работали под строгим надзором, сами для себя, получается, собрали следящие и контролирующие устройства. Тогда происходящее казалось ужасно несправедливым. А сейчас... Сейчас я думаю, что те несколько лет были лучшим решением. Я защитил кандидатскую, принялся за докторскую. В девяносто восьмом меня освободили и перевели в Ленинград. Уже обычным научным сотрудником, без браслетов. Тогда, в девяносто первом, я был готов бежать за границу, как и многие. Почти никому не препятствовали, правительство приняло решение, скинуть со своей шеи горластый либеральный шлак, разве что красную ковровую дорожку не расстелило и платочком вслед не помахало. Но вот научных работников эта свобода не коснулась. Особенно тех, у кого было рыльце в пушку, как у меня, например. Принудительные НИИ по всей стране появились. Нас, можно сказать, воспитывали. Учили заново любить Родину. Ну и научили в конце концов. Девяностые были тяжелыми годами для всех, кроме нас, получается. А нас только в перемещениях ограничили. Мол, работайте, товарищи ученые, не отвлекайтесь!

Дальше он начал рассказывать о своих проектах, квантовой физике и установках сложного научного назначения. Звучало это для меня примерно как птичья трель — очень красиво, но нифига непонятно. Зато вместо скованности и смущения на лице Романа появилось веселое воодушевление, глаза заблестели. Я не перебивал, наводящих вопросов не задавал. Пока.

Пока он не перешел к работе НИИ Белого Шума, иначе именуемого сто двадцать второй.

— Задачу Насти было решить непросто, — увлеченно рассказывал Роман. — Еще и потому, что занимались мы этим втайне от руководства. Приходилось подгонять отчеты по использованию исследовательских мощностей и приборов. Придумывать никуда не ведущие эксперименты, чтобы хоть как-то подбить баланс...

— Ммм, как интересно! — я криво усмехнулся, и тут же покрыл себя матом за нетерпеливость. Мог бы и дальше молча слушать и кивать, он бы и сам все рассказал, не сообразив, что излагает другую версию. Не ту, которую они мне с Настей вешали на уши, когда я только прибыл. Про ученый совет, про бедного мыкающегося щеночка...

— Ох... — Роман осекся и нахмурил лоб.

— Да ты продолжай, продолжай, — я подмигнул. — Научные разговоры меня гипнотизируют.

— Клим... — начал Роман, и глаза его забегали. — Мы не могли вот так сразу тебе все рассказать...

— Как я понимаю, вы и потом не собирались, — пожал плечами я. — Ты же ученый, и никак не мог представить, что результат твоего эксперимента — это не светящаяся точка на мониторе, а вполне живой человек, у которого уже появились вопросики. Значит, меня искали прицельно, так?

— Кого-то вроде тебя, если быть точнее, — сказал Роман.

— И в мой мир вы совсем даже не один раз проникали, верно? — прищурился я.

— Да, мы неплохо его исследовали, — Роман медленно кивнул, потом спохватился. — Но обратно вернуть мы тебя все равно сейчас не можем. Точка трансляции открывается с мерцающей периодичностью, и сейчас она в фазе затухания. Открыть можно, но понадобится колоссальное количество энергии. И так будет в ближайшие три с половиной года, так что...

— Да ладно, не то, чтобы я очень стремлюсь обратно, — я махнул рукой. — У вас тут интересно, а там мне все равно было нечего делать. Ты мне лучше вот что скажи. Зачем я вам? Для чего были устраивать тайный сговор вообще?

— Клим, прости, я не уверен, что имею право тебе все это рассказывать, — Роман вздохнул.

— Да ладно, ты и так уже выболтал больше, чем собирался, — я засмеялся и дружески хлопнул его по плечу. — Пока что я не в обиде, можно сказать, что меня все устраивает. Кстати! Я подумал, что если бы проектировал следящие системы, то в эту уединенную беседку обязательно воткнул бы жучок. Очень уж подходящее место для внезапных откровений.

— Тут есть камера, да, — кивнул Роман. — Просто у меня есть для нее обманка. Синтезирует невинный треп. Так что на мониторах мы с тобой болтаем про родственников или сплетничаем о личной жизни.

— Интересная ты личность, Рома... — задумчиво проговорил я.

— Следящие контуры института делались по моему проекту, — сказал он.

— И что, за нами следят везде, даже в туалете? — хмыкнул я. — Никакой интимности?

— В общем-то, нет никакой проблемы в том, чтобы устроить тотальную слежку, — снова с воодушевлением заговорил Роман. — Только по большей части в этом нет необходимости. Во-первых, это трата чудовищного количества ресурсов, а во-вторых — сейчас стали отказываться от идеи тотального контроля.

— Звучит так, будто ты не одобряешь, — я подмигнул.

— Несколько лет назад один социолог, Герман Осадчий, провел эксперимент. Людей наняли для разработки одного научного проекта. Их поделили на три группы. В лабораториях и жилых корпусах первой группы камеры и микрофоны поставили в открытую. И сообщили, что каждое их действие, чих и пук будут записан и тщательно просмотрены. Во второй группе установили скрытые камеры, и они не знал о том, что за ними следят. В третьей камеры были установлены открыто, но туда закинули информацию о том, что можно иногда их обманывать. Лучшие результаты показала третья группа. Эксперимент назывался «Заговорщики». То есть, можно сделать вывод, что состояние таинственности положительно влияет на когнитивные способности. На основании всех этих данных Герман Олегович написал методичку-рекомендацию по контролю над сотрудниками научно-исследовательских центров.

— Так это что же, получилось, что ученые из третьей группы ставили глушилку, чтобы поработать без лишних глаз и ушей? — спросил я.

— Там все немного сложнее, но для простоты можно считать, что так и есть, — кивнул Роман. — И все бы ничего, но у этого решения получился не очень приятный побочный эффект. Слишком много всего стало оставаться за кадром.

— Не все ученые использовали глушилки и слепые пятна, чтобы поработать? — понимающе покивал я. — Некоторые начали строить реальные заговоры?

— Все верно, — кивнул Роман.

— Настя вовсе не поддельный особист из лаборатории научного оккультизма, да? — спросил я. — Настя из вполне настоящих спецслужб, верно?

— Давай сделаем вид, как будто я не слышал этот твой вопрос или пропустил его мимо ушей, — Роман мне подмигнул. Ну вот, у картины моей реальности стали появляться реальные контуры. Я подышал на руки и потер ладони друг о дружку. Не месяц май, фигли... Хотя, если задуматься, то еще неизвестно, когда в Карелии холоднее, в мае или в октябре.

— А о том, какая на самом деле была цель достать меня из моего мира, ты тоже пропустишь мимо ушей? — хохотнул я.

— Клим... — замялся Роман. — Мы планировали с тобой поговорить, но... Понимаешь, я же правда просто физик. Я хороший физик, но ты задаешь вопросы, которые не совсем в моей компетенции. Мы рассчитывали, что наш разговор долже состояться примерно через месяц, когда... Как бы тебе сказать... Граница тридцать два — место опасное, и нужно было сначала убедиться, что ты... В общем, должен был полностью закончиться период твоей адаптации, и только потом...

— Если месяц протяну, то можно и вербовать, да? — хохотнул я. И понял, что попал в точку. Роман снова смущенно замолчал.

— А почему вы думали, что через месяц я соглашусь? — спросил я. — Ведь за месяц ребята из «Нимфы» успеют стать моими боевыми товарищами, и стучать на них мне будет как-то совсем не комильфо.

— Кажется, я зря за это взялся, — вздохнул Роман. Потом поднял на меня извиняющийся взгляд. — Видишь ли, если станет известно, как именно ты к нам попал, то велик шанс, что тебя сначала поместят в карантин, а потом... гм...

— Утилизируют, как результат неудачного эксперимента? — покивал я. — Рома, да перестань ты со мной миндальничать, я не барышня впечатлительная! Иногда я даже неплохо соображаю, хотя со стороны выгляжу дурак дураком. Итак, вам понадобился шпион среди парней и девчонок, которые ходят в «тридцать вторую», потому что у вас возникли подозрения, что они слишком уж хорошо научились скрывать свою деятельность. Настолько хорошо, что это перестало помогать работе, и даже начало немного вредить. И по каким-то причинам вы не могли туда отправить местного уроженца. Пришлось что-то изобретать, и вы нашли меня. Которого вы ухватили за глотку, в том смысле, что если все раскроется, вас, как ценных ученых, пожурят, ну или в крайнем случае наденут на вас следящие браслеты и сунут в принудительный НИИ на перевоспитание, а меня сунут в печь, чтобы я вам тут пространственно-временной континуум н нарушил. Как там моя бабушка говорила? Попала собака в колесо, пищи да бежи.

Я замолчал. Роман сидел на скамейке, зажав замерзшие ладони между коленями. На меня не смотрел. Прав ли я был в этих своих словах?Или может быть, хитрый Рома, с этим своим смущенно-виноватым видом сам меня подвел именно к этим выводам? И сейчас, сказав вслух все эти страшноватые вещи, я не злюсь, что со мной сыграли втемную и навешали лапши на уши, а даже наоборот. Меня как будто все устраивает. Я прислушался к себе. Ну да, натурально. Мне все нравится. Даже под страхом бесславной смерти. Мол, а что такого? Работа интересная, сослуживцы — отличные ребята. Колени больше не болят. Да что там колени! Вообще ничего не болит, благодаря каким-то там ингибиторами теломеразы и их волшебному действию на человеческий организм. А может именно в этом все и дело?

— Рома, тебе не идет вот это вот выражение лица, — сказал я. — Ты даже почти уже начал выглядеть на свой возраст. Так что завязывай. Говоришь, нужно продержаться месяц, и потом вы со мной объяснитесь?

— А ты сможешь унять свое любопытство на это время? — усмехнулся Роман.

— Могу попробовать, — пожал плечами я. — Так-то мне действительно есть, чем заняться... Тренировки эти бесконечные. Информаторий надо освоить, пока даже не приступал. Послезавтра миссия, завтра инструктаж. Приезжает сам Илья Фурцев... В общем, мое неуемное любопытство может на какое-то время и уняться.

Роман снова с облегчением выдохнул.

А я опять подумал, что может быть, все совсем даже и не так, как я себе придумал. Просто сейчас его моя версия событий вполне устраивает. Впрочем...

— Ладно, мне уже пора! — Роман вскочил, поежился и похлопал себя по бокам. — Холодает, похоже, минусовая температура! И удачи тебе послезавтра!

— А... — я хотел еще что-то спросить, но забыл что. Да и ладно. Инструкции выданы, меня они устраивают, так что теперь осталось только Ладу раскрутить на объяснение, и все вообще будет зашибись.

Роман скрылся в темноте, где-то в том направлении хлопнула дверца машины, заурчал двигатель. Я остановился на крыльце жилого корпуса. Взялся за дверь, потом присел на ступеньку и задрал голову к небу. Тусклые звездочки подмигивали сквозь белесые штрихи облаков. Вспомнилась ночь в детстве на Кавказе, когда мы с родителями ходили в поход, и я впервые в сознательном возрасте увидел ночь. Взрослые жарили шашлыки, разливали по эмалированным кружкам вино, а я как завороженный смотрел на небо. Низкое. Бархатное. Казалось, что можно протянуть руку, и коснешься пальцами блестящих искр, рассыпанных по всему небосклону. Я убедился, что никто на меня не смотрит, и в самом деле попытался дотянуться. Потом спрятал руку, конечно. Я был маленьким, но не настолько, чтобы считать, что звезды — это такие пришитые на небо пуговицы. Заметят мой жест, поднимут на смех. А потом я увидел, как вверх протянул руку дядька с краю. И еще одна женщина. И успокоился. Раз даже взрослые так делают, значит мне тоже можно.

Но здесь в Карелии небо было высоким. Даже в самые темные и непроглядные ночи звезды не становились ближе.

— Отдыхаешь? — раздался рядом со мной голос. Я прищурился, разглядывая нежданного собеседника. Волосы на лбу торчат вечным вихром, моя бабушка про такое говорила «как корова языком лизнула». Я напряг память, вспоминая имя. Шурка, точно. Александр какой-то там из «Вереска». Я его когда первый раз увидел, еще недоумевал, почему на опасную работу принимают несовершеннолетних. Он выглядел как подросток, нескладный такой, с ясными глазами в пушистых, как у теленка ресницах.

— Небо красивое, — ответил я.

— Может, прогуляемся? — вдруг предложил он. — Есть разговор...

Глава 18

Я обнаружил, что наша плоть имеет уникальную способность —

превращать в идолов абсолютно все.

Пол Вошер

— Всегда сюда прихожу, когда мне надо подумать, — сказал Шурка и присел на круглый валун. Я осмотрелся, насколько это было возможно в свете неяркого фонарика. Парень из «Вереска» привел меня на невысокий лысый пригорок практически у самого периметра. На вершине причудливо разбросано несколько валунов, а из самого центра торчит скала, похожая на обломанный клык.

— Давно здесь служишь? — спросил я, тоже присаживаясь.

— Шесть месяцев почти, — ответил Шурка, глядя не на меня, а куда-то в темноту. На коленях он держал «Спидолу», радиоприемник, больше похожий на семейный раритет, чем на прибор. — Я же из Пиндушей родом. У меня родители были против, чтобы я сюда работать пошел. Говорят, что этот институт всю Карелию изгадил. Мол, не надо было тут ничего исследовать, духи обозлились, и теперь тут все проклято. А мы, мол, продолжаем лезть, куда не следует...

— Пиндуши — это же где-то недалеко отсюда? — спросил я.

— Ага, — Шурка кивнул. И стал еще больше похож на пацана лет тринадцати. Разумеется, пацаном он не был. Сюда принимали только тех, кому уже исполнилось двадцать пять. Значит он просто выглядит так. Ему бы в «Ералаше» школьников играть, никто бы подставы не заподозрил.

— Так что, можно сказать, я из дома сбежал, — с некоторой гордостью заявил Шурка. — Пытался сначала объяснить родителям, что хочу здесь служить, чтобы все исправить. Но какое там... Уперлись. Мать причитать начала, что я сгину и внуков ей не оставлю. Она даже женить меня хотела, уже и невесту подобрала. Подходящую.

Судя по его тону, наличие этой самой невесты и послужило одним из главных мотивов непопулярного в его родной деревне решения.

Я фыркнул.

— И как, не пожалел, что пришел? — спросил я.

— Ты знаешь... — начал он, но тут у него на руке пискнула плюшка. Он засуетился и начал крутить «Спидолу» у себя на коленях. Послышалось сначала шипение, потом какие-то раздражающие звуки, похожие на длинные щелчки. Звучали они явно в каком-то ритме. И, судя по тому, что когда они начались, Шурка перестал крутить ручку настройки, именно эту станцию он и искал.

— Что это еще? — спросил я.

— Подождем... — прошептал Шурка и посмотрел на плюшку. Там мерцали цифры 00:04.

Две минуты ничего не менялось. Радиоприемник издавал свои жужжащие щелчки с заданной периодичностью. Но когда цифра сменилась на шесть, стало тихо. И потом зазвучал монотонный женский голос.

— Шестьдесят три, восемнадцать, тридцать семь, двадцать два, сорок три, одиннадцать, — сложно было понять, это настоящая женщина говорит или голос синтезированный. — Борис. Елена. Харитон. Василий. Ольга. Василий. Семен. Татьяна. Елена. Федор. Анна. Иван Краткий.

— Что это? — почему-то тоже прошептал я. От призрачного голоса из старенького радиоприемника как будто веяло чем-то недобрым. Дрожь пробирала. Хотя может я просто слишком долго уже торчу на улице, а вокруг, мягко говоря, не южная летняя ночь ни разу.

— Тихо! — шикнул Шурка.

— Шестьдесят три, восемнадцать, тридцать семь, двадцать два, сорок три, одиннадцать, — женский голос замолчал. Раздался мелодичный звуковой сигнал, похожий на первые ноты какой-то очень знакомой песни. Та-та-та-тадам.

Снова молчание примерно на минуту. А потом опять раздались те же скрипучие щелчки, с которых вещание и началось.

— Смотри туда, — Шурка ткнул пальцем куда-то на северо-запад. Готов поклясться, что пять минут назад там ничего не было, один сплошной темный лес. Но сейчас вдалеке появились светящиеся пятна. Как будто где-то в километре от нас стояла высотка, в которой светилось несколько окон.

— Ни фига себе, — обалдел я. — Это еще какой-то корпус института?

— Ничего, — Шурка выключил «Спидолу», чему я обрадовался. Звуки реально были неприятные очень. — Этот дом видно, только вот так... Я туда ходил несколько раз, там болото. Большая заболоченная прогалила, никакого дома нет. А когда «жужжалка» вещает, то видно. Но недолго, минут через десять пропадет.

— Это радио так называется? — спросил я.

— Ну... — кивнул Шурка. — На этой волне все время вот эти вот звуки, но иногда передают сообщения. Вроде бы, ничего не значащие. Иногда голос мужской, иногда женский. Сегодня у меня в первый раз получилось предсказать передачу, раньше я не мог понять, когда они вещают.

Что-то такое в голове забрезжило. Вроде я слышал про такое радио. В своем мире еще. Вещает на длинных волнах, источник — хрен знает где, что это все значит — непонятно. Не то радио судного дня, не то информация для спящих агентов, не то еще какая холера, вызывающая экстаз у всех любителей теорий заговоров.

— Холодно, надо возвращаться, — сказал Шурка и поднялся. — Не говори никому, что я тебе показал. А то надо мной все опять смеяться будут.

— А почему смеяться? — нахмурился я и бросил взгляд в сторону уже тающего в темноте миража неизвестной высотки посреди леса.

— Ерундой маюсь потому что, — пожал плечами Шурка. — Понавыдумывал на пустом месте себе.

Мы вернулись обратно к жилому корпусу. Шурка молчал, я тоже не спешил ничего говорить. Странный какой-то разговор. И явление тоже странное, что уж. Я бы тоже, пожалуй, за такое зацепился.

Ворочался, не мог заснуть. В голову лезли всякие дикие идеи насчет того, что мне показал парень из «Вереска». Зачем, интересно? Ищет себе единомышленника в лице новичка, чтобы присесть ему на уши со своей идеей-фикс? Потому что всем старослужащим эта шарманка без ответов уже надоела?

Ну фиг знает...

— Ты что, еще в постели?! — возмущенный голос Лады вырвал меня из нежных объятий сна, в котором я как раз собирался протянуть руки к симпатичной грудастой красотке в белом халате. Я встрепенулся и продрал глаза. Над лысой макушкой лады светился нимб круглого потолочного светильника.

— Что еще? — буркнул я и попытался натянуть на себя куда-то улетевшее одеяло.

— А вот и нет, Вершинин! — грозно заявила Лада. — Поднимайся, у нас с тобой кросс, ты помнишь?

— Точно надо? — пробурчал я, протирая глаза, в которые кто-то будто насыпал песка. Проморгался. Сел. Посмотрел недобро на Ладу. Черные майка и шорты обтягивали ее мускулистую фигуру, плюшка на руке мерцала синим и красным. — Да понял, понял. Лег просто поздно...

Я натянул спортивный костюм и принялся завязывать шнурки на ботинках. Одеваться по-летнему, как Лада, мне что-то не хотелось. Не чувствовал я пока что в себе боевого задора бегать по утреннему холоду в трусах и майке.

Выпрямился. Попрыгал. Нормально. В кроссовках бегать было бы удобнее, конечно, но к ботинкам я был привычнее. Кроме того, тут пересеченка, а высокие берцы гораздо лучше защищают голеностоп.

— Погнали, — Лада хлопнула меня по плечу и направилась к двери. А я подумал, что вроде закрывал замок перед сном... Личное пространство такое личное, нда.

Я смотрел на крепкую попу Лады и считал про себя. Темп она сразу взяла какой-то первый космический, первые минут десять я думал, что сдохну. Но ничего, мой обновленный организм сдюжил, так что я подстроился к ритму и даже начал иногда по сторонам посматривать. После разминки мы покинули периметр нашей базы и помчали по дороге в сторону Соловца, потом Лада свернула по тропинке в лес, бежать стало сложнее, зато интереснее — приходилось перескакивать трухлявые стволы рухнувших деревьев, перескакивать с камня на камень, потом мы какое-то время бежали вдоль ручья, чья торфяная вода по цвету была похожа на темное нефильтрованное пиво. И даже пенилась в некоторых местах. Узорчатые папоротники иногда скрывали его от глаз, иногда расступались. На головы нам сыпались пожухшие листья. В этом лесу не было ярких красок питерской осени. Деревья не блистали цветным убором, листья из зеленых становились сразу скукоженными и коричневыми, как будто они уже всю зиму пролежали под слоем снега. Было пасмурно. Елки казались почти черными в тусклом свете раннего карельского утра.

«А может и зря я так тепло оделся», — подумал я, когда тропа снова повела наверх, по гранитному каменному лбу. Глянул на плюшку, которая услужливо сообщила мне, что пройденная дистанция — четыре километра триста метров, пульс — сто тридцать три удара в минуту. Неплохо, похоже, действительно справлюсь. Хотя по началу мне и не верилось в это.

Внизу блеснула водная гладь небольшого озерца.

«Интересно, когда она собирается со мной разговаривать?» — подумал я и снова посмотрел на спину Лады. Она двигалась размеренно и четко, как робот. Мышцы перекатывались под кожей внушительными буграми. Я вроде тоже был не в самой плохой форме, но таким рельефом похвастать не мог. Может, подкачнуться? А то как-то неудобно, что из нас двоих сейчас Лада выглядит куда большим мужиком, чем я.

Шесть с половиной километров.

Я понял. Сейчас мы обогнем это озерцо, скорее всего безымянное. Очень уж оно небольшое. Почти идеально круглое, как будто тут кратер от упавшего на землю метеорита.

Тропинка вильнула и побежала вниз, прямо к воде. Под ногами начало пружинить, будто бежишь по мягкому матрасу. И захлюпало. Лада еще больше ускорилась, понеслась вперед длинными прыжками. Я тоже прибавил шаг. Останавливаться в этом месте нельзя — провалишься в мокрый мох, начерпаешь воды в ботинки, а бежать в мокрых — это такое себе удовольствие.

