Тема с вариациями

ПАМЯТИ ОТЦА ВРАЧА

И МАТЕРИ ПЕДАГОГА

ОТ АВТОРА

Девять пьес, собранные здесь, вроде бы разные. Но их объединяет то представление о современности, которое я исповедую. А именно: ткань произведения может быть исторической, сегодняшней или легендарной. Важно лишь, чтобы наиболее выразительно предстало перед нами то, что истинно волнует или должно тревожить нас сегодня.

Это стремление, хочется верить, оставило свой след в тех пьесах, что писал и пишу. Вне зависимости от того, где и когда разворачивается в них действие. В пересказанной заново легенде или в событиях двадцатипятивековой давности, в стенах современной больницы или научного института, а также в сфере сугубо личной или международной — реальной или вымышленной.

Собственно, все, на что, как мне кажется, стоит тратить свои силы — это борьба живого с мертвым. Нет, не тем мертвым, разумеется, что покоится в земле, а тем, что, прикидываясь живым, омертвляет все, к чему прикасается.

Оно умеет менять обличие. Так постараемся же быть разнообразны в этой борьбе и мы.

ПЬЕСЫ

МЕФИСТОФЕЛЬ

Пьеса в четырех действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Ф а у с т.

М е ф и с т о ф е л ь.

М а р г а р и т а.

И о г а н н — слуга Фауста.

Д а м а.

С в я щ е н н и к.

Г е р м а н — брат Маргариты.

Ж е н и х  М а р г а р и т ы.

Н я н я  М а р г а р и т ы.

Х о з я и н  к а б а ч к а.

Л е к а р ь.

П е р в ы й  м о р я к.

В т о р о й  м о р я к.

Т о р г о в ц ы  на ярмарке, ц и р к а ч и, п о с е т и т е л и  к а б а ч к а, г о р о ж а н е.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ. — НОЧЬ

1539 год. Кабинет Фауста. Большая темная комната. Стены снизу обшиты черным деревом, а вверху белый камень образует свод. По стенам — шкафы с книгами. Слева — большой письменный стол, заваленный книгами. Справа — камин. Чуть теплится огонь и бросает отблеск на золотые корешки книг и на седые кудри Фауста. Ф а у с т  сидит у камина, запахнувшись в халат, в высоком резном кресле. Голова Фауста опущена, и неизвестно, спит он или нет. Свет от камина сливается с зеленоватым светом луны, который проникает в узкое сводчатое окно и падает на скелет, стоящий в углу.

Внезапно за спиной Фауста вырастает гигантская тень. Фауст поднимает голову, и становится видна его седая бородка клинышком, мягкие усы, обрамляющие рот, и ясный, с высокими висками, лоб. Темные брови с кисточками к вискам чуть приподняты. И от этого выражение лица слегка удивленное и внимательное. Ему шестьдесят лет, но он выглядит моложе. Пристально вглядываясь в огонь, Фауст улыбается и начинает говорить.

Ф а у с т. Опять ты пришел, бедный дух? Боюсь, что я уже стал твоей болезнью. Разве за эти семь лет, что ты ежедневно посещаешь меня, ты еще не убедился в бесплодности своих стараний?.. Да ну же, отзовись… Ты надеешься подслушать мои тайные мысли? Все еще не потерял надежды на то, что я не прав, но уже начал подозревать, что не совсем-то прав ты сам… Да явись же. Ведь я знаю, что ты тут.

Один из языков пламени вырывается из камина и, взлетев на воздух превращается в красную фигуру с развевающимся плащом. Потом плащ опускается, его красной подкладки уже не видно, и перед Фаустом стоит, как черный столб, М е ф и с т о ф е л ь. Его сухое смуглое лицо с черной бородкой серьезно. Фауст и Мефистофель кланяются друг другу.

А я как раз кончил работать и собирался немного отдохнуть. Что поделаешь — годы. Лет тридцать назад я бы считал, что еще только расправил плечи и приступаю к работе. А сейчас уже — отдых.

М е ф и с т о ф е л ь. Ты же знаешь, что я могу, если хочешь, вернуть тебе молодость.

Ф а у с т. И отнять у меня все, что я пережил и чем сейчас полон?

М е ф и с т о ф е л ь. Я могу оставить тебе воспоминания.

Ф а у с т. Но тогда они помешают мне ошибаться от чистого сердца, и любить безнадежно, и страдать так, как только может страдать юноша, который не знает, что все имеет меру. Я не ощущал бы себя молодым.

М е ф и с т о ф е л ь. Ну что ж. Но ты зато вообще не чувствовал бы своего возраста. Ты бы жил, как я, не находя, но и не теряя. Вот я вечно такой, каким ты меня сейчас видишь. Я не знаю ваших страстей и горестей — я существую ровно и безмятежно. Разве я не счастлив и разве это не идеал вашей жизни?

Ф а у с т. Это вообще не жизнь. Камень на дороге и тот полнее живет. Ты же подобен слепому, который утверждает, что счастлив, ибо не утомляет своего зрения, как прочие люди. Жить — значит чувствовать.

М е ф и с т о ф е л ь. Но я чувствую. Я вижу, осязаю, воспринимаю, беру…

Ф а у с т. Этого мало. Чувствовать — для человека — это значит отдавать себя. Отдавать себя во всем — в том, как любишь, ненавидишь, создаешь, борешься и даже страдаешь. Во всем надо оставлять свою частицу. И вот в такой жизни рождается счастье.

М е ф и с т о ф е л ь. Страдать — это тоже счастье?

Ф а у с т. Страдания бывают разные. (Улыбаясь.) Любить женщину — это едва ли не одно из самых сильных страданий. И вместе с тем это счастье.

М е ф и с т о ф е л ь. Чепуха! Я знавал ваших женщин и ничего этого не ощущал.

Ф а у с т. Потому что это были  н а ш и  женщины. Но если бы хоть одна из них была твоей…

М е ф и с т о ф е л ь. Они и были моими. Они любили меня.

Ф а у с т. Но ты, любил ли ты хоть одну? Очевидно, нет. Иначе не пытался бы соблазнить меня молодостью, богатством, славой и любовью красавиц. Ты знал бы, что только та женщина нам мила, которой мы добились. И так во всем. Но, разумеется, ты никого не любил.

М е ф и с т о ф е л ь. Ты, жалкий человечишка! Да, я познал тысячи тысяч женщин всех времен, и народов, и возрастов, и цвета кожи! Белые, черные, коричневые, желтые — любые! И ты еще смеешь…

Ф а у с т (смеясь). Разумеется, мне с тобой не сравниться. Но вспоминаешь ли ты хоть одну из них с благодарностью?

М е ф и с т о ф е л ь. Я вообще не помню ни одной.

Ф а у с т. Значит, ты не любил ни одной. В моей жизни было несколько женщин. Но зато я помню каждую. А одну из них я любил так, что, когда вспоминаю ее, мне кажется, будто я снова молод.

М е ф и с т о ф е л ь (подумав немного). Все эти ваши маленькие человеческие счастья весьма скоротечны. Вы даже не успеваете насладиться ими, как либо они исчезают, либо исчезаете вы сами. В конце — каждого из вас ждет несчастье.

Ф а у с т. Смерть — не несчастье. Она необходима людям.

М е ф и с т о ф е л ь (иронически). Именно поэтому, очевидно, люди боятся смерти? Казалось бы, они должны тогда мечтать о ней?

Ф а у с т. Они бы и мечтали, если бы она не была неизбежной. Но люди не ценят неизбежное, а зачастую даже ненавидят или боятся его. Вот, например, ты бессмертен, не так ли?

М е ф и с т о ф е л ь. И что же?

Ф а у с т. И, однако, не ощущаешь всего ужаса своего бессмертия?

М е ф и с т о ф е л ь. Ужаса?

Ф а у с т. Да. Тебе это сейчас, разумеется, непонятно. Потому что ты не живешь. Но если бы ты мог жить, то понял бы. И понял бы, что смерть так же нужна жизни, земля дереву.

М е ф и с т о ф е л ь. Отсюда можно сделать вывод, что, например, ты, Фауст, не боишься смерти?

Ф а у с т. Конечно, боюсь. Ведь я человек. Только я правильно понимаю свой страх. Я боюсь не смерти вообще, а преждевременной смерти. И люди тоже боятся именно ее. Просто не все отдают себе в этом отчет. Но потому люди и решаются идти на героическую смерть, что она не бывает преждевременной. Человек не хочет, чтобы у него жизнь отняли. Но он не остановится перед тем, чтобы самому отдать ее. Страшно умереть врасплох.

М е ф и с т о ф е л ь. Превосходные рассуждения. Для людей. Однако ни один из вас, даже самый старый и больной, никогда не умирал с охотой. Миллионы раз я слышал жалобы несчастных людей, которые говорили: лучше смерть, чем такая жизнь. Но когда приходил их срок, они цеплялись за жизнь не менее, чем люди счастливые.

Ф а у с т. Это естественно. Ибо первые не могли никак примириться с тем, что в жизни им больше нечего получить, а вторые знали, что теряют. Зачем, однако, говорить с тобой об этом, когда ты не в состоянии жить? Ах, если бы удалось научить тебя чувствовать, ты понял бы, что такое счастье. Но ты бы и понял тогда, какое несчастье жить вечно.

М е ф и с т о ф е л ь. Хорошо. Довольно слов. Я не боюсь ваших страданий, как вы боитесь моего бессмертия. Я вообще не знаю страха, а потому ничего не боюсь. Не боюсь научиться чувствовать, даже если от этого бессмертие покажется мне невыносимым.

Ф а у с т. Для того чтобы чувствовать, как человек, надо быть человеком. Можешь ли ты стать им?

М е ф и с т о ф е л ь. Я могу принять любую оболочку. И разве сейчас я не в образе человека?

Ф а у с т. Не более, чем этот скелет.

М е ф и с т о ф е л ь. Как же стать человеком?

Ф а у с т. Надо им родиться. Однако если ты решаешься, то я обещаю подумать о том, как научить тебя чувствовать. Но помни: тот, кто хоть на мгновение вкусил жизнь, тот понял, что все хорошо лишь до тех пор, пока имеет конец. И помоги тогда тебе преисподняя перенести гнет твоего бессмертия.

М е ф и с т о ф е л ь. Согласен.

Мефистофель закрывается с головой плащом и пропадает.

Фауст наклоняет голову и засыпает.

КАРТИНА ВТОРАЯ. — УТРО

Фауст сидит все в той же позе. Невидимые часы медленно бьют десять. С последним ударом дверь в комнате растворяется и входит слуга  И о г а н н, мужчина среднего возраста. Одет в полосатый камзол и такие же чулки. Когда говорит, то держит голову несколько набок. Он почтительно подходит к креслу Фауста.

И о г а н н. Господин доктор… Сударь!

Ф а у с т (поднимает голову). Да?

И о г а н н. Десять часов, сударь.

Ф а у с т. Хорошо. Там уже кто-нибудь есть?

И о г а н н (с гримасой). Дама, сударь.

Ф а у с т (встает). Проси.

Иоганн уходит. Фауст скрывается за занавеской справа. Дверь распахивается, и в комнату входит полная высокая  д а м а  лет сорока, одетая пышно и безвкусно, с многочисленными лентами и оборками. Увидев, что в комнате никого нет, она начинает озираться. Входит  Ф а у с т. Он снял халат и надел камзол. Фауст кланяется даме, та отвечает ему поклоном.

Прошу вас сесть, сударыня. Чем могу служить?

Дама садится, и Фауст также.

Д а м а. Сударь, дело, по которому я к вам пришла, весьма интимного свойства. Я слышала, что вы ученый человек, для которого нет ничего невозможного.

Ф а у с т (прикладывает руку к сердцу и, слегка приподнявшись, кланяется). Буду рад оказаться вам полезным, сударыня.

Д а м а. Я надеюсь, что все, о чем я вам расскажу, останется между нами?

Ф а у с т. Безусловно.

Д а м а. В таком случае… Но я лучше расскажу по порядку… Есть молодая вдова, которая вот уже несколько лет как потеряла своего мужа. Но не потеряла ни своей молодости, ни, как утверждают люди, красоты, ни — увы! — способности увлекаться.

Ф а у с т. Легко представляю себе, сударыня.

Д а м а. И вот эта дама встретила юношу.

Фауст кивает головой.

Этот юноша несколько моложе дамы… Но лишь годами, а отнюдь не сердцем.

Ф а у с т. Разумеется.

Д а м а. Что мне еще вам сказать? Дама не смогла не оценить достоинств юноши. Но он не смеет полюбить ее. Разность в положениях, некоторая разница в… летах и прочее… Одним словом, он даже не думает о том, что эта дама может им увлечься. А врожденная стыдливость и скромность дамы не позволяют ей дать ему понять, что… ну, как бы это сказать… что он может надеяться… ну… найти…

Ф а у с т. Все понятно, сударыня. Но что же привело вас ко мне?

Д а м а. Вы ученый, сударь, и доктор. Может быть, вам известно средство, разумеется безвредное…

Ф а у с т. Вряд ли существует безвредное средство, сударыня, которое могло бы помочь вашему молодому человеку совершить тот шаг, которого от него ждут. Во всяком случае, мне такое средство неизвестно. Видите ли, я хоть и доктор, но доктор философии. Предмет моих занятий лежит несколько в иной плоскости.

Д а м а. Но неужели вы ничего не сможете мне посоветовать?

Ф а у с т. Вы хотите сказать — той даме? Мм… Видите ли, пожалуй, я могу заметить следующее: мужчин более всего соблазняют те женщины, которые хоть и готовы нас полюбить, но боятся это сделать и борются со своим чувством. Пусть ваша дама поведет себя таким образом, и если только юноша не чрезмерно искушен, то ему, без сомнения, покажется лестным принять участие в этой борьбе. (Встает.)

Д а м а (вставая и улыбаясь). Ваш ответ понравился мне, сударь. Я постараюсь его… передать той даме.

Ф а у с т (улыбаясь). Рад быть вам полезным, сударыня.

Д а м а. Благодарю вас.

Фауст кланяется и провожает ее до двери. После ухода дамы появляется  И о г а н н.

Ф а у с т. Кто там еще?

И о г а н н. Священник, сударь.

Ф а у с т. Ко мне? Что ему от меня надо?

И о г а н н. Молчит.

Ф а у с т. Уж не пришел ли он, чтобы проклясть меня? В таком случае, надеюсь, это будет краткий визит. Пусть войдет.

Иоганн выходит. Входит  с в я щ е н н и к. Пожилой, сгорбленный. У него бритое узкое лицо. Глаза смотрят на Фауста напряженно. Руки нервно теребят черную сутану.

Что привело вас ко мне, отец мой?

С в я щ е н н и к. Я не отец вам, и вы не должны меня так называть.

Ф а у с т. Это верно. Но так принято говорить.

С в я щ е н н и к. Я пришел к вам, ибо мой долг — спросить вас… Мне известно, что многие к вам ходят за советом. Прежде все так ходили ко мне в храм божий, но теперь они это делают менее охотно. Не вы ли виной тому?

Ф а у с т (сухо). На вашем месте я не стал бы обращаться ко мне с подобным вопросом.

С в я щ е н н и к. Я должен знать, о чем вы говорите с моими прихожанами. Не ослабевает ли от ваших бесед их рвение в служении господу? Не вселяете ли вы им в душу сомнения, которые заставляют их отворачиваться от божьего храма?

Ф а у с т. Они приходят ко мне со своими житейскими делами, со своими заботами и недомоганиями. И если помочь людям советом — означает заронить им в душу сомнение в вере, то каюсь, грешен. Но откуда вы взяли, что вера ваших прихожан ослабела?

С в я щ е н н и к. Раз люди ходят ко мне реже, значит, веруют с меньшим рвением.

Ф а у с т. Это не так. Они не ходят потому, что вы не даете им веровать с большим рвением, отец мой.

С в я щ е н н и к. Я?

Ф а у с т. Да, вы.

С в я щ е н н и к. Разъясните.

Ф а у с т. Боюсь, что вам не понравятся мои слова. Они будут слишком откровенными.

С в я щ е н н и к. Мне нечего бояться откровенности. Моя душа чиста перед богом. Если я погрешил против него, то не по злому умыслу, и всегда буду счастлив исправить содеянное. Не бойтесь меня обидеть. Говорите все, что думаете.

Ф а у с т. Если вы настаиваете… Итак, повторяю, виной всему — вы сами. Вспомните-ка содержание своих проповедей.

С в я щ е н н и к. Я толкую в них слово божие. И стараюсь истинность его доказать случаями из жизни моих прихожан.

Ф а у с т. В этом ваша ошибка. Я слышал ваши проповеди. В них действительно много доказательств. Но кому они нужны? Разве их от вас кто-либо требует? Люди хотят верить на слово, а вы заставляете их вникать в аргументы. Вы обкрадываете своих прихожан. Да-да, вы крадете у них иллюзии. То, что доказывают, можно рассматривать, а вера не терпит пристального внимания. Вера требует слепоты.

С в я щ е н н и к. Я не понимаю вас.

Ф а у с т. И очень плохо. Религия позволяет отвечать не изучая. Правильно отвечать или нет — это уже другой вопрос. Но такая возможность находит полный отклик в душе почти каждого человека. Ибо почти в каждом из нас сидит невежда и лентяй, готовый поверить в ложь, лишь бы не изучать правду. Вера прекрасно сочетается с присущим всем людям стремлением к экономии. Экономия всего, что касается нас самих — наших чувств, усилий, мыслей. И вместе с тем так приятно верить в чудесное. Сразу начинает казаться возможной незаслуженная щедрость к нам жизни. И это опять-таки устраивает большинство людей, ибо мы все прекрасно понимаем, что если каждого из нас судить по заслугам, то далеко не все от этого выиграли бы. А вы преподносите своим прихожанам рассуждения о том, что все они получат по справедливости, если уж не на этом, так на том свете обязательно. Вы просто пугаете их. Идите с миром, отец мой, и да просветит вас господь на проповеди иного содержания.