Она остановилась так неожиданно, что я чуть не ткнулся ей в спину.

— Вот тут и поговорим, Вершинин, — сказала она.

— Похоже, на охотничью избушку, — сказал я, оглядываясь.

Низенькая бревенчатая постройка приклеилась одним боком к здоровенному валуну, которому, пожалуй, больше бы подходило определение «скала». Крыша тщательно замаскирована с воздуха — покрыта толстым слоем мха, из которого кое-где пробивались кустики сухой травы. Дверь низкая, пришлось пригибаться, чтобы протиснуться.

Обстановка внутри — ожидаемая. Дощатые нары, такой же стол, над которым полка. Под нарами — зеленый бок ящика армейского образца, маркировка тщательно замазана другим оттенком зеленого. На полке — несколько банок с надписями «рис», «гречка», «сахар», «чай». Так мило. Эти жестяные банки выглядели в точности как у моей мамы на кухне. Я когда был маленьким, пытался выпросить самую маленькую из них, чтобы складывать туда свои мальчишеские ценности. Но мама была непреклонна. Она, видите ли, этот набор отхватила по большому блату, модный кухонный аксессуар был среди советских домохозяек...

Лада вдруг резко повернулась и приперла меня к стене.

— Что ты вчера рассказал Роману Львовичу? — резко спросила она.

— Эээ... ничего... — выдохнул я, ощущая как мне в позвоночник впился какой-то острый сучок. — Мы же договорились молчать про тех обрыганов, вот я и молчал...

— Он же твой брат? — глаза ее холодно сверкнули.

— Двоюродный, — ответил я. Черт, а ведь к допросу-то я и не готов, пожалуй. Легенду Рома мне подробно не излагал, так, в общих чертах. Так что если она сейчас возьмется выспрашивать, то надо будет запомнить все, что я ей наплету, чтобы потом в показаниях не запутаться. Хотя с другой стороны, я вообще не обязан говорить ей правду. Какого хрена?

— Где ты воевал? — спросила она.

— Не твое дело! — огрызнулся я.

— Мое, раз спрашиваю, — прошипела Лада. И ее кулак воткнулся мне в район печени. Она не ударила. Просто обозначила.

— Нет, детка, не твое, — я криво улыбнулся. — У меня, знаешь ли, взяли клятвенную подписку о неразглашении, а ты мне что-то не торопишься предъявлять авторитетные корочки.

— Откуда ты родом? — спросила Лада, прижимая меня к стене еще плотнее. Неа, никакими спецслужбами тут и не пахнет. Это явно просто личная инициатива. Без предварительной подготовки.

— Из Нижнеудинска, — ответил я. — Валяй, что ты там еще хочешь спросить? В разводе, сыну семнадцать, остался с матерью, они переехали в Красноярск. По образованию — механик шестого разряда. Но ни дня не работал по специальности. Размер обуви — сорок четыре.

Отпустила она меня так же внезапно, как и прижала. Ее ботинки проскрипели по гравийному полу, она наклонилась, достала из коробки под столом две бутылочки воды, одну бросила мне. Я машинально поймал.

— Извини, надо было проверить, — сказала она и свернула бутылке крышку. Сделала длинный глоток.

— И как впечатления? — саркастично изрек я.

— У нас мало времени, — не обратив никакого внимания на мой вопрос, сказала Лада. Вытерла лоб тыльной стороной ладони. — Если задержимся, то это вызовет может вызвать подозрения.

— И в чем нас могут подозревать? — я иронично приподнял бровь.

— Помолчи, ладно? — рыкнула Лада. — Ты новичок, и в наших делах пока что не разбираешься.

Я хотел отпустить еще один язвительный комментарий, но захлопнул рот. Лицо Лады было таким серьезным, что она вряд ли оценила бы.

— Слушай и запоминай, потому что дважды я это повторять не буду, — взгляд Лады сверлил мое лицо. — Мы не предатели родины и не заговорщики. Мы скрываем некоторые вещи от всех остальных прежде всего для их же собственной безопасности, понимаешь?

Она выдержала паузу, ожидая моей реакции. Сказать мне было нечего, так что я просто кивнул, чтобы дать ей сигнал, что она может продолжать. Мол, я все слышу и воспринимаю, давай уже дальше.

— Во-первых, никто не должен знать, что внутри бывают другие люди, кроме нас, — сказала она.

— Почему? — не удержался я. — Разве это не то, чем должна заниматься служба безопасности или еще кто-то в этом роде? Кто это вообще такие?

— Во-вторых, мы не должны выносить из «тридцать второй» кучерявые грибы, ледяные слезы и фиолетовые чернила. Повтори.

Я повторил. Испытывая недоумение. Знать бы еще, как эти штуки выглядят...

— У нас существует код нештатных ситуаций, всего их пятнадцать, — сказала Лада. — Пока. Список может пополняться по мере необходимости.

— Лада, я все понял, — осторожно проговорил я. — Никаких проблем, я все запомнил. Но вопросы-то задавать можно? К чему эта вся скрытность? Разве наше подразделение института существует не затем, чтобы исследовать «тридцать вторую» и докладывать обо всем, что мы там видим и слышим? Так-то на любом языке мира эти вот правила называются простым словом «саботаж».

— Не говори о том, чего не понимаешь, ладно? — фыркнула Лада. — Придет время, и ты все поймешь. Может на третью миссию, а может и на десятую. Сейчас просто запомни и не болтай языком, понял?

— Исчерпывающе... — криво ухмыльнулся я.

— Ты все понял или нет? — прикрикнула Лада. — Если ты будешь болтать направо и налево, то долго не проживешь, ясно тебе?

— Ты мне угрожаешь? — я прищурился.

— Я тебе не угрожаю, а предупреждаю, что так будет, — сказала Лада. — Никто не будет тебя убивать, просто однажды ты зайдешь в «тридцать вторую» и не вернешься.

Я молча смотрел на Ладу. Мне не нравился весь этот разговор, если честно. Что-то в нем было... неправильное. Да что там, в нем все было неправильно! От грозных рыков и требований молчать и запоминать, тема не становилась понятнее. А забота о благе человечества в чьих угодно устах выглядит откровенно фальшивым мотивом.

— Клим, ты пойми, пожалуйста, я не пытаюсь тебя тут запугать или что-то подобное, — тоном училки, втолковывающей прописные истины великовозрастному остолопу проговорила Лада. — Просто мне хочется, чтобы ты прожил подольше. Обычно новичок сначала проходит обучение, потом попадает в «тридцать вторую» максимум до четвертой вешки, и только потом уже... А у тебя все вышло по-другому, и, получается, ты раньше узнал то, что знать не следовало.

«Месяц на адаптацию», — вспомнил я слова Романа. Что же тут такое должно произойти важного за этот месяц?

— А что будет-то? — спросил я, откручивая крышку со своей бутылки. — Может ты просто меня заранее предупредишь, чтобы я понимал хоть, чего ждать?

— Нет! — отрезала Лада. — Нельзя предупреждать.

Страшно хотелось задать вопрос: «Почему?», но по ее лицу я понял, что это бесполезно.

— Есть что-то еще, что мне нужно знать? — спросил я вместо этого.

Лада набрала в грудь воздуха, чтобы ответить, но внезапно замерла. Глаза ее расширились. Она прижала палец к губам и длинным плавным движением переместилась к узкой щели окна. Ни один камень под ее ногами не скрипнул.

Я тоже замер и напряг слух.

Глава 19

Я не злой. Я просто не боюсь говорить людям жестокую и неприятную правду.

Мы живем в жестоком и неприятном мире.

Чак Паланик «Удушье»

Снаружи хрустнула ветка. Как будто кто-то не очень осторожно крался вдоль стены избушки. А может и ничего такого, в лесу всегда раздаются всякие звуки, особенно ранним утром.

— Кто там? — шепотом спросил я приникшую к узкой прорези окна, больше похожего на бойницу, Ладу.

Она тихонько шикнула, присела и принялась шарить в ящике под столом. Потом жестом мне показала, чтобы я занял позицию у двери. Я отшагнул в сторону, не спуская с нее глаз. Что-то меня смущало во всей этой ситуации, но я пока не очень понимал, что именно. Если не считать того оборванца, который таскал на себе шкуру полоза, эта реальность казалась мне совершенно безмятежной. И мое тренированное чувство опасности сейчас тоже помалкивало. Несмотря на напряженное выражение лица Лады. И на серый цилиндр в ее руках. Граната. Какого черта?

Она рванула кольцо и швырнула ее наружу. Раздался громкий хлопок.

— Ходу! — заорала она, прыгнула к двери, распахнула ее и вытолкнула меня наружу.

Я рванул обратно по тропинке, бросив взгляд назад. Всю правую сторону избушки и часть примыкающего к ней леса заволокло пеленой серого дыма.

— Шустрее! Шустрее! — Лада подтолкнула меня в спину и я ускорился. Какой, интересно, смысл был швырять дымовую гранату, если тропа все равно одна? И сворачивать с нее на бегу — это такая себе идея, ноги переломать можно нафиг. Хотя может там пришла погостить та самая Марфуша с медвежатами, и Лада решила отпугнуть ее таким образом, чтобы нам не пришлось сводить с ней близкое знакомство?

Пару раз я пытался замедлиться, но Лада придавала мне ускорение очередным чувствительным тычком в спину.

Никто нас не преследовал. Никаких топающих вслед за нами шагов и трещащих веток.

Правда, через какое-то время думать о чем-то другом, кроме как о том, чтобы удержать устраивающий Ладу темп бега, я уже не мог.

— Кажется, оторвались... — задыхаясь, проговорила Лада. Я замедлил шаг. Легкие мои жгло, перед глазами плавали красные пятна.

— Это что, стресс-тест был? — переводя дыхание спросил я.

— С чего ты взял? — зло сверкнула глазами Лада.

— За нами вроде никто не гнался, — я согнулся пополам и оперся о торчащий из пожухшей травы камень.

— Готов поставить на это свою задницу? — криво ухмыльнулась Лада.

— Мало ли, какие у вас тут нравы... — пробурчал я. Лада мне начинала нравиться все меньше. Мутная она какая-то. Не люблю мутных людей. Боевая обстановка требует конкретики. А из-за таких вот мастеров интриги запросто можно и погибнуть. — Кто это был? Марфуша с медвежатами?

— Слушай меня, Вершинин, — Лада ухватила меня за плечо, заставила разогнуться и заглянула в лицо. — Ты пока что зеленый новичок здесь, понял? Ты ни черта не знаешь о нашей работе и о нашей жизни. Так что в твоих интересах выполнять приказы старших товарищей и не задавать лишних вопросов, понял?

— Сэр, есть, сэр, — вполголоса пробурчал я. — Но ведь если я вопросов задавать не буду, то как же я разберусь в обстановке?

— Мы отдохнули, — жестко сказала Лада. — Бегом!

«Исчерпывающий инструктаж, — думал я, подставив спину под тугие струи холодной воды. — Было непонятно, стало еще непонятнее».

Кожа покрылась пупырышками, я поежился и крутанул барашек горячей воды. В общем-то, зол я не был. Новочок, дело такое. Никто не обязан сходу проникаться ко мне доверием и радостно выкладывать все на свете. Коропоративная культура, опять же, у коллективов бывает всякая... Дедовщину, опять же, никто не отменял.

Я выключил душ и сдернул с крючка большое грубое полотенце. Растерся др скрипа, кожа покраснела.

Уф... А хорошо! Пробежка, эмоциональная встряска. То, что надо для бодрого начала утра.

Я еще раз покрутил в голове сегодняшнее происшествие. На одной стороне — какие-то злоумышленники пытались подобраться к избушке в тот момент, когда мы с Ладой вели наши суперсекретные разговоры. На другой — обычный стресс-тест, проверка молодого на умение быстро и четко выполнять приказы и реакцию на нештатную ситуацию.

Скорее второе, все-таки. Но с другой стороны, почему тогда Лада вызверилась, когда я об этом спросил? Все уже было позади, могла бы и сказать...

Мутная какая-то история.

Ладно, разберемся, не первый день замужем.

Я натянул штаны и футболку и двинул в столовку. Жрать уже хотелось просто неимоверно, кажется, если еще проторможу, мой собственный желудок выскочит наружу и обглодает мне лицо.

Вообще-то, питаться здесь можно было и самостоятельно. Комната была для этого оборудована всем необходимым. А заказывать продукты можно было через терминал. В принципе, я даже люблю это дело — постоять у плиты и поколдовать над кастрюльками-сковородками. Но неделька выдалась нелегкой, тренировки, адаптация, это вот все... Так что я пошел по пути наименьшего сопротивления, и питаться начал в столовой. К которой, в принципе, у меня тоже особых претензий не было.

Схема была отработана с черт знает каких времен. Берешь поднос, проезжаешься с ним вдоль судков с разными блюдами, набираешь, чего душа пожелает. Тащишь все это добро на стол и поглощаешь. Выбор был невелик, особыми изысками никто тут нас не баловал. Но еда была сытной, обильной и высокобелковой.

Я взял квадратный кусок творожной запеканки, полил его обильно сметаной, зачерпнув ее половником из бака, выудил ложкой из рассола два очищенных вареных яйца. Подумал и добавил третье. Что там у нас еще? Напластанный крупными кусками сыр. буженина или что-то в этом духе? Тоже подойдет... Салат из капусты и зелени.

Два эмалированных чайника, прямо как в пионерском лагере. На одном красными буквами написано «ЧАЙ С МОЛОКОМ». А на другом «КОФЕ С МОЛОКОМ». Я взял с подноса граненый стакан, на секунду задумался и выбрал кофе.

Мысленно фыркнул. «Один средний капуччино на миндальном молоке, пожалуйста».

Вкус кофе тоже был почти как в пионерском лагере. Впрочем, если быть совсем уж честным и отбросить снобизм, мне сей напиток даже нравился. Из чего бы его в нашей стлоловке не готовили. Свободные столики были, но у меня не было настроения вести себя как сыч, так что я подхватил свой поднос и направился к Гоше и Косте, которые с аппетитом уминали творожную запеканку.

— А вот скажите мне, друзья, — начал я, усаживаясь на свободный стул, — что вы думаете про радио «Жужжалку»?

— А, до тебя тоже докопался этот блаженный пацан из «Вереска»? — хохотнул Костя, отхлебнув кофе из своего стакана. Гоша же посмотрел на меня странноватым взглядом. Будто ожидал, что я присел поболтать с ними о чем-то другом.

— Ну почему же блаженный? — пожал плечами я. — Нормальный пацан вроде. Правда интересное же вещание.

— Ну началоооось... — Костя закатил глаза. — Теории заговора будешь распутывать?

— Пока не знаю, вот и спрашиваю, — улыбнулся я.

— Клим, послушай старших товарищей, — Костя подался вперед. — Ерунда это все. В этих краях полно всяких старых военных сооружений, вот где-то заброшенная радиоточка и вещает до сих пор. Тебе что, заняться больше нечем?

— А откуда вещает, уже нашли? — спросил я, воткнув вилку в вареное яйцо. — Где-то недалеко станция?

— Да не все ли равно? — хмыкнул Костя. — Насколько я знаю, вещание идет на длинных волнах, значит передатчик может быть вообще где угодно. Даже если ты в Антарктиде на эту частоту настроишься, все равно услышишь.

— Ну а сами-то вы как думаете, что это все значит? — не отставал я. И даже не столько потому что тема этой передачи и призрачной многоэтажки на болоте так уж меня зацепила, сколько просто было интересно, свернут они разговор в интересующую их сторону или нет.

— Эксперимент какой-то проводили наверное, — Костя сунул в рот последний кусок запеканки и принялся усиленно жевать.

— Как кросс сегодня пробежали? — спросил вдруг Гоша. Ага. Не выдержал.

— Нормально, — с деланным равнодушием ответил я. — Без приключений и происшествий.

Раскосые глаза Гоши сверлили меня внимательным взглядом. Я набил рот едой и принялся усердно жевать. Как и рекомендовал плакат, нарисованный на листе ватмана цветной гуашью. «Научный сотрудник! Тщательно пережевывая пищу, ты заботишься о здоровье страны!»

Не знаю, кто тут развлекался этим народным творчеством, но плакаты в столовой регулярно менялись. Примерно раз в три дня появлялся очередной шедевр настенной живописи, касающийся режима питания и его прямой связи с любовью к Родине. Интересно, это работники столовой так развлекаются, или кто-то из наших шалит? Впрочем, плакаты никто в гневе не срывал, значит сие творчество начальство вполне устраивало.

— Был у нас прошлым летом один парень, — прожевав, заговорил Костя. — Тоже с этой радиостанцией носился. Вбил себе в голову, что ему нужно непременно найти источник. Скрутил дендрофекальным способом пеленгатор и бегал по лесам в свободное время. Объяснял, что, мол, он эту станцию и раньше слушал, а тут источник явно совсем рядом. Как ему вещует эта самая смешная рогатина. Мол, чем ближе источник, тем громче она завывает.

Костя замолчал. Гоша перестал смотреть на меня странным взглядом и уткнулся в свою тарелку.

— И что? — спросил я.

— И ничего, — буркнул Костя. — Тупо получилось. Добегался. Упал с обрыва и свернул себе шею. А парень хороший был. Жалко. И как-то бестолково. Ладно бы, в «тридцать второй» погиб, хоть бы для дела было. А так, получается, из-за ерунды.

— А где погиб? — почему-то спросил я.

— Рядом с Сусийоки, — не задумываясь, ответил Костя. — Там, где развалины старой мельницы еще.

Я напряг память, примерно вспоминая карту. Сусийоки текла севернее, разливалась в одном месте крохотным прудом, а дальше уже была «тридцать вторая». В там же неподалеку стоял старый лабораторный корпус, с аварии в котором эта самая «тридцать вторая» и началась.

— А источник сигнала может быть внутри границы? — спросил я.

— Технически может, наврное, — Костя поморщился. — Слушай, ну вот что ты пристал, а? Если прямо сил нет, как интересно, ты поболтай об этом с Васей, он в радиотехнике шарит.

— Хм, и то правда... — я кивнул и снова принялся за еду.

Выводы сделал. Костя моим кроссом не интересовался вообще. Как будто или вообще не знал, что я бегал с Ладой сегодня утром, или подробности его не интересовали. Зато Гоша явно ждал, что я что-то об этом расскажу. Прямо нетерпение пополам с недоумением на его невозмутимом лице отразилось. Но спросил он только один раз. И шептаться с братом не стал. Значит...

Ничего особенного не значит.

Я жевал и думал. Может, Лада с Гошей поделилась рассказом о маленьком происшествии в лесу. А может он заранее знал, что в избушке планируется происшествие. Потому что это... ну... скажем, что-то вроде посвящения...

Так, стопэ. Кажется, я уже среди себя принял решение, что никаких недоброжелателей возле избушки не было, что дымовая завеса от меня и замаскировала. А что там было на самом деле, я пока что не знаю.

— Если что, инструктаж через полчаса, — сказал Костя, составляя на поднос свои и гошина тарелки. — Фурцев уже прибыл.

— А нам же уведомление должно какое-то прийти? — спросил я.

— Так и пришло, на плюшку-то посмотри! — Костя подмигнул, подхватил поднос с грязной посудой и направился к выходу.

Я поднял руку. На мониторе моргал едва заметный красный огонек. Наверное, сообщение пришло, пока я в душе плескался, вот я и не почувствовал вибрацию.

«Инструктаж состоится в аудитории АСТ в 9-45, просьба не опаздывать!»

Я нахмурился, припоминая, где у нас такая аудитория. Потом вспомнил, что именно так на официальном называется кают-компания.

Пятнадцать минут еще есть. Вот что я еще полностью не выучил, так это всякие местные сокращения. Например, та же «плюшка» так называлась, потому что прибор сей назывался ПЛ-456/02. Персональный... эээ... что-то там. Чуть ли не лаборант. Или логист. Помню, что там именно помощник какой-то, а не как будто название прибора.

А вот что значит это «АСТ», фиг знает. Аудитория сабантуев и тусовок? Академия случайных тел?

Надо будет как-нибудь на досуге поинтересоваться.

Я сбегал еще за стаканом кофе, дожевал остатки запеканки и поспешил смотреть на САМОГО Илью Фурцева. Выбросив на время из головы и «Жужжалку», и гипотетический сговор Гоши и Лады по поводу нашего утреннего кросса.

Почему-то думал, что инструктаж будет только для нашей группы. Так что когда влетел в кают-компанию, даже замер на пороге от неожиданности. Там были, кажется, вообще все. Включая уборщиков и медсестер.

— Здрасьте, — я оскалился в улыбке и кивнул. Потому что почти все почему-то в момент моего появления замолчали и посмотрели на меня. — Я же не опоздал?

Не опоздал. До начала, судя по «плюшке», было еще минут семь. Просто почему-то я пришел последним. Хотя нет, почти последним. Еще не было Лады и Шурика. Ну, во всяком случае, из тех, кого я знал по именам.

Я пробрался к своим, которые оккупировали кучку из кресел-мешков, и устроился рядом с Эмилем. Вытянул шею, пытаясь разглядеть, что собой представляет наш загадочный завлаб, чьи инструктажи собирают такой головокружительный аншлаг.

— Это он и есть? — спросил я Летягу, кивая в сторону пухленького дядечки. Тот суетился рядом с кубической штуковиной, чем-то отдаленно напоминающей проекторы, которые у нас на школьных уроках использовали.

Дядечке на вид было лет, наверное, семьдесят. Значит, с учетом чудес, которые творит с человеческим организмом загадочная теломераза, может быть и все сто двадцать. Его лысый череп обрамляли венчики седых волос, а коричневый цвет кожи намекал на то, что все лето он провел где-то на открытом солнце. На носу — очки с толстенными стеклами, из-за которых его глаза казались мультяшно-гигантскими. Весь он был такой сдобный и кругленький, прямо-таки образец доброго ученого.

— Илья Евгеньевич Фурцев, да, — сказал Эмиль. — Собственной персоной.

— Я думал, что инструктаж будет только тех, кто пойдет на миссию, — хмыкнул я.

— Он по-другому не умеет, — прошептал Эмиль. — Раз приехал, значит надо со всеми пообщаться. Часа на три, наверное, все затянется.

— А сколько ему лет? — спросил я. Как раз в этот момент товарищ Фурцев повернулся к нам лицом. Ему бы в мультиках сниматься. Образцовый был бы сумасшедший ученый...

А завлаб, тем временем, принялся раскладывать на столе картонные карточки, больше всего похожие на... перфокарты. Да ну, не может быть... Здесь, конечно, отношения с компьютерами странные, персональных нет, но чтобы перфокарты?

— Шестьдесят три, — сказал Эмиль.

— Да ладно! — нахмурился я. — Как-то он плохо выглядит для своих лет...

— О, это длинная история, — Эмиль склонился к моему уху. — Говорят, что он был лаборантом Германа Бахтеева.

— Бахтеева? — я наморщил лоб. — Что-то знакомое...

— Да ты что?! — возмутился Эмиль. — Доктор медицинских наук. Он нобелевку получил вместе в Галиной Лайза!

— А, точно-точно, — закивал я. — Коктейль Лайзы-Бахтеева, все, вспомнил. И что?

— В общем, Фурцев на финальной фазе испытаний пытался остановить проект, даже грозился обнародовать какие-то ужасные данные, — зашептал Эмиль мне прямо в ухо. — Но вроде как, все сводилось к тому, что он пытался примазаться к научному открытию, а ему не позволили. В общем, на несколько лет он уезжал на Дальний Восток, чуть ли не на рыбзавод нанялся работать, но без науки не смог.

— И прививку делать не стал по этой причине? — спросил я. — Идейный противник? Или что-то знает такое про нее?

— А шут его разберет, в чем там дело! — хмыкнул Эмиль.

— Так, тишина, товариши! — завлаб закончил раскладывать карточки по столу и постучал ручкой по графину с водой. — Все собрались?

Глава 20

Применив силу, ты столкнёшься с сопротивлением. Но заставь противника думать так,

как выгодно тебе, и у тебя вместо врага появится союзник.

Дэн Браун «Цифровая крепость»

— Что, тебе тоже нужен переводчик с фурцевского на человеческий? — хохотнул Эмиль, натягивая эластичный черный комбез. Эта версия нижнего белья меня восхитила по описанию, но носить на практике пока что не приходилось. На вид это была скорее кукольная одежка. Сложно даже поверить, что штуку длиной в локоть можно натянуть на здорового взрослого мужика, и ему при этом будет удобно. И тепло. Правда, сам по себе он не работает, только если сверху надеть другую одежду.

— Ага, ни черта не понял, если честно, — признался я. Инструктаж Фурцева произвел на меня тягостное впечатление. Сначала, пока он общался с уборщиками, медсестрами и прочим саппортом, мне вроде все было ясно. Но когда в кают-компании остались только мы, он неожиданно перешел на... тарабарский. Ну, то есть, он вроде говорил русские слова, вот только как-то сложить из них связный инструктаж у меня не получалось.

— Не переживай, это почти у всех так! — хохотнул Эмиль. — Фурцев мужик умный, но его инструкции лучше в письменном виде читать.

— А есть? — жадно спросил я.

— Сейчас, секунду... — Эмиль, наполовину затянутый в черное, полез в свою кабинку. — Я уже все равно прочитал. Ну и на будущее имей в виду, что за стенографистку-переводчика у нас Обезьяна.

— Уго, понял, — я кивнул, отложил в сторону пока что кукольный черный комбез, который мне пока еще предстояло натянуть на себя, и пробежал глазами по листку в клеточку, исписанному круглым разборчивым почерком.

Ага. Миссия с рабочим названием «Серая гусыня». Оборудование — четыре комплекта «Кузнечиков», цель — расчистка юго-юго западного пути сектора «омикрон», установка вешки.

— А почему эта миссия имеет особое название? — спросил я. — Вроде тут ничего такого...

— Карту вспомни, — Эмиль постучал по лбу согнутым пальцем.

— «Омикрон»... — я почесал в затылке. — Это там лаборатория была?

— Мы уже четвертый раз туда пробиться пытаемся, — сказал Эмиль угрюмо. — Первая группа погибла вся. Две следующие не дошли до седьмой вешки. А последний раз погибло трое. Это в прошлом году было, «Вереск» ходил.

— А что... там? — я мотнул головой в сторону белой пластиковой стены шлюза. — Ну, там, полозы, кувалды, или еще что?

— Неизвестно, — вздохнул Эмиль. — Каждый раз что-то другое, а в чем система — шут ее знает. Да и есть ли она вообще. Так что, считай, что мы все сейчас как слепые котята.

— Понял-отстал, — я положил листочек на скамейку и снова взялся за свой черный комбез. «Кузнечики», значит. Мне такой явно не полагается, потому как я еще ни разу не такую штуку не «пилотировал». Даже видел впервые. Скосил глаза на стеклянную перегородку, за которой поблескивали эти аппараты. Что-то вроде экзоскелета на длинных ногах коленками назад. При необходимости может вознести своего оператора на высоту примерно семь метров.

Ладно, пора уже облачаться...

Черная кукольная одежка натянулась неожиданно легко. Я почему-то ожидал, что натягивать ее будет примерно как компрессионный чулок. Однажды в госпитале мне случалось носить такую штуку. Корячишься-корячишься, чтобы заставить тугую белую ткань растянуться... Но нет. Эластичность оказалась просто потрясающая. А когда я облачился, то просто перестал ощущать эту штуку на себе. Как будто вторая кожа.

— А это зачем? — я оттянул воротник и отпусти. Получил по шее чувствительный щелчок. — Не зима еще вроде.

— Всякое может случиться, — расплывчато отозвался Эмиль, прилаживая поверх красно-оранжевого верхнего комбинезона вполне привычного для меня вида бронежилет. — Слушай, ты прости, что я так странно отвечаю. Нам про «омикрон» даже байки травить не рекомендуют, чтобы не сбивать с настроя. Я сам там не был. Слышать... Кое-что слышал, конечно. Но лучше это все сразу из головы выкинуть, чтобы не получилось, как тогда у «Вереска». Они к «попрыгунчикам» и «медвежьим лапам» готовились, а их накрыло «синим туманом», которого в том секторе вообще быть не должно было... Ни одного гриба потому что там никогда не видели даже издалека. Так что держи ушки на макушке и выполняй команды.

— Понял-отстал, — я застегнул молнию на своем комбезе и потянулся за броником.

Попрыгал. Перестегнул на поясе болтающийся противогаз. Тоже на всякий случай. От «синего тумана» он ни черта не спасает, конечно, но воздух может не только «синий туман» испортить. Кроме знакомого мне уже тазера, из оборудования добавилась телескопическая дубинка и здоровенный нож, который скорее был похож на мачете. Придется прорубаться через заросли? Или рубить какой-нибудь особо нужный для науки тростник?

Ладно, фигли гадать?

— Лада там была дважды, — понизив голос, сообщил Эмиль. — Она в «Вереске» сначала ходила. Год назад группы переформировывали, и теперь она с нами.

Я кивнул. Принял к сведению. Посмотрел на Ладу, которая все еще стояла в одном «нижнем белье». Под черной тканью перекатывались ее могучие мускулы. Рядом с ней застегивал пряжки броника Гоша. И так старательно смотрел в сторону, что было понятно, что эти двое о чем-то переговариваются.

— Трое погибших, говоришь? — задумчиво спросил я.

Не очень хорошо. Даже, я бы сказал, очень плохо. Мы собираемся в опасную миссию, которую до сих пор никто ни разу не выполнил, а я подозреваю одну из нас непонятно в чем.

Очень плохо.

Мы с Эмилем остались в шлюзе последними. Первыми прошли четверо в «Кузнечиках» — Лада, Гоша, Обезьяна и Вася-Папай. Следом за ними тройкой — Костя, Стас и Светка, а мы замыкающими. Уже не удивился такому раскладу. У входа в «тридцать вторую» было не меньше десятка разных схем, в зависимости от оборудования и места, куда надо попасть в результате.

— Скорее всего, надо будет прыгать сейчас, — сказал Эмиль, пристально глядя на красную лампу над воротами. Когда знак сменится на зеленый, можно будет входить.

— Почему такой вывод? — спросил я.

— Примета такая, — напряженно сказал Эмиль, не спуская глаз с ворот. — Если красный горит дольше десяти секунд, значит перед выходом какое-то препятствие.

— Мы опять все будем вразброс, как в прошлый раз? — спросил я.

— У второй вешки встретимся с пешеходами, — ответил Эмиль. — А «Кузнечиков» нагоним только в «омикроне».

Раздался мелодичный писк, красный огонек погас, загорелся зеленый.

— Пора! — Эмиль шумно выдохнул и шагнул к воротам.

Самый страшный прыжок с парашютом — второй. В коленях позолодело, в животе возникла пустота. Я мысленно сосчитал до пяти, сжал кулаки так, что ногти врезались в ладони.

Не было стыдно, что я нервничаю. Не боятся только трупы.

Ощущение было, будто меня огрели по башке тяжеленной подушкой. На ногах я устоял, сделав вперед несколько шагов, но перед глазами поплыли цветные круги. И звуки на некоторое время пропали. Я ухватился за ближайшее дерево и отдышался. И тебе здравствуй, «тридцать вторая»...

Громко зачирикала какая-то птица. Пронзительно так, будто сразу в мозг звук ввинчивался. Я проморгался и посмотрел наверх. Хотелось прогнать звонкую пичужку, но сначала ее нужно найти...

— Чирик-чирик-чирик! — губы Эмиля шевелились, но вместо слов я слышал эту самую птичью трель. Сверху.

— Эмиль... — сказал я. Свой голос я н услышал, будто просто как рыба рот пооткрывал.

Эмиль замолчал, поднял руку с плюшкой и потыкал в нее пальцем.

Я опустил глаза. Ого! Двенадцать часов тридцать три минуты! Щедро нам сегодня «тридцать вторая» времени отсыпала...

Но я вроде что-то другое должен сделать.

Тревожно мигал значок с изображением уха в облачке. Ткнул в него, почувствовал, как в запястье втыкается игла. Ощущение подушки вокруг головы тут же пропало.

— Давай шустрее, а то второй серией накроет! — сказал Эмиль, легонько тряхнув меня за плечо. — Ты как, в порядке? Говорил же, что прыгать надо!

— Так никакой ямы вроде не было... — начал я, но сам себя оборвал. Нашел место для выяснения подробностей.

До первой вешки мы дотопали вообще без приключений. Как будто просто вышли с приятелем прогуляться по осеннему карельскому лесу. Косые лучи солнца золотили камни и листья, ручеек мурлыкал параллельно тропинке. Красота...

Единственное, что напоминало о том, что вокруг все-таки не совсем правильная Карелия, это то и дело выглядывающие из мохового ковра белые головки. Не то маленькие змейки, не то крупные червячки.

— Это «попрыгунчики», не созрели еще, — объяснил Эмиль. — Если оранжевого заметишь, смотри внимательнее. Но вряд ли, это поздние. Непонятно, почему вообще народились, они зимой вымерзают все равно.

— Эмиль, а ты с Ладой хорошо знаком? — осторожно спросил я, старательно, как учили, сканируя окружающее пространство. Моя сторона — левая. Эмиля — правая.

— Странный вопрос, — пробормотал Эмиль. — Мы уже год в одной группе. А почему ты спрашиваешь? Что-то случилось на вашем кроссе?

— Да вроде ничего такого, — ответил я. Рассказать ему? Или это будет ошибкой?

— Не спи, новичок! — крикнул Эмиль. Я пригнулся. Мимо головы просвистел туманный диск. Так, стоп. Не место для сложных разговоров сейчас!

— Вешка! — объявил Эмиль. — Эх ты, я же говорил про оранжевый!

— Прости, начальник, не досмотрел, — усмехнулся я. В принципе, врезавшийся в каску попрыгунчик никакого особого вреда не нанесет. Ну, кукушку может стрясти, разве что. Слишком мягкое у него тельце, как у слизняка. Это когда он голой кожи касается, то может кусок плоти выжрать... Но все равно лопухнулся, Эмиль прав.

— А где все? — спросил я, выбираясь из расселины на более или менее ровную поверхность. — Это же уже «омикрон»?

— Нас не дождались почему-то... — Эмиль тоже выглядел несколько растерянным. Он остановился у серой кирпичной стены и внимательно изучил следы. — «Кузнечики» здесь были точно, вот следы. А это что еще?...

Я подошел ближе. Почва в том месте, где он стоял, была как будто вспахана, так что следы на ней отпечатались четко. Тонкие трехпалые — «кузнечиков», отпечатки протекторов — ботинки Светы и Стаса. И отпечатки босых ног, только здоровенные, как будто тут великаны ходили.

— Эти были позже, — сказал я. — Не похоже, что тут была какая-то борьба. Сначала потоптатись «кузнечики», а уже потом эти... большеноги.

— Два большенога, — уточнил Эмиль.

— Или один четырехногий большеног, — фыркнул я.

— Тут никого такого не водилось... — начал Эмиль, потом посмотрел на меня. — А, это шутка... Ну да, смешно.

Эмиль сделал еще несколько шагов вдоль стены, и вдруг нелепо замахал руками и начал проваливаться куда-то вниз. Я рванулся к нему, но не успел, пальцы соскользнули, и он исчез в темной яме под стеной. Я резко упал на землю и отполз в сторону, пока меня не заволокло следом за ним.

— Эмиль! — крикнул я, ухватившись для надежности рукой за какой-то куст. — Ты как, живой?

— Эй... — глухо раздался голос из-под стены.

— Подожди, сейчас я к тебе спущусь! — я начал шарить по поясу, нащупывая моток веревки.

— Нет! — раздалось снизу. — Тут высоко, нужно другой путь найти! Я кажется ногу сломал...

— Твою мать... — прошипел я, отполз от ямы еще подальше и поднялся на ноги. Огляделся. Глухая кирпичная стена одного из корпусов старой лаборатории. Самая южная постройка из всех. Небольшой домик, высотой примерно в три этажа. Входа с улицы в это здание нет, только через галерею из основного. Ну или можно забраться через окно на высоте второго этажа.

Я дошел до угла и замер. «Из-за угла не выглядывать!» — вспомнил я одно из неофициальных правил безопасности. Отошел от стены еще дальше, почти до самой расселины, которую нам пришлось преодолеть перед этим. Стена за углом была заплетена кривыми красноватыми лианами в руку толщиной. Раньше не видел, но слышал. Сами по себе лианы не опасны, но на них есть цветы, плюющиеся шипами. Комбез не пробивают, плохо будет, если в лицо попадет. Или в руку.

Яд не смертельный, но галлюциногенный. Что в моей ситуации примерно одно и то же.

На другой стене ситуация была лучше. Никаких посторонних растений, только корявенькая сосна, по которой отлично можно забраться в окно. Приветливо оскалившееся осколками стекла.

Под окном имелся четкий отпечаток лапы «кузнечика». Будто оператор остановился рядом и разогнул ноги, чтобы заглянуть в окно. А на траве было что-то черное, будто здесь пролили отработанное машинное масло.

Я еще разок огляделся, чтобы убедиться, что ничего вокруг не собирается менять форму, прыгать, чем-то стрелять или распространять удушливый запах. Подпрыгнул и схватился за короткий сук сосны, обрубленный еще в явно какие-то незапамятные времена. Забрался выше, заглянул в окно.

Внутри царил разгром и запустение. Рабочий стол косо стоял посреди комнаты, будто его туда выкинуло землетрясением или чем-то подобным. Пол был усыпан осколками стекла, лабораторных склянок и непонятного какого-то мусора. С потолка свешивалась висящая на честном слове лампа дневного света, похожая на рыбий скелет. В дальнем углу что-то светилось. Синим. И через щель под закрытой дверью тоже пробивался синий свет.

Ясно, путь закрыт. Синее — всегда смертельно.

Я спрыгнул обратно на землю. Два варианта — как-то в одиночку пробиваться к Эмилю или искать, куда делись остальные. Они не могли совсем уж далеко исчезнуть, так-то эти здания — и есть наша цель.

— Эмиль! — крикнул я, не приближаясь к краю затянувшей его под здание воронки. — Ты как?

— Живой пока, — глухо отозвался Эмиль.

— У меня веревки десять метров, этого точно мало, чтобы помочь тебе выбраться? — спросил я.

— Не хватит, — буркнул Эмиль. — Тут колодец... Если я сумею выкарабкаться наверх, то можно попробовать...

— Эмиль, ты продержишься без меня минут пятнадцать — полчаса? — спросил я. — Я хочу поискать наших. «Кузнечик» легко тебя вытащит на лебедке.

— Обезбола у меня часа на четыре, так что валяй, — отозвался Эмиль. Радости и одобрения в его голосе не было, разумеется.

— Далеко отходить не буду, следы поищу и вернусь, — пообещал я, чувствуя себя почему-то последним мудаком.

Отошел от стены к разрыхленному участку земли. Так. Следы. Вот тут топтались все четыре «кузнечика». На траве следы были не настолько очевидны...

Ага. Вот тут на склончике борозда от ботинка. Кто-то, Стас или Света, проехался пяткой.

Кусты, кусты... На высоте метра три — ровно срезанные ветки. Тут точно прошел «Кузнечик». Точно. А вот и еще один след его лапы.

Я остановился и огляделся. Здание осталось за спиной, ребята почему-то его обошли и направились вниз. Через поредевшую листву блестела вода, там внизу озеро или речка. А вот и тропинка... Точнее, пожалуй, аллейка. Это явно когда-то было подобием парка или чего-то подобного. Только от асфальта, когда-то покрывавшего дорожку, осталось одно название. Сквозь трещины проросла трава, да и трещин было уже больше, чем, собственно, асфальта.

Я отметил гроздь синих ягодок, свисающую с ветки куста. Но Она была высоко...

Дорожка превратилась в лестницу, которая оборвалась просто так. Будто ее разломали, оставили верхнюю часть, а нижнюю утащили. Земля здесь тоже была взрыхленной. Внизу блестело круглое озерцо.

А вот и следы... Правда тут топтался явно только один «кузнечик». А куда тогда делись остальные? Они сначала вроде все вместе шли...

Ладно, подумаю над этой загадкой потом. Одинокий «кузнечик» спустился до этого места, но дальше вниз не пошел. Тут след был очевиден — кусты были проломлены и порезаны. Оператор уходил в сторону, торопливо и неаккуратно. Следов ботинок нет, следов «большеногов» тоже.

Я заметил его только когда практически наступил. Острые коленки «кузнечика» беспомощно торчали вверх, и их легко можно было принять за кусты. А красно-оранжевый комбинезон был тщательно прикрыт слоем дерна...

— Костя? — повернуть «кузнечик» на бок было той еще задачкой, конечно... С которой я так до конца и не справился. — Костя, ты живой?

Глава 21

— Вы слышали? — обратился к мужчинам Сократ. — Она, я говорю о Феодоте, схватывает мудрость на лету, а вы даже ползущую медленно догнать не можете.

Анатолий Домбровский «Перикл»

Подобраться к Косте в завалившемся на бок «кузнечике» было непросто. В этом клятом экзоскелете было, оказывается, столько выступающих углов! И пока я его ворочал, я напоролся, кажется, на них все.

— Костя! — повторил я, сумев, наконец-то просунуть руку в переплетение крепежей и дотянуться до шеи оператора. Пульс?

— Плю... плю... — залепетал Костя. Живой! Что он там бормочет?

Ах да, точно! Плюшка!

Я ухватился за длинную руку «кузнечика», подтянулся, подползая под конструкцию так, чтобы перед глазами оказалась левая рука Кости. Ткнул пальцем в плюшку. Та пискнула, потом еще раз пискнула, точнее уже пропищала какую-то мелодию.

Монитор не видно... А там сейчас надо ткнуть в согласие, чтобы «плюшка» вкатила Косте порцию стимулятора и чего-то там еще, чтобы он дотянул до больницы.

Уф. Я выдохнул. Раз плюшка требует подтверждения, значит все не безнадежно. Если бы совсем кабзда, и жизненные показатели были угрожающими, то дожидаться кого-то еще умный прибор бы не стал.

— Ты как? — я заглянул Косте в лицо. Он был бледен, на губе запеклась кровь, будто он ее насквозь прокусил, а в остальном...

— Живот... — пробормотал он. — Камнем в живот попало...

— Можешь поднять «кузнечика»? — спросил я. — Там Летяга в подвал упал, надо достать.

— Я... — лицо Кости болезненно скривилось. — Боюсь, что нет. У меня внутри все в кашу. Помоги мне...

— «Кузнечик» в порядке? — спросил я.

— А что ему будет? — огрызнулся Костя. Похоже, препараты начали действовать. Глаза затуманись, зато говорить он стал более внятно. — Дотянись до зеленого фиксатора на манипуляторе. Видишь его?

Я подтянулся еще, ухватившись за клешню правого манипулятора «кузнечика». Зеленый... Ага, наверное, вот этот рычажок.. Повернул до щелчка.

— Теперь такой же на ноге... — сказал Костя. — Только осторожнее, там, кажется, жгучая малина" в кустах пряталась, перчатку надень...

Теперь бы еще вспомнить, в каком кармане у меня перчатки! Надеюсь, в том, которой сверху сейчас. Я наощупь расстегнул клапан... Ага, отлично, это они! Перчатки тоже были яркого цвета, как и комбез. По инструкции нам полагалось все время их носить, но никто так не делал. Надевали только при необходимости. Вот как сейчас, например.

Жгучая малина — не сказать, чтобы какое-то особо опасное явление. Скорее неприятное и дурацкое. При касании голой кожей, довольно здорово обжигает. Посильнее, чем крапивой. А на месте ожогов вспухают ярко-красные наросты, похожие на ягоды малины. Заживают долго и противно. Сам я, разумеется, не видел пока. Рассказывали. Но на себе проверять не очень-то и хотелось.

Фиксатор на ноге пришлось искать наощупь. И удалось это мне не то, чтобы с первого раза.

Когда «кузнечик» выпустил, наконец, своего раненого оператора из цепких объятий, тот уже почти готов был опять потерять сознание.