С в я щ е н н и к. Но тогда…

Ф а у с т. И тогда все будет хорошо. В противном случае не миновать вам беды.

С в я щ е н н и к. Мне? Почему?

Ф а у с т. Знаете, какой вопрос приходит в голову, когда слушаешь, как человек усердно доказывает то, что все и так готовы принять на веру?

С в я щ е н н и к. Какой?

Ф а у с т. Не себе ли он доказывает?

С в я щ е н н и к (в волнении). Господи помилуй!

Ф а у с т. И должен вам заметить, бедный вы человек, что, мне сдается, так и есть на самом деле.

С в я щ е н н и к (в смятении). Вы… вы не можете… не смеете…

Ф а у с т. Я понимаю — вам тяжело. Не верить в то, чему учишь.

С в я щ е н н и к (встает). Я не могу вас больше слушать. Я пришел к вам с вопросом… А получил ответ, который может смутить лишь того, кто слаб в вере. Но, слава господу, меня ваши слова волнуют лишь как упрек тяжелый и незаслуженный…

Ф а у с т. Соболезную вам, отец мой. Однако, если хотите избавить себя от волнения, никогда не задавайте вопросов, если наперед не уверены в ответе. (Встает и кланяется.)

Священник, опустив голову, уходит.

(С жалостью.) И это пастырь… Каковы же овцы? Ганс!

И о г а н н  появляется.

Есть там какие-нибудь овцы?

И о г а н н (невозмутимо). Овец нет, сударь.

Ф а у с т. А кто-нибудь есть?

И о г а н н. Почти никого.

Ф а у с т. Почти философский ответ. Там старик?

И о г а н н. Нет.

Ф а у с т. В таком случае ребенок?

И о г а н н. Да.

Ф а у с т. Этого еще недоставало. Но, надеюсь, не очень маленький?

И о г а н н. Нет, сударь. Ей лет семнадцать.

Ф а у с т. Вот как! И ее-то ты называешь почти никем? Я уверен, что есть несколько молодых людей, если она хороша собой, или, во всяком случае, один, если она даже дурна как смертный грех, которые считают ее почти всем. Зови ее сюда.

Иоганн уходит. Появляется  М а р г а р и т а. У нее темные брови и золотистые густые волосы, заплетенные в косу. Она одета, как девушка из семьи состоятельного горожанина тех времен. Выражение лица доверчивое, но не глупое. Она скромна, но не робка. Видно, что это девушка жизнерадостная. Когда она улыбается, на ее щеках появляются ямочки. А улыбаться она любит.

(Приветливо.) Рад тебя видеть, дитя мое.

М а р г а р и т а. Здравствуйте, сударь.

Ф а у с т. Тебя послал кто-нибудь ко мне?

М а р г а р и т а. Нет. Я сама… У меня к вам большая просьба.

Ф а у с т. И ты не побоялась ко мне прийти?

М а р г а р и т а. А почему я должна вас бояться?

Ф а у с т. Да ведь ты, наверное, слышала, что обо мне говорят?

М а р г а р и т а. Я слышала о вас разное, сударь. Хорошее от хороших людей и дурное от дурных. Вот я и рассудила, что мне нечего бояться.

Ф а у с т. Гм. Логично. Садись, если хочешь.

М а р г а р и т а. Благодарю вас, сударь. (Садится.)

Ф а у с т. Что же с тобой случилось?

М а р г а р и т а. Меня выдают замуж, сударь.

Ф а у с т. В добрый час, голубушка. Да пошлет тебе господь такого мужа, чтобы с ним не было скучно. Это самое главное. И пусть у тебя будет много детей, чтобы они оберегали в будущем твою старость.

М а р г а р и т а. Но я не хочу замуж, сударь.

Ф а у с т. Странно. А почему?

М а р г а р и т а. Я еще молода.

Ф а у с т. Вот как? Это значит, что он стар.

М а р г а р и т а. Да.

Ф а у с т. Сколько ему лет?

М а р г а р и т а. Много. (Смотрит критически на Фауста.) Да, пожалуй, он будет одних лет с вами, сударь.

Ф а у с т (кланяется). Благодарю тебя, дитя мое.

М а р г а р и т а (огорченно). Я не хотела вас обидеть.

Ф а у с т. Сказать человеку правду — это не всегда означает обидеть его. Итак, он стар, как я.

М а р г а р и т а (укоризненно). Сударь!

Ф а у с т. Сочувствую тебе, дитя мое. Боюсь, что с таким мужем тебе будет скучно. А о детях придется только мечтать. Очевидно, его выбрал в мужья твой отец?

М а р г а р и т а. Мой отец давно умер и никогда бы так не поступил. Это старший брат. Он заменяет мне отца. И так как брат в долгу у старика, то выдает меня за него замуж.

Ф а у с т. А ты любишь, наверное, кого-нибудь другого?

М а р г а р и т а (застенчиво). Нет, сударь.

Ф а у с т (улыбаясь). В самом деле?

М а р г а р и т а (отрицательно качает головой). Многие из знакомых молодых людей мне нравятся, но я не люблю ни одного.

Ф а у с т. А не могла бы ты полюбить со временем этого… гм… старика?

М а р г а р и т а (решительно). Нет, сударь, никогда. И не потому, что он старый, а потому, что очень неприятный. Сухой, сгорбленный и все время, как завидит меня, так хихикает и потирает руки.

Ф а у с т. Мда.

М а р г а р и т а. Может быть, если бы он был хорошим и добрым человеком, даже таким же старым…

Ф а у с т. То ты все-таки его никогда не полюбила бы. Увы! Молодая, женщина вряд ли может полюбить старика. Это противоестественно. В лучшем случае — для старика — она вообще не будет знать, что такое любовь. Это позволит старику лишь не потерять женщину. В худшем же случае она узнает любовь, но старик ничего от этого не приобретет, кроме пары ветвистых рогов. Растительность, которую неприятно иметь на голове даже лысому.

М а р г а р и т а. Сударь, про вас говорят, что вы добрый и очень, очень, очень умный человек. Помогите мне.

Ф а у с т. Дитя мое, даже одно «очень» и то очень, очень и очень лестно для меня. Но увы! По нашим законам твой брат имеет право распоряжаться твоей судьбой. Более того, наш суд найдет поведение твоего брата благоразумным. Если судьей окажется старик, он одобрит решение брата, ибо сам либо имеет молодую жену, либо ждет не дождется, когда умрет его старая, дабы взять молодую. Если же судья будет молод, то также не станет чинить твоему брату препятствий. Уже из других соображений.

М а р г а р и т а. Неужели нет никакого выхода? Я так горячо молилась… Неужели бог мне не поможет?

Ф а у с т. Бог?.. Гм. (Подумав.) А знаешь, ты мне, кажется, подала мысль… Пожалуй, стоит попытаться… Может быть, именно такая, как ты… И он… Может быть, что-нибудь выйдет…

М а р г а р и т а. Сударь, я была бы вам так благодарна. Но это не принесет никакого вреда моему брату?

Ф а у с т. Брату? Нет, наоборот. Я полагаю, что это принесет ему только пользу. И еще кое-кому.

М а р г а р и т а. И старику тоже? Я не хотела бы ему зла.

Ф а у с т. Старик останется стариком. Другого зла ему не будет.

М а р г а р и т а. О, как хорошо, сударь!

Ф а у с т. Доброе дитя мое… Ты не спросила, не принесет ли это вреда тебе.

М а р г а р и т а. Я надеюсь, что нет, сударь.

Ф а у с т. Будем надеяться оба. Однако я даже еще не знаю, как тебя звать.

М а р г а р и т а. Маргарита.

Ф а у с т. А когда брат думает назначить свадьбу?

М а р г а р и т а. Месяца через три.

Ф а у с т. Тогда времени у нас достаточно. Я постараюсь тебе помочь, Маргарита, и… пожалуй, мы приступим к этому сразу же. Зайди ко мне через денек.

М а р г а р и т а. Послезавтра? А разве вы не поедете на ярмарку? Ведь завтра открывается ярмарка, и мы все туда поедем. И если вы тоже будете там, то увидите и меня, и брата, и этого старикашку, так как он, конечно, увяжется за нами.

Ф а у с т. Отлично. Обязательно приеду. Итак, до ярмарки.

М а р г а р и т а. Желаю вам здоровья, сударь.

Ф а у с т. Спасибо, дитя мое. Всего доброго.

Маргарита уходит.

(Один.) Клянусь, этот случай дан мне самим богом, чтобы превратить черта в человека. Женщины рождают нас, женщины творят из нас мужчин, и если женщина не научит его чувствовать, то, значит, никто ему не поможет.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ТРЕТЬЯ. — ЯРМАРКА

Ярмарочная площадь. Посередине — балаган. По бокам — ларьки с товарами. Около них, и вокруг них, и вообще повсюду — празднично одетая, слоняющаяся  т о л п а. Справа стоят  н е с к о л ь к о  ч е л о в е к  и торгуют разным тряпьем. Н е к о т о р ы е  т о р г о в ц ы  ходят с лотками и громко предлагают свой товар. У одного, торгующего «счастьем», на шее лоток, полный пакетиков. Сбоку на лотке сидит пестрый попугай и вертит головой в разные стороны.

П р о д а в е ц  «с ч а с т ь я». Каждый может узнать свое будущее. Не надо платить больших денег за гороскоп. Не надо опорожнять свой кошелек у хироманта. Старец и ребенок, бедный и богатый почти задаром могут узнать свою судьбу от мудрой птицы какаду. Бедные узнают, что их ожидает: нищета или разорение. Помрут ли они с голоду или не выживут. Вор узнает, поколотят его или отдубасят. Солдат — убьют или на тот свет отправят. Все укажет мудрая птица какаду и не смошенничает, так как бог не наделил ее разумом.

Сбоку на авансцену выходят  Ф а у с т  и  М е ф и с т о ф е л ь. Фауст одет в простой, но изящный темно-серый кафтан. На голове зеленоватый бархатный берет. Мефистофель закутан в зеленый плащ, расшитый золотом, на голове черная шляпа с заломленными с боков полями и с перьями. Он очень строен и, пожалуй, красив. У него смуглое лицо и небольшая черная остроконечная бородка. Ему можно сейчас дать лет тридцать.

М е ф и с т о ф е л ь. Так зачем же мы сюда прибыли?

Ф а у с т. Ох, Мефистофель! Ты уже пятый раз задаешь мне этот вопрос. Ты любопытен, как… как человек.

М е ф и с т о ф е л ь. Ты ни разу не ответил.

Ф а у с т. Потерпи — и скоро все узнаешь.

В это время в верхней части балагана появляются  к л о у н ы, а т л е т ы  и  т а н ц о в щ и ц ы, которые начинают зазывать публику. Они наперебой кричат.

Ц и р к а ч и. Только сегодня!

— Спешите видеть!

— Укрощение дикого медведя!

— Всесильный маг и волшебник!

— Женщина-сирена!

— Человек, завязывающий себя узлом!

— Только один раз!

— Скоро начинаем!

М е ф и с т о ф е л ь. И находятся люди, для которых эти зрелища привлекательны?

Ф а у с т. А почему бы нет? Разве это не любопытно — человек, завязывающий себя узлом?

М е ф и с т о ф е л ь. Самый обыкновенный клишник, у которого суставы разболтаны с детства.

Ф а у с т. А женщина-сирена?

М е ф и с т о ф е л ь. Самая обыкновенная проститутка, которую вымазали краской.

Ф а у с т. А волшебник? Этот уж, кажется, тебя мог бы заинтересовать?

М е ф и с т о ф е л ь (устало машет рукой). Беспомощный фигляр.

Появляется  М а р г а р и т а. С ней — ее брат  Г е р м а н  и  ж е н и х. Брат высокий, сильный, угрюмый мужчина с курчавой черной шевелюрой и бородкой. Жених сгорбленный, лысеющий, с тонкими ногами и сморщенным лицом. Он ходит, слегка прихрамывая и семеня ногами. Все трое медленно направляются к балагану. На ходу Маргарита встречается глазами с Фаустом, и он, незаметно для окружающих, чуть кивает ей.

Ф а у с т. Посмотри-ка на эту девушку. Вон ту, что разговаривает со стариком. Они идут в балаган. Пойдем и мы?

М е ф и с т о ф е л ь. Уж не хочешь ли ты познакомиться с ней.

Ф а у с т. А разве мои кудри не моложе лысины ее кавалера?

М е ф и с т о ф е л ь. У вас, людей, нет чувства меры. Ведь этот старик годится ей в отцы.

Ф а у с т. Возможно. Однако, судя по всему, он намеревается если и быть отцом, то с ее помощью.

М е ф и с т о ф е л ь. В таком случае если она и сделает его отцом, то лишь с помощью кого-либо другого.

Ф а у с т. И это возможно. Но пойдем за ними. (Направляется к балагану.)

Сцена поворачивается, и перед нами — балаган изнутри. Слева от входа на арену, расположенного посередине, сидят  М а р г а р и т а, ее  б р а т  и  ж е н и х. Справа — М е ф и с т о ф е л ь. Слышится сильное рычание, и на арену входит медведь, за ним — у к р о т и т е л ь. Он держит медведя на цепи. Действуя палкой с острым наконечником, укротитель заставляет медведя вставать на задние лапы, поворачиваться.

Ф а у с т (наклоняясь к Мефистофелю). Слушай, сделай так, как я тебя попрошу. Пусть медведь опрокинет укротителя и бросится к этой девушке. (Указывает ему кивком головы на Маргариту.)

М е ф и с т о ф е л ь (иронически). А ты ее спасешь?

Ф а у с т (спокойно). Нет. Ты спасешь.

Мефистофель пожимает плечами. Укротитель продолжает свои маневры. Внезапно Мефистофель резко наклоняется вперед, и в тот же момент медведь одним ударом лапы сбивает укротителя с ног. Затем, свирепо рыча, медведь бросается к Маргарите. Публика кричит. Брат Маргариты кидается к медведю, но тот отбрасывает его в сторону. Жених Маргариты забивается под скамью. Медведь уже занес лапы над Маргаритой, мгновение — и подоспевший Мефистофель ударяет медведя ножом. В схватке они оба валятся на песок. Медведь подминает под себя Мефистофеля. Несколько секунд они оба неподвижны Но вот, освободившись из-под туши медведя, поднимается Мефистофель. Все его обступают. К нему подходят Фауст и Маргарита с братом. Потом проталкивается и жених.

М а р г а р и т а. Спасибо, сударь.

Г е р м а н. Вы храбрый человек. Вы спасли и меня и сестру. Бог вам этого не забудет, а уж мы и подавно.

М е ф и с т о ф е л ь. Вы бы сами справились с ним, если бы не поскользнулись.

Г е р м а н. Он сшиб меня, как собачонку.

Ж е н и х (вступая в разговор, снисходительно). Молодой человек поступил так, как и всякий на его месте.

Г е р м а н. Однако это место ему пришлось занять, так как кое-кто поторопился его освободить. Но ты бледна, Маргарита. Пойдем домой. (Мефистофелю.) Прощайте, сударь. Мы у вас в долгу и рады будем этот долг отдать.

Ж е н и х. Мда. Прекрасные слова. Приятно слышать, что вы так щепетильны в отношении своих долгов. Но прежде чем отдавать новые, следует… хе-хе… разделаться со старыми.

Ф а у с т (тихо, Мефистофелю). Скажи ей, что ты хочешь видеть ее наедине.

М е ф и с т о ф е л ь. Но…

Ф а у с т. Или лучше передай ей эту записку.

Мефистофель берет записку и, прощаясь, сует ее в руку Маргарите. Народ начинает расходиться. Уходит и Маргарита со своими спутниками.

М е ф и с т о ф е л ь. Что ты там написал?

Ф а у с т. Все, что полагается в таких случаях. Ты просишь ее встретиться с тобой в церкви Святого Пауля.

М е ф и с т о ф е л ь. Зачем?

Ф а у с т. Чтобы сказать ей, что ты полюбил ее с первого взгляда…

М е ф и с т о ф е л ь. Это неверно. Она очень хороша, эта девушка, но…

Ф а у с т (не обращая внимания, продолжает). …и для того, чтобы, очевидно, выслушать от нее ответное признание.

М е ф и с т о ф е л ь. А зачем мне любовь этой девочки?

Ф а у с т. А зачем нам вообще любовь? Это просто часть нашей жизни.

Уходят.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ. — У МАРГАРИТЫ

Большая полутемная комната. В глубине посередине — низкая кровать под занавесями. Слева — большое зеркало в толстой резной раме темного дерева. Еще левее — дверь. Справа от кровати — окно. Ночь. М а р г а р и т а, в ночной рубашке, сидит, забравшись с ногами на кровать. Медленно спускает ноги и идет к зеркалу. Поправляет волосы, поворачивается. Слышится тихий танцевальный мотив, и Маргарита, заложив руки за голову, медленно кружится. Так она оказывается около кровати и садится на пол, прислонившись к ней спиной. Смотрит на медальон, который висит у нее на шее, и целует его.

М а р г а р и т а (нетерпеливо). Вот его медальон. Но где же он сам?

М е ф и с т о ф е л ь (появляясь в окне). Я тут. (Подходит к ней, садится рядом на пол, обнимает и целует ее.)

М а р г а р и т а. Ты знаешь, вот уже полгода, как я знаю тебя, и каждую ночь я жду тебя, как в первый раз.

Мефистофель ложится подле ее ног.

(Нежно путая пальцами его волосы.) Это потому, что я люблю тебя.

М е ф и с т о ф е л ь. Потому, что я твой первый.

М а р г а р и т а. Это потому, что ты мой единственный. А ты все так же любишь меня?

М е ф и с т о ф е л ь. И даже сильнее.