— Эй-эй, а ну не отключаться! — сомандовал я, выволакивая его тело из кустов. — А все остальные куда делись?

— Там... — Костя снова болезненно сморщился. Но теперь это было не от боли, а скорее, от обиды что ли... — Не знаю, что это было. Все потемнело, а потом я пошел вниз... Там вроде бы кто-то из наших был... И в меня камень врезался. Как будто из катапульты пущенный. Кажется, то озеро ими плюется...

— Темно стало, в смысле, как ночью? — спросил я, забираясь обратно в кусты, чтобы достать оттуда «кузнечика».

— Нет... — пробормотал Костя. — Да... Не знаю. Ветер был, свист такой страшный. А потом темно стало.

— Ну охренеть теперь... — вздохнул я, подлезая под одной из ног «кузнечика». Мне сейчас нужно было перезапустить эту адскую машину. Если он не сломан, то поднимется в исходную позицию — вертикальную, коленками назад.

— Код семнадцать — тридцать два, — громко сказал мне в спину Костя.

Интересно, что вся цифровая начинка «Кузнечика» была очень хорошо замаскирована. И код этот самый, для перезапуска, нужно было вводить на кнопочном пульте, вроде домофона. Но при этом «мозги» у «экзоскелета» точно были. И если бы я был программистом, то знал бы, где они находятся. Но программистом я не был, так что...

Я потыкал в кнопки и попытался отползти в сторону. Не успел, конечно. Оживший «кузнечик» запросто стряхнул мое надоедливое тело, и я с треском проломил еще нетронутую часть кустов.

— Твою мать... — прошипел я, выбираясь из цепких объятий чего-то колючего и когда-то декоративного. — Костя! Что там надо делать дальше? Как в него забраться?

— Поставь ноги на приступочки... Там такие желтые стрелки должны быть, маленькие... — сказал Костя.

Со всеми этими фиксаторами, ремнями и крепежами мы провозились не меньше получаса. Но в конце концов, мои руки и ноги заняли положенное место, всякие там датчики и прочая умная периферия вроде заняла свои места, и «кузнечик», по идее, должен был начать меня слушаться.

Я аккуратно сжал правую ладонь...

Ох ты ж!

Какая крутая штука!

Теперь главное не навернуться вниз по склону в этом вот всем... Ужасно хотелось поиграться с разными режимами движения и разными функциями. Срезать одним движением деревце, например. Или подпрыгнуть метров на двенадцать-пятнадцать... Не зря же эту штуку назвали «кузнечиком».

Но на самом деле, было некогда. Минимально освоившись с управлением этой штукой, я направился обратно к той яме, куда засосало Эмиля.

Получается, что теперь у меня на руках будет двое раненых. Отрубающийся Костя, с неизвестным количеством внутренних повреждений. И Эмиль...

— Эй, Летяга! — заорал я, заставив «кузнечика» широко расставить ноги и встать попрочнее. — Ты там как, дышишь еще?

— Слушай, тут что-то непонятное, — раздался снизу напряженный голос Эмиля.

— Да пофиг, что там! — отмахнулся я, и «кузнечик» послушно повторил движение своей металлической клешней. Зацепил ветку дерева. Так, надо осторожнее жестикулировать. А то мои «итальянские» привычки могут кому-нибудь жизни стоить. По башке случайно засвечу, и привет... — Сейчас я сброшу тебе трос, пристегивайся, и я подниму тебя наверх.

— Да подожди ты! — глухо отозвался Эмиль. — Тут, кажется...

— Летяга, ты там нормальный вообще? — взорвался я. — У тебя нога сломана, и ты в колодец провалился...

— Ты не кипишуй давай! — прикрикнул Эмиль. — Какая разница теперь, вытащишь ты меня прямо сию секунду или через пятнадцать минут!

— Резонно, — я несколько раз глубоко вдохнул-выдохнул. Он прав. — Что там у тебя?

— На меня капает белая жижа, — сказал Эмиль.

— И? — я нетерпеливо поводил манипулятором из стороны в сторону. — Это должно как-то меня впечатлить?

— Ты что, не понял? — голос Эмиля зазвучал удивленно. — Белая жижа! Настоящая!

— Уверен? — с притворной озабоченностью спросил я. — Ты же на стимуляторах, вдруг настоящую с поддельной перепутал?

— Да что ты такое несешь?! — возмутился он.

— Эмиль, все это очень интересно, только ни хрена непонятно! — я фыркнул. — Если это какая-то особенная белая жижа, то объясни, пожалуйста!

— А, ты же не знаешь... — потянул Эмиль. — В общем, это была первая полезная штука, которую вынесли из «тридцать второй». Только источник довольно быстро иссяк, а новый найти не могли.

— Какая-нибудь волшебная панацея? — спросил я.

— Что-то вроде, — сказал Эмиль. — Она на меня капает, но сам источник я не вижу, надо подняться повыше... Так, подожди. У тебя «кузнечик»? А кто оператор?

— Я оператор, — фыркнул я.

— Не понял сейчас... — протянула яма голосом Эмиля.

— Костя живой, но ранен, и сейчас спит, — объяснил я. — Он помог мне все подключить и отрубился. Где остальные — не знаю.

— Понял, — сказал Эмиль. — Тогда так... Ты разобрался, как работать с лебедкой?

— Теоретически, — честно ответил я.

— Значит так, тогда слушай, что нужно сейчас будет сделать...

Когда я посмотрел на таймер плюшки в следующий раз, из отмеренных нам «тридцать второй» двенадцати с лишним часов, осталось всего четыре.

Куда делись восемь часов?! Здесь что, еще и время идет по каким-то своим законам?

Хотя стоп.

Логично же.

Сначала мы добирались пешим ходом до лабораторного корпуса, потом Эмиль упал, а я бросился искать обходной путь. Потом нашел Костю и возился с «кузнечиком». А потом таскал Эмиля туда-сюда по колодцу, чтобы найти, в каком месте из стены вытекает эта самая «белая жижа». Потом нужно было взять пробу, чтобы точно убедиться, что это оно, то самое волшебное вещество, за которое кто-то там не против бы даже душу продать. Если бы кто-то покупал, конечно.

Пора было выбираться. Лицо Эмиля то и дело перекашивало болезненное выражение. К ноге его я примотал, конечно, лангетку, но ничего не делал и никак не вправлял. Сначала он держался на обезболе, потом еще какое-то время на азарте. А сейчас действие и того, и другого закончилось. Да, четыре часа у нас еще было, конечно. Но...

Еще и Костя... Вообще-то, его «плюшка» показывала, что опасности для жизни нет. Но он как отрубился, объяснив мне, как забраться в «кузнечика», так с тех пор в себя и не пришел. Я подтащил его тело поближе к Эмилю, тот попытался привести его в чувство, но безуспешно.

Так что хрен знает...

— Надо выбираться отсюда, — сказал я, заставив кузнечика вытянуться наверх. Хотелось заглянуть на крышу, но, кажется, длины ног для этого все-таки не хватит. Так что только в окна третьего этажа, может быть, получится.

— У нас еще четыре часа, — простонал Эмиль. — Ты можешь еще успеть...

— Однажды мы ходили в разведку с Мишкой-Гамми, — вдруг сказал я. — Это прозвище такое было у моего приятеля. Ну и осталось тоже.

Эмиль смотрел на меня снизу вверх, лицо его с этого ракурса выглядело как белый блин в обрамлении рыжих волос. Молчал. Слушал.

— Там дом была такой полуразваленный, вот типа такого, — я заставил «кузнечика» поднять меня еще чуть повыше. На самом деле было не по себе немного. Когда колени экзоскелета выпрямлялись, начинало казаться, что «кузнечик» — это ужасно хрупкая конструкция. Ветерок дунет, и я навернусь с высоты его тонких ног прямо на вон те камни с россыпью ломаных кирпичей...

— А Мишка-Гамми его знаешь почему прозвали? — спросил я, прищуриваясь. Стекла в окнах третьего этажа почему-то уцелели. И через них было практически ничего не видно. Пыль, какие-то разводы, паутина, изнутри какие-то пятна бурые... — Мишка-Гамми любил прыгать. Вот и тогда он тоже прыгнул. Ну и навернулся, нога в трещину попала.

Я осторожно двинул «кузнечика» ближе. Может, выбить это стекло нахрен? Кому тут сейчас нужны целые стекла в этой лаборатории? Вряд ли там кто-то работает сейчас...

Эмиль молчал. Я скосил на него глаза. Осторожненько. Очень уж мне не хотелось потерять равновесие. Как говорил один мой хороший друг: «Я высоты не боюсь, я навернуться боюсь!» На лице Эмиля — болезненная гримаса и ожидание продолжения истории.

— Он сказал, что все нормально, просто растянул лодыжку, — продолжил я. — Оставь, говорит, меня тут, я потерплю. Я поверил. Провозился там... довольно долго. До ночи. В засаду еще попал, пришлось там... делать всякое... В общем, потом я к Мишке-Гамми все равно вернулся, уже к следующей ночи только. И выволок его на своем горбу. А тот шуточки шутил бредовые. И был такой, знаешь, бодрячком.

Я легонько двинул клешней манипулятора по стеклу. На удивление, оно не рассыпалось со звоном, а как будто даже спружинило.

— Слушай, Эмиль, а в наших инструкциях ничего не сказано насчет разбивания стекол? — спросил я.

— Что стало с Мишкой-Гамми? — хрипло произнес Эмиль.

— А... — я горько усмехнулся. — Ему ногу отрезали по самое бедро. Заходил к нему в гости как раз, перед тем как сюда поехать.

— В этом твоем Нижнеудинске? — подал голос Эмиль.

Я тряхнул головой. Осторожнее надо быть с рассказыванием воспоминаний.

— Да, точно, — покивал я. — В Нижнеудинске.

Двинул по стеклу со всей силы механической руки.

Оно покрылось сетью трещин, но не вылетело. Смотрите-ка, какое прочное...

Ни фига, что один человек построил, другой завсегда разломать сможет!

Я задействовал оба манипулятора, в результате выворотил все окно целиком, вместе с рамой и каким-то кусками арматуры.

— Ты чего прицепился к этому окну? — напряженно спросил Эмиль.

— Показалось, что оттуда кто-то за нами следит, — соврал я.

Теперь мне было видно, что скрывалось за грязным бронированным стеклом. Да, собственно, за всеми стеклами, верхний этаж этого зданьица был целиком одной большой комнатой с множеством пультов и терминалов. А дальше был парапет, через который можно было смотреть вниз, в шахту. Которая, кажется, была куда глубже, чем упал Эмиль. Он, оказался, в каком-то техническом колодце небольшого диаметра. Из щели между бетонными кольцами которого сочилась белая жижа. Может быть, та самая, легендарная. А может и нет. Это еще предстояло проверить.

— Ты опять шутишь, да? — Эмиль неуверенно усмехнулся.

— Почти, — сказал я. — А тут ведь настоящая бойня была...

— Что ты там бормочешь? — спросил снизу Эмиль.

Но я молчал, разглядывая внезапно открывшееся мне зрелище. С той стороны, откуда я смотрел, было видно шестерых. Одного убили выстрелом в затылок, и он так на пульт и завалился. Двое как будто успели вскочить, но их положили одной очередью. Еще один был в решето вообще. Охранник? Оружия в руке нет, но может просто потом забрали... Очень странно.

— Их всех убили, Эмиль, — сказал я.

— Кого убили? — переспросил Летяга.

— Вот этих парней, которые тут работали, — я кивнул на окно. — И девчонок...

— Да, когда случился инцидент, народу много погибло, — проговорил Эмиль. — Вроде бы, человек двести или около того.

«Но эти-то не просто погибли», — подумал я, но вслух ничего озвучивать не стал. Этих убил точно не какой-то там катаклизм или вырвавшаяся из-под контроля аномалия. Тела уже были... гм... здорово несвежие... но я в жизни видел довольно много трупов. Так что со стопроцентной уверенностью могу утверждать, что этих вот научных сотрудников убили из огнестрельного оружия. Ворвались и перестреляли.

— Клим? — окликнул меня Эмиль.

— Спускаюсь, — встрепенулся я, и от неосторожного движения чуть было не сделал пару незапланированных шагов и не ухнул в расселину. — Пора уходить.

Больше возражать Эмиль не стал. Жестами показал мне, как заставить «кузнечика» перестроиться на переноску тяжестей, и как безопасно для переносимого тело воспользоваться манипуляторами.

— Неудобно тебе будет, — сказал я, неуклюже подхватывая напарника металлической рукой.

— Да и ладно... — сдавленно отозвался Эмиль. Совсем плохо, похоже.

Тащить двух товарищей пришлось по очереди. Я, было, взять в одну руку Костю, в другую — Эмиля, но очень быстро передумал. Быстрее будет, если я буду тащить сначала одного до вешки, потом возвращаться и забирать другого.

Взмок весь, как будто сам таскал. Пот лился в глаза почти непрерывно. А вытереть никак — руки пристегнуты к металлическим клешням манипуляторов.

Когда увидел белую коробку шлюза, даже глазам своим не поверил. Сперва напряг мысли, чтобы вспомнить, что это за чучундра такая, и не надо ли ее как-то по особенному обходить. Помутнение нашло, не иначе.

Сплюнул. Подошел. Уложил на травку бережно бесчувственного Костю. Вернулся к первой вешке за Эмилем. Тоже уже не особо в сознании. Ну, то есть, глаза у него были открыты, но взгляд дикий. И губы шевелятся, будто он молитву читает.

Я прислушался.

— Три дороги, три порога, у кого-то денег много, — шептал Эмиль. — Звонкий красный, дикий синий...

Считалочка. Ясно-понятно.

Я бережно положил Эмиля рядом с Костей и ткнул манипулятором в клавишу. Пластиковые двери разъехались.

Шлюз был пуст. Остальные или еще не пришли, или уже давно вернулись, успели переодеться и уйти.

Я затащил внутрь сначала Костю, потом Эмиля. И в нерешительности переступил с ноги на ногу. Мне нужна была помощь, чтобы выбраться из «кузнечика», ребятам нужны были медики, а чтобы из вызвать, нужно было нажать на кнопку, тянуться к которой клешней мне не хотелось, потому что не то, чтобы я очень круто овладел мелкой моторикой этого инсектоидного экзоскелета...

Внешняя дверь с жужжание закрылась.

И в тот же момент распахнулась внутренняя.

— Отлично, не знал, как позвать на помо... — сказал я, разворачиваясь. И заткнулся, поняв, что мне в корпус нацелены три автомата.

Глава 22

Судьба — умная сила, и мы платим за то зло, которое совершили в жизни.

Рафаэль Сабатини «Скарамуш»

Без резких движений я поднял руки вверх. Клешни манипуляторов клацнули по пластиковому потолку шлюза.

— Эй-эй, что случилось? — сказал я. — Если я уволен, то можно было как-нибудь и попроще сказать, я понятливый...

— Фамилия? — глухо раздалось из-под маски у первого автоматчика.

— Вершинин, — ответил я.

— Коровин, — отозвался с пола Эмиль. — Сержант, а что случилось?

Автоматчик опустил ствол и стянул с лица маску. Махнул рукой. Остальные двое тоже расслабились. Я с облегчением опустил руки. Так себе встреча, прямо скажем.

— Ребят, у нас двое раненых, — сказал я.

— Помолчите, Вершинин, — перебил меня главный в тройке и снял с пояса сканер. — Руку!

— Эээ... А вы не могли бы нажать вот тут на зеленый фик... — начал я, но парень уже и сам сделал нужные телодвижения, и крепления «кузнечика» освободили мою кисть. Он провел над запястьем сканером, посмотрел на пискнувший монитор, удовлетворенно хмыкнул. Подошел к бледному, как смерть, Летяге. Повторил манипуляции. Потом склонился над Костей.

А я, тем временем, отстегнул вторую руку и принялся освобождать из «кузнечика» ноги. С непривычки вывалился из экзоскелета как мешок и растянулся на полу.

— Простите, — поднялся на ноги. Черт, а устал-то как! Пока за меня двигал руками-ногами «кузнечик», этого было незаметно. А без механических усилителей я ощущал себя как медуза, которую на берег выкинули.

— Вот вы устроили нам встречу, Серега, я чуть не обделался! — уже довольно веселым тоном говорил Эмиль, пока я очухивался от потери металлических рук и ног. — Что за дела, может объяснишь?

— Вас еще вчера объявили погибшими, — сказал главный из автоматчиков и снял трубку с телефонного аппарата на стене. Эклектика, блин. С одной стороны, насквозь цифровые «плюшки», с другой — дисковый аппарат для внутренней связи. — Медицинскую бригаду к шлюзу. Да. Двое.

— В смысле, вчера? — обалдел я. — Мы всего восемь часов же в «тридцать второй» провели...

Я вскинул руку и посмотрел на экран «плюшки».

— Не понял... — я даже закашлялся от удивления. — А куда делись еще три дня? Что еще за эльфийские холмы?

— Это ваши ученые заморочки, — отмахнулся Сергей. — Желаю здравствовать. Медики сейчас прибудут.

Военные покинули шлюз, двери за ними закрылись.

— Ну и? — спросил я, тяжело опускаясь на лавку. — Случалось раньше что-нибудь подобное?

— В смысле, чтобы внутри «тридцать второй» казалось, что прошло меньше времени? Неа. Кто-то выдвигал гипотезу, что такое возможно, но не помню, кто именно и по какому поводу.

— Дичь какая-то... — пробормотал я. На другие мысли сил не осталось. Теперь понято, почему. Все-таки, на самом деле три дня прошло, а не восемь часов, как мне казалось.

В этот момент за стенами шлюза взвизгнули тормоза, дверь распахнулась, и внутри сразу же стало тесно.

Меня осмотрели мельком, потом кто-то из медбратьев всадил в шею укол, от которого мне чуть полегчало. Костю погрузили на носилки, двое других медиков технично подхватили Эмиля.

— Там у нас образцы в пробирках... — вдруг вспомнил я.

— Не суетись, Вершинин, — один из медиков похлопал меня по плечу. — Успеешь еще отчитаться. Расслабь булки!

Разбудил меня луч солнца, пробившийся через плохо закрытые шторы. Плохо помню, как засыпал, кажется, я отрубился еще в машине. А это... А, понятно. Лазарет. Но кровать обычная, без приспособ для реанимации, подъемного механизма и прочего. Просто привезли отдохнуть. На соседней койке безмятежно дрых Эмиль. С подтянутой вверх на раме ногой. Я потянулся, приподнялся на локти, чтобы посмотреть, кто это там бормочет в противоположной части палаты.

За столиком для посетителей в креслах сидели два человека. Одного я уже знал. Это был лысый, кругленький и очкастый Илья Фурцев. А второй... Точнее, вторая, была мне незнакома. На вид — типичный такой «синий чулок». Серый строгий костюм, волосы стянуты на затылке в пучок, худое неулыбчивое лицо с фанатично горящими глазами.

— Здрасьте, — сказал я и помахал рукой.

— Товарищ Вершинин, вы проснулись! — Фурцев вскочил и торопливо засеменил к моей кровати. — Как вы себя чувствуете? Мы можем выйти прогуляться, чтобы не мешать вашему коллеге?

— Нормально чувствую, — я спустил ноги с кровати и поднялся.

Завлаб подхватил меня за руку и спешно поволок к двери. Вид у меня, конечно, не очень подходящий для серьезных разговоров. Заботливые медики разоблачили меня из всей моей амуниции и переодели в легкую пижаму почему-то в цветочек. Из широких коротких штанин торчали лодыжки, а рубашка держалась на завязанном бантиком шнурке на шее. Дамочка поджала тонкие губы. Ну, извините, сударыня, что не в смокинге, что уж...

— Вы же Клим, верно? — приобняв меня за плечи спросил Фурцев. Заглянул мне в лицо снизу вверх. Через толстенные линзы очков его глаза казались огромными. «Неужели в стране победивших биотехнологий не нашлось способа скорректировать зрение?» — подумал я. Потом вспомнил, что наш завлаб — из «антиваксеров».

— Ага, Клим, — кивнул я. — Как Ворошилов.

— Клим, вы не могли бы мне назвать точные координаты, где были взяты образцы коллоидного стволового белка?

Я сглотнул, соображая, что именно он имеет в виду.

Завлаб продолжал вопросительно смотреть на меня. Коллоидный стволовой белок... А! Белая жижа!

— Ох, простите, не сообразил спросонок, — усмехнулся я. — Это колодец под самым южным корпусом лаборатории...

— Нет-нет, я хочу знать точные координаты! — горячо воскликнул Фурцев.

— Хм... Боюсь, что я не знаю... — растерялся я.

— Вы же новичок у нас, верно? — сухо спросила незнакомая дама, которая до этого момента молчала.

— Чуть больше недели, — кивнул я.

— Понятно... — она снова поджала губы. — Ваш персональный легитиматор записывает ваши перемещения, так что посмотреть точные координаты вы можете...

Тьфу ты, пропасть! Как школьник какой-то облажатся опять! Я уткнулся носом в свою «плюшку». Легитиматор... Почему я решил, что логист или лаборант?

— Вот тут, — сказал я, глядя, как по штрихам карты ползут колонки цифр. Фурцев и дамочка столкнулись лбами над моим запястьем.

— А я вам говорила, что этот образец не мог быть взят в том же месте, где проставлена вешка! — дамочка-синий чулок гордо выпрямилась. — Вешка вообще была установлена неверно, на четыреста метров южнее, чем нужно!

— Но позвольте, Зинаида Иьинична! — Фурцев стащил с носа очки и принялся суетливо их протирать. — Не хотите же вы сказать, что это было сознательное вредительство?

— Это вы уж сами разбирайтесь! — отчеканила Зинаида Ильинична и посмотрела на меня. — Товарищ Вершинин, позвольте объявить вам благодарность от имени ученого совета. Ваша находка принесет огромную пользу в медицине.

— Служу советской науке! — машинально ответил я и попытался щелкнуть каблуками. Но в тапочках это выглядело, конечно же, несерьезно. Так что суровая Зинаида Ильинична снова поджала губы и удалилась с прямой как шпала спиной.

— Суровая дама, — сказал я, когда дверь за ней закрылась.

— Заместитель директора, — задумчиво проговорил Фурцев, водружая очки обратно на нос. Осмотрел меня с ног до головы. — Товарищ Вершинин... эээ... признаться, я никак не могу объяснить, что именно с вами произошло. Не могли бы вы подробно мне рассказать... что... эээ... случилось?

— Так я же только что показывал трек, Илья Евгеньевич, — я взмахнул рукой с «плюшкой».

— Своими словами, — попросил завлаб. — Наша область исследования такова, что не всегда измерительные приборы дают более точные результаты, чем субъективные наблюдения.

— Хорошо... — вздохнул я, присел на подоконник и изложил наши приключения. Опустив только один эпизод — когда я вышиб окно верхнего этажа и увидел там расстрелянных людей. Я пока сам не понял, кому это нужно в первую очередь рассказывать. И вообще, нужно ли. А то я открою рот, а потом окажется, что эту тайну знает каждый дурак, но все молчат. И чтобы я замолчал, меня по-быстрому заткнут. Каким-нибудь простым и эффективным способом.

— Так-так-так... — протянул завлаб, когда я замолчал. — Понятно...

Но по его растерянному лицу было заметно, что ни черта ему непонятно. Но признаваться в этом новичку ему не хотелось.

— Ладно, Клим, отдыхайте тогда, — он похлопал меня по плечу. — Вы хорошо поработали.

Фурцев отвернулся и засеменил к выходу.

«Какие-то непонятные тут интриги творятся», — думал я, топая от лазарета к жилому корпусу. Мне показалось, или на моих глазах суровая Зинаида обвинила Фурцева в сознательном саботаже? Интересно, как это выглядит со стороны?

Значит, группа получила инструкцию и вошла в «тридцать вторую». Потом вышла, но не вся. Объявила о выполнении задания, но вешка была установлена не там, где требовалось. И потери — три человека. То есть, примерно тридцать процентов списочного состава, плюс ценный «кузнечик». Проходит три дня, и тут в шлюз вываливаемся мы трое. Зеленый, как лягуха, новичок и два раненых товарища. Один из которых получил удар камнем в живот. Кстати, надо бы узнать, что с Костей...

Причем наш трек показывает все правильно. Мол, мы шли, куда надо и даже нашли особо ценный коллоидный как-его-там белок.

Я напряг память.

Только что пересказывал наши приключения Фурцеву, так что это было несложно.

Мы нашли следы «кузнечиков» и большеногов. Потом я нашел раненого Костю, который не смог толком объяснить, что с ним случилось, а главное — почему его бросили.

Забавно, да.

А ведь и правда со стороны выглядит, будто там имел место какой-то сговор. В который мы с Эмилем почему-то не попали. А Костя...

Если следовать этой логике, то мы не должны были выйти из этой миссии.

Кривая логика, конечно, но какая уж есть.

Просто события и правда можно трактовать вот так. О чем Зинаида Ильинична и не поленилась ткнуть Илье Евгеньевичу.

Ну и, опять же, сделаем скидку на то, что я чего-то не знаю, реально же новичок. Даже не адаптировался еще толком, мышцы от тренировок все еще болят.

Помимо моей воли, я подумал про Ладу.

Под бритым черепом которой явно скрывалось куда больше информации, чем она мне рассказывала.

Да, собственно, она ничего и не рассказывала толком. Рыкала, утверждала, что я сам все пойму, когда что-то произойдет.

Может это как раз и было это самое «что-то»?

Я шагнул в кают-компанию.

И остановился прямо на пороге, придавленный акустическим ударом.

— Еее! Клим! Ура! — орали собравшиеся здесь, кажется, вообще все. — С днем рожденья! Виват! Аллилуйя!

— Эээ... Это еще зачем все? — нахмурился я.

— Надо же, какой скромный! — ко мне подскочил Вася-Папай, приобнял и потащил к накрытому столу. — Ты же герой! Мы уже знаем, что ты приволок «белую жижу», в существовании которой все уже вообще сомневались!

— Так это же не я ее нашел, а Эмиль, — сказал я, но меня, кажется, кроме Васи никто не услышал. Слова потонули в шуме поздравлений и прочих веселых воплях.

— И что было бы его открытие, если бы ты на себе его не вытащил? — спросил Папай прямо в ухо. В принципе, резонно, конечно, но неудобство в пятой точке от того, что я присвоил чужую заслугу все равно не пропало.

Вася усадил меня на диванчик между собой и Пашей. Тот тоже улыбался, хлопнул меня по плечу. Кто-то сунул мне в руку стакан, а я машинально сделал глоток, ожидая, что там будет что-то алкогольное. Как бы, атмосфера была подходящая для выпивки. Казалось, что ребята тут квасят на радостях от волшебного спасения тех, кого еще вчера объявили мертвыми. Но нет, в стакане был просто компот.

— Ты чего молчишь-то, как партизан? — тряхнув короткими волосами, спросила Светка. — Рассказывай давай, как вы выжили в «тридцать второй» больше положенного срока!

— Так для нас прошло всего восемь часов, — пожал плечами я.

— Это в каком еще смысле? — раскосые глаза Паши потемнели еще больше.

— Плюшка показала нам, что у нас двенадцать часов, — сказал я. — Когда мы вышли к шлюзу, оставалось еще четыре. А тут дверь открылась, а в нас из автоматов целятся! Кстати, откуда взялись эти ребята, раньше же там не было охраны вроде?

— Два дня назад приказ вышел, — сказал кто-то из «Крабов». — Там теперь стационарный пост будет.

— А почему так? — я почесал в затылке. — Разве из «тридцать второй» кто-то может напасть?

«Например те обрыганы в костюмах полозов», — закончил я вопрос про себя.

— Приказ ученого совета, не обсуждается, — криво ухмыльнулся Вася-Папай. — Ты жри давай, не завтракал же сегодня.

— А с Костей что? — встрепенулся я, потянувшись к тарелке с бутербродами.

— Выживет, — бросил Паша и отвернулся.

— Говорят, разрыв селезенки, — погрустнев, сказала Светка. — Через неделю только выпишут. Операцию уже сделали.

— Может быть, он не сможет больше в «тридцать вторую» ходить после этого, — проговорил Шурка из «Вереска».

— Да ничего, Костя живучий, оклемается! — это кто-то из «Двенадцатой». — Наш Серега однажды с двадцати метров упал, весь переломался, и ничего, как огурчик.

— Так это когда было-то! — горячо возразил Вася. — Сейчас требования по здоровью поменялись...

Я откинулся на спинку дивана. Жевал бутерброд и смотрел на празднующих ребят. Стараясь не выискивать всякие подозрительные звоночки. Но помимо воли все равно наблюдал за Ладой. Она выглядела бодро, в мою сторону злых взглядов не бросала. И ни с кем не шепталась загадочно. Пила компот, как и все, закусывала колбасой и сыром. Грызла яблоки.

Хотя если бы я был каким-нибудь заговорщиком, я бы тоже изо всех сил в такой ситуации делал вид, что я ни при чем.

Я фыркнул про себя. Вот всегда такая фигня. Стоит выстроить в голове какую-нибудь стройную теорию заговора, как мозг немедленно все факты превращает в ее доказательства. Я решил, что Лада что-то мутит. И теперь все ее действия расцениваю именно с этой позиции. Лада скривилась? Это не потому, что ей попалась кислая ягодка в компоте, это она явно недовольна, что я выбрался живым, хотя план был другой. Лада радостно смеется шутке Васи-Папая про «белую жижу» и шаманский танец докторов медицинских наук вокруг этой гипотетической панацеи? Ага! Она точно маскируется!

— А что, у всех выходной сегодня? — спроси я у Васи.

— К обеду разбредутся, — хмыкнул он. — Это у нас выходные, пока состав группы неполный.

— И что, пока Эмиль и Костя не оклемаются, мы так и будем слоняться без дела? — разочарованно протянул я. Хех, надо же! Успел уже соскучиться по миссиям? Только вчера же вышел! И снова хочется в бой?

— Говорят, есть три новых кандидата в очереди, — вместо Васи ответила Светка. Паша в этот момент встал и с невозмутимым видом направился в сторону туалета, а грудастая Светка тут же шмыгнула на его место и оказалась рядом со мной. А мои глаза сами по себе скользнули под расстегнутый ворот ее рубашки.

— Но-но, у нас еще все живы! — Вася погрозил ей своим длинным узловатым пальцем. — Слушайте, ребят, а поехали в Соловец, а? У нас все равно сегодня нет никаких дел, так хоть прогуляемся. Лада, нам могут выписать официальный выходной, чтобы нас в «Емеле» обслужили, а не отправили куда подальше?

— Можно устроить! — Лада вскочила.

Три другие группы начали что-то разочарованно ворчать. Кто-то сразу встал и пошел к выходу.

Зато наши восприняли идею с энтузиазмом. Так что уже минут через пятнадцать мы все семеро сидели в потертого вида «буханке», которая весело катила по гравийке в сторону городка.

Улицы Соловца были не особо многолюдными. Время раннее, большая часть жителей городка на работе. «Емеля», куда нас так настойчиво зазывал Вася, был похож на деревянный амбар, в котором, судя по запаху, много и активно жарили рыбу.

— Уютненько, — заключил я, усаживаясь на деревянную лавку и оглядываясь.

Зал был просторным, но столов было немного. Шесть больших, за которыми можно было устроиться примерно вдесятером, в середине, а вдоль стен — несколько маленьких, сделанных из старых бочек. Освещение было сделано тоже в ретро-стиле. Но рука Советского Союза все-таки ощущалась. На лосиных рогах были видны белые провода, да и лампочки тоже были обычные. Никакого тебе подобия свечек с трепещущими язычками пламени.

Но в целом, все равно было удобно. Судя по наличию небольшой сцены, по выходным и вечерам тут даже музыканты играли.

Кроме нас посетителей в «Емеле» не было. Нашему появлению официантки тоже не сказать, чтобы обрадовались. Ведь им пришлось выбраться из-за столика, где они пили чаек и сплетничали.

Две девушки и мужик. Он, судя по внешнему виду, был здесь за какого-то подсобного рабочего. И сначала я не обратил на него внимания, пока он не повернулся так, что на лицо его упал свет.

И тут меня прямо как током стукнуло.

А ведь я его знаю!

Глава 23

... Самое главное — первая фраза в разговоре, в ней ключик. Гладко вошёл в беседу

— откроется дверь, узнаешь от человека всё, что хотел.

Борис Акунин «Декоратор»

«Выродок! — выплюнул он мне в лицо в прошлую нашу встречу. — Совок недобитый!»

Выглядел он, конечно, чуть лучше, угри на коже подлечены, щетина с впалых щек тщательно соскоблена. Но это был он, точно он, никакой ошибки. Только одет не в пиксельный камуфляж, а в обычный свитер с высоким воротом, мешковатые серые брюки и форменную зеленую жилетку ресторана.

Я сделал вид, что не смотрю в его сторону. Принял участие в шумной толкотне рассаживания за стол, заказал себе тарелку жареной мелкой рыбешки и, секунду подумав, кружку темного пива. На ней, пожалуй, я и остановлюсь. Алкоголь, даже в малых дозах, довольно фигово сочетается с интенсивными нагрузками. Даже с учетом того, что тело мое сейчас пребывает в куда лучшей форме, чем в прошлом мире.

Заказ у нас принимала та официантка, которой повезло меньше. Кажется, они на камень-ножницы-бумага кидали, кто пойдет работать, а кто останется за столиком, смотреть в зеркальце и поправлять макияж. Не повезло кудрявой пухленькой блондинке. Она тоже была в зеленой форме ресторана, шапочка, похожая на робингудовскую, кокетливо приколота к пышным волосам, строгий фартук прикрывает от посторонних глаз глубокое декольте.

— Барышня, а улыбаться вас в школе официантов отучают? — спросил я и подмигнул сидящему рядом со мной Стасу.

— Между прочим, я не спрашивала вашего совета, как мне делать свою работу! — огрызнулась она. Да что ж такое? Почему в этой версии Советского Союза приветливые и улыбчивые практически все люди, которые мне встречаются, кроме представителей ровно одной профессии? Которые, как мне казалось, как раз и должны уметь улыбаться профессиональнее всех...

Впрочем, чего я лезу в чужой монастырь со своим уставом? Может и правда здесь все присутственные места делают подчеркнуто неприятными, чтобы людям больше нравилось ходить на работу, чем в ресторан...

Официантка записала все наши пожелания в блокнотик и ушла, вильнув бедрами. Бросила на меня мрачный взгляд. Я вздохнул. Похоже, мне мою рыбу лучше будет не есть...

Я повернулся так, чтобы можно было и принимать участие в беседе, и видеть столик для персонала в другой части «Емели». Только сейчас заметил висящее под потолком чучело здоровенной щуки. Реально огромная, размером с бревно. Я бы даже сказал, она больше была похожа на полоза из «тридцать второй», чем на рыбу...

Темноволосая официантка разглядывала свой накрашенный глаз в крохотном зеркальце, а другим глазом смотрела на моего знакомца, который ей что-то тихо втолковывал. Судя по его относительно безмятежному виду, меня он не опознал. Ну что ж, хорошо...

— ...а я ему говорю: «Да не страдай ты так, с каждым может случиться!» — закончил Стас историю про одного парня из «Вереска», который умудрился вместо кубышки притащить из «тридцать второй» кислотную мокрицу. Перепутать, судя по рассказам, было можно, но только в том случае, если ты в первый раз видишь и то, и другое. «Кубышка» — это что-то вроде бутона зеленоватого цвета, под жесткими лепестками которой скрывается особо важное и ценное для науки вещество. Растет в заболоченных секторах, встречается чертовски редко. А кислотная мокрица — это довольно мразотный таракан, к счастью, не агрессивный, а довольно стеснительный. Когда к ней кто-то приближается, то сворачивается в шарик. Тоже зеленоватый и размером примерно с кулак. Если ее не трогать, то ничего и не будет. Но если вдруг эта тварь распсихуется, то начнет плеваться вонючей едкой жижей, которая оставляет на коже темные ожоги, которые очень долго не проходят.

Я такие байки старался не пропускать. И некоторые даже записывал. Полезное дело, никогда не знаешь, что именно и в какой момент может пригодиться. А мне хоть и твердили, что «тридцать вторая» постоянно меняется, и погибают в ней частенько именно по той причине, что слишком уж были уверены, что, например, желтые нитки, намотанные узлом на ветке склонившейся к воде ивы, штука безобидная, и не заметили, что в коконе скрывается жалопряд, который эту дрянь, как потом оказалось, и оставляет...

Из-за ширмы в зале просочился еще один сотрудник ресторана. Без униформы, зато судя по тому, как приосанились темноволосая официантка и мой поддельный полоз, этот был из начальства. Невысокий пожилой дядька наклонился над их столиком и тихо и емко выдал какие-то инструкции.

Девушка вздохнула, спрятала зеркальце, встала и направилась следом за начальником. Мужик тоже встал, но зал не покинул. Забрался на стремянку в темном углу и начал возиться с лосиным рогом, лампочки на котором почему-то не светились.

Я отхлебнул пива и засмеялся, потому что все засмеялись какой-то шутке, которую я прослушал.

Вечеринка продолжалась, за окном постепенно темнело. Но это вовсе не значило, что время уже позднее, просто темнеет здесь рано. Еще даже раньше, чем в Питере, все-таки, Соловец севернее. Не за полярным кругом, конечно, но к зиме от светового дня остается только жалкий огрызок.

Мужик, за которым я следил, тем временем, починил светильник, убрал стремянку, принялся тщательно складывать инструменты в ящик.

— Пойду подышу, — сказал я, выбираясь из-за стола, когда тот сменил свою форменную жилетку на куртку-аляску и устремился к выходу. Вразвалочку дошел до двери, вышел наружу, поежился от холода. Осмотрелся.

Чуть-чуть бы протормозил, и мужик бы уже скрылся за углом серого кирпичного дома.

В несколько прыжков я пересек уютный круглый скверик перед рестораном, перепрыгнул бортик неработающего фонтана в форме длинной тарелки почему-то с осетром. Ухватил старого знакомца за плечо и запястье и развернул к себе.

— Здорово, полоз, — ухмыльнувшись, сказал я. — Помнишь меня?

— Вы меня с кем-то перепутали... — залопотал он, но по лицу было понятно, что да, вот теперь он меня вспомнил. Он дергал руку, пытаясь вывернуться, но хрен там я тебя отпущу теперь, здоровяк.

— Перепутал? — я иронично приподнял бровь. — Да ни в коем случае! Я тебя на всю жизнь запомнил. Как ты там меня назвал? «Совок недобитый»?

— Отпустите меня, я милицию позову... — мужик побледнел, глаза его забегали. Говорил он едва слышным шепотом.

— Уверен? — хмыкнул я. — Что-то мне подсказывает, что не очень-то ты жаждешь общаться со стражами порядка. Ммм?

— Вы ошиблись, ничего не знаю ни про какого полоза, — забормотал мужик побелевшими губами.

— Да ладно, не ссы раньше времени, — холодно сказал я. — Как-то тут прохладно, может заскочим в какую-нибудь парадную и поболтаем по душам?

— О чем? — испуганно спросил он.

— О том, как ты докатился до жизни такой, конечно, — ответил я. — Сейчас я тебя приобниму, и мы с тобой, как старые друзья, прогуляемся во дворик. Звать-то тебя как хоть?

— Фе... Федор... — сбивчиво сказал мужик.

— Как Достоевского, значит, — кивнул я, увлекая его с улицы в узкий проход между домами. Очень уж мне не хотелось, чтобы наш разговор даже частично подслушала шумная компания парней и девчонок, которые как раз высыпали на улицу из подкатившего к остановке автобуса.

— Ну что, друг мой Теодор, — сказал я, когда мы оказались в сумеречной парадной того самого дома, рядом с которым я его и догнал. Не самое, конечно, лучшее место для допроса, но какое уж есть. — Валяй, рассказывай, как тебя занесло в «тридцать вторую», и почему ты хотел нас убить.

— Не собирался я убивать! — прошипел он, глаза его при этом зло сверкнули.

— А что собирался сделать? — я разглядывал его лицо, насколько позволял свет неяркой лампочки. Лет двадцать пять, но выглядит плохо. Не только потому что кожа плохая, но и вообще, по общему впечатлению. Дерганый, глаза запавшие, больные, нервно бегают.

— Не твое дело! — огрызнулся он. Ага, похоже, шок и паника за те несколько шагов, которые мы преодолели от улицы до двери, он успел приободриться и поднабраться смелости.

— Вот засада-то! — я закатил глаза. — Только у нас наметилось какое-никакое взаимопонимание, как ты снова лезешь в бутылку...

Тут одна в одной из дверей первого этажа заскрежетал замок, и на площадку выплыла величественная мадам, облаченная в длинное пальто с мохнатым воротником. А под мышкой она держала мохнатую же, под цвет и фактуру вототника, собачку. Мне даже сначала показалось, что это у нее второй воротник.

— Что это вы тут?! — подозрительно спросила она, окинув нас с Федором взглядом. — Курить удумали?

— Да как можно! — честно глядя ей даме в глаза сказал я. — Давно не виделись с приятелем, заскочили от холодного ветра спрятаться. Мы же не курим, правда, Теодор?

— Имя какое-то странное... — дамочка прищурилась еще более подозрительно.

— На самом деле, он Федор, — я широко улыбнулся изо всех своих актерских сил изображая добродушного дурачка. — А Теодором мы его в школе дразнили.

Я сжал запястье Федора посильнее, чтобы тот тоже что-нибудь вякнул.

— Мы не курим, — прохрипел он.

— А этот почему в одной рубашке? — с нажимом сказала дамочка.

— Тяфф! — напомнил о себе воротник у нее под мышкой.

— Закаляюсь, — с готовностью ответил я. Вот у кого надо учиться вести допрос с пристрастием. У социально активных тетенек. Это я сейчас ломаю голову, о чем именно нужно расспросить Федора, чтобы узнать нужные вещи, а не какое-нибудь непонятное фуфло. А у нашей собеседницы проблем с этим вообще никаких. И если бы ее собачка не потребовала к себе внимания, фиг знает, когда бы она вообще от нас отстала.

— Смотрите у меня! — сурово предостерегла нас она и погрозила пальцем. — Пойдем, Чапа, сейчас мы с тобой погуляем. Погуляем...

Я чуть ослабил хватку на худом запястье Федора. Просто чтобы проверить, насколько он настороже. Почувствовав слабину, тот сразу же рванулся, и у него бы даже это получилось, наверное. Если бы я и правда расслабился.

— Послушай меня, Теодор, — проникновенно проговорил я. — Я, может, человек не слишком в эти ваши дела посвященный, все-таки новичок. Но отлично понимаю, что наша встреча в «тридцать второй» была, мягко говоря, вещью нештатной. Не знаю, как ты туда проник, и что там собирался делать. Но вот что я умею, так это отличать по интонации, когда человек гонет туфту.

— С чего ты взял, что я вообще что-то тебе расскажу? — огрызнулся он.

— Ты меня не дослушал, — хмыкнул я. — Поскольку я не знаю точно, о чем именно мне тебя расспрашивать, то, пожалуй, прогуляемся ко мы до моей хорошей подруги Насти. Она девушка любознательная, и разбирается в таких, как ты, гораздо лучше меня.

— И кто она? — каркнул Федор. — Мент?

— Нет-нет, что ты, — я покачал головой. — Она научный сотрудник. С кафедры научного оккультизма.

Я не был уверен точно, что хочу тащить этого хмыря к Насте и описывать ей обстоятельства нашего с ним знакомства. Но еще меньше мне хотелось безрезультатно бодаться, занимаясь перетягиванием словесного каната. Ну не ломать же ему пальцы, в самом деле? Не столько из гуманизма, сколько из здравого смысла. Он заорет, на площадку выбегут соседи давешней дамы с собачкой, устроят тут цыганочку с выходом и консилиум с дебатами...

— Нет... — помертвевшими губами прошептал он, потом глаза его вдруг загорелись, будто в голову ему пришла свежая и оригинальная идея. Он вцепился в мою руку пальцами своей свободной руки. — А ты ведь правда новичок, я тебя раньше не видел... Есть предложение. Пойдем со мной, а? В одно место. Я не убивец, вот те крест!