М а р г а р и т а (грустно). Но это не потому, что я первая.

М е ф и с т о ф е л ь. А ты бы хотела быть первой?

М а р г а р и т а. Нет. Ведь я не честолюбива, как мужчины.

М е ф и с т о ф е л ь. Но ты хочешь быть единственной?

М а р г а р и т а. Нет. Это ты должен хотеть, если любишь меня. Я хочу быть последней.

М е ф и с т о ф е л ь. В таком случае ты еще честолюбивей мужчин.

М а р г а р и т а. Не знаю.

М е ф и с т о ф е л ь. А ты знаешь, какая женщина может быть для мужчины последней?

М а р г а р и т а. Та, которая ни перед чем не остановится, чтобы стать такой.

Мефистофель притягивает ее к себе и целует. Несколько секунд они сидят неподвижно.

Брат сегодня опять говорил со мной о замужестве.

М е ф и с т о ф е л ь. Чего он хочет?

М а р г а р и т а. Он спрашивает, когда я выйду замуж.

М е ф и с т о ф е л ь. За старика?

М а р г а р и т а. Нет. После ярмарки он не настаивает. Мне кажется, что он догадывается о нашей любви. И о том, что мы встречаемся. Ты ему нравился до тех пор, пока он не увидел, что все затягивается. Теперь он боится за меня и избегает о тебе упоминать. Но я думаю, он был бы рад, если бы ты попросил моей руки.

М е ф и с т о ф е л ь. Почему девушки так хотят замуж?

М а р г а р и т а (спокойно). Я не знаю, почему хотят девушки, но знаю, почему хочу я.

М е ф и с т о ф е л ь. Почему?

М а р г а р и т а (горячо). Потому что я так люблю тебя, что мне мало любить тайно. Мне надо, чтобы люди знали, что я твоя. Чтобы женщины видели, что я имею на тебя права. Чтобы я могла гордиться тобой… И собой — за то, что ты выбрал меня.

М е ф и с т о ф е л ь (он тронут). Прости. (Медленно гладит ее волосы.)

М а р г а р и т а (смотрит ему прямо в глаза). Почему ты не хочешь жениться на мне?

М е ф и с т о ф е л ь. Я не могу.

М а р г а р и т а. Но почему?

М е ф и с т о ф е л ь. Я женюсь на той женщине, которая даст мне сына.

М а р г а р и т а. Я дам тебе сына. Я дам тебе сына, слышишь? Я сама хочу иметь от тебя ребенка.

М е ф и с т о ф е л ь. Но вот уже полгода…

М а р г а р и т а. Я слышала, что иногда проходит и больший срок.

М е ф и с т о ф е л ь. Я всегда что-то не очень верил в эти большие сроки.

М а р г а р и т а. Однако почему ты думаешь, что виной всему я? Я была у повитухи. И она сказала, что я создана быть матерью. Что, если это ты не можешь стать отцом?

М е ф и с т о ф е л ь. Это не так. И не будем больше говорить об этом.

М а р г а р и т а (задумавшись). Хорошо.

М е ф и с т о ф е л ь (прислушивается). Кто-то идет.

М а р г а р и т а. Это няня. Сейчас я выпровожу ее. Спрячься.

М е ф и с т о ф е л ь. Я обожду в саду. Ты позовешь меня. (Идет к окну.)

М а р г а р и т а. Ты расшибешься.

М е ф и с т о ф е л ь. Не бойся. (Исчезает.)

Маргарита подходит к окну и с беспокойством смотрит вниз. Затем, улыбаясь, машет рукой. Слышатся шаги. Маргарита тихо отбегает от окна и ложится в постель. Входит  н я н я, старая женщина с добрым сморщенным лицом. Одета в черное. Из-под накидки видны седые пряди волос.

Н я н я (осматривает комнату, видит Маргариту в постели, подходит и садится на постель). Ну нечего, нечего притворяться. Все равно ведь вижу, что только легла.

М а р г а р и т а. Я все думаю, няня.

Н я н я. О чем?

М а р г а р и т а. Скажи, разве обязательно в семье должен быть ребенок?

Н я н я. Если муж и жена любят друг друга, то, конечно будет. Для того и семья.

М а р г а р и т а. А если люди любят, а ребенка нет?

Н я н я. Не беда. Любящая жена в муже и ребенка увидит.

М а р г а р и т а. А вдруг у меня не будет ребенка, когда я выйду замуж?

Н я н я. Обязательно будет. Вот ведь ты какая у меня здоровенькая. Хуже, когда ребенок есть, а замуж не вышла.

М а р г а р и т а. Почему?

Н я н я. Кто же на такой женится?

М а р г а р и т а. А разве нельзя жениться на девушке, если она… согласилась полюбить до замужества?

Н я н я. Хорошему человеку, пожалуй, все равно, но…

М а р г а р и т а. А зачем выходить за плохого? Разве это не ужасно, если на тебе женится плохой человек?

Н я н я. Ох, голубушка моя, уж и не знаю, что тебе сказать. Да ты спи и не тревожь себя попусту. Бог даст, и хороший человек тебя в жены возьмет, и дети у вас будут.

М а р г а р и т а. А какой человек хороший, няня?

Н я н я (подымаясь и поправляя на Маргарите одеяло). Какой? Да такой, которому нечего скрывать, каков он есть. Спи.

М а р г а р и т а. Сплю. (Закрывает глаза.)

Няня уходит.

(Некоторое время лежит неподвижно. Затем медленно подымается с кровати.) Я люблю тебя так, мой милый, что ничего для тебя не пожалею. Ты будешь иметь сына. Господи, помоги мне и укрепи меня. (Смотрит вверх, словно молясь, руки сложены на груди. Затем бежит к окну и шлет туда поцелуй.)

Мгновение — и на окне  М е ф и с т о ф е л ь. Он молча подходит к ней, обнимает ее и окутывает плащом. Ее голова у него на груди. Глаза Мефистофеля закрыты. Так вдвоем они идут к кровати и останавливаются подле нее. Мефистофель, откинув голову Маргариты, целует ее. Она отодвигает голову, смеется, он ловит ее рот своим, внезапно она сама охватывает его руками и целует.

М е ф и с т о ф е л ь (становится на одно колено, страстно). Я молю тебя стать матерью моего сына. (Целует ее руки.)

М а р г а р и т а. Подожди… (Отбегает от него к светильнику, который стоит неподалеку от зеркала. Там, лукаво приложив палец к губам, как бы призывая к тишине, она гасит свет.)

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

КАРТИНА ПЯТАЯ. — В КАБАЧКЕ

Кабачок под названием «Тихая обитель». Слева — входная дверь. От двери вглубь — стойка с высокими табуретками. За стойкой — х о з я и н, толстый монах с лоснящимся веселым красным лицом и рыжими волосами. Лет ему пятьдесят пять. Одет в черную рясу, рукава засучены.

Посередине — площадка, вокруг которой — столики. За столиками сидит самая разношерстная публика: м а т р о с ы, т о р г о в ц ы, р е м е с л е н н и к и, в одиночестве сидит  л е к а р ь. Обслуживают  ж е н щ и н ы, одетые как монахини. Их лица, обрамленные черными платками, кажутся бледными. Черные сутаны спускаются до пят. Эти женщины мелькают черными тенями, весело уклоняясь от заигрываний и разнося напитки и закуску.

Из пяти табуретов у стойки заняты два. На них, обнявшись, сидят два товарища — м о р я к и. Оба пьяные, не очень сильно, но очень шумно.

П е р в ы й  м о р я к (икая). Еще бутылку рома!

В т о р о й  м о р я к. Имм-м-енно.

Пьют.

П е р в ы й  м о р я к. Ничего, пить можно. Но ты меня можешь повесить на рее фор-бом-брам-стеньги вверх ногами на пять суток, если он и вполовину так крепок, как тот, который мы пили в (икая) Италии… Эх!.. Тоска!..

Л е к а р ь (с соседнего столика). Я бы не советовал вам, друзья мои, пить эти иноземные специи. Они раздражают печень, и это вызывает усиленный прилив желчи к спинному хребту, что ведет к закупорке кишечника, а уж отсюда и происходит тоска.

П е р в ы й  м о р я к (икая). Эх, что ты понимаешь. (Соседу.) Еще по одной. (Наливает.)

В т о р о й  м о р я к. Им-менно.

Пьют.

П е р в ы й  м о р я к. Нет, этот ром недурен… Но ты меня можешь повесить на рее грот-бом-брам-стеньги вниз головой на десять… нет, на две… надцать суток, если он не слабее в… сто раз, чем тот ром, что мы пили в этой… как ее… (икая) Испании…

Слева входят  М е ф и с т о ф е л ь  и  Ф а у с т. Они стоят некоторое время, оглядывая кабачок, затем подходят к двум свободным табуретам у стойки.

Х о з я и н. Чего прикажете?

Ф а у с т. Два стакана воды.

Х о з я и н (удивленно). Чего?

Ф а у с т (громко и раздельно в наступившей тишине). Два стакана воды.

Г о л о с а. Ха-ха! Воды! Да тут сроду, наверное, никто воды не пил!

— Держите их, это сумасшедшие!

— Эй, ребята, уж не хотят ли они топиться?

Ф а у с т (спокойно, хозяину). Ну так как же? Получим мы воду или нет?

Х о з я и н. Да вы смеетесь надо мной, что ли? Ребята, он смеется над нами!

Г о л о с а. Как он смеет! Наглец!

— Надо его осадить!

— Эй, ты! Почему ты отказываешься пить то же, что и мы?

— Это оскорбление!

Л е к а р ь. Уж не хотите ли вы, сударь, потребовав воды, дать нам понять, будто мы тут отравляем свои организмы? А? Медицина говорит обратное. Я медик и смею это утверждать.

П е р в ы й  м о р я к. Я скажу так! Требовать воды в кабаке — все равно что молиться богу в публичном доме. Если тебе здоровье не позволяет вести себя, как этот… как его… (икая) человек, то иди к свиньям! Либо ты нам выложишь сейчас, в чем дело, либо я тебя… выброшу в канал, раз уж ты так любишь воду.

В т о р о й  м о р я к. Им-менно.

Ф а у с т (Мефистофелю). Успокой их.

М е ф и с т о ф е л ь (приветливо улыбаясь, первому моряку). Что касается твоих угроз, любезный, то смею уверить: мне достаточно тронуть тебя мизинцем — и ты полетишь кувырком.

П е р в ы й  м о р я к (сползает с табурета и засучивает рукава). Выходи!

М е ф и с т о ф е л ь (стоит на месте, улыбаясь). Ну-ну, спокойнее, любезнейший.

П е р в ы й  м о р я к (яростно). Выходи!

М е ф и с т о ф е л ь. Если я тебе нужен, подойди ко мне.

П е р в ы й  м о р я к. Ах, так!

Первый моряк подходит вразвалку к Мефистофелю, размахивается, и в то же время Мефистофель быстро выставляет вперед руку — моряк, отлетев на несколько шагов, падает. Все привстали и удивленно переглядываются.

М е ф и с т о ф е л ь. Не желаешь ли повторить?

П е р в ы й  м о р я к (поднимаясь и потирая спину). А ну тебя к черту… Бык какой-то.

М е ф и с т о ф е л ь (всем прочим). Может, кто-нибудь еще?..

Г о л о с. Постойте, ребята! Да ведь это парень, который в прошлом году чуть не растерзал живого медведя. За твое здоровье, приятель!

Настроение публики резко меняется. Все смотрят на Мефистофеля с одобрением. Хозяин ставит перед ним и Фаустом воду.

М е ф и с т о ф е л ь (выпив, бросает хозяину монету). Вот тебе за воду, хозяин.

Х о з я и н (взглянув на монету, почтительно). Ого! Да если бы мне так платили за воду, я бы давно бросил торговать вином.

Мефистофель и Фауст, предоставленные самим себе, тихо беседуют.

Ф а у с т. И давно уехала Маргарита?

М е ф и с т о ф е л ь. Уже три дня. Навестить больную тетку. И, представь себе, мне ее недостает. Как будто я даже немного скучаю по Гретхен.

Ф а у с т. В первый раз слышу, чтобы ты назвал кого-нибудь уменьшительным именем. А как она зовет тебя?

М е ф и с т о ф е л ь. Паулем. Я назвался так в той церкви…

Ф а у с т. Свидание и крещение одновременно… Пауль… Она любит тебя?

М е ф и с т о ф е л ь. Да.

Ф а у с т. И она, конечно, принадлежит тебе?

М е ф и с т о ф е л ь. Да.

Ф а у с т. Она сильно противилась этому?

М е ф и с т о ф е л ь. Нет. Совсем не противилась.

Ф а у с т. Значит, она действительно любит тебя. Маргарита очень хорошая и скромная девушка. И я надеюсь, ты понял, что значит для нее любовь к тебе?

М е ф и с т о ф е л ь. Думаю, что да.

Ф а у с т. А ты любишь ее?

М е ф и с т о ф е л ь. Не знаю… Когда я с ней, то часто даже забываю, что я не человек. И когда вспоминаю, то мне кажется, словно я сожалею о том, что не таков, как она. А иногда будто даже боюсь, что она неизбежно умрет, а я останусь жить вечно… Но подчас меня так тяготит это, что я не хочу ее видеть… Почти бегу от нее. Из-за этого мне вдруг становится неудобно жить…

Ф а у с т. Существовать… Да… Может быть, ты и любишь ее?

М е ф и с т о ф е л ь. А еще я иногда чувствую, будто за время любви к этой девушке — за каких-то ничтожных полгода — мне открылось в мире больше, чем за те тысячелетия, что существую.

Ф а у с т. Что же… И это может быть. Но каковы ваши дальнейшие планы? Разве она не говорит с тобой о браке?

М е ф и с т о ф е л ь. Говорит. Однако что я могу поделать? Ведь нелепо мне жениться на ней.

Ф а у с т. Что же ты ей отвечаешь?

М е ф и с т о ф е л ь. Что женюсь тогда, когда она родит мне ребенка.

Ф а у с т. А это невозможно?

М е ф и с т о ф е л ь. Конечно.

Ф а у с т. Значит, ты лжешь ей. Лжешь и разрушаешь ее. Разумеется. Ведь ты — Мефистофель.

М е ф и с т о ф е л ь. Что ты хочешь этим сказать?

Ф а у с т. Разве ты не знаешь, что означает твое имя?

М е ф и с т о ф е л ь. Надеюсь, что я знаю латынь и греческий не хуже, чем ты. Латинское «Mephitis» и греческое «philos». А в совокупности «Mephistophiles» — любящий адский серный запах.

Ф а у с т. Латынь, греческий… Источники, только что появившиеся.

М е ф и с т о ф е л ь. Да, по сравнению с возрастом Земли. Но это самые древние источники из всех существующих.

Ф а у с т. Есть источники древнее. Я знаю язык, перед которым латынь и греческий то же, что лепет младенца перед мудрой речью старика.

М е ф и с т о ф е л ь. Что же это за язык?

Ф а у с т. Еврейский. И вот на этом языке имеются слова «mephiz» — разрушитель и «tophel» — лжец… Но берегись, мой друг, ты не знаешь женщин, хотя и знавал их тысячи. Они склонны либо жертвовать собой, либо заставить приносить им себя в жертву. Счастливо любит тот, кто не допускает жертв ни с чьей стороны.

М е ф и с т о ф е л ь. Хватит об этом. Эй, хозяин! Дай-ка нам вина вон из той бочки. И жареную утку! Но только сочную и нежную.

Х о з я и н (смеясь). Сударь, теперь я предпочел бы подать вам воду.

Ф а у с т. Ничего. Вы в убытке не будете.

М е ф и с т о ф е л ь (окружающим). Друзья! Что толку сидеть мрачно порознь, когда мы можем сегодня все вместе повеселиться. Пусть каждый позабавит нас чем умеет. Вон, например, господин лекарь. Я уверен, что ему есть что прописать нам от скуки и он не откажется это сделать.

Г о л о с. А ну, лекарь, выкладывай свои секреты.

М е ф и с т о ф е л ь. Если лекарь откроет все свои секреты, то люди перестанут умирать.

Л е к а р ь (навеселе). Не следует надо мной смеяться, сударь, не следует смеяться… Конечно, пока человек здоров, он может не придавать значения медицине. Но покажите мне здорового человека. За всю свою жизнь я не видел ни одного. Если вам не надо пустить кровь, то не плохо бы поставить банки. А если банки не нужны, то, следовательно, в самый раз приложить горчичники к пяткам. Каждый человек чем-нибудь да болен. Один потому, что еще не лечился. Другой потому, что лечится, а третий потому, что лечился. Медицина — это великая сила, сударь. Это надо понимать.

М е ф и с т о ф е л ь. Не сомневаюсь. Слово за моряком.

П е р в ы й  м о р я к. За мной? А чего мне говорить? Я человек неученый и попусту болтать языком не умею. А вот сплясать для честной компании всегда готов.

В т о р о й  м о р я к. Им-менно.

Оба они, пошатываясь, выходят на середину площадки и начинают свой танец. Затем под аплодисменты валятся друг другу в объятия, после чего идут к стойке и влезают на табуреты.

Г о л о с а. Теперь и твоя очередь повеселить нас чем-нибудь!

М е ф и с т о ф е л ь. Охотно. (Выжидательно смотрит на Фауста.)

Ф а у с т. Пора.

Мефистофель кивает головой, расплачивается с хозяином. Секунда — и табуреты Мефистофеля и Фауста становятся пустыми. Мефистофель и Фауст исчезли.

КАРТИНА ШЕСТАЯ. — У РЕКИ

Пасмурно. Вдали виден поворот реки. На берегу на бугре у дерева сидит понурившись  М а р г а р и т а. Она неподвижна. Быстро входит закутанный в черный плащ  М е ф и с т о ф е л ь.

М е ф и с т о ф е л ь (сурово). Зачем ты меня вызвала?