— В какое еще место? — спросил я, слегка опешив от такой перемены в его настроении.

— Ко мне домой, — громким шепотом проговорил он. — Там я тебе много всего расскажу. И даже покажу. Ну пойдем, а? Ты вон какой здоровенный, неужели забоишься?

— В засаду заманиваешь? — ухмыльнулся я. — Зайдем в квартиру, а там десять рыл со стволами...

— Да когда бы я успел засаду подготовить? — дернулся он. — Это же ты меня поймал! Ты же хочешь узнать настоящую правду о том, что здесь происходит? Раз ты новенький, то может тебе не успели еще мозги пропагандой запудрить! Пойдем, а? Ну, пожалуйста, это правда не засада никакая! Ты потом сам все поймешь...

Вот тебе раз... Ничего себе, предложение, от которого я не смогу отказаться... Я задумался и сжал его запястье так сильно, что он заскулил.

— Ну, пожалуйста... — его больные глаза смотрели на меня почти умоляюще.

Что за хренотень происходит вообще? Куда он меня так настойчиво пытается затащить?

— Мужик, я просто хочу рассказать тебе, что тут происходит, а разговор это долгий, не для болтовни под лестницей, где нас каждая собака может подслушать... — торопливо забормотал он.

Тут дверь парадной открылась, и в нее вплыла та самая дама. С собачкой под мышкой.

— Вы все еще здесь? — грозно спросила она.

— Мы не курим! — оскалившись в широкой улыбке, отрапортовал я. — К тому же, уже уходим. Верно, Теодор?

— Да-да, мы уже уходим! — радостно подтвердил он.

Под осуждающим взглядом дамы с собачкой мы протиснулись в дверь и вышли на пронизывающий ветер. Руку Федора я продолжал держать. Вся его горячая тирада насчет настоящей правды и всего такого прочего вполне может быть уловкой, чтобы я расслабился. А устраивать гонки по улицам тихого и благополучного наукограда — это привлекать к себе лишнее внимание, чего делать мне пока что не хотелось.

Но он не вырывался.

— Туда! — сказал он, указывая рукой в сторону перекрестка с тихим переулочком, ведущим в сторону частного сектора.

«Стопудово, я об этом пожалею...» — думал я, запоминая дорогу, которой вел меня Федор. Путь был не особенно сложный. Направо, потом еще раз направо, в тупичок, въезд в который был перегорожен раскидистым дубом, который рос здесь, наверное, еще до того, как Соловец в принципе появился...

— Вот эта калитка, — сказал Федор. — Нужно откинуть щеколду, протяни руку вот сюда...

Раздался басовитый лай, и к забору подскочила мохнатая белая собака размером с некрупного медведя.

— Тихо, Полкан, тихо! — залопотал Федор, потом повернулся ко мне. — Он старый уже совсем, и не кусается.

Я никогда не был особым знатоком собак, но, похоже, Федор не врал. Псина была какой-то родственницей маламута или самоедской лайки, а такие собаки никогда не отличались агрессивностью. Ну, разве что, с ног может сбить от переизбытка чувств.

Калитка тихонько скрипнула. Федор потрепал пса по могучей лохматой холке. Тот радостно взвизгнул и заскакал вокруг. Обнюхал мою протянутую руку, лизнул пальцы, наскочил, толкнул меня лапами в грудь.

— Полкан, место! — скомандовал Федор, но пес команду или не расслышал, или просто не захотел выполнять. — Идем в дом, он не отстанет...

Я потрепал пса свободной рукой. Даже мимоходом умилился. Красивые все-таки звери эти северные собаки! Если когда-нибудь я решусь завести живность, то это будет вот что-то подобное...

Дом был старый. Небольшой, деревянный, минималистичный. Похоже, что строили его еще до революции, а он до сих пор вполне сносно выглядит. Хоть ухаживают за ним, явно, не особенно хорошо. В углу дворика свалена куча какого-то хлама, пороги потемнели, краска облупилась. На деревянной ручке двери висели несколько тронутых ржавчиной мятых жестяных колокольчиков, спутанных между собой пеньковой веревкой.

Федор открыл дверь. Не заперто. На пороге он оглянулся и посмотрел на меня.

— Слушай, мужик, только ты это... — торопливо зашептал он. — Будь повежливее что ли.

— Там что, еще кто-то есть? — прошипел я, сжимая его руку почти до хруста.

— Да не засада это, вот тебе крест! — свободной рукой он даже осенил себя подобием крестного знамения. — Просто не хами ей, она этого страсть как не любит!

Глава 24

Молодости свойственно быстро обретать вновь не только свои силы, но и свои иллюзии.

Морис Дрюон «Проклятые короли 1: Железный король»

— Шагай вперед, — сказал я, чуть подтолкнув Федора в плечо.

— Ты мне не веришь? — худое лицо парня стало как будто даже слегка обиженным.

— Верю, — хмыкнул я. — Но в случае чего шею тебе свернуть успею.

Федор зыркнул на меня, втянул голову в плечи и инстинктивно прикрыл горло ладошкой. Не то, чтобы я собирался претворять свою угрозу в жизнь. Действительно было не похоже, что он врет. Но мало ли что...

Он шагнул в темные сени. Открыл следующую дверь. Изнутри пахнуло печным теплом и запахом свежей выпечки. И еще чего-то незнакомого. Я пошевелил жестяные колокольчики на двери. Они глухо лязгнули. Как старые консервные банки. Кажется, это оберег какой-то. Охраняет от злых духов или что-то подобное.

Я тоже вошел в дом и остановился на пороге. Почему-то ожидал увидеть внутри подобие хижины ведьмы или что-то такое. Ну, там, развешанные под потолком пучки трав, страшные морды идолов по стенам, стоящий на треноге котел.

Осмотрелся. Потемневшие от времени обои в мелкий цветочек. Зеленые шторы поверх тюлевых занавесок. Видавший виды диван-книжка. Стол, с потрескавшейся полировкой. У нас тоже такой был. Если раздвинуть боковые доски, то из центра можно достать еще одну, чтобы превратить его из большого и неудобного стола в еще более большой. И более неудобный. Потому что теперь, если неосторожно опереться на край, то рискуешь свалить на пол все расставленные на нем салаты в хрустальных судках. А вот, кстати, и тот самый хрусталь. В серванте за раздвижным стеклом. Под потолком — трехрожковая люстра, но светится только один рожок. Комод. На комоде — здоровый куб телевизора, экран которого прикрыт вязаной крючком салфеткой. На телевизоре — вазочка с пучком ярких цветочков, которые моя бабушка называла «бессмертники». Стоять такие могли хоть всю зиму. Наверное, и дольше тоже могли...

«Бабушкин ремонт, — подумал я. — Такая обстановка называется „бабушкин ремонт“».

Почему-то хозяйку я заметил не сразу. Увлекся ностальгическим разглядыванием винтажной обстановки, которая даже на какую-то долю секунды вызвала во мне ностальгический трепет. Все вот это, от ковра на стене до горшка с ярко-красной геранью, было хорошо знакомо. Будто я уже неоднократно бывал здесь раньше.

— Обувку сними, — раздался равнодушный, но с ноткой старческой сварливости голос.

Саамов я раньше видел, конечно. В Ловозере на Кольском полуострове практически целиком саамское население. Вот только ничего экзотического в их внешности нет. И вообще я с трудом себе представляю, как именно они отличают своих. На мой взгляд, обычные лица. Никакой экзотической изюминки я в них не замечаю, как ни пытаюсь.

Но сейчас был практически уверен, что пожилая дама — саами. Не по пропорциями лица или, там, цвету и разрезу глаз. А по выражению исключительного превосходства и носителя тайного знания. Особый народ с особой судьбой. Нет, в принципе, я ничего против даже не имел. Помнится, в Ловозере мне даже стало немного завидно. И я подумал, что может мне тоже на «большой земле» представляться саамом? Правда, я выше почти любого саама на голову, волосы у меня темные. И глаза тоже. Но ведь всегда можно сказать, что я наполовину саам.

Но на самом деле дело не в саамах. Никто из них никогда не тыкал в разговоре своим исключительным происхождением. Да и вообще ничем не тыкал. Если бы не мои повернутые на мистике друзья, которые проели мне мозг традициями и кодунством этого особо избранного малого народа, я бы вообще не сообразил, что Ловозеро населено не обычным русским населением. Ну люди и люди. Кто-то забухал и уснул под забором. Кто-то машину чинил. Кто-то нам молочка продал по вольнорыночной цене...

Так что даже не знаю, почему я решил, что сидящая в кресле пожилая дама именно саами. Одета она была в серое домашнее платье, на коленях вязание, под ногами, изо всех сил делая вид, что до клубка ему нет никакого дела, здоровенный рыжий кот.

— Ну, чего уставился? — бледно-голубые глаза хозяйки уставились мне в лицо. От их морозного прикосновения мне даже стало как будто холоднее. — Ботинки, говорю, снимай!

Я бросил еще пару взглядов по сторонам. Два дверных проема, оба закрыты шторками. Зелеными, в тон тем, что на окнах. Видимо, за одной дверью спальня, за другой — кухня. Или вторая спальня. На самом деле, спрятать в таком доме засаду — это как два пальца об асфальт. Вот только зачем?

Зачем кому-то может быть нужно меня куда-то заманивать? Убить и снизить поголовье научных сотрудников института? Похитить и требовать с Романа выкуп? Или, может, в жертву принести каким-нибудь древним саамским божествам...

Я фыркнул и принялся расшнуровывать ботинки.

А Федор и хозяйка принялись, наплевав на правила приличия, болтать на совершенно незнакомом языке. На финском или карельском, я все равно на слух их не отличаю. Самое дурацкое, что интонации этих языков мне были тоже совершенно непонятны. Вот обращается к тебе человек на финском, а ты не понимаешь не то что слова, но даже примерную направленность речи. Он вопрос тебе задал? Пытается что-то продать? Признается в давних и светлых чувствах? Или это наезд, и тебе положено кинуться в драку уже минут пять как?

Вот и сейчас. Угадать, о чем чирикают бабушка с внуком на птичьем наречии вообще не представлялось возможным. Наверное, он объяснял, кто я такой, и какого черта он меня вообще приволок.

— Ты уже слышал голос? — вдруг спросила хозяйка, и я понял, что обращается она ко мне.

— Ну так вроде не глухой, — я поднял голову и посмотрел на нее снизу вверх. — Или вы имеете в виду какой-то особенный голос?

— Значит не слышал, — она отложила свое вязание на журнальный столик и встала. Невысокого роста, сухонькая такая. Собственно, определение «бабушка» к ней не очень подходило. Не знаю даже, почему я решил, что Федор именно ее внук, а не сын. Но почему-то я был уверен, в том, что это именно так.

— Это хорошо, — сказала она, неспешно направляясь к серванту. — Значит, еще не безнадежен.

— А можно с этого места как-то поподробнее? — спросил я. — А то мне кажется, что я в ваше кино с середины попал.

Не поворачиваясь, хозяйка снова перешла на незнакомый язык. И Федор ей что-то ответил. Он вел себя здесь как дома. Разулся, скинул куртку и повесил ее на крючок в сенях, прошел в комнату, полистал лежавшую на столе газету «Соловецкий рыбак».

— Все вы такие, — проворчала хозяйка, открыв дверцу серванта и копаясь в каких-то мелочах на полке. — Сначала ввяжутся в дрянные дела, а потом хотят, чтобы им все объяснили. В институте твоем тебе разве ничего не растолковали? Каких ответов ты хочешь от старой бабки, у которой семь классов образование?

— Правдивых, разумеется, — усмехнулся я. — Меня, кстати, зовут Клим. Ну так, на всякий случай. В принципе, ко мне можно обращаться «эй, ты!», я тоже не обижусь.

— Клим, — повторила она и покивала. Но свое имя не назвала. — Это хорошо.

— А если бы я уже слышал тот самый голос, то что? — спросил я, припоминая, что, кажется, что-то подобное имела в виду Лада, когда говорила, что я должен что-то понять, после третьей или какой-нибудь еще по номеру миссии. Возможно, голос я должен был услышать именно в «тридцать второй».

— Тогда нечего было бы и огород городить, — она повернулась и снова вперила в меня взгляд своих прозрачных северных глаз. — Откуда ты, говоришь? Я у Федора спросила, но у него память дырявая, он не запомнил.

— Из Нижнеудинска, — сказал я.

— Это где еще такое? — нахмурилась хозяйка.

— В Сибири, — ответил я. — Между Красноярском и Иркутском.

— Это хорошо, — она вернулась обратно в кресло, прикрыв обратно дверцу серванта. Но какой-то предмет она оттуда взяла, из сжатой в кулак ладони торчал кончик кожаного шнурка. Тут они снова перешли на свой непонятный северный язык. Теперь даже не нужно было улавливать интонации, чтобы понимать, что речь в споре идет обо мне. То Федор, то его бабушка тыкали в меня пальцем и изрекали очередную порцию непонятных звуков. Спорили. Федор настаивал на чем-то, бабушка парировала.

— Вообще-то, господа-товарищи, я к вам в гости не напрашивался, — сказал я, стоя посреди комнаты. — Могу и оставить ваш гостеприимный дом в покое. Или как тут правильно говорить? Мёкки?

— Надо же, обидчивый какой! — тут бабушка впервые за все время улыбнулась. — А что, по-твоему, мне надо тебя в баньке помыть, покормить и спать уложить?

— Необязательно, — буркнул я. — Федор меня сюда приволок под тем предлогом, что здесь мне объяснят, какого черта он пытался нашу группу отравить какой-то дрянью, напялив на себя голову чудища.

— Садись, Клим, в ногах правды нет, — сказала хозяйка и кивнул головой в сторону дивана. — Может и расскажу, только сначала хочу убедиться, что ты тот человек, которому можно такое рассказывать.

— Тогда давайте уже проверяйте, — я опустил зад на диван, который под моим весом скрипнул всеми своими пружинами. Ну да, логично. Хозяйка дома и ее субтильный внук вместе весили примерно столько, сколько я один. Так что диван к таким нагрузкам явно не привык. — А то мне надо еще вернуться успеть, пока меня не хватились.

— Врешь ты про Сибирь, выговор у тебя ленинградский, — вдруг сказала хозяйка. — А в Сибири ты не был никогда.

Я пожал плечами и промолчал. Рассказывать незнакомой бабке, будь она хоть трижды саами, я не собирался. Удивился ли я, что она меня во лжи уличила? Ни капельки. Я был скорее удивлен, что меня раньше никто не расколол. Легенда, которую придумали Роман с Настей, была настолько шита белыми нитками, что даже странно, что ни разу никто ничего не заметил. Впрочем, тут все просто. Люди вообще создания не очень любопытные. И на самом деле очень редко проявляют настоящий неподдельный интерес к своим соплеменникам. Ну, разве что неподдельный интерес — это их работа. А я, пока что, под прицел «глубоких бурильщиков» все-таки не попадал по-настоящему.

— Вот видишь, сам врешь, а от меня правды хочешь, — хозяйка укоризненно покачала головой и сразу стала похожа на птичку.

Я, прищурившись, посмотрел на Федора. Какого черта я вообще поперся с ним? Стукнул бы пару раз по почкам, он и сам бы запел соловьем. А сейчас я сижу тут на диване, которому давно пора на заслуженный отдых, и играю в гляделки с женщиной, которая не торопится мне что-то важное рассказывать. А хватать ее, выкручивать руки и угрожать переломать пальцы, мне как-то не хочется. Несмотря даже на то, что жизненный опыт в полный рост мне показывал, насколько опасными противниками могут быть бабушки-божьи одуванчики. Кажется, что она уже глухая, как пень, едва на ногах держится, ну какую угрозу она может представлять? И как-то не задумываешься о том, что у каждой такой вот бабули за плечами здоровенный жизненный опыт. И она далеко не всю жизнь пирожки пекла. И пока ты об этом не думаешь, она достает из кармана фартука наган и шмаляет в тебя. И вот тут-то ты и радуешься, что она слепая почти. Видела бы она получше, башку бы прострелила, а так — только в руку попала.

Но все равно не могу. Ни ударить, ни выстрелить, ни допрашивать с пристрастием. Воспитан так, что никаким жизненным опытом из меня эти установки уже не выбить.

— Милая хозяюшка, — сахарным тоном проговорил я. — Можно мне к вам так обращаться, имени-то своего вы мне не назвали... Так вот, я в гости ни к кому не напрашивался, вы меня, я так понимаю, тоже не особенно ждали. Давайте как-то на берегу решим, сложится у нас разговор или нет, а? Если вы собираетесь тут непонятки разводить до утра, то давайте полюбовно распрощаемся, и забудем о нашей встрече.

Я даже поднялся. Такой себе жест, конечно. Окажись я сам на месте хозяйки, я бы в такой же ситуации точно не стал гостя уговаривать остаться. «Уходить собрался? Вали!»

Но у нее, все-таки, ситуация была другая.

— Нет уж! — резко сказала она и встала. Подошла ко мне и одним движением надела мне что-то на шею. — Раз ты пришел, значит так и должно быть.

Я опустил глаза, чтобы посмотреть, что она там повесила мне на шею. Камешек. Простой округлый кусочек гранита, оплетенный кожаным шнурком. Но объяснять, что это такое, она не стала, а перешла совсем к другому рассказу.

— Давно началось все, больше, чем сто лет назад, — сказала она, усевшись обратно в свое кресло. — Ваши ученые взялись выпытывать у нойда всякое, и в тетрадочки записывать. Колдунов среди нас искали, — она хихикнула. — Хотя говорили другое. Мол, сказки собирают. Потом вроде отстали. Не до нас всем стало. И снова вернулись только лет двадцать назад. Но уже другие ученые, со своими аппаратами и приборами. И принялись эксперименты ставить, чтобы сейды разгадать.

Я незаметно вздохнул. Опять эта шаманская мистика. Священные камни, бубны, жужжалки их эти... Сайво-Аймо, страна мертвых... Я все это слышал, меня друзья просвещали. И вот сейчас сидит передо мной немолодая маленькая женщина и в совсем даже нешманаской обстановке рассказывает, что безответственные ученые влезли туда, куда не следовало, священные камни разозлились и поменяли местами мир живых и мир мертвых. И вот в этот момент ученым бы одуматься и остановиться, но они только удила закусили и принялись из «тридцать второй» таскать всякое разное, исследовать свойства, да еще и применять как-то через пень-колоду. И для людей в целом это может очень плохо закончиться. Ученым уже не раз говорили, что прекратить это все надо, но кто будет слушать необразованных деревенщин?

В общем, пришлось им как-то самим выкручиваться. Искать среди своих родных добровольцев, которые разберутся, что там к чему, найдут, где эта «адская машина» работает, и найдут способ ее выключить.

— То есть, вы считаете, что «границу тридцать два» кто-то намеренно держит? — спросил я. Вроде бы, я слышал другую версию. Что проводили какой-то эксперимент, что-то пошло не так, и появилась эта аномальная зона. И существует теперь сама по себе, а не потому что где-то работает «генератор мистического».

Хотя после того, как я увидел убитых на рабочем месте ученых, я уже не был уверен, что эта версия событий действительно верная. Мне явно рассказали далеко не все, без подробностей. Но подробности теперь надежно укрыты жутковатыми аномалиями «тридцать второй», которая, по версии бабушки Федора, которая так и не соизволила мне назвать свое имя, была вылезшим в нашу реальность куском мира мертвых, Сайво-Аймо. Или Ядо-Аймо, я не очень хорошо разбирался в этих их хитросплетениях посмертия.

— А голос тут при чем? — спросил я, вспомнив, с чего наш разговор начался.

— А при том, — огрызнулась хозяйка. — Если бы заговорили с тобой сейды, то я бы уже не стала. Потому что они бы тебя забрали с потрохами. И снаружи ты был бы живой, а изнутри мертвый.

— Очень интересно, но ничего непонятно, — сказал я. — Хорошо, допустим, я во все это поверил...

— Верить от тебя никто и не требует, — сказала хозяйка. — Как есть, так и рассказываю. И если ты головой своей подумаешь, то поможешь прекратить это все. Найти и отключить тот аппарат...

— А с чего вы взяли, что есть какой-то аппарат? — спросил я.

— Так что это еще может быть-то? — она всплеснула руками.

— Ну да, действительно... — пробурчал я и снова опустил глаза к камешку, который висел у меня на груди. Что это? Амулет какой-то? Будет меня от голосов в голове защищать? Хотя зачем я сам думаю, можно же спросить! Она повесила, пусть она и объясняет.

— Зачем эта штука? — я покрутил камешек в пальцах. — Что мне с ней теперь делать?

Глава 25

Разве жалость — не крест, к которому пригвождается каждый, кто любит людей?

Но моя жалость не есть распятие.

Фридрих Вильгельм Ницше «Так говорил Заратустра»

Дурацкий камень. Засунешь его под одежду, будет выпирать. И царапаться. И если что-то тяжелое в грудак прилетит, то будет только хуже. Такой себе амулет. Могли бы взять плоский камешек, а не круглый...

Я уже почти бежал. Оказывается, в гостях в безымянной бабушки Федора я провел около часа. За это время мои коллеги вполне могли собраться и рвануть обратно.

Вряд ли, конечно, но всякое может быть.

Не то, чтобы меня это как-то особенно напугало, конечно. Ну, допустим, бросят меня в Соловце. Подойду к любому милиционеру, объясню ситуацию, попрошу, чтобы мне помогли найти адрес Романа...

На самом деле, я даже был как-то слегка разочарован всем этим. Когда имеешь дело с заговором, хочется представлять себе что-то такое грандиозное. Секретное место встречи, дверь в которое открывается через книжный шкаф, и только в том случае, если переставить подсвечник на столе, нажать на правильную комбинацию гвоздей и сказать «Сим-сим, откройся!» Ну или хотя бы надо спускаться по лестнице в мрачный подвал. А там на полу нарисованы тайные знаки, а на всех заговорщиках — маски, скрывающие лица. Но тут... Убогонький домик с обоями в цветочек, бабушка с вязанием. Федор этот... Разнорабочий в ресторане. В этой обстановке как-то сложно поверить во все эти древние силы, которые привели в движение мир мертвых, и... Я фыркнул и помотал головой. Сорвал с шеи дурацкий камень и сунул его в карман. Саамская бабушка ничего не сказала насчет того, что он обязательно должен быть на шее. Можно и в кармане носить. Или вообще выкинуть?