М а р г а р и т а. Ты никогда раньше так со мной не говорил. Правда, мне в те времена не приходилось тебя звать.

М е ф и с т о ф е л ь. Но почему ты вдруг вызвала меня в это пустынное место? Разве нельзя было подождать до ночи? Я пришел бы к тебе.

М а р г а р и т а. Ты бы не пришел. Ты не знаешь, чего мне стоило первый раз позвать тебя. Мне не стыдно было стать твоей, но я сгорала от стыда, когда, не дождавшись, послала за тобой впервые. Вот уже четыре месяца, как я вернулась от тетки. Сначала ты еще ходил ко мне, а потом стал появляться, лишь когда я звала. А последний раз ты не пришел, хотя знал, что я умираю от тоски, когда жду тебя.

М е ф и с т о ф е л ь. Я не мог прийти. Я должен был уехать. Ты сама говоришь — это случилось только один раз.

М а р г а р и т а. Ты, конечно, всегда прав. Но почему раньше тебе никогда не надо было доказывать свою правоту?

М е ф и с т о ф е л ь. Раньше ты в ней не сомневалась.

М а р г а р и т а. Нет, не потому. Раньше я не сомневалась в твоей любви.

М е ф и с т о ф е л ь. А теперь сомневаешься?

М а р г а р и т а. Боюсь, что тоже не сомневаюсь… в том, что ты разлюбил меня.

М е ф и с т о ф е л ь. И для того, чтобы сказать это, ты меня вызвала?

М а р г а р и т а. А разве это малая причина?

М е ф и с т о ф е л ь. Но почему сейчас и сюда?

М а р г а р и т а. После прошлого раза я решила, что ты не хочешь приходить именно к нам домой, что тебе там что-то не нравится. Мало ли что могла я придумать, чтобы только объяснить как-либо твое отдаление. Я готова обманывать себя, но ты не хочешь помочь мне даже в этом.

М е ф и с т о ф е л ь. Успокойся… Тебе незачем придумывать причины того, чего не существует. Все так, как я тебе говорю.

М а р г а р и т а. Хорошо. Так слушай же, зачем я тебя позвала. Все так, как ты говорил, да? Но разве ты не говорил, что женишься на мне?

М е ф и с т о ф е л ь. Да, говорил. И сейчас подтверждаю. Если ты родишь мне ребенка.

М а р г а р и т а. И я знаю, почему ты охладел ко мне. Ты думаешь, я бесплодна, да?

М е ф и с т о ф е л ь. Я не охладел. Но меня действительно тяготит это. И если хочешь знать, поэтому я стал реже ходить к тебе. Твои глаза, которые всегда смотрят на меня с укором и ожиданием, гнетут меня. Ты бесплодна, но разве я в этом виноват?

М а р г а р и т а. Я не бесплодна. (Кладет руку Мефистофеля на свой живот.) Ты чувствуешь? Вот уже несколько недель, как я знаю, что оно тут, твое дитя. (Зарывается лицом в его колени.) Я твоя жена.

М е ф и с т о ф е л ь. Ты?..

М а р г а р и т а (не подымая головы). Да.

М е ф и с т о ф е л ь. Этого не может быть… Это невозможно!..

М а р г а р и т а. Я была у повитухи. Она подтвердила.

М е ф и с т о ф е л ь (совершенно потрясен. С ужасом смотрит на голову Маргариты, лежащую на его коленях, и еле выдавливает слова). Это… невозможно…

М а р г а р и т а. Но это случилось, милый. Разве ты не рад? (Поднимает голову и встречает пристальный, мертвый взгляд Мефистофеля. Пугается.) Что с тобой?

М е ф и с т о ф е л ь. Откуда у тебя ребенок?

М а р г а р и т а. Но… почему ты так спрашиваешь? Это твой ребенок…

М е ф и с т о ф е л ь. Ты лжешь! От кого у тебя ребенок? Слышишь ты? (Вскакивает и стоит в ярости над полулежащей Маргаритой.) Отвечай!!!

М а р г а р и т а (упорно смотрит в землю. Ей тяжело). Твой ребенок… Ты отец…

М е ф и с т о ф е л ь. Ты врешь, шлюха! Шлюха!!

Маргарита со стоном падает ниц.

(Яростно.) Ты будешь отвечать?!

Маргарита рыдает.

(С огромным напряжением, стараясь говорить спокойно.) Расскажи мне… Я хочу знать все…

М а р г а р и т а. Но мне нечего тебе…

М е ф и с т о ф е л ь (резко). Оставь. (Спокойно.) Все равно теперь уже поздно. Говори. Может быть, я сумею тебя понять.

Молчание. Затем Маргарита приподнимается. Ее взгляд устремлен вперед. Мефистофель стоит за ее спиной.

М а р г а р и т а (тихо, устало). Хорошо. Я расскажу все. Стой там… сзади… Я, может быть, и виновата, но лишь в том что люблю тебя. И если бы все началось сначала, поступила бы так же… Я расскажу тебе, а ты стой там и молчи. И если ты сможешь простить меня, то, когда я кончу, скажи мне об этом. А если нет, то уйди. Тихо уйди, чтобы я не слышала. Хотя я не буду тебя звать… (Закрывает на минуту глаза и продолжает.) Это произошло, когда я поехала к тетке. Я купалась… там. И я даже не разглядела, кто это был. Он подкрался ко мне когда я вышла на берег и легла на песок, чтобы обсушиться… Сначала я билась… И он бы никогда — ты слышишь?.. Даже если бы он был втрое сильнее меня… Но я подумала… потому что я вообще думала об этом… Ты сам меня толкнул на это… Когда в ту ночь перед отъездом ты сказал, что не станешь моим мужем, пока у меня не будет от тебя ребенка… я уже тогда подумала об этом… И я уступила… А потом он убежал, и я даже не знаю, кто это… И вот с тех пор вся душа моя как сплошная рана… Но ты не думай, что я терзалась тем, что произошло… Главное, я боялась, что все напрасно. А потом я поняла, что он здесь… ребенок… И тогда я немного успокоилась и… Но не могла отделаться от чувства… будто я обречена…

Мефистофель тихо начинает удаляться.

(Продолжает отрывисто рассказывать, полусидя, опершись рукой о землю и глядя перед собой, точно следя за чем-то далеким.) Я почему-то знала, что ты догадаешься… То есть, верней, я чувствовала… И я знала, что если ты не поверишь, то расскажу тебе все… Теперь ты можешь поступать как хочешь… Я не знаю, можешь ли ты понять, что означало для меня сделать это… Но если бы я не… я сделала бы это еще раз. Что мне — я, когда для меня все — ты? Я не вижу за собой вины, но, господи, молю тебя, дай мне силы, чтобы я могла услышать твое решение… И, Пауль, ты знаешь?.. ты напрасно меня обругал… (Тихо и грустно смеется.) Я так иногда себя чувствую, как будто это твой ребенок. И я люблю его гладить. (Нежно гладит свой живот.)

Мефистофель исчез. Все тихо.

(Замолчала и ждет. Затем медленно подымается и закрыв глаза, протянув руки, говорит.) Милый! Коснись меня! (Поворачивается, стоит мгновение оцепенев.) А! (Зажимает себе себе рот. Потом отрывисто шепчет.) Ушел… Ушел… Ушел… (Шепотом зовет.) Пауль… Пауль… Нет, не надо звать. (Кричит изо всей силы.) Пауль! (Молчит. Вся замерла в ожидании. И вдруг поникла, руки бессильно повисли.) Теперь все… Я знала и это и потому позвала тебя сюда… (Озирается, кладет себе руки на живот и говорит раздельно.) Ну а теперь пойдем… (Убегает за бугор, вниз к реке.)

КАРТИНА СЕДЬМАЯ. — ПОЕДИНОК

День. Улица города. Справа из-за дома выходят  М е ф и с т о ф е л ь  и  Ф а у с т.

Ф а у с т. И ты ушел?

М е ф и с т о ф е л ь. Да. Я почувствовал к ней отвращение. Я понимаю, что любил ее… и, может быть, люблю и что она меня любит. Но она стала мне противна… как будто я увидел на ней следы чужих рук… Не знаю. Я не мог дотронуться до нее.

Ф а у с т. Ты не знаешь, что с ней теперь?

М е ф и с т о ф е л ь. Нет.

Ф а у с т. Но она вернулась, по крайней мере, домой?

М е ф и с т о ф е л ь. Как будто нет.

Ф а у с т. Может быть, она покончила с собой?

М е ф и с т о ф е л ь. Может быть.

Ф а у с т. Тебя это не интересует?

М е ф и с т о ф е л ь. Не знаю… Я никак не могу во всем этом разобраться. Произошло нечто страшное и непоправимое. Я знаю, что любил ее и что это давало мне счастье. И вместе с тем я не мог… после этого… коснуться ее…

Ф а у с т. Но ведь если бы у нее мог быть от тебя ребенок, то ничего никогда не произошло бы. Ведь она это сделала, чтобы иметь тебя. Ради тебя.

М е ф и с т о ф е л ь. К чему эти слова? Какая вообще цена словам, если они не могут изменить того, что свершилось? Думаешь, я не понимаю, что можно даже доказать, будто она невинна? Но она вызывает у меня ненависть и отвращение.

В это время на улицу выбегает брат Маргариты, Г е р м а н. Он, очевидно, издали заметил Мефистофеля, и голос его от волнения чуть хриплый и срывается. Одежда в беспорядке.

Г е р м а н. Послушайте! Вы! Где моя сестра?

М е ф и с т о ф е л ь. Вы меня спрашиваете?

Г е р м а н. Да!

М е ф и с т о ф е л ь. Откуда я знаю? Вы ее брат, вам лучше знать.

Г е р м а н. А вы ее… (Сдерживается.) Вы должны знать, где она.

М е ф и с т о ф е л ь. Должен? Но я не знаю.

Г е р м а н. Вы обязаны знать. С тех пор как вы появились, она сошла с ума. Ее видели как-то поздно вечером, она стояла на улице, как потаскуха, и это вы заставили ее ждать себя. А теперь вот уже два дня, как ее нет, и вы не знаете… Вы превратили мою сестру в… Где она?!

М е ф и с т о ф е л ь (страшно озлоблен тем, что упреки Германа справедливы). Я не могу отвечать за всех шлюх.

Г е р м а н (в бешенстве). Я убью тебя! (Выхватывает шпагу.)

Ф а у с т (до этого он слушал нахмурившись). Оставьте… Вы не убьете его. Ищите лучше свою сестру, бедный человек.

Г е р м а н (в ярости). Вы жалеете меня? Если есть бог на небесах, то я убью этого подлеца!

Ф а у с т (пожимает плечами). Я не прошу вас успокоиться. Я понимаю — всякий в вашем положении вел бы себя так же. Но ищите лучше свою сестру. Вы не убьете его.

М е ф и с т о ф е л ь. А-а! Мне надоело все это. Послушайте, вы, человек! Я не знаю, где ваша сестра. Может, она мертва, может, жива. Ни в том, ни в другом случае она не нужна мне. И оставьте меня в покое. Мне не до вас.

Г е р м а н (почти захлебываясь от ярости). Ему не до меня! Подлец! Защищайся, если ты не трус, иначе я просто заколю тебя!

М е ф и с т о ф е л ь. Тогда подыхай! (Выхватывает шпагу.)

Герман бросается на него, и далее несколько секунд длится ожесточенная схватка, во время которой Фауст стоит, напряженно наблюдая за Мефистофелем. Герман нападает, Мефистофель парирует все удары. После одного из выпадов Герман в ужасе отскакивает назад.

Г е р м а н. А! Ведь я проколол тебя!

М е ф и с т о ф е л ь (злобно). Бейся!

Схватка опять продолжается. Опять выпад Германа.

Г е р м а н (отскочив). Я еще раз проколол тебя! Да ты… Ты не человек!..

М е ф и с т о ф е л ь. Бейся!

Г е р м а н. Да, я буду биться, хотя бы ты был сам дьявол!

Схватка. Герман делает несколько выпадов. Раздается горький смешок Мефистофеля. Фауст, покачав головой, продолжает наблюдать за поединком. Все его внимание поглощено Мефистофелем. Фауст удивлен.

Боже, помоги мне!

М е ф и с т о ф е л ь. На! (Делает выпад, и Герман как подкошенный падает замертво.)

Ф а у с т. Ты давно мог убить его. Почему ты медлил?

М е ф и с т о ф е л ь. Пойдем. Смотри, сюда бегут. Нам придется покинуть этот город.

Ф а у с т. Ты не отвечаешь мне?

М е ф и с т о ф е л ь (делает вид, что не слышит). Да идем же… Бежим! (Убегает.)

Ф а у с т. Неужели это все-таки свершится? (Быстро уходит.)

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

КАРТИНА ВОСЬМАЯ. — ВОЗВРАЩЕНИЕ

Занавес. Перед занавесом появляются  М е ф и с т о ф е л ь  и  Ф а у с т. Фауст несколько постарел. Прошло пять лет. Мефистофель все тот же.

М е ф и с т о ф е л ь. Вот мы и вернулись в этот город. Зачем ты так хотел этого?

Ф а у с т. Потому что я хочу умереть там же, где родился. Я люблю этот город, и люблю так сильно, как мы любим все, что к нам равнодушно.

М е ф и с т о ф е л ь. Но зачем тебе умирать?

Ф а у с т. Потому что я болен.

М е ф и с т о ф е л ь. Чем? И почему ты не излечишься?

Ф а у с т. Эта болезнь неизлечима. Это — старость. Для тебя пять лет, что мы странствовали, — ничто, а для меня — предпоследний шаг. А в общем, я умру, наверное, потому, что устал. Устал и не могу отдохнуть. Слишком много воспоминаний. И я не могу от них отделаться, ибо у меня уже нет ярких впечатлений. А воспоминания замучили меня. Если хочешь знать, то я и приехал сюда, чтобы избавиться от них. Я не думал, что этот городок так прочно засел во мне. То одна, то другая улица внезапно вставала у меня в памяти… А тебя разве ничто не тянуло сюда?

М е ф и с т о ф е л ь (после небольшой паузы). Нет. Но пойдем.

Занавес раздвигается. Город. Вечер. Мост. У моста — широкие перила. Горит фонарь. Проходят редкие  п а р ы. У фонаря, справа, спиной к нам — ж е н щ и н а.

Вот и твой город. И мост. И шлюха на мосту. На этом мосту всегда стояли шлюхи.

Мимо проходит  п ь я н ы й. Он подходит к женщине и обнимает ее. Она не противится. Он что-то ей говорит. Мефистофель и Фауст стоят слева на переднем плане и наблюдают. Потом раздается сиплый выкрик женщины: «Сколько? Ах ты, пьяная свинья! Да никто еще не имел меня дешевле, чем за пять монет!» Тот уходит. Мефистофель, усмехаясь, подмигивает Фаусту. Женщина в это время с возмущением поворачивается и говорит Мефистофелю, кивая головой в сторону, куда ушел пьяный.

Ж е н щ и н а. Вот скотина! За кого же он меня принимает?.. Да я…

Она внезапно останавливается. В это время свет фонаря падает на ее лицо. И вот в обрюзгшем, вульгарном лице уличной проститутки под грубой размалевкой мы узнаем черты Маргариты. Она со страхом смотрит на Мефистофеля. Внезапно Мефистофель и Фауст тоже узнают ее. Все окаменели. И вдруг она издает крик и, что ужаснее всего, — крик радости. На ее лице появилось выражение счастья, и, сделав несколько нерешительных шагов, она подбегает к Мефистофелю.

Пауль! (Хочет броситься ему на шею, но вовремя спохватывается и стоит, глядя на него с обожанием. Ее голос сипл, и поэтому, когда она еще раз произносит шепотом «Пауль», то ничего не слышно и видно только движение ее губ.)

М е ф и с т о ф е л ь. Маргарита?

Она утвердительно кивает головой.

Нет, это невозможно…

М а р г а р и т а. Да как же. Вот смотри, господин Фауст меня узнал. Здравствуйте, господин Фауст.

Фауст молча низко кланяется.

Ты жив?.. Здоров?..

М е ф и с т о ф е л ь. Да, я здоров. А ты?

М а р г а р и т а. Тоже здорова… Сейчас, во всяком случае… Если бы ты знал, как я рада тебя видеть. А ты?

М е ф и с т о ф е л ь (в полном замешательстве). Я?.. Да, рад… (Мысли его все еще в разброде. Он говорит, чтобы что-нибудь сказать.) Как же ты живешь?

М а р г а р и т а (смотрит ему в глаза и усмехается). Как видишь.

М е ф и с т о ф е л ь (растерянно). Прости, я не то сказал.

Молчание, во время которого Фауст, с болью на лице, незаметно исчезает.

Как же так получилось, что тебе пришлось… (Запинается.)

М а р г а р и т а. Стать шлюхой, ты хочешь сказать?.. Я не смогла покончить с собой. И не смогла вернуться к брату. Да ведь и брата не стало — ты его убил. А тут еще беременность. Вот и нашлись люди, которые мне помогли. Но ведь ничего не делается бесплатно. Те же люди помогли мне стать и тем, что я есть… Но время от времени я думала о тебе. И ты знаешь, тот медальон, что ты мне дал в нашу первую ночь, я всегда ношу вот тут. Вот он. (Достает из-за выреза платья медальон.)

Мефистофель медленно проводит по лбу рукой.

Но ты не бойся, милый. Его никто не видел. Я никогда не забываю его снять, как бы пьяна ни была… (Счастливо смеется.) Я так часто думала о тебе, что теперь мне не верится, что ты — вот, живой, рядом со мной… Рядом со мной…

Мефистофель во время всей этой речи не может вымолвить ни слова. Он стоит и смотрит на Маргариту, не отрываясь, как бы стараясь убедиться в том, что это не та, не его прежняя Маргарита, и против воли видя обратное.

Что ж ты молчишь, милый? Разве я так изменилась?.. (Интимно.) Я совсем такая, как была. И знаешь что?.. Пойдем сейчас ко мне. Пойдем… Господи, теперь я знаю, для чего я жила все это время. Для этого дня. Я верила, что ты придешь… Я люблю тебя… (Хочет обнять его за шею, поднимает руки.)

Мефистофель вскрикивает.

Что ты?.. Ты брезгуешь мною?.. Ты можешь не бояться… Я совсем здорова… И я никогда не выхожу пьяной на улицу. Поэтому я так хорошо сохранилась. Ты видишь я трезва… (Хочет взять его за руку.)

Мефистофель отшатывается и вдруг, закрыв лицо руками, убегает.

(В ужасе, что теряет его безвозвратно.) Пауль! Стой! (Бросается за ним.)

В это время на улицу выходят  д в а  м о р я к а, они хватают ее.

П е р в ы й  м о р я к. Стой, красотка!

В т о р о й  м о р я к. Тебя-то нам и надо! Чертов город. Лопнешь, пока найдешь такую, как ты.

М а р г а р и т а (вырываясь, с отчаянием). Пустите! Мне надо догнать того человека! Пустите!

П е р в ы й  м о р я к (держит ее). Зачем бегать за молодцом, когда молодцы могут еще сами бегать за тобой?

Маргарита старается вырваться. Она смотрит с тоской туда, куда убежал Мефистофель. Но моряки держат ее.

В т о р о й  м о р я к. Да не вернется он. Когда настоящий парень уходит, он не возвращается. А если вернется, значит, не настоящий. И на кой черт он тогда тебе?

Маргарита осознает, что ей теперь не найти Мефистофеля, и без сил повисает на руках у матросов. Появление Мефистофеля, разговор с ним — это так кратко длилось, что, может быть, и не было, привиделось? А действительность — эти два моряка и она сама со своим ремеслом. И вдруг, поняв, что для нее уже все пропало, она вырывается. Этот рывок так неожидан, что матросы отпускают ее. Одним прыжком она вскакивает на перила моста. Она наклоняется, чтобы прыгнуть вниз, и в этот момент моряки хватают ее.

М а р г а р и т а. Пустите! Все равно мне не жить!

П е р в ы й  м о р я к. Ну что ты, красавица, разве можно так?..

М а р г а р и т а. Пусти, ты, кобель! Пусти, или ты думаешь, что это жизнь — путаться с такими, как ты?

В т о р о й  м о р я к. А, черт с ней! Пусти ее, Петер.

Они отпускают Маргариту. Она глядит вниз и отшатывается.

М а р г а р и т а. Держите меня.

П е р в ы й  м о р я к (смеясь). Вот так-то лучше! (Помогает ей спрыгнуть с перил.)

М а р г а р и т а. Если я не смогла тогда, то где же мне теперь…

П е р в ы й  м о р я к. Ты вся дрожишь. Не дать ли тебе выпить? Дай-ка ей хлебнуть из фляги.

В т о р о й  м о р я к. А ну ее к черту. Найдем другую.

П е р в ы й  м о р я к. Не злись. На кого ты злишься? Ведь она тоже человек. Черт их знает, что у них бывает на душе. (Берет у товарища флягу и дает Маргарите.)

Та пьет и начинает тихо смеяться.

Ну вот, так совсем хорошо. А теперь ты мне вот что скажи… (Нагибается к ней и тихо спрашивает.)

Маргарита невнятно отвечает.

В т о р о й  м о р я к. Что?

М а р г а р и т а. Ты что, оглох? Уж не прикажешь ли мне орать на весь город?

П е р в ы й  м о р я к. Красавица, за что же так дорого?

М а р г а р и т а. Да вот за то самое.

П е р в ы й  м о р я к. Ведь уже полночи прошло.

М а р г а р и т а. Вы свое возьмете.

П е р в ы й  м о р я к. Нет, этак мы не поладим. А вот… (Шепчет ей.) Ну как? Мы ребята молодые, красивые, девушки нас должны и задаром любить.

М а р г а р и т а (она вдруг сразу устала, и ей все надоело). А… Да все равно… Пошли…

П е р в ы й  м о р я к. Умные слова всегда приятно послушать.

Обнимает ее, и они идут втроем в сторону, противоположную той, куда убежал Мефистофель.

М а р г а р и т а. А твой приятель сердитый. (Игриво берет второго моряка под руку.)

П е р в ы й  м о р я к. Это потому, что… (Наклоняется к ее уху и шепчет.)

М а р г а р и т а (хохочет и вызывающе взглядывает на второго моряка). Давно бы так и сказал. (Перед тем как скрыться за угол, вдруг поворачивает голову. На ее лице полугримаса-полуулыбка. Взглянув в ту сторону, куда скрылся Мефистофель, она кричит пьяным голосом.) Пауль! Ты слышишь? Я завтра буду тут снова… (Заливается пьяным смехом, похожим на рыдание.)

Все уходят.

КАРТИНА ДЕВЯТАЯ. — ПРОЩАЛЬНАЯ БЕСЕДА

Декорация первой картины. Темный кабинет Фауста. Камин почти не горит. Свеча освещает низенькую кушетку и лежащего на ней  Ф а у с т а. Его лицо худое и старое. Около Фауста, согнувшись, весь в черном, сидит на маленькой скамеечке  М е ф и с т о ф е л ь.

Ф а у с т (говорит с трудом). Я, собственно, не могу понять Мефистофель, чем ты так потрясен. Тем, что я умираю или тем, что я умираю так, как мне хочется?

М е ф и с т о ф е л ь. Тем, что я не умираю.

Ф а у с т. Ты слишком злопамятен… Неужели ты не можешь простить жизни за то, что она оскорбила тебя один раз?

М е ф и с т о ф е л ь. Может быть, и так.

Ф а у с т. Вот видишь. Только тебе удалось немного пожить, тебе, существовавшему тысячелетия, как ты захотел смерти. Ты научился страдать, я знаю это.

М е ф и с т о ф е л ь. Я научился понимать страдание.

Ф а у с т. О! Это еще больше. Но недостаточно, чтобы стать человеком.

М е ф и с т о ф е л ь. Я знаю.

Ф а у с т (быстро взглядывает на него). Бедняга. Ты проверял… Ты пробовал покончить с собой?

М е ф и с т о ф е л ь. Да. Когда пять лет назад она призналась мне и я ушел от нее, я пытался повеситься. Шея выскальзывала из петли. Нож вонзался в меня, не причиняя вреда. Огонь не брал мое тело. Разными способами тогда я испытывал свою судьбу.

Ф а у с т. Я знаю. На поединке. Бедный дух. Я предупреждал тебя.

М е ф и с т о ф е л ь. Я не жалею, что научился чувствовать. Но это несправедливо — жить, как человек, и не иметь надежды на отдых.

Ф а у с т. Это неверно, что ты жил как человек. Правда, ты страдал, но лишь от боли, которая была причинена тебе. Но так страдает любое существо. Человек способен на большее. Человек способен и должен страдать от боли, которую испытывают другие. Человек должен сострадать. Знакомо ли тебе это чувство?

М е ф и с т о ф е л ь. Я не знаю, это ли оно. Но когда я видел ее вот теперь на мосту, то мне хотелось кричать и плакать от жалости к ней, и я боюсь до сих пор вдуматься в это, чтобы не натолкнуться на свою вину.

Ф а у с т. И, однако, ты ее уже понимаешь, свою вину, Ну и что же? Ты снова пытался покончить с собой?

М е ф и с т о ф е л ь. Нет. Как странно… Эта мысль даже не приходила мне в голову… Но что с тобой?

Фауст откидывается назад, ему трудно дышать. Он делает несколько неопределенных движений руками, как будто хочет освободить себе грудь.

(С ужасом смотрит на Фауста, ибо предвидит, что тот скоро безвозвратно оставит его.) Тебе хуже?

Ф а у с т (после продолжительного молчания, передохнув, запинаясь). Хуже?.. Это не так… Ведь я умираю и хочу этого… Как же мне может быть хуже?

М е ф и с т о ф е л ь. Но почему ты хочешь умереть?

Ф а у с т. Потому что все уже начало повторяться для меня, а я стал слишком стар, чтобы помешать этому. И достаточно стар для смерти… (Опять откинулся на подушки и теперь лежит неподвижно.)

М е ф и с т о ф е л ь. Фауст! Фауст, ты слышишь меня?.. Скажи хоть слово…

Молчание. Фауст недвижим.

(Судорожно наклоняет голову к его груди. Слушает, бьется ли сердце. Затем, приподняв Фауста и прижав его к себе, со страхом просит.) Возьми и меня с собой. Ведь только что мы были вместе. Я хочу с тобой… Ты слышишь? Я не могу тут больше.

Ф а у с т (его глаза медленно открываются. Еле слышно, но раздельно). Тебе еще рано умирать… Смерть надо заслужить жизнью. Ты еще должен любить…

М е ф и с т о ф е л ь (торопливо). Я уже любил…

Ф а у с т. Разве так любят люди? Ты любил мучая, а надо любить оберегая… Человек, когда любит, больше страдает за любимого, чем за себя… Вот, может быть, теперь ты сможешь полюбить как человек…

М е ф и с т о ф е л ь. Почему?

Ф а у с т (очень медленно). Потому что, мне кажется, теперь ты стал человеком… Ты полюбил жизнь…

М е ф и с т о ф е л ь (вскакивает). Я? Ты смеешься надо мной? Да она мне ненавистна! Будь она проклята. (В ярости хватает кинжал и заносит его, чтобы вонзить себе в грудь. И вдруг замирает. На его лице страх. Кинжал падает из разжатой руки.)

Ф а у с т. Да. Теперь ты человек. (На лице его появляется нечто вроде улыбки.) А ведь знаешь… никто никогда не поверит… что человек мог соблазнить дьявола… И чем?.. Теперь ты смертный.

Фауст умирает. Его седая бородка торчит кверху. Но Мефистофель не смотрит на Фауста, весь полный новым для него ощущением. Он выпрямляется и произносит с гордостью, прислушиваясь к своим словам.

М е ф и с т о ф е л ь. Я — человек…

З а н а в е с.

1942

ПАЛАТА

Драма в трех действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Н о в и к о в  В л а д и м и р  С т е п а н о в и ч. 50 лет.

П р о з о р о в  А н д р е й  А н д р е е в и ч, 55 лет.

Г о н ч а р о в  В а с и л и й  П е т р о в и ч, 37 лет.

Т е р е х и н  Н и к о л а й  И в а н о в и ч, 35 лет.

П р о ф е с с о р, 58 лет.

О р д и н а т о р, 25 лет.

М и ш а — сын Новикова, 16 лет.

К с е н и я  И в а н о в н а, 30 лет.

З и н а — жена Гончарова, 28 лет.

Т а м а р а — жена Терехина, 34 года.

М е д с е с т р а, 22 года.

В р а ч - н а р к о т и з а т о р.

Действие протекает в течение одиннадцати дней.

Время действия — 1960 год.

Место действия — больница.

Между первой и второй картинами проходит день; второй и третьей — день; третьей и четвертой — день; четвертой и пятой — неделя; пятой и шестой — день.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ. — ПОСЕЩЕНИЕ

Коридор больницы.

Около белого стула стоит молодая женщина в белом халате — это  З и н а, жена Гончарова, и он  с а м, мужчина с веселым лицом. На нем темный халат.

Г о н ч а р о в. Да ты садись.

Зина садится. Смотрят друг на друга и улыбаются. Затем он берет ее за руку и тянет к себе. Ее лицо становится серьезным.

З и н а (боясь, что их увидят). Ну Вася…

Г о н ч а р о в. Что — Вася?

З и н а. Ничего… (Кивнула на его правую руку.) Что там слышно?

Г о н ч а р о в. Говорят, может, оперировать придется, Зиночка. Говорят, ничего страшного.

З и н а. А тогда зачем оперировать? Может быть, так?.. Какими-нибудь мазями?

Г о н ч а р о в. Ты пропишешь.

З и н а. А Клавдия Александровна сказала: хирурги, им бы только резать.

Г о н ч а р о в. Правильно. Вот бы ее сюда. Они бы ей язык чик — и нету.

З и н а. Ой, Васенька, боюсь я операций.

Г о н ч а р о в. И я боюсь. А что толку? Ничего. Меня на фронте три раза оперировали и — целый. (Притянул ее к себе.)

Она поддалась.

(Коснулся ее лица.) Как ты там?.. Вспоминаешь Ваську?

З и н а (потершись щекой о его руку). Да. (Незаметно коснулась губами его руки. Смахнула слезу. Улыбнулась.)

Г о н ч а р о в. Чего ты?.. (Провел рукой по ее плечу, спине.)

З и н а (сначала сидит как зачарованная, затем испуганно отшатывается). Вася…

Г о н ч а р о в (глухо). Я — Вася.

З и н а (тихо). Ты что? Ну погоди. (Отводит его руку.) Да погоди же… (С тревогой.) А здесь хорошие хирурги?

Г о н ч а р о в (сердито). Лучше не бывает. (После паузы.) Профессор, говорят, парень боевой. Воевал.

З и н а. Какой же он парень? Я его видела. А он сам тебя будет резать?

Г о н ч а р о в. Не знаю. А ординатора видела? Палатного врача?

Зина кивает.

Хорош, верно?

З и н а. Ничего.

Г о н ч а р о в. Смотри не влюбись.

З и н а. Да ну… (Тревожно.) Неужели он будет резать?

Г о н ч а р о в. А что?

З и н а. Очень молоденький.

Г о н ч а р о в. И я не старый. У молодого зато рука крепче. Р-раз — и ваших нету.

З и н а (тревожно). Нет, он уж очень молоденький.

Г о н ч а р о в. Лежит у нас в палате пузатый. (Доверительно.) Так вот, он ему вчера все пузо разворотил. Кишки вынул, промыл, на солнышке просушил и обратно заправил. Половину.

З и н а. Почему половину?

Г о н ч а р о в. Пришлось отчекрыжить. А то пузо до потолка было!

З и н а (хихикнув, испуганно). Перестань. Ты шутишь?

Г о н ч а р о в. Зинуха ты… Ясно, шучу. Аппендицит ему вырезали. И — еще дышит.

З и н а. Так аппендицит — это же самая легкая операция.

Г о н ч а р о в. Опять Клавдия Александровна сказала?

З и н а. Сама знаю. (Решительно.) Нет. К нему — я не согласна. Пусть профессор.

Г о н ч а р о в. Ладно. Я распоряжусь. (С тоской.) Эх, Зинка… Скучаю я по тебе — сил нет. Взял бы да… (Стукнул кулаком по стулу.)

З и н а (тихо). А мне больно будет.

Г о н ч а р о в. Потерпишь… Просто даже не представлял, что я буду так по тебе скучать. Просто беспрерывно думаю. И тошно мне без тебя…

З и н а. Да? (Кокетливо.) А у нас тут вечер будет.

Г о н ч а р о в (решительно). Не ходи.

З и н а. А меня все зовут, все спрашивают: Зина, вы придете? Зина, вы будете?

Г о н ч а р о в. Кто это еще спрашивает?

З и н а. Ну, многие. Инженер из технологического спрашивал. И еще…

Г о н ч а р о в. А ты что?

З и н а. Я говорю — подумаю.

Г о н ч а р о в. Какие еще тут мысли. Мыслитель. Сказал — не ходи, значит, точка. (Рассердился.)

З и н а (сразу, покорно). Я так и отвечаю — не пойду. Вот муж выздоровеет, тогда вместе придем.

Г о н ч а р о в (подозрительно). А почему сначала — подумаю?

З и н а. Это я тебя подразнила.

Г о н ч а р о в. Ты меня не дразни, а то я с тобой знаешь что тут сделаю? (Схватил ее за руку.)

З и н а (шепотом). Что?

Г о н ч а р о в. Все.

В больничном саду

На скамье сидит  Т е р е х и н, в халате, выжидающе смотрит в глубину сада. Он худощав, у него задумчивое лицо. Появляется его жена  Т а м а р а, с сумкой. Красивая молодая женщина.

Т е р е х и н (вставая). Наконец-то. Почему ты опоздала?

Т а м а р а. Я так торопилась, так торопилась… Хорошо, что удалось уговорить вахтера.

Т е р е х и н. Еле дождался.

Целуются. Оба садятся.

Т а м а р а (передавая сверток). Тут для тебя печенье, апельсины, соки… Ведь тебе все можно?

Т е р е х и н. Абсолютно.

Т а м а р а. Папиросы…

Т е р е х и н. Вот этого нельзя…

Т а м а р а. Какая жалость! А я ходила за два квартала… А почему нельзя?

Т е р е х и н. Говорят, если не брошу курить, отнимут ноги.

Т а м а р а. Ты шутишь?

Т е р е х и н. Серьезно.

Т а м а р а. Ай-ай-ай… Теперь тащить обратно. А я их оставлю. Заберу в другой раз, ладно?

Т е р е х и н. Разумеется, о чем разговор. Дай-ка на тебя посмотреть.

Т а м а р а. Я не меняюсь. Ты лучше скажи…

Т е р е х и н. Нет, ты какая-то возбужденная, взвинченная…

Т а м а р а. Глупости. Наоборот, устала я…

Т е р е х и н. Бедняжка. После работы — еще это дело на тебя свалилось. Со мной.

Т а м а р а. Я не к тому. Наоборот, я с удовольствием…

Т е р е х и н. «С удовольствием»… (Смеется.) Совсем зарапортовалась.

Т а м а р а. Фу, я не то хотела сказать. Я хотела… Я уж и не знаю, что сказать, — ты меня запутал.

Т е р е х и н. Нет, ты определенно сегодня особенно оживлена.

Т а м а р а. Перестань, а то рассержусь. Ты лучше скажи, надолго ли они тебя сюда?

Т е р е х и н. Говорят, недели на три, четыре. Не меньше. Долго, да?