Я поднялся на крыльцо «Емели», услышал изнутри взрыв хохота. Ага, никуда еще не уехали. Можно выдохнуть.

Остановился. Оперся на перила. Посмотрел на теплые огни уличных фонарей, пунктиром уходящие вдаль.

Надо бы собрать в кучу полученные сведения.

Итак, случился в институте эксперимент. Который, по версии Романа, пошел совсем не так, как хотелось бы, и «тридцать вторая» появилась как результат катастрофы. По версии бабушки Федора — именно так все и замышлялось, но признаваться в этом публично ученые не стали, потому что жертв оказалось очень много. Кто прав? Фиг знает, возможно, тут вообще нечто среднее...

Дальше «тридцать вторую» взялись активно исследовать, таскать оттуда всякие вещества и субстанции. Появились новые возможности, случилось несколько локальных прорывов в науке, в общем, все вроде даже штатно. Но это понравилось не всем. И появилось сопротивление. Цели которого...

Я почесал в затылке, вспоминая сбивчивые слова Федора, когда он вышел проводить меня за калитку.

— Мы правда пытались достучаться по-другому, — сказал он. — Писали в разные инстанции, рассказывали... Но никто не услышал. Так что теперь нам не остается ничего другого, кроме как в силу своих скромных возможностей мешать вашим исследованиям. Ну и пытаться найти, где стоит эта машина...

— Почему ты решил мне это все рассказать? — спросил я. — Вообще-то мне сейчас ничего не мешает сдать вашу шайку моему начальству и забыть весь этот мистический бред, который вы несли.

— Но ты ведь этого не сделаешь? — глаза Федора стали еще более больными, чем всегда. Если бы он был собакой, он бы сейчас униженно подметал хвостом асфальт.

Я пожал плечами и ничего не ответил.

Захотелось закурить.

Не расскажу. Потому что с моей стороны это будет очень тупо. Их точно больше, чем двое. И вряд ли в тот раз связанного Федора утащила от камня его бабушка.

Да и вообще меня не отпускало ощущение, что сегодня мне на уши повесили тонну лапши. Тра-ля-ля, мир мертвых, Сайво-камень, который защитит меня от голоса...

Я сунул руку в карман и потрогал еще раз этот камень.

Во всякие счастливые предметики я верил. Случалось и видеть, как они работают, и самому таскать всякое... Но подход ученых мне всегда был ближе. Непонятное явление, которое сложно описать имеющимися методами? Значит давайте придумаем новые методы, измерим, задокументируем, поставим на службу человечеству. Жертвы...

Я поежился. Холодно было, на самом деле. Хотелось уже пойти внутрь, в тепло. Но там меня немедленно втянут в общее веселье, и подумать не получится.

Жертвы — это плохо, конечно.

Но другая сторона — замереть в немом благоговении перед силами природы и ничего не предпринимать, потому что всегда так было — это вообще путь в никуда.

И все-таки... Зачем Федор притащил меня к своей бабушке? Чего они пытались от меня добиться? Вроде бы, ничего не потребовали, клятв молчать не взяли. Камешек... Я вытащил его из кармана. Может там микрофон, камера или еще что-то такое?

Я приблизил его к глазам и внимательно осмотрел. На вид, обычный булыжник, который подобрали на берегу Онеги и как попало оплели кожаным шнурком. Можно ли сунуть что-то внутрь?

Фиг знает...

— Я с тобой свяжусь, — сказал мне напоследок Федор перед тем, как скрыться в доме.

Свяжется он... Ну-ну.

По всему выходило, что я не верю этим двоим.

И склоняюсь к мысли, что передо мной разыграли какой-то плохо отрепетированный спектакль. С разговорами на чужом языке, многозначительными взглядами и приправой в виде местной мистики.

Мистика была лишней. Наверное, я бы воспринял это все ближе к сердцу, если бы они просто рассказали о том, что двинутая на науке советская власть совершенно не учла интересы местных обитателей и устроила тут свою цыганочку с выходом. Места тут, конечно, малолюдные, но не необитаемые же. Я прикинул еще раз карту «тридцать второй». Она занимала довольно обширное пространство. Там внутри должно было оказаться как минимум несколько населенных пунктов. Вместе с людьми. Интересно, что с ними случилось?

Проснулся я поздно. Что было вполне логично, вернулись мы вчера только к трем ночи, да и перед этим я несколько... эээ... перенапрягся. О чем напоминали ноющие в неожиданных местах мышцы. Надо будет насесть на Васю, чтобы он меня научил управлять «Кузнечиком» в нейтральной обстановке. Но не сегодня. Сегодня у меня был законный выходной, который я могу потратить на то, что мне хочется.

На завтрак я опоздал, так что пришлось сооружать еду из своих запасов. Ну и заодно попробую, что такое местные сублимированные продукты, коробку с которыми мне выдали почти в самом начале, но пока у меня так руки и не дошли их продегустировать.

Я по-быстрому размялся, помахал руками и ногами, разгоняя кровь. Принял контрастный душ, растерся жестким полотенцем. И вытащил из кухонного шкафа так и не распечатанную пока что коробку продуктов. «Рацион мужской на один месяц. Срок хранения не ограничен. Гост номер...» На ленте, запечатывающей коробку, — знак качества. Потянул за хлястик, на котором была надпись «открывать здесь». По идее, вслед за ним вся лента должна была легко оторваться, но что-то пошло не так, как обычно случается с такими упаковками. Я посмотрел на клочок хлястика, оставшийся в пальцах, и потянулся за ножом. Вспорол брюхо коробке, распахнул крышку.

Внутри была куча разномастных серебристых пакетиков. От больших, рамером с ладонь, до совсем крохотных. Взял первый попавшийся из больших.

Содержимое захрустело под нажимом. На этикетке написано: «Рагу мясное с овощами. Вскрыть упаковку, наполнить кипятком до метки, оставить на три минуты». Не, для завтрака, пожалуй, слишком. Значит нужен пакетик поменьше.

Вот например...

«Каша овсяная с ягодами. Вскрыть упаковку по линии с надписью „вскрывать здесь“, наполнить кипятком до метки, оставить на две минуты».

Доступно. Где тут у нас кипяток?

Через пять минут мой завтрак был готов. Вязкая пресноватая овсянка, напиток витаминизированный, отдаленно напоминающий кофе и полплитки шоколада.

Можно было обойтись и парой кусочков, но шоколад во всем этом наборе оказался единственным, что действительно было вкусно.

Остальное же...

Хотя чего я придираюсь? Подобная еда вовсе не должна быть кулинарным шедевром. Это хрючево должно быть питательным и простым в приготовлении. Питательно?

Я похлопал себя по животу. Ну да, жрать больше точно не хочется.

Ну что ж, вот у меня и есть свободное время, чтобы познакомиться, наконец, с местной версией интернета и пошариться в Большом Всесоюзном Информатории.

Я выкинул упаковки в нижний ящик кухонного шкафа. Как мне объяснили, выносить мусор тут не надо, два раза в сутки включается пневмосистема и сама все заберет. Мечта просто!

На самом деле, конструкция нашего жилого корпуса была много сложнее, чем казалась на первый взгляд. Кажется, при желании это обычное на вид кирпичное здание запросто могло превратиться в автономный жилой модуль, который будет вполне пригоден для жизни, даже если вокруг будет вакуум. Здесь имелась система очистки воздуха и воды, приглядевшись, можно заметить, что окна в нужный момент быстро закроют экраны. Прозрачные или нет, неясно, видно было только нижнюю часть рамы и паз, куда она должна была встать.

Ну и система утилизации мусора вот еще. Правда, мусор туда полагалось кидать не весь подряд, а только упаковку с маркировкой института.

Занимательно...

Как еще не сделали, что все здание при необходимости может под землю опуститься. Впрочем, ручаться в том, что оно этого действительно не может, я бы не стал.

Терминал информатория был устроен таким образом, что рядом с ним можно было только стоять. Вроде старых справочных на железнодорожных вокзалах.

Неудобно, трындец.

Наверное, так сделано, чтобы в «интернете» надолго не зависали. Получил ответы? Свободен.

Но меня такое положение дел не устраивало, так что я подтащил к терминалу стул, водрузил на него подушку и сложенное одеяло и взгромоздился сверху. Не очень устойчиво, но в любом случае лучше, чем стоять, переминаясь с ноги на ногу. Тем более, что я планировал как раз надолго зависнуть.

Тэкс, как у нас эта штука включается?

Ага. Большая зеленая кнопка.

Экран сразу же засветился, без всякой долгой загрузки. Карта Советского Союза и мерцающие в правом верхнем углу буковки «БВИ».

— Добрый день, Клим! — произнес приятный женский голос. — Что вы хотите узнать сегодня?

Я даже вздрогнул от неожиданности. Почему-то считал, что у этой штуки будет не голосовое управление. Никогда мне не нравились виртуальные помощники, я все как-то по старинке предпочитал, буквами на клаиватуре спрашивать.

— Хочу узнать побольше про научный оккультизм, — сказал я, чтобы понять, в какой форме придет ответ.

— Хорошо, — сговорчиво согласился голос. — Вывожу на экран обзорную статью про научный оккультизм. Если вам захочется подробнее изучить какой-то из разделов, просто коснитесь пальцем надписи «Подробности».

Карта Советского Союза пропала, вместо нее на экране появились буквы.

Бла-бла-бла, молодая наука, доказавшая свою актуальность в начале двадцать первого века... Видные деятели... Вехи и этапы развития...

На стыке этнографии, физики и химии...

Я прокручивал обстоятельный, но очень скучный текст, лишь мельком пробегая его глазами. В принципе, я ничего особенного в нем найти и не пытался, так что не вникал. Просто листал, чтобы дойти до какой-нибудь фразы, за которую можно было бы зацепиться, чтобы потребовать подробностей.

Ага.

Экспедиции и эксперименты!

Я ткнул в «подробности».

Текст на экране сменился на длинный список.

Экспедиции Московского НИИ Научного Оккультизма. Средняя Азия...

Серия исследований сибирского отделения Лаборатории Научного Оккультизма...

Проект «Зеркальный коридор» по исследованию метаспособностей человеческого мозга северо-западного отделения АН СССР, НИИ 122...

Пять карельских экспедиций...

Проект «Полет чайки», НИИ Прикладной Этнографии и Этногенеза...

Что-то у меня даже глаза разбежались. Гипнотизируют меня такие вот вещи. Сразу же представляется всякая «индианаджонсовщина», полевые лаборатории под брезентовыми тентами, ученые в пробковых шлемах. Загорелые лаборантки... Приключения, горящие энтузиазмом глаза... Эх, живут же люди!

Ха-ха, очень смешно.

Уж не я ли сам буквально день назад героически вытаскивал раненых товарищей из загадочной и смертельно-опасной «границы тридцать два», рискуя жизнью на каждом шагу?

Я ткнул в «Зеркальный коридор». Средняя Азия и Сибирь — это интересно, конечно, но всему свое время. Сейчас посмотрим на то, что поближе.

Новый список.

Отчет В.И. Вержбицкого, начальника медвежьегорской экспедиции...

Фото и видео.

Полный список научных публикаций...

Давайте-ка, отчет.

Я поерздал, пытаясь устроиться поудобнее на своем мягком, но неустойчивом сидении. Приготовился читать более вдумчиво.

— Произнесите код доступа к запрашиваемой информации, — вдруг снова ожил голос информатория.

— Не понял? — переспросил я.

— Информация, которую вы пытаетесь запросить, не является общедоступной, — равнодушно объяснил голос.

— Понял— отстал, — я вздохнул. — Ну ладно, тогда можно мне посмотреть карту Карелии... эээ... две тысячи... семнадцатого года.

Черт с ним, с научным оккультизмом. Я же полез в информаторий, чтобы вполне конкретные вещи спрашивать, вот и не буду отвлекаться.

На экране появилась карта. Ее можно было приближать и отдалять. Я приложил к экрану ладонь... ну да, примерно вот так расположена у нас «тридцать вторая». И населенных пунктов под нее попало действительно немало. И куда делись из них жители, когда все случилось? Погибли? Их эвакуировали? Или они превратились в каких-то чудищ под действием разбушевавшихся неизвестных сил?

Странно, что мне ни разу на инструктаже ничего об этом не говорили.

Странно, что мне даже не пришло в голову спросить об этом...

Вот например ближайшая к нашей базе деревня Хевозеро.

Я прищурился, прикидывая, в каком она секторе. Кажется, это Гамма. Чисто географически, совсем рядом, вот только неизвестно, провешен ли путь.

Может, напроситься сходить в том направлении с моим новым другом Федором? Где-то он и его приятели явно заходят в «тридцать вторую», явно не через наш шлюз, там все записывается-фиксируется.

— Эй, информаторий! — сказал я. — Что случилось с деревнее Хемозеро, когда появилась граница номер тридцать два?

— Такой населенный пункт не существует с мая две тысячи девятнадцатого года, — с готовностью отозвался женский голос.

— А Черный Порог? — спросил я, ткнув в еще одну точку на карте.

— Расселен из-за климатической аномалии в апреле две тысячи девятнадцатого года, — ответил голос.

— Гимолы? — спросил я.

— Населенный пункт был упразднен в связи с отсутствием жителей, в июне две тысячи девятнадцатого года, — сказал женский голос, не меняющий интонаций.

Надо же, как интересно. Нет больше таких населенных пунктов. С девятнадцатого года. А «тридцать вторая» появилась в двадцатом, получается? Может ли быть такое, что местных жителей намеренно вывезли из будущих границ аномальной зоны?

Пиликнул дверной звонок. Я дернулся от неожиданности, подушка начала заваливаться на бок. Да блин. Кого там принесло так не вовремя?

Я подошел распахнул дверь. Два человека в идеально отглаженных серых костюмах. Лица невыразительные, тот, что чуть впереди, пониже, второй повыше. У второго в руках небольшой кожаный футляр размером с книжку.

— Товарищ Вершинин? — вежливо поинтересовался тот, что поближе.

— С утра вроде был, — хмуро отозвался я. Кто там вчера вечером рассуждал про «бурильщиков»? Накликал на свою голову...

— Доброе утро, — уголки тонких губ человека в сером дрогнули, обозначив на мгновение приветливую улыбку. — Павлов Иван Афанасьевич, комитет государственной безопасности. Нам нужно задать вам несколько вопросов, не могли бы вы проехать с нами?

Глава 26

... нет абсолютно правых и абсолютно неправых. Существует серый туманный переход от одного к другому, где-то темнее, где-то светлее.

Стивен Кинг «Худеющий»

— А что вы так волнуетесь, будто вы что-то плохое совершили? — спросил молчавший до этого момента второй, тот, что с папкой.

— Не волнуюсь я, — с досадой отозвался я и сунул руку в карман. Вот урод... Запсихуешь тут, когда тебя ни с того ни с сего вызывают на допрос! Страшно мне было? Да еще как! Если честно, у меня даже коленки подкосились от вида этой парочки! На пару секунд я даже позволил себе запаниковать и честно себе в этом признаться. Подстегнутый мозг лихорадочно фонтанировал идеями, что надо сделать немедленно. Значит, вырубить того, что ближе, а второго скрутить и выхватить ствол из подмышечной кобуры... Толкнуть первого и захлопнуть дверь. Потом прыжок до окна, наружу и... Просто заорать и убежать...

Пара секунд закончились, и я взял себя в руки.

— Ну ладно, ладно, я волнуюсь, — уже нормальным тоном признал я. Спектр оттенков ужаса на моем лице эти двое, скорее всего, заметили. Но если они не читают мыслей, то фиг поймут, почему именно мне стало страшно. — Переживаю, что моей квалификации и осведомленности окажется недостаточно, чтобы достойно послужить делу государственной безопасности.

— Остряк, — хмыкнул второй.

— Вы будете следить за тем, как я одеваюсь или подождете меня в коридоре? — подчеркнуто вежливо спросил я. Важный вопрос, на самом деле.

— Мы подождем в машине, — снова дернув вверх уголками губ, сказал первый. — Одевайтесь и выходите.

Выдох. Значит, меня не подозревают ни в чем. Под подозрением кто-то другой, а я типа свидетель. Ну и на том спасибо.

— А много времени займет наш разговор? — спросил я, когда «серые костюмы» развернулись, чтобы выйти.

— Думаю, не более часа, — ответил первый, и они неспешно зашагали к выходу из жилого корпуса.

Совсем хорошо. Всегда остается шанс, что со мной так играют, чтобы я расслабился и потерял бдительность. Но пока все выглядит так, что я просто какой-то не очень важный свидетель.

Неизвестная переменная — свидетель чего.

Впрочем, не буду забивать себе голову раньше времени.

Я снял домашний трикотажный костюм, натянул штаны и футболку, посмотрел в окно. Небо хмурилось, ветер срывал с деревьев желтые листья. Пожалуй, свитер будет нелишним. Посмотрел на плюшку. Без двадцати двенадцать. Если и правда на все про все уйдет час, то успею на обед. Взял куртку и вышел из своей квартирки.

Вопрос, как я узнаю их машину, отпал сам собой. Перед жилым корпусом стояло четыре машины. Потрепанная «буханка» завхоза, которую гоняли по разным повседневным нуждам, новенькая глазастая «жига», номер модели которой я пока не запомнил, но видел, что ездит на ней один из докторов, и «козлик» Васи, обильно задекорированный разными железками. Он говорил, что на этой машине еще его дед катался, потом тот много лет стоял в гараже, пока Вася не прибрал его к рукам и не прокачал, применив максимум фантазии и технический смекалки. Ну и четвертая, черная волга. Винтажная такая, но очень грозная на вид. Попробуй перепутай, что называется.

Я открыл дверцу и забрался на заднее сидение. За рулем сидел второй, первый был занят тем, что перебирал на коленях бумаги и фотографии из той самой папки, которую до этого держал водитель.

Машина заурчала и тронулась. Вырулила на дорогу, ведущую в Соловец.

— Вы, товарищ Вершинин, если пить захотите, то там есть такой ящичек... — проговорил первый, не оглядываясь. — Нужно нажать на кнопку, и крышка откроется.

Пить я не хотел, но чтобы чем-то занять руки, на кнопку нажал. Крышка ящика между передними сидениями действительно откинулась, пахнуло холодом. Я ухватил одну из шести бутылочек за горлышко и вытащил. «Петрозаводская целебная». Свернул крышку, сделал глоток. Горьковато-солоноватая жидкость защекотала горло. «Волга» тем временем добралась до асфальтированной дороги и прибавила ход.

Насколько я знал, отделения КГБ в Соловце не было. Ближайшее — в Петрозаводске. Но не повезут же они меня в Петрик? Сказал, не больше часа...

Волга замигала поворотником и на светофоре свернула на проспект Науки. Который вел прямиком к третьему корпусу нашего НИИ. Я там не был, но насколько знал, там квартируют физики и электронщики. И там же основная лаборатория Романа.

Водитель аккуратно припарковал волгу под ярким кустом, сплошь покрытым ярко-красными гроздьями рябины и заглушил мотор.

— Наталья Игнатовна любезно согласилась предоставить нам кабинет для беседы, — зачем-то объяснил первый. Кто такая эта Наталья Игнатовна, я понятия не имел. — Нет-нет, изнутри вы не откроете, так что позвольте за вами поухаживать, товарищ Вершинин.

Первый выскочил из машин и открыл мою дверь.

От щедрот Натальи Ивановны «глубоким бурильщикам» перепало помещение минералогического музея. Для музея он был совсем небольшим, но в представить это место комнатой допроса было, мягко говоря, затруднительно. В подсвеченных стеклянных витринах стояли всяческие камни. От простых на вид булыжников, до прозрачных хрустальных друз, даже на вид драгоценных. Особенно на вид, в ценности камней я не то, чтобы хорошо разбирался. И рядом с каждым экспонатом лежала картонка, повествующая о том, каким образом тот или иной образец оказался в этой коллекции. В другое время я бы даже заинтересовался, потому что у этого собрания минералов явно была какая-то особенная концепция, все эти камни сюда попали не просто так, но сейчас глазеть на витрины было не самое подходящее время.

Первый из «серых костюмов», пожалуй, он в этой двойке был главным, жестом указал мне на мягкий стул за вычурным письменным столом, весьма антикварным на вид. На столе стояла уютная лампа с зеленым абажуром, а под стеклом лежало несколько черно-белых фотографий примерно одного содержания: группа товарищей в штормовках и зюйдвестках позировала то на фоне толстенного поваленного дерева, то на фоне причудливых скал, то на фоне реки.

— Да вы не волнуйтесь, — сказал первый, усаживаясь на стул напротив меня. Двинул ко мне поближе тяжелую хрустальную пепельницу. — Можете закурить, если курите, Наталья Игнатовна разрешила.

— Не курю, — покачал головой я.

— Ну хорошо, тогда давайте начнем, — он раскрыл те же самую папку. Второй остался стоять, привалившись к стене в якобы расслабленной позе. Место явно выбрано не случайно — если вдруг мне в голову взбредет бежать, то он окажется у меня на пути, в каком бы направлении я не бросился — к двери из музея, или к тому окну, на котором не было решетки. — Посмотрите, пожалуйста, вот на эти фотографии. Есть ли на них кто-нибудь знакомый?

Кагэбэшник двинул ко мне по столу тоненькую пачку глянцевых прямоугольников.

Я пролистал их сначала быстро, потом взялся разглядывать по очереди. Единственное, что объединяло эти карточки, так это наличие на них Романа. Его кучерявую улыбчивую физиономию не узнать было невозможно, даже если кадр был не очень четким.

Но вот остальные...