Т а м а р а. Что поделаешь. Уж лечиться так лечиться.

Т е р е х и н. А дела? Срываю в школе программу.

Т а м а р а. Ничего. Заменят.

Т е р е х и н. А ты? Не скучаешь без меня?

Т а м а р а. Конечно, скучаю. И дома, и на работе. У нас сейчас, как назло, подготовка к отчету. Столько работы!..

Т е р е х и н. Может, тебе трудно будет прийти ко мне следующий раз? Так ты не стесняйся, скажи прямо.

Т а м а р а. В том-то и дело… Такая жалость, понимаешь. Я чуть не заплакала, когда узнала… Опять сиди с утра и до ночи над отчетом. Но ты не обидишься на меня, милый?

Т е р е х и н. Что я, дурак, что ли?.. А я тоже… Только о тебе и думаю…

Т а м а р а. И совершенно напрасно. Ты болен и должен думать о себе. И не опускаться. Видишь, какой непричесанный. Давай причешу. (Причесывает его.)

Т е р е х и н (смеясь). Куда ты? Зачем назад? Я же ношу пробор.

Т а м а р а. Голова кругом. (Причесывает его.) Вот теперь ты молодцом.

Т е р е х и н (целуя ее руку). Спасибо, родная.

Т а м а р а. Милый, я побегу. Я и так еле вырвалась. Столько дел, столько дел… Но ты лежи, не скучай… Книжек тебе каких-нибудь принести?

Т е р е х и н. Хорошо бы «Курс математического анализа».

Т а м а р а. Ах, эти… Я думала, что-нибудь из художественной.

Т е р е х и н. Это и есть для меня художественная.

Т а м а р а (снисходительно). Чудак ты у меня. (Растрепала ему волосы.) Ох, вся работа пропала. (Причесывает.)

Т е р е х и н. Опять назад?

Т а м а р а. На пробор, на пробор… Ну, теперь все. (Целует его несколько раз.) Что передать соседям?

Т е р е х и н. Приветы. Поклоны.

Т а м а р а. Всем?

Т е р е х и н. Разумеется.

Т а м а р а. И Марии Николаевне?

Т е р е х и н. Конечно. А вы все воюете?

Т а м а р а. Не любит она меня. А я ее. Ладно. Так и быть. Ну, еще раз… (Целует его несколько раз.) Всего доброго. (Сделав приветственный жест и улыбнувшись, приводит себя в порядок.)

Т е р е х и н. Я провожу тебя…

Оба уходят.

В кабинете профессора

П р о ф е с с о р, седой и лысый, сидит и пишет. Стук в дверь. Появляется  Н о в и к о в.

Н о в и к о в. Можно?

П р о ф е с с о р. Да-да, заходите и садитесь.

Новиков садится.

(После паузы.) Дело обстоит так. Я считаю, операцию надо делать не откладывая. Без операции — сами понимаете.

Н о в и к о в. Понимаю. Все помрем. Вопрос — когда?

П р о ф е с с о р. Я не бог.

Н о в и к о в. А все-таки? Через год, два? Сколько я еще протяну?

Профессор разводит руками.

(С улыбкой.) А вы не преувеличиваете?

П р о ф е с с о р (после паузы, без улыбки). Нет.

Н о в и к о в. Каков риск операции? Каков шанс? Один из ста?

П р о ф е с с о р. Зачем такие крайности?

Н о в и к о в. А сколько не крайность? Два? Три?

П р о ф е с с о р. Вы так, пожалуй, до ста досчитаете.

Н о в и к о в. До ста не досчитаю. Это я уже понял. Ну хоть десять процентов надежды у меня есть?

П р о ф е с с о р. Медицина — это вам не точная наука.

Н о в и к о в. А все же говорят — аптека.

П р о ф е с с о р. Я не могу назвать цифру.

Н о в и к о в. Нет, можете. У вас есть статистика. Сколько таких, как я, выживает при этой операции?

П р о ф е с с о р. Вы только не волнуйтесь. Все будет хорошо.

Н о в и к о в. Перестаньте! Не кисейная барышня. Меня успокаивать не надо. Я боец. Воевал. Я писатель. У меня есть рукописи, неоконченные работы. Я обязан знать, как ими распорядиться. У меня, наконец, сын. Я должен знать, как мне с ним поговорить перед тем, как я уйду на операцию. Я имею право все знать, должен все знать и имею силы вынести это. Вы слышите меня?

П р о ф е с с о р (тихо). Еще бы. Я думаю, весь этаж слышит.

Н о в и к о в. Простите.

Пауза, во время которой профессор пытливо смотрит на Новикова.

П р о ф е с с о р (наконец). Черт вас знает!

Н о в и к о в (мягко). Прошу вас, профессор… Илья Захарович…

П р о ф е с с о р. Ну, со статистикой я вас знакомить не буду, это не ваше дело, хотя она и неплохая. А вот в отношении вас лично… Сейчас скажу.

Н о в и к о в. Заранее спасибо.

П р о ф е с с о р. Да погодите благодарить. (Подумав.) Операция тяжелая. Но другого выхода при вашем состоянии сердца нет.

Н о в и к о в (упавшим голосом). Понимаю… Простите… Сейчас я соберусь с мыслями…

Пауза.

П р о ф е с с о р. Если вам надо подумать… поговорить с женой…

Н о в и к о в (с трудом). Нет… Благодарю вас… Я не женат… Я могу принять решение и сейчас. На операцию согласен. Только, если можно… дайте мне несколько дней… Десять дней. Даете?

П р о ф е с с о р. Я на вашем месте не стал бы откладывать.

Н о в и к о в. Ничего. Десять дней я выживу. Обещаю. А за меньший срок… дела… не уложусь…

П р о ф е с с о р. Я вам все сказал.

Н о в и к о в. И — просьба. Разрешите до операции повидать сына. Раза два, три…

П р о ф е с с о р. Хоть каждый день. Но — не волноваться.

Н о в и к о в. Обещаю.

П р о ф е с с о р. А вы не хотите в отдельную палату? У нас как раз освободилась.

Н о в и к о в (подумав). Не надо.

П р о ф е с с о р. Просто — больший покой.

Н о в и к о в. Я уже привык к моим соседям. И потом, вы знаете, один из главных врагов для писателя — покой. Надо уметь его избегать. А это… Впрочем, я у вас отнимаю время.

П р о ф е с с о р. Ничего. Ну, идите. Вам надо отдыхать.

Н о в и к о в. Разумеется. Обязательно. Итак, через десять дней, профессор, я в вашем распоряжении.

П р о ф е с с о р. А я — в вашем.

Молчаливый обмен поклонами. Новиков уходит.

КАРТИНА ВТОРАЯ. — НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ

Палата в больнице

Четыре койки. Широкое, почти во всю стену, окно. Слева около двери на койке лежит  П р о з о р о в, полный, хмурый мужчина. На этой же стороне, у окна, лежит  Г о н ч а р о в. По другую сторону окна — койка  Т е р е х и н а. И, наконец, койка  Н о в и к о в а.

П р о з о р о в (ест и говорит). А хороший народ у нас тут подобрался. Но вообще… Палата на четверых… Меня обычно кладут… Впрочем, это неважно.

Т е р е х и н. Зачем же вы легли сюда?

П р о з о р о в. Ночью — приступ. Отвезли куда хотели. Нет, разумеется, и тут условия вполне… Но привычка, знаете ли… (Отставляет тарелку.)

Входит  м е д с е с т р а  со шприцем.

М е д с е с т р а (Прозорову). Вам укол.

П р о з о р о в. Милая девушка… Опять? Куда?

М е д с е с т р а. Туда же. (Делает укол ниже спины.)

П р о з о р о в. Ой!

М е д с е с т р а. Потерпеть надо.

П р о з о р о в. Это правильно. Одно огорчительно — неужели нельзя на такие уколы сестру постарше?

М е д с е с т р а. А зачем? У меня опыта достаточно — вас уколоть в мягкое место.

Г о н ч а р о в. Это он, сестрица, вам понравиться хочет. Боится произвести плохое впечатление.

М е д с е с т р а. Капризничать надо меньше. Тогда будет хорошее впечатление. (Уходит.)

П р о з о р о в. Хорошая девушка. Диковатая, правда, но… Надо быть терпимым. К сожалению, еда — не на высоте.

Г о н ч а р о в. Нулевой стол. (Глядя на тарелки Прозорова.) А тарелочки-то чистые. Это как же? За мамино здоровье, за папино…

П р о з о р о в. Остроумно. Между прочим, моего сына именно так и приходится… Непедагогично, конечно, но… Мальчик очень хрупкий.

Т е р е х и н. Скоро обход. Вот… каждый раз не знаю, что лучше — сидеть или лежать на кровати?

Н о в и к о в. Только лежать.

Все трое прибирают свои кровати и ложатся поверх в пижамах.

Г о н ч а р о в. А еще говорят: аппендицит — легкая болезнь. Какая там легкая. У человека кровать вверх тормашками.

П р о з о р о в. Все верно. Принимаю от народа критику в свой адрес. Но, верите ли, пошевельнуться не могу.

Н о в и к о в. Лежите. Я поправлю. (Хочет встать.)

Г о н ч а р о в. Так и быть. (Быстро встает и поправляет одеяло на кровати Прозорова.) Из уважения к отрезанной кишке. (Ложится. Морщится.) Ой…

Т е р е х и н. Больно?

Г о н ч а р о в. Вся подмышка горит. А как у вас ноги?

Т е р е х и н. Когда лежу — лучше. А стоит немного пройти — и такая боль в икрах, что… Один раз я прямо посередине мостовой остановился. Еле уговорил милиционера, чтобы не штрафовал.

Г о н ч а р о в (милицейским говорком). Давайте не будем, гражданин, останавливаться посередине улицы.

Т е р е х и н. Говорю — денег нет при себе. Документы потребовал.

Г о н ч а р о в. Давайте, гражданин, предъявите.

Т е р е х и н. Обошлось. (Новикову.) А когда вы лежите, сердце тоже болит?

Н о в и к о в. Иногда.

Т е р е х и н. И что вы тогда делаете?

Н о в и к о в. Встаю.

Т е р е х и н. Тогда перестает?

Н о в и к о в (улыбнувшись). Нет.

Т е р е х и н. Мда… Действительно… А что говорят терапевты?

Н о в и к о в. Посоветовали лечь сюда, в хирургическую.

Г о н ч а р о в. Хирургия — зер гут. Хирургию я уважаю. По крайней мере, коли отрезали человеку кишку (указывает на Прозорова), новая не вырастет.

П р о з о р о в. А вот это уже не так остроумно. И вообще, юноша, все надо делать в меру. А то глядишь, и уже становится тошно слушать.

Г о н ч а р о в. Это после операции бывает. Если со смертельным исходом. Или плотно поели. За бабушкино здоровье, за дедушкино…

Появляется  м е д с е с т р а.

М е д с е с т р а. Все на месте? (Бегло оглядывает койки.) Коечки заправьте.

Г о н ч а р о в. Уже.

Медсестра уходит.

Т е р е х и н. Идут. (Прислушивается.) К нам идут.

Входит  о р д и н а т о р, молодой врач, ведущий эту палату, в халате, на голове белая шапочка. За ним — м е д с е с т р а. Через руку у нее переброшено полотенце с влажным концом, которым врач будет вытирать руки, после того как потрогает больного. Кроме того, медсестра держит тетрадь для назначений и авторучку.

О р д и н а т о р. Доброе утро.

Вместе.

П р о з о р о в. Здравствуйте, доктор.

Г о н ч а р о в. Олегу Петровичу привет.

Т е р е х и н. Здравствуйте.

Н о в и к о в. Доброе утро.

Ординатор садится на стул около кровати Прозорова. Медсестра стоит около.

О р д и н а т о р. Как спали?

П р о з о р о в. Увы, плоховато.

О р д и н а т о р (медсестре). Температура?

М е д с е с т р а. Нормальная.

О р д и н а т о р. На что жалуетесь?

П р о з о р о в. Да всюду, понимаете ли, побаливает. Дает себя знать.

О р д и н а т о р (пересаживается к нему на кровать). Посмотрим. (Отодвигает одеяло, щупает, трогает живот больного.) Ну, тут… все в порядке. Завтракали?

П р о з о р о в. Признаться, почти не заметил.

О р д и н а т о р. Прекрасно. Значит, есть аппетит. И давайте-ка вместе с вами сейчас походим по палате.

П р о з о р о в. На второй день после операции?

О р д и н а т о р. Вот именно.

П р о з о р о в. Но ведь после операции как будто полагается полный покой в течение…

О р д и н а т о р (доброжелательно, но твердо). Это уже вы позвольте нам знать, что полагается.

П р о з о р о в. Молчу, молчу… Я просто к тому, что прежде…

О р д и н а т о р. А сейчас установлено: чем раньше вы встанете, тем скорее пойдет процесс заживления. Итак… (Помогает больному подняться, потом хочет помочь сесть.)

П р о з о р о в (со стоном валится обратно). Нет. Не могу. Как говорится, и рад бы в рай… Я уж, разрешите, по старинке. Семь дней покоя.

О р д и н а т о р. Для вас же хуже. (Отходит, вытерев руки, к Гончарову.)

П р о з о р о в. Простите, доктор, еще вопросик. А когда меня покажут профессору?

О р д и н а т о р. Вы в осмотре профессора не нуждаетесь.

П р о з о р о в. Ради бога, только не подумайте, что я вам не доверяю. Совсем наоборот. И вообще — как все, так и я. Никаких исключений. Но поскольку наш профессор — это все-таки такой авторитет, что, знаете ли… то прошу вас, уж вы меня, грешного, перед его, так сказать, пресветлые очи…

О р д и н а т о р. Хорошо. Я доложу на обходе.

П р о з о р о в. Вот и спасибо.

О р д и н а т о р (Гончарову). С вами так — скорее всего придется оперировать.

Г о н ч а р о в (вздохнув). Что ж поделаешь.

О р д и н а т о р. Вот именно. Но покажем профессору. Может быть, он что-нибудь придумает другое.

Г о н ч а р о в. Хорошо бы.

О р д и н а т о р (подходит к Терехину). Значит, у нас с вами эндартериит. И, прямо скажем, не свежий. На войне были?

Т е р е х и н. Да, вот как раз после нее…

О р д и н а т о р. Наверное, в окопах пришлось порядком посидеть?

Т е р е х и н. Года два.

О р д и н а т о р. Когда-то эту болезнь так и называли — окопная. Папиросы есть?

Т е р е х и н. Есть, но не курю.

О р д и н а т о р (садится, лезет рукой в тумбочку, достает оттуда пачку папирос, передает медсестре). Возьмите на память.

Т е р е х и н (смеясь). Я не школьник. Мне же могут принести еще.

О р д и н а т о р. Со школьниками проще. (Официально.) Так вот. Будем вас лечить блокадами и кислородом. Не поможет — придется оперировать. В общем, вам станет лучше. Играть в футбол не сможете, ходить сможете. Но вы обязаны нам помочь. Курение исключено. Категорически. Будете курить — через несколько лет ампутация обеих ног. Вам все ясно?

Т е р е х и н. Да.

О р д и н а т о р. Надеюсь. (Переходит к Новикову.) Как себя чувствуете?

Н о в и к о в. Благодарю.

М е д с е с т р а. Были приступы сердцебиения и одышка.

О р д и н а т о р. Что же вы? Врачу надо говорить все.

Н о в и к о в. Так дело обычное.

О р д и н а т о р. Вам не душно здесь?

Н о в и к о в. Нет.

О р д и н а т о р. Что вы сказали профессору?

Н о в и к о в. Согласился оперироваться.

О р д и н а т о р (постоял, переминаясь с ноги на ногу, внимательно взглянул на Новикова). Ну, правильно.

Г о н ч а р о в. Олег Петрович, а у меня не рак?

О р д и н а т о р. Черт-те что. Всюду им рак мерещится. Нет, не рак.

Ординатор и медсестра уходят.

Т е р е х и н. Ох, забыл им отдать полпачки папирос… В кармане остались.

Г о н ч а р о в (после паузы). Что-то Олег Петрович относительно меня темнит.

П р о з о р о в. Мальчишка. Не знает и делает умное лицо. И мне также: сразу после операции: и — вставай! Чепуха на постном масле.

Г о н ч а р о в. Так он же объяснил… Для вашей же пользы.

П р о з о р о в. Эх, молодо-зелено. Для моей пользы. Для его пользы, милый вы юноша, чтобы скорее выписать больного. Для цифры. Для отчета. Увы… Есть еще у нас кое-где показуха! Когда цифра важнее человека.

Г о н ч а р о в. Это вы напрасно.

Т е р е х и н. Просто-напросто это новый метод лечения. Более современный. Все с течением времени совершенствуется. Вот и в моем, например, деле также. Сейчас учителя…

П р о з о р о в (перебивая, со смешком). Ох уж эти учителя… Сын приносит по математике тройку. Спрашиваю — почему? Все решил правильно. Оказывается, грязь в тетради. При чем же тут математика? Вы ведь, кажется, математик? Вот, будьте любезны, объясните.

Т е р е х и н. Так ведь нам надо воспитывать у школьников стремление не только верно решать задачи, но и чисто. Важно не только что, но и как.

П р о з о р о в. Ох, голубчик вы мой, слышали мы, слышали такие фразочки в промышленности. И слышали и, что греха таить, сами их говорили. А к концу квартала — давай план по валу. И у вас — я имею друга в министерстве просвещения — к концу учебного года — давай натягивай отметки. Тоже за цифрой гонитесь!

Т е р е х и н. Но позвольте, вы сами себе противоречите. Вы же сказали: учитель снизил отметку за грязь. Не повысил, а снизил. При чем тут цифра?

П р о з о р о в. Голубчик вы мой, при всем. И с нашим милым ординатором такая же история. Очень славный юноша, между прочим. Но раз он сам делал операцию, так что ему еще сказать? «Все в порядке». И цифра того требует. И молодой, так сказать, гонор. А я чувствую — не в порядке. Разумеется, понять его можно. Сами такими были. Что у него на уме? Узкие брюки. Буги-вуги!

Г о н ч а р о в. Отстаешь, промышленность! Не буги-вуги, а рок-н-ролл. (Выходит.)

П р о з о р о в. А этому лишь бы поклоунничать. (Подносит к уху радионаушники.) Детская передача. (Слушает.)

Входит  м е д с е с т р а.

М е д с е с т р а (Терехину). Вам письмо.

Т е р е х и н. От жены?

М е д с е с т р а. Вот, право, не скажу вам. Мне няня передала. Ответа, говорит, не надо. (Отдает письмо. Выходит.)

Т е р е х и н. Странно. (Читает письмо.)

П р о з о р о в (откладывая наушники). Ах, жаль, кончилась… Очень люблю… (Напевает.) «Тра-та-та, тра-та-та, мы везем с собой кота… Чижика, собаку, Петьку-забияку…» У меня сынок, Генаша… Я ему это все, бывало… Сейчас уже в школу ходит. Очень хрупкий мальчик. И всегда забывает взять завтрак в школу… Учится, увы, не ахти, но… Я обычно спорю с женой. Она говорит: «Наказывать надо!» Наказывать, конечно, время от времени надо, но как? Не бить же такого ребенка?.. Как сейчас на этот счет смотрит педагогика, а?.. (Зевает.) Что-то наш дорогой учитель отмалчивается… Мда, молчит педагогика, молчит… (Зевает.) Садится, знаете ли, мне на колено, и от него такое приятное тепло, что я просто… (Засыпает.)

Терехин, прочтя письмо, смотрит на листок бумаги неподвижно. Потом закуривает.

Н о в и к о в (не поворачиваясь). А курите вы все-таки зря.

Т е р е х и н. Простите. (Отмахивает рукой дым. Прячет папиросу.)

Н о в и к о в. Не в этом дело. Я не о себе.

Т е р е х и н (с иронией). Ах, обо мне… Вредно… Да-да…

Н о в и к о в. И опять — не в этом дело. Лишняя папироса вас не убьет.

Т е р е х и н. Пусть убьет.

Н о в и к о в. Это еще что за разговор? (Поворачивается.)

Т е р е х и н. Я хочу, чтобы вы прочли это письмо. От соседки…

Н о в и к о в. Давайте. (Берет.)

Т е р е х и н (пока тот читает). Даже не стесняется соседей… Все ложь. Как и тогда…

Н о в и к о в (прочел). Стерва.

Т е р е х и н. Зачем же так сразу?

Н о в и к о в. Соседка стерва.

Т е р е х и н. Вы думаете — врет?

Н о в и к о в. Все равно стерва.

Т е р е х и н. А жена?

Н о в и к о в. Вы уверены, что это правда?

Т е р е х и н. Уверен. Я даже знаю кто. Я ее видел с ним в метро, в самом дальнем углу. Чего только она мне не наговорила. Плохо себя почувствовала, присела… И потом, у нее уже было… И она была такая же взволнованная… А потом я неожиданно застал… Ну, я тогда чуть с ума… Я ее очень… В общем, простил. Ну, думал я, вот такая беда стряслась. Ведь беда… И человек поймет… И вдруг опять… Второй раз. А может быть, это просто я узнал во второй раз… Что делать? Ведь у нас сын. Вы ее видели?

Н о в и к о в. Видел.

Т е р е х и н. И что?

Н о в и к о в. В каком смысле? Красивая женщина.

Т е р е х и н. Вы знаете, мы ведь в одной школе учились. Самая красивая девушка в школе. Все ребята были в нее влюблены. Ну а обо мне и говорить нечего. И потом, после школы, за ней тоже всегда ухаживали очень интересные, даже выдающиеся люди. И вдруг она вышла за меня… Я не стою ее, да?

Н о в и к о в. Это по какому же прейскуранту?

Т е р е х и н. Нет, почему… Но пусть. Не стою. Тогда не будь моей женой. Уходи. Полюбила другого — уходи. Но зачем же лгать, называться женой, приходить, навещать, говорить ласковые слова… Ненавижу!

Н о в и к о в. Да-да…

Т е р е х и н. А разве можно после этого любить?

Н о в и к о в. Можно. Но можно и разлюбить. Это тоже в силах человека.

Т е р е х и н. Как жить после этого?

Н о в и к о в. А жить надо после всего. Иногда это невыносимо трудно.

Т е р е х и н. Не надо было прощать?

Н о в и к о в. Одного человека надо простить, ибо он сам себе не простит всю жизнь. А другого — нельзя. Обнаглеет и сядет на голову. Я не знаю вашей жены. Но вы должны были ее знать.

Т е р е х и н. Что же мне делать?

Н о в и к о в. Можно, конечно, сделать вид, что никакого письма не было. Есть такая житейская мудрость — чего не знаешь, того нет. Некоторым так легче.

Т е р е х и н. Но я уже знаю.

Н о в и к о в. И те, кто знает, тоже частенько терпят. Боятся большей боли или… У каждого свое… Но есть и другой выход.

Т е р е х и н. Разорвать?

Н о в и к о в. Немыслимо, да?

Т е р е х и н. У нас сын. Главное — как быть с сыном?

Н о в и к о в. Не главное. Сын вырастет. Главное — это поступить так, как считаешь правильным. По совести. Чтобы не было стыдно перед самим собой. Тогда отпустит. (Указывает на лоб.) Здесь отпустит.

Т е р е х и н. А как бы поступили вы?

Н о в и к о в. Я бы порвал.

Т е р е х и н. Легко сказать!

Н о в и к о в. Я сказал — я бы.

Терехин закуривает.

Все-таки курите?

Т е р е х и н. Сейчас еще затянусь, и все. (Затягивается несколькими короткими затяжками. Гасит папиросу.) Все.

Н о в и к о в. Я к тому, что зайдет сестра и будет скандал. (Берет блокнот и ручку.)

Пауза.

Т е р е х и н. А вы все пишете?

Н о в и к о в. Надо.

Т е р е х и н (усмехнувшись). Паникуете?

Н о в и к о в (подумав). Есть малость. Но пишу не потому. Просто действительно надо. Надо все иметь в виду.

Т е р е х и н. Что — все? Если вас не будет, так ничего не будет.

Н о в и к о в (присвистнув). Да вы, батенька, идеалист. Нет, я на других позициях.

Т е р е х и н. И я на других. Это просто так.

Н о в и к о в. Я понимаю. А вообще-то я на тот свет не собираюсь. Никакого желания. Ну его к черту. Иначе зачем делать операцию? Нелогично.

Т е р е х и н. Логика… А какая логика в том… (Пауза.) Сдохнуть бы…

Н о в и к о в. Ну, это не мужской разговор.

Т е р е х и н. Женский?

Н о в и к о в. Детский.

Входит  Г о н ч а р о в  со свертком.

Г о н ч а р о в. Вот, просили передать. (Кладет на тумбочку Терехина.)

Т е р е х и н (нервно). Прошу вас — верните и скажите, чтобы ничего от нее не брали.

Г о н ч а р о в. Какая — она? Там ребятишки.

Т е р е х и н. Что за ребятишки?

Г о н ч а р о в. А я почем знаю? Вот записка. (Передает. Кивая на Прозорова.) А этот спит. И, возможно, сны видит. Как простой советский человек.

Т е р е х и н (просмотрев записку). Просто невероятно. Ни одной ошибки. Не иначе, всем классом проверяли.

Входит  о р д и н а т о р.

О р д и н а т о р. А кто курил?

Т е р е х и н. Я.

О р д и н а т о р. В палате? А кроме того, вам же запрещено.

Т е р е х и н. Извините.

О р д и н а т о р. Каждое место в больнице необходимо людям для лечения. Вы будете лечиться или нет?

Т е р е х и н (после паузы). Буду.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ТРЕТЬЯ. — НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ

В парке больницы

На скамье сидит  Н о в и к о в. Мимо проходит  о р д и н а т о р.

О р д и н а т о р. Вы чего тут?

Н о в и к о в. Сына жду.

О р д и н а т о р. А-а… Да-а… (Махнув рукой, хочет идти дальше.)

Н о в и к о в. Что случилось, доктор?

О р д и н а т о р. Ничего.

Н о в и к о в. На вас лица нет. Как больная из сорок третьей палаты?

О р д и н а т о р. Мда. (Садится.) Ушла от меня больная.

Н о в и к о в. Как — ушла? Куда?

О р д и н а т о р. Совсем. Тромбоз. Муж сидит, молодой, плачет. Две девочки остались. Нелепо.

Н о в и к о в. Вы можете себя в чем-либо упрекнуть?

О р д и н а т о р. Нет. Все было сделано. Такая штука…

Н о в и к о в. Но вам бы пора привыкнуть. Говорят, врачи со временем привыкают.

О р д и н а т о р. Говорят. Значит, я плохой врач. Не на месте. Вам такие мысли про себя в голову не приходят?

Н о в и к о в. Сразу же, когда не пишется… А почему вы решили стать врачом?

О р д и н а т о р. А я шел как-то мальчишкой по улице, и вдруг — сирена. Несется «скорая помощь». И рядом с шофером — врач. Сидит и жует бутерброд. Вот это меня и потрясло. Кругом возбуждение, суматоха, паника, а он спокоен. Скажете, бесчеловечно? А я понял — только такой и спасет. Ему можно довериться. И захотелось стать врачом.

Н о в и к о в. Ну и как? Ездили по несчастным случаям?

О р д и н а т о р. Ездил. И бутерброд жевал. Но, оказывается, едешь, а в голове шарики вертятся: что там может понадобиться в первую очередь? Так что спокойствие относительное. А вот когда умирают — не могу привыкнуть. Особенно если мой больной.

Н о в и к о в. Да. Это, наверное, как на фронте. Смерть — кругом, без конца и рядом. Но когда убивает того, с кем только что беседовал, у кого прикуривал, — не верится. Точно какая-то тайна перед тобой… Но там — некогда… А тут есть время подумать о том, что в жизни суета, а что — главное.

О р д и н а т о р. Что же главное?

Н о в и к о в. Настоящее.

О р д и н а т о р. А что — настоящее? Ну, вот мое дело — это настоящее?

Н о в и к о в. Бесспорно. Вы, врачи, можете быть спокойны. А мы… Ох, как часто неясно, пригодится ли людям то, что я написал. Это такая мука — моя профессия. Но — не переменю. А вы?

О р д и н а т о р. Даже не представляю, что я мог бы еще делать на свете.

Н о в и к о в. А ведь есть более высоко оплачиваемые профессии.

О р д и н а т о р. Даже в нашем деле. Мне предлагали. Может, и надо бы перейти. Все-таки жена, маленький ребенок. Но я люблю лечить. Может, это эгоизм?

Н о в и к о в. Это жена говорит про эгоизм?

О р д и н а т о р. Нет. Мать жены. Жена со мной согласна.

Н о в и к о в. Понятно. Проблема тещи. Старая штука. А вы знаете что? Плюньте. Только деликатненько. И делайте свое дело.

О р д и н а т о р (улыбнувшись). Я, собственно, так и поступаю. (Вздохнув, встает.) Надо идти… Как учитель? Не курит? Втихомолку?

Н о в и к о в. Что вы.

О р д и н а т о р. Я бы этой соседке…

Н о в и к о в. Есть такие люди… Их распирает от собственной добродетели. Как правило, бывшие грешники.

О р д и н а т о р. Я бы ей руки поотрывал.

Н о в и к о в. Что толку? Вам и пришивать пришлось бы.

О р д и н а т о р (вздохнув). Да. (Подумав.) Тогда — голову. А вот и ваш сын.

Появляется юноша. Это сын Новикова — М и ш а.

М и ш а. Здравствуйте. Как мой папа, доктор?

О р д и н а т о р. Пишет все время. Что ему делается? (Уходит.)

М и ш а. А что ты пишешь?

Н о в и к о в. Присаживайся.

М и ш а. Ничего, я постою.

Н о в и к о в. Садись, говорят тебе. Бери блокнот и записывай. У меня вагон поручений.

М и ш а. Почему вдруг так много?

Н о в и к о в. Сам удивляюсь. От безделья, наверное. Лежишь, лежишь, и в голову всяческие планы лезут. Может быть, пустое прожектерство, конечно, но кто знает? Иногда именно самые нереальные планы лучше всего и сбываются.

М и ш а. Почему?

Н о в и к о в. Они волнуют кровь. И, глядишь, человек делает невозможное. Разве тебе не хочется вдруг сделать нечто такое, что люди считают для тебя непосильным? Отсюда и героизм.

М и ш а. Но тогда получается, что для героизма обязательно нужны зрители. Чтобы было перед кем.

Н о в и к о в. А в этом нет ничего зазорного. Человек — существо общественное. Даже самый заклятый эгоист, которому якобы на всех наплевать, и тот нуждается в людях, хотя бы для того, чтобы выделиться среди них. Человек, хочет он того или нет, все делает для людей. Но один — осознанно, а другой — тайно даже для самого себя. А теперь возьми это письмо и положи за пазуху.

М и ш а (читает). «В партком». Запечатанное?

Н о в и к о в. Разумеется. Тут всяческие партийные секреты. И поскольку ты еще комсомолец, то тебе читать сие не положено… Теперь запиши — передать конверт после операции. Ясно?

М и ш а. Зачем же ты мне об этом сейчас говоришь?

Н о в и к о в. Вряд ли я после операции смогу подробно с тобой беседовать. Я скажу тебе тогда одно слово — «действуй», а уж ты будешь знать, что к чему.

М и ш а. А может, лучше ее не делать? Операцию?

Н о в и к о в. Оказывается, надо. Да ты не беспокойся. Все обойдется наилучшим образом.

М и ш а. Папа… А почему ты не говоришь со мной откровенно?

Н о в и к о в. Я говорю так откровенно, как только может говорить отец с сыном.

М и ш а. Это письмо… Ты… Ты сомневаешься?.. Не надеешься?

Н о в и к о в. Чушь какая! Именно надеюсь. Уверен. Но… В этом случае передашь письмо сразу же.

М и ш а. Этого случая не должно быть, папа.

Н о в и к о в. И я так считаю. Вот потому я иду на операцию.

М и ш а. Ты не должен… Ты не смеешь… (Плачет.)

Н о в и к о в (ласково). А плакать мужчине нельзя.

М и ш а. Я знаю… Не буду… Но… Неужели нельзя что-нибудь сделать?

Н о в и к о в. Операция. (Гладит сына.)

М и ш а (преодолевает слезы). Ладно, ты не волнуйся. Все будет хорошо.

Н о в и к о в. А я о чем говорю?.. Похудел ты без меня… Как ты там питаешься-то?

М и ш а. Устраиваюсь.

Н о в и к о в. Кое-как. Чувствую. И ешь кое-как, и учишься, наверное, кое-как. Непорядок это.

М и ш а. А что порядок?

Н о в и к о в. А вот пиши дальше. Запомнить следующие заповеди. Четко пиши.

М и ш а. Ты шутишь или серьезно?

Н о в и к о в. Написал?

М и ш а. Ну, написал.

Н о в и к о в. Первая. Доверяй человеку.

М и ш а (перестав писать). Любому?

Н о в и к о в. Любому. Пока он тебя не надует. А уж тогда не доверяй ему совсем. Не имей с ним дела.

М и ш а. Что же получается?.. Что надо ждать, пока всякий обманщик тебя надует?

Н о в и к о в. Зачем ждать? Видишь — надувает, не жди. Но обманщиков мало, а если всем не доверять — свихнешься. Обязательно. Тому были примеры.

М и ш а (с сомнением). Не знаю.

Н о в и к о в. Молод еще. Поверь на слово.

М и ш а. Но…

Н о в и к о в. Вторая заповедь. Будь вежлив.

М и ш а. Со всеми?

Н о в и к о в. Со всеми.

М и ш а. А если негодяй бьет женщину?

Н о в и к о в. Эк тебя в крайности бросает. Что за поколение! Негодяя бей по морде, разумеется. А вообще вежливость — великая вещь. Как говорится: вежливость ничего не стоит и дороже всего ценится.

М и ш а. Допустим.

Н о в и к о в. Есть еще заповеди. Они мне от матери в наследство достались. Какая там по счету?

М и ш а. Скажем, третья.

Н о в и к о в. Запомни. Если хочешь отказать — отказывай сразу. А то сперва согласишься, а потом откажешь и человека своим врагом сделаешь.

М и ш а. Это как раз понятно.

Н о в и к о в. Ничего тебе не понятно. А вот когда испытаешь на своей шкуре, тогда станет понятно. Четвертая заповедь. Не за горами время, когда полюбишь. А может быть, уже?..

М и ш а. Ну ладно, папа. О чем разговор.

Н о в и к о в. Ишь ты. Не понимает, о чем разговор. Так вот: за хорошую женщину держись, а от плохой беги.

М и ш а. А как ее угадать — хорошую?

Н о в и к о в. То-то, брат, и оно… Плохую определить проще. Плохая — это жадная, завистливая, болтливая, злая. А вот хорошая… Это, пожалуй, такая, от которой тебе самому захочется быть лучше… Вот и все. Хватит с тебя. Остальное сам придумаешь — по ходу жизни.

М и ш а. Папа… Я все собираюсь тебе сказать. Тут все Ксения Ивановна звонит. По нескольку раз в день. Спрашивает о тебе. Спрашивает, можно ли ей к тебе зайти. Можно?

Н о в и к о в. Нет.

М и ш а. А почему?

Н о в и к о в. Пятая заповедь. Не любопытствуй. Не суй нос в чужие дела. И не мешай мне слушать карканье ворон. (Закрыл глаза.)