На первом фото Роман стоял вполоборота, склонившись к машине. Дверца открыта, изнутри высовывается мордатенький очкастый дядька и протягивает руку, будто для пожатия. На втором Роман стоял в центре группы людей и что-то им рассказывал. Никого из его слушателей я не знал, зато место опознал точно — это была колоннада Казанского собора в Санкт-Петербурге. Ну, то есть, в Ленинграде, конечно. Третье фото было частично перекрыто ладонью, будто снималось на бегу. Роман с напряженным лицом, а перед ним — лысый хрен в светлом летнем костюме. И опять-таки, дело происходит в Питере, на мосту через Фонтанку, видны ноги «слона».

И еще семь снимков примерно такого же толка. Роман с кем-то общается. Время года явно лето, одеты все легко и неформально. Город тоже один и тот же. Ну, во всяком случае, на тех кадрах, где его можно опознать.

Я покачал головой и вернул фотографии «серому».

— Вообще никого не узнаете? — с нажимом спросил он.

— Не узнаю, — кивнул я. — Нет, ну то есть, конечно же, Романа я знаю, он мой двоюродный брат все-таки. Но кто все эти люди — понятия не имею. Я до этого сентября жил в Нижнеудинске и с Романом почти не общался.

— А может быть все-таки посмотрите еще разок? — губы кагэбешника снова дрогнули, будто он улыбнулся. Какой-то подвох на этих фото? Я нахмурился и снова подтянул пачку к себе. Вгляделся в лица, напряг память изо всех сил. Вдруг все-таки видел кого-то... Где-то... Хотя откуда? Почти все время, которое я здесь нахожусь, с того самого момента, как бдительный Семеныч засек меня на контрольно-следовой полосе и до настоящего момента, я либо тренировался, либо ходил в миссии, либо ел. Закидывать хоть какую-то информацию себе в мозги я начал только сегодня утром, да и то меня вытащили из-за терминала и приволокли сюда.

— Увы, ничем не могу порадовать, — я развел руками и сложил фотокарточки обратно в стопку. — Этим летом меня здесь не было, так что о делах Романа я ничего не могу знать.

— С чего вы взяли, что фотографии сделаны этим летом? — снова этот намек на ироничную улыбку. Каким-то он выглядит чересчур довольным. По их данным я должен кого-то из них знать, но не опознал? — Это командировка товарища Долгоносова в Ленинград в июле две тысячи двадцатого года. Кстати, а вы ему с какой стороны двоюродным братом приходитесь? Со стороны мамы или со стороны папы?

— Июль две тысячи двадцатого? — я закатил глаза и сделал вид, что пропустил вопрос о степени нашего родства с Романом. Мы вообще обсуждали это? Или в документах записано, но они все электронные, так что я даже не представляю, что именно там написано. — Ну тогда я тем более не в курсе. В это время я вообще мало следил за перемещениями моей родни.

— Что так? — кагэбэшник приподнял бровь.

— Служил, — коротко ответил я. — В тех местах, где пожарче, чем в здесь.

— Подробностями не побалуете? — невинно поинтересовался «серый».

— Нет, — коротко ответил я. На опасную территорию я влез, сейчас прицепится с вопросами о моем боевом опыте, а я так до сих пор и не знаю, на каких таких территориях Советский Союз вел боевые действия.

— Хорошо, — неожиданно кагэбэшник не стал со мной спорить, положил обе руки на стол, и лицо его стало таким... вдохновенным. — Вот смотрите, товарищ Вершинин, какая история... Кого ни спроси, ваш брат Роман — личность совершенно непогрешимая. Ученый гениальный, человек хороший, семьянин примерный. Из пороков у него только игра в нарды, да и то не на деньги, а просто на интерес.

— Ну что ж поделаешь, если он такой и есть? — усмехнулся я.

— Три года назад ваш брат возглавлял проект «Сумеречная забава», — продолжил «серый». — Не трудитесь искать об этом деле что-нибудь в информатории, проект засекречен настолько, что информации о нем там нет даже в ограниченном доступе. Проект был многообещающим, промежуточные успехи — более, чем поразительными.

Он помолчал, изучая мое лицо. Я выдержал его взгляд совершенно спокойно. Нервничать тоже перестал. Я всерьез опасался, что он будет расспрашивать, где я был вчера вечером, или о внутренней кухне «Нимфы» и кодах нештатных ситуаций... Но речь зашла о делах Романа, которые были от меня настолько далеко, что даже если второй «серый» нависающий надо мной с самым невозмутимым видом, выхватит из кобуры инъектор и вкатит мне в шею лошадиную дозу сыворотки правды, я все равно не смогу ничего рассказать о том, что делал Роман Львович Долгоносов в июле две тысячи двадцатого.

— А после той командировки начались непонятки, — продолжил «серый». Вообще он представлялся, но имя я, конечно же, забыл, а спрашивать снова было неудобно. Да и незачем. Что мне с его имени? — Сплошная, можно сказать, полоса невезения. Результаты одного из фундаментальных экспериментов — случайными, два основных добровольца по очереди заболели, да еще и так, что продолжать с ними работать не осталось возможности. А потом товарищ Долгоносов и вовсе предоставил нам отчет, что дальнейшее исследование нецелесообразно, путь ведет в тупик. Что бы вы подумали в этой ситуации на моем месте?

— Что Роман ученый, ему лучше знать, что перспективно, а что нет, — не задумываясь, ответил я.

— Обычную неудачу мы тоже допускаем, — медленно кивнул «серый». — Но если существует хоть мизерный шанс саботажа, мы обязаны эту версию проверить.

— Понимаю, — вздохнул я. — Такая работа...

— Посмотрите, пожалуйста, еще раз на это фото, — внезапно холодным тоном сказал «серый» и щелчком отправил мне в руки кадр с колоннадой. — Вы ТОЧНО никого больше на ней не узнаете?

«Я ТОЧНО прокололся, — подумал я, разглядывая фото. — Только вот в чем?»

Кроме Романа там было пять человек. Две женщины, одна постарше, другая помоложе. И трое мужчин примерно одного возраста — в самом, так сказать, расцвете сил.

— На этой фотографии ваша мать и ваш отец, — кагэбэшник усмехнулся. — Сможете показать, кто из них кто?

Меня прошиб холодный пот. Получается, что вся эта фигня про Романа и засекреченный до последней буквы проект, была простым отвлекающим маневром? И на самом деле эти двое приехали по мою душу. Проверяли легенду. И проверили...

— Ну что же вы молчите, товариш Вершинин? — с нотками превосходства произнес «серый». — Это же очень простой вопрос, ничего сложного, верно?

Мысли метались в голове резиновыми мячиками, стукаясь о стенки черепа и отскакивая. Надо было срочно придумать непротиворечивую легенду. Немедленно. Прямо сейчас. Внутренний голос шипел только что-то вроде: «Вот я дураааак!»

Затянувшееся молчание прервала бесцеремонно открывшаяся дверь.

— Клим! — радостным голосом заявила Настя и широко улыбнулась. — Вот ты, значит, где! А я тебя везде ищу!

И вот тут я увидел на лице кагэбэшника настоящее неподдельное возмущение и удивление.

— Я же сказал запереть дверь! — тонкие брови того, что вел допрос, сошлись на переносице, взглядом он сверкнул в сторону второго.

— Так я и запер, — ответил он, поворачиваясь. Рука его недвусмысленно потянулась к поле пиджака кобуре.

— Девушка, вы как сюда попали? — растеряв вальяжность превосходства, голос главного из кагэбэшников зазвучал чуть визгливо. Скандальные нотки ни один голос не делают красивее.

— Ой, а вы заняты, да? — Настя похлопала ресницами, изображая из себя дурочку. — Но я только спросить... Клим, помнишь, я тебе книгу давала почитать, а ты потом сказал, что вернул, ты ее куда положил?

— Хм, дай подумать... — я почесал в затылке, подхватывая ее игру. — Поставил на полку рядом с плюшевой белкой и рогом единорога на подставке.

— Девушка, немедленно покиньте помещение! — рявкнул «серый», угрожающе поднимаясь со стула.

— А если нет, то что? — спросила Настя, неуловимым движением переместившись от входа почти к столу. — А вы пистолетик лучше не доставайте, а то еще раните кого...

— Что вы себе... — зарычал «серый».

— Капитан Коваль, особый отдел, — перестав кривляться, сказала Настя, выхватив из кармана довольно легкомысленного красного платья красные же корочки. Ткнула ими в развернутом виде под нос кагэбэшника.

— Это не дает вам права... — изрядно сбавив градус возмущения начал «серый», но Настя его перебила.

— Мои права — это не ваша забота, — отчеканила она. — А вот вмешиваться в мою операцию вам совершенно не следовало. И предъявите-ка ваши документы, товарищ Павлов.

Нда, я такую простую фамилию не запомнил, а Настя знает. Причем он-то ее точно впервые видит, по лицу понятно.

— Я с удовольствием побеседую с вами, когда закончу допрос, капитан Коваль, — сквозь зубы процедил «серый».

— Вы его уже закончили, — Настя широко улыбнулась и подмигнула мне. — Я сказала Наталье Игнатовне, что вы уже уходите. И вам лучше поторопиться, потому что через три минуты здесь начнется заседание клуба любителей горлового пения.

— В таком случае, товарищ Вершинин пойдет с нами, — сказал «серый». Правда от железобетонной уверенности в его голосе уже ничего не осталось. Он уже знал, что она ответит.

— Нет, все будет не так, конечно же, — Настя качнула головой, и ее пшеничная коса соскользнула с плеча. — Сейчас вы просто встанете, извинитесь перед Климом за беспокойство, уберетесь отсюда и перестанете мешать нам работать. Я доступно выражаюсь?

— Вы не имеете права отдавать мне приказы! — зарычал Павлов.

— Хотите проверить, имею ли я право применить к вам табельное оружие? — голубые глаза Насти стали похожи на две ледышки.

Несколько секунд «серый» Павлов и валькирия Настя сверлили друг друга взглядами. Павлов сдался первым. Он откашлялся, одернул пиджак и сложил фотографии обратно в папку. Застегнул ее. Посмотрел на меня.

— Приношу извинения за беспокойство, товарищ Вершинин, — сказал он как ни в чем не бывало. Определить по его лицу, что буквально пару секунд назад оно было чуть ли не багровым от бешенства, было уже нельзя. — Надеюсь, наша беседа не была для вас чересчур обременительной.

Оба «серых костюма», без суеты и спешки, прошагали к выходу. Высокая дверь скрипнула, потом хлопнула, закрываясь.

Бравурное выражение с лица Насти пропало. Она вздохнула, потерла виски, будто у нее болит голова, и опустилась на тот же самый стул, где только что сидел Павлов. Посмотрела на меня.

— Чего они от тебя хотели?

Глава 27

Даже если тебе удастся вырваться из нашей культуры, ты опять попадешь в капкан.

Само желание высвободиться из ловушки эту ловушку только укрепляет.

Чак Паланик «Невидимки»

Я посмотрел на Настю исподлобья. Зашибись. Даже не знаю теперь, чей допрос пугает меня больше. Тех двоих, похожих, как двое из ларца. «Мы ждем ответа, мистер Андерсон...» Или Насти. Улыбчивой валькирии с ледяным взглядом. Невинно так смотрит, разве что ресницами не хлопает. До каких пределов, интересно, простираются полномочия этой миловидной кисы с пшеничного цвета косой?

— Что такое, Клим? — Настя изогнула бровь. — Ты мне не доверяешь?

— Не те слова, Настя, — сказал я и тряхнул головой. — Как насчет карты на стол, а? Я перестал понимать, в чьей игре я пешка, и меня это несколько... напрягает.

— Боюсь, что ты пока не поймешь, — сказала Настя, и глаза ее потемнели.

— А ты постарайся, — криво усмехнулся я. — Не просто же так тебе выдали убийственно-авторитетные корочки. Объясни уж дебилушке... Вроде же речь шла про то, что вашу лабораторию к особому отделу приписали чисто номинально, не?

— Да это щеглы просто, — отмахнулась Настя. — Мы с Тамарой ходим парой, тоже мне... А у Семеныча коленки сводит просто от одного только упоминания особого отдела.

— Но тебе все равно интересно, что именно они от меня хотели? — я подмигнул.

— Да, Клим, мне интересно, — Настя подалась вперед и заглянула прямо мне в глаза. — И я сейчас могу просто сунуть тебя в полиграф и извлечь из твоей головы все, что мне заблагорассудится.

Настя замолчала и замерла. Ее лицо было так близко, что я чувствовал ее дыхание на своей щеке. Уверен, что если захочет, она сможет убить меня одним ударом. Хоба! Неуловимое движение кистью, и вот я уже смотрю на свое собственное сердце, бьющееся в ее белой ладошке.

— Но? — отгоняя непрошеный образ спросил я.

— Но не хочу, — Настя вернулась на свой стул и одернула платье. — Перспективнее, если мы будем друзьями.

— А не как в прошлый раз? — вдруг спросил я, даже сам не понял, почему. Мгновенное озарение. Или случайное наитие. Захотелось посмотреть на ее реакцию на мою догадку.

— Что ты можешь знать об этом? — резко ощетинилась она, но уже через секунду овладела собой. Ага. Значит мысль о том, что я не первый ее «засланец» имеет полное право на существование. Даже не знаю, что именно меня на это навело. Какие-то полунамеки, полуфразы. Настя и Роман действовали так, будто уже обожглись разок, или даже не один. И извлекли опыт из прошлого. Чтобы со мной не получилось так же.

Как именно?

Да хрен его знает...

— Чего от тебя хотел Павлов? — снова спросиля Настя.

— Если расскажу, объяснишь, чего от меня хочешь ты? — хмыкнул я.

— Обещаю, — кивнула Настя. Я несколько секунд внимательно рассматривал ее лицо. Что-то по нему определить я даже не пытался. Просто... Она красивая. Гораздо симпатичнее бесцветного Павлова и его безымянного напарника.

— Он меня раскрыл, — сказал я. — Показал фотографии из командировки Романа в Питер... Ну, то есть, в Ленинград. А там были мои родители. Делал вид, что спрашивает про Романа, а на самом деле меня пытался подловить. Такие дела.

— Хм... Интересно... — Настя задумчиво потрепала кисточку своей косы. — На этих фото не могло быть твоих родителей. Этих людей не существует в природе.

— Значит они меня просто так подловили, — развел руками я. Особо лопухнувшимся я себя не чувствовал. В конце концов, Настя с Романом могли бы подсуетиться, чтобы моя легенда у меня от зубов отскакивала, а не представляла собой инструкцию, типа «дальше мы не придумали, импровизируй». — Меня как-то жизнь не готовила к допросу сотрудников КГБ.

— Справедливо, — Настя подмигнула. И как будто расслабилась. Похоже, она ждала какого-то более страшного признания.

— А что за проект «Сумеречная забава»? — спросил я.

— Какой проект? — Настя похлопала ресницами.

— Павлов сказал, что Роман занимался проектом «Сумеречная забава» три года назад, — ответил я. Ну нафиг, в общем, всякую скрытность. Если я и дальше буду пытаться считать секретом каждое влетевшее в мои уши слово, то в конце концов у меня лопнет голова. Или от переизбытка непонятной информации. Или от передозировки свинца... — Занимался успешно, но после той командировки в Ленинград начало происходить что-то похожее на саботаж, который они, вроде как, и расследуют.

— Не было никакой «Сумеречной забавы», — задумчиво проговорила Настя и покачала головой. — Хотя... А что-нибудь еще он сказал?

— Эээ... — я напряг память. — Вроде нет, это все. Потом он перешел к уличению меня в том, что я родителей своих в лицо не опознал. Ну а потом пришла ты и выставила их вон. Кстати, а кружок горлового пения-то придет?

— Горлового пения? — переспросила Настя, потом рассмеялась. — А! Ерунда, я все придумала, конечно. Есть что-нибудь еще? Нет? Тогда теперь моя очередь раскрывать карты.

Я почувствовал что-то похожее на радостное возбуждение. Ну наконец-то! В первый раз за время моего здесь пребывания мне не сказали что-то вроде: «Надо подождать, потом сам все поймешь!»

Я тут же себя мысленно одернул. Не жди, мол, слишком много. Вряд ли Настя сейчас возьмет и выложит все, как на духу. Информация наверняка будет порционной. Дозированной. Строго под ее цели, а не под мои. С другой стороны, а у меня разве есть цель?

— Ты действительно не первый, кого я пыталась внедрить за последние пять лет, — сказала она. — И даже не второй. И совсем не факт, что в этот раз все будет успешнее, чем в прошлые четыре.

— А предыдущие тоже были из параллельного времени-пространства? — спросил я.

— Только один, — ответила Настя. — Остальные были местными.

— И что случилось с предыдущим моим... эээ... коллегой? — я подавил нервный смешок.

— Он погиб, — Настя посмотрела мне в глаза. — Кажется. Тела его мы не видели, но несколько свидетелей сказали, что видели, как его сожрал полоз.

— И в чем была его миссия? — спросил я.

— Вот так парой слов не объяснишь, — Настя откинулась на спинку стула и покрутила в пальцах кисточку своей косы.

— Но ты же постараешься? — усмехнулся я.

— Но я постараюсь, — серьезно кивнула она. — Наш институт был изначально образован как структура надзорная. Мы стояли на вершине советской науки и следили, чтобы никакое полезное начинание не было выброшено в корзину. И так и было. До восемнадцатого года.

— А что случилось в восемнадцатом? — я наморщил лоб, припоминая те осколки новейшей истории этой версии СССР, которые я успел нахватать. — Границы снова приоткрылись?

— Возможно, это тоже имеет значение, — кивнула Настя. — Так вот, с восемнадцатого года стали происходить всякие странные вещи. Как будто через наш институт проводятся совсем не наши проекты. Начала действовать еще одна сила.

— Может это КГБ что-то мутит? — спросил я. — Меня же они дернули на допрос...

— Нет, это не они, — покачала головой Настя. — Мы, конечно, не дружественные конторы и буквально только что столкнулись лбами, но это не они. Я в первую очередь это проверила. Кто-то другой. Может быть, иностранная разведка, а может быть, кто-то свой. Мне пока не удалось никого схватить за руку. Только мелких сошек, которые никуда расследование не привели.

Настя вздохнула и закусила губу. Сейчас она была совершенно не похожа на представителя грозной силовой структуры. Скорее просто на расстроенную девчонку, у которой не получилось с первого раза сдать экзамен.

— А твое начальство? — спросил я. — Ну, в смысле, может просто вашу вольницу решили поприжать и поставили над вами другого «царя горы»?

— Сначала я тоже так подумала, — серьезно кивнула Настя. — Но нет. После недавних событий мне вручили пакет таких полномочий, по которым я могу хоть ученый совет перестрелять... Начальство мое рвет и мечет. И в бешенстве. Требует, чтобы этих тварей отловили и вывели на чистую воду. И уже были готовы устроить тотальную проверку каждого сотрудника в полном карантине. Но я отговорила. Попросила дать еще один шанс на внедрение. Получила, можно сказать, карт-бланш на тебя.

— Но почему бы сразу мне все это не выложить? — с недоумением спросил я.

— Нужно было посмотреть, как ты адаптируешься, — губы Насти скривились в горькой улыбке. — На самом деле, этот разговор должен был произойти много позже, через месяц или что-то вроде. Но вмешались эти... И пришлось срочно импровизировать.

— А, так они, получается, тоже ищут «крота»? — я хмыкнул. — Ну или кротов... Почему бы вам тогда совместно не работать? Нет-нет, я уже понял! Ваши межведомственные дела... Комитет Государственной Безопасности и... Армейская контрразведка?

Настя сладко улыбнулась. Понятно, название своей конторы она мне не скажет. Будет прятаться за «особым отделом». Ну и ладно, что, собственно говоря, это меняет?

Полоз сожрал... Что-то такое я слышал сравнительно недавно. Кажется, моего предшественника в «Нимфе» сожрал полоз...

— Ну и? — спросил я, когда пауза слишком уж затянулась. — Инструкции какие-нибудь будут? По каким дням недели мне отчеты полагается писать? И какие небесные кары меня ждут, если я вдруг не соглашусь?

— Инструкции? — Настя приподняла одну бровь. — Я же сказала, что еще рановато для инструкций. Ты слишком «зеленый» еще. Работай, тренируйся. Ну и постарайся не погибнуть в одной из миссий по-тупому.

— А если меня кто-то попытается вербануть, как себя вести? — криво ухмыльнулся я.

— Соглашайся, — Настя пожала плечами. — Или нет. Дело твое. Пока что эти наши загадочные «некто» вербовали людей примерно по одной схеме. Они выбирали тех, кто отработал в институте больше трех месяцев, но меньше полугода.

— А тебе не кажется, что я получаюсь так себе кандидат на наживку? — спросил я. — Нас ведь с тобой уже много кто видел, значит знают, что я — твой человек.

— Всесторонняя проверка кандидатов в начале работы в НИИ — обычное дело, — Настя махнула рукой. — Скорее уж было бы странно, если бы никто из наших с тобой не общался. Ну что, я достаточно обрисовала тебе положение дел, или у тебя есть еще какие-то вопросы?

— Много народу в курсе? — спросил я.

— Некоторое количество, — Настя покрутила пальцами и улыбнулась. — Отвезти тебя обратно на базу, или хочешь по городу погулять?

Я кусал губы, обдумывая, спросить у нее про тех застреленных ученых, которых я видел в «тридцать второй», или это все-таки к делу не относится?

В этот момент тишину минералогического музея нарушил низкий нарастающий гул, Стекла задребезжали и со звоном посыпались на пол. Стены и пол зашатались, меня, вместе со стулом опрокинуло на стену.

Все происходило, как в замедленной съемке, но такое я уже видел. Взрыв. Что-то взорвалось либо в самом здании, либо совсем рядом с ним.

Через несколько секунд утробно-низкое «бумммм!» повторилось.

Я ужом юркнул под стол. В набитой ватой голове звенело, не пропуская никаких больше звуков.

Настя ухватила меня за плечо и что-то сказала. Я помотал головой и указал пальцем на свое ухо. Не слышу, мол, ни черта.

— Уходим в окно! — прокричала Настя прямо мне в ухо.

27 апреля 2023 года

_______________________

От автора: первая книга закончена. Читать продолжение здесь — https://author.today/work/269137

Content

НИИ особого назначения

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27