М и ш а. А все-таки ты не прав. Она хорошая. Она тоже все время спрашивает, что я ем, не нужно ли покормить меня… И голос у нее добрый…

Н о в и к о в. Кар-р… Ты мне мешаешь.

М и ш а. Как хочешь, а по-моему, ты не прав.

Н о в и к о в. А что говорит пятая заповедь?

М и ш а. А что говорит четвертая?

Н о в и к о в. Это какая?

М и ш а. А вот какая. Хорошую женщину надо держать обеими руками. И вторая — будь вежлив. И первая — доверяй людям.

Н о в и к о в (засмеявшись). Выучил на свою голову.

М и ш а (взглянув в глубь сада). В общем, ты как хочешь, а она сейчас тут. Пришла.

Н о в и к о в. Кто позволил?

М и ш а. Никто. В общем, так: я сейчас ухожу, а ее пришлю. (Уходит.)

Н о в и к о в (вдогонку). Не разрешаю… Я же небритый…

Входит  К с е н и я  И в а н о в н а.

Здравствуйте, Ксения Ивановна.

К с е н и я  И в а н о в н а. Вы отвратительный человек. Это подло, что вы не пускали меня к себе.

Н о в и к о в. Но вы должны понять…

К с е н и я  И в а н о в н а. Я умру, если вы будете со мной так обращаться.

Н о в и к о в. Не надо.

К с е н и я  И в а н о в н а. А я умру.

Н о в и к о в. Не умрете. (Внимательно глядя ей в глаза, берет ее руки и несколько раз их целует.)

К с е н и я  И в а н о в н а. Вы — мой. Понимаете вы это? Мой ты! Понимаешь?

Н о в и к о в. Нет.

К с е н и я  И в а н о в н а. Нет, понимаешь. Повтори — чей ты?

Н о в и к о в. Боюсь — ничей.

К с е н и я  И в а н о в н а. Не смей так даже думать. Ты мой, а я твоя. Какое же ты имеешь право не пускать меня к себе? Только если ты меня разлюбил.

Н о в и к о в. Я тебя разлюбил.

К с е н и я  И в а н о в н а. Ох, вранье.

Н о в и к о в. Какая самонадеянность.

К с е н и я  И в а н о в н а. Я просто слышу, что врешь.

Н о в и к о в. Поговорим-ка. Значит, ты — моя?

К с е н и я  И в а н о в н а. А ты не знал?

Н о в и к о в. До каких пор?

К с е н и я  И в а н о в н а. Пока я живу.

Н о в и к о в (усмехнувшись). Спасибо. Это гораздо тактичней, чем сказать — пока я живу.

К с е н и я  И в а н о в н а. Это одно и то же.

Н о в и к о в. Не совсем. Ты знаешь, чем может кончиться моя операция?

К с е н и я  И в а н о в н а. Тем же, чем и моя жизнь.

Н о в и к о в. Сроки разные. Но это еще не самое плохое для тебя. Хуже, если я выживу. Для тебя.

К с е н и я  И в а н о в н а. Ты уже помешался, да?

Н о в и к о в. На пути к этому. Молодая здоровая женщина и немолодой мужчина со слабым сердцем.

К с е н и я  И в а н о в н а. Как ты деликатно выражаешься о себе. Немолодой! Скажи прямо — развалина.

Н о в и к о в. Развалина может простоять века, и за ней необязательно ухаживать. Все равно ты уйдешь от меня, если я останусь жив. Рано или поздно. (Не дав ей возразить.) Не уйдешь, не уйдешь. Душой уйдешь. Не хочу я быть в тягость. Так уж лучше расстаться теперь. И вообще мне не следовало с тобой связываться. Обычное мужское малодушие. Но что поделаешь, если мне чертовски нравятся молодые женщины. Их гладкие лица. Как они стоят, ходят, поворачиваются. Нравится слушать, как они говорят. Именно не что, а — как. Потому что они часто говорят ерунду. Нравится, что я им почему-то иногда нравлюсь. Правда, теперь я понимаю почему. Им льстит, что с ними с интересом беседует зрелый мужчина. Который умеет ответить на любой вопрос. Умеет быть внимательным и невнимательным. Тоже умеет. И за это они прощают мне морщины, седины и то, что я не могу играть в волейбол. Им очень приятно то, что они мне нравятся, и я умею это показать. И умею глядеть на них, слушать их трескотню, без насмешки отнестись к их неумелому кокетству. Им нравится в моих глазах и прикосновениях то, в чем они не отдают себе отчета, но чего не находят у своих сверстников. Все это им лестно, и тогда им кажется, что они меня любят. Все это хорошо, пока не доходит до быта. Пока — свидания, впопыхах, бог знает где… А размеренная жизнь с заботами о хозяйстве и об очень немолодом и уже нездоровом человеке — это совсем другое. Им лестно мое внимание, потому что от этого они кажутся сами себе значительней. Но все это хорошо на праздник и не годится для будней. Этого им не понять, да и я, к стыду своему, понял сравнительно недавно. Ибо старался не понимать. Грустно понимать, что годишься такой, например, как ты, только для праздника. А для будней тебе ближе простой, как хлеб, молодой здоровый мужчина с круглыми, точно из камня, руками, которыми он может легко тебя поднять и носить. А я уж не смогу. Вот и все.

К с е н и я  И в а н о в н а. Это значит — поговорили, да?

Н о в и к о в. Конечно.

К с е н и я  И в а н о в н а. Какой такт. Эрудиция. Разумеется, только у пожилого человека она возможна. Поговорили — это, значит, поговорил ты. А то, что скажу я, уже не имеет значения, не так ли? А как же! Разумеется. Ведь ты — зрелый человек, и тебе мои незрелые мысли ни к чему. Я — молодая женщина. Мое дело — быть гладкой, щебетать ерунду и чувствовать себя польщенной, когда такой, как ты, обращает на меня внимание. Мое дело — нравиться тебе, праздновать с тобой, а потом…

Н о в и к о в (тихо). Пойми — я стар для жизни с тобой. И болен.

К с е н и я  И в а н о в н а (агрессивно). Не только. Ты старый глупый болтун — вот ты кто! О чем ты говорил? О ком ты говорил? Зачем сотрясал воздух? Неужели ты думаешь, с высоты своего возраста, что все, что ты тут наплел, мне неизвестно? Неужели я такая дура в твоих глазах, что не могла бы сама до этого додуматься?

Н о в и к о в. Но…

К с е н и я  И в а н о в н а. Теперь буду говорить я. Это, по-моему, называется — поговорим. Когда говорят оба. Так вот. И то, что тебе нравятся молодые бабенки, — это тоже само собой разумеется. Если бы это было не так, я бы тебя презирала.

Н о в и к о в. Почему?

К с е н и я  И в а н о в н а. Видишь — кое-что неясно тебе, но ясно мне. Потому что все они — это я. Ты все сказал правильно. Ты именно и понравился мне по тем же причинам. А потом все это стало неважно. Все пошло к черту. Все не так. Потому что я тебя полюбила. И это совсем не то. Я не считаю твоих морщин и не замечаю седин. Мне неважно, вещаешь ли ты мне свои старческие желчные откровения или просто молчишь. Мне безразлично, будешь ли ты носить меня на своих старых некруглых руках или подкосятся ноги. Я сама хочу заботиться о тебе. Я в ярости, что тут, в больнице, чужие бабы ходят за тобой, кормят тебя, а не я, не я все это делаю. Мне важно, чтобы ты жил и дышал рядом со мной. И умоляю тебя — ради бога, избавь меня от твоей заботы о том, что со мной будет, если ты останешься жив. Я хочу жить с тобой, со старым глупым дураком, и буду жить. И заруби себе на носу: если ты не позволишь меня пускать сюда, я сяду у ворот больницы и буду сидеть, пока ты не выйдешь. И если тебя обуревают сомнения, что я уйду от тебя…

Н о в и к о в. Не сомнения, а знание.

К с е н и я  И в а н о в н а. Хорошо. Удивляюсь, как ты с такими знаниями можешь быть писателем.

Н о в и к о в. Видишь — я уже плохой писатель.

К с е н и я  И в а н о в н а. Никудышный. Ты и вообще никуда не годный человек… Так вот, если ты мечтаешь о том, чтобы я ушла от тебя, то не надейся. Я дождусь, пока тебя отсюда выпишут, и нарожаю от тебя кучу детей.

Н о в и к о в. А кто их вырастит? Уж не я ли?

К с е н и я  И в а н о в н а. Разумеется, нет. Где это видано, чтобы мужчина сумел воспитать хоть одного ребенка? Писать об этом они могут сколько влезет. Это мне придется выращивать их и тебя в придачу. Ты мой крест. Но я знаю это и иду на это. С легкостью. Потому что — вдолби ты это себе в свою седую голову! — потому что на всем белом свете есть только одна-единственная женщина, которая согласится и сможет с тобой жить. Это я. И причина — потому что я люблю тебя. И оставь меня с твоими душевными муками в покое. Ты еще и смеешься?.. А почему ты смеешься?

Н о в и к о в (смеясь). Видишь… Оказывается, и ты с вершин своей молодости не всегда понимаешь то, что известно моей старости.

К с е н и я  И в а н о в н а. Не увиливай. Почему ты смеешься?

Н о в и к о в. Потому что… (Счастливо.) Ох… Кажется, я не доживу до операции.

К с е н и я  И в а н о в н а. Конечно. Как и все мужчины, ты — трус. Дезертируешь от любви. (Бережно касается его сердца.) Доживешь. И мы будем счастливее всех на свете.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ. — НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ

В палате

П р о з о р о в  лежит, Г о н ч а р о в  и  Т е р е х и н, каждый на своей койке, читают газеты. Н о в и к о в  что-то пишет.

Т е р е х и н (прислушиваясь). Воробьи-то как чирикают… Обычно на это не обращаешь внимания. Когда здоров. Разве только на фронте… Помню, утром как-то проснулся — тишина и… воробьи. Как будто никакой войны…

Г о н ч а р о в. Вы на каком фронте воевали?

Т е р е х и н. Сначала на Южном, а затем на этом… как его… Третьем Украинском…

Г о н ч а р о в. Не наш. А в армии не хотели остаться?

Т е р е х и н. По правде говоря, нет. Надо же кому-то быть и учителем.

Г о н ч а р о в. А плюс Б сидели на трубе.

Прозоров стонет.

Т е р е х и н. Болит?

П р о з о р о в. Невозможно.

Г о н ч а р о в. Потому и называется — больница. Ничего. Зато теперь без аппендицита будете. Ешь что хочу. Скажите спасибо — жив остался.

П р о з о р о в (насмешливо). Кому — спасибо?

Г о н ч а р о в. Олегу Петровичу.

П р о з о р о в. Еще посмотрим, что дальше… Очень болит… Надо было настоять все-таки на профессоре.

Г о н ч а р о в. А для аппендицита профессор не требуется.

П р о з о р о в. Как кому. У одного нервная система в порядке, а у другого изношена.

Г о н ч а р о в. Ах, у вас  о ч е н ь  нервная система.

П р о з о р о в (улыбающемуся Новикову). Не вижу ничего смешного. Вам хорошо, вас смотрел профессор, а я… (Стонет.)

Н о в и к о в. Хотите поменяться?

П р о з о р о в. Простите, я не так сказал. Но в нашем возрасте у всех больное сердце.

Г о н ч а р о в. У вас, очевидно, не очень.

П р о з о р о в. Откуда вы знаете?

Г о н ч а р о в. Чувствую. Потому что такие, как вы… (Запнулся.)

П р о з о р о в. Договаривайте. То есть? Какие это — такие? Кого вы имеете в виду?

Г о н ч а р о в. Забыл. Как студент. Утром помнил, а сейчас забыл.

Н о в и к о в. Хватит пререкаться, товарищи.

Заглядывает  м е д с е с т р а.

М е д с е с т р а (Новикову). Вас просят в процедурную. (Исчезает.)

Т е р е х и н. Начинается.

Н о в и к о в. Продолжается. (Выходит.)

П р о з о р о в (Гончарову). Так все-таки… Какие это — такие? Вы формулируйте, не бойтесь.

Г о н ч а р о в. Я человек военный. Трусить не обучен. А осторожности обучен. Останемся вдвоем — скажу.

Т е р е х и н. Это вы меня опасаетесь?

Г о н ч а р о в. Ну, вы — голубь сизокрылый. Но он (кивает на Прозорова) — не голубь. И если я что лишнее при вас скажу, то именно потому, что вы голубь… Не отмоешься.

П р о з о р о в. Ай-яй-яй!.. И не стыдно вам? На что же вы намекаете?

Г о н ч а р о в. Я же сказал. Я как студент. Или как собака. Все знаю, а сказать не могу. Собака. Лучший друг человека. (Смеется.)

Входит  Н о в и к о в.

Н о в и к о в. Там профессор показался.

Заглядывает  м е д с е с т р а.

М е д с е с т р а. Приберите тумбочки, койки и ложитесь. (Исчезает.)

Г о н ч а р о в. Есть заправить койку. (Поправляет, ложится.)

Т е р е х и н (поправляя постель). Странное дело: лежу — не белит, а стоит только встать — и сразу же…

Г о н ч а р о в (Прозорову). Может быть, поправить коечку-то?

П р о з о р о в. Да уж так и быть. Я человек добрый. Зла не помню.

Г о н ч а р о в. Вот спасибо. (Поправляет ему постель.)

Заглядывает  о р д и н а т о р.

О р д и н а т о р. Никуда не выходите. (Исчезает.)

П р о з о р о в. Как они его боятся.

Г о н ч а р о в. Почему — боятся? Уважают.

Т е р е х и н. И немного боятся тоже. Это как в армии. Вы в каком звании на фронте были?

Г о н ч а р о в. Начал солдатом, то есть красноармейцем. А кончил старшим лейтенантом.

Т е р е х и н. Боялись начальства?

Г о н ч а р о в (весело). А между прочим, боялся. Но и меня побаивались. (Грозно.) Товарищ старшина! Это каким же образом вы себе такое пузо наели? (Прозорову.) Вы, часом, на фронте старшиной не были?

П р о з о р о в. Товарищи, скажите этому молодому человеку, чтобы он выбирал себе для шуток ровню!

Г о н ч а р о в. Понятно. Не выше управдома, да?

П р о з о р о в. Я имею в виду — по возрасту.

Г о н ч а р о в. Вынырнул.

Н о в и к о в (пряча улыбку, Гончарову). Я вас прошу…

Г о н ч а р о в. Могила. Гроб.

Пауза. Тишина. За стеной слышны голоса. Все смотрят на дверь. Голоса ближе. Дверь распахивается. Входят по порядку  п р о ф е с с о р, о р д и н а т о р  с папкой в руках и  м е д с е с т р а  с полотенцем. Теперь, если понадобится, то присаживаться на кровать будет только профессор. Докладывает ординатор, держа папку, но не заглядывая в нее. Все остановились посередине палаты. Профессор смотрит на Прозорова.

О р д и н а т о р. Больной Прозоров. Оперирован по поводу аппендицита. Четвертые сутки. Течение гладкое.

Профессор переводит глаза на Гончарова.

П р о з о р о в. Профессор, я вас очень прошу меня осмотреть.

Профессор, молча взглянув на него, подходит и, присев на кровать, откидывает одеяло.

П р о ф е с с о р (потрогав живот). У-у… (Качает головой.)

О р д и н а т о р. Да. Подкожно-жировой слой значителен.

П р о ф е с с о р. Очень. Оперировали, как в колодце? (Встает. Вытирает руки о полотенце.)

О р д и н а т о р. Да.

П р о з о р о в. Очень большие боли, профессор… (Стонет.)

П р о ф е с с о р. Естественно. Разрезали живот, он и болит.

П р о з о р о в. Надо что-то делать. Что же делать?

П р о ф е с с о р (подумав). Терпеть. Вставать. Ходить нужно. (Подходит к Гончарову.)

О р д и н а т о р. Больной Гончаров. Мы вам докладывали.

П р о ф е с с о р. Да-да. (Гончарову.) Когда был ранен?

Г о н ч а р о в. В этом… в марте сорок пятого. Под Кенигсбергом.

П р о ф е с с о р. Третий Белорусский?

Г о н ч а р о в. Так точно.

П р о ф е с с о р. Соседи. А ну покажи. (Присев на кровать, трогает руку.)

О р д и н а т о р. Вот последняя рентгенограмма.

П р о ф е с с о р (смотрит). Профиль. (Смотрит другую.) Для меня вопрос ясен. (Гончарову.) Надо оперироваться. Удалить старый осколок. Чем скорее, тем лучше.

О р д и н а т о р. Думаем, послезавтра.

Профессор кивает.

Г о н ч а р о в. А что у меня?

П р о ф е с с о р. Сосуд у тебя может лопнуть.

Г о н ч а р о в. И что будет?

П р о ф е с с о р. В лучшем случае — потеряешь руку.

Г о н ч а р о в. Та-ак… Это если не оперировать?

П р о ф е с с о р. Да.

Г о н ч а р о в. Та-ак. А кто будет оперировать?

П р о ф е с с о р. Этот вопрос мы решим. Согласен оперироваться?

Г о н ч а р о в. А подумать можно?

П р о ф е с с о р. Думай. Жена есть?

Гончаров кивает.

(Ординатору.) Как придет — пропустите. (Гончарову.) Думай скорей. Дашь ответ врачу. (Встает, поворачивается к Терехину.)

О р д и н а т о р. Больной Терехин с эндартериитом. Вначале думаем новокаиновые блокады, кислород под кожу.

П р о ф е с с о р. Так. Ясно. (Отходит к Новикову.) Начинаем готовить вас к операции.

Н о в и к о в (помолчав). Хорошо.

П р о ф е с с о р. Ну, молодец, молодец… Только вы не очень-то. Не утомляйтесь. И — спокойнее. Не волноваться.

Н о в и к о в (кивает). Хорошо.

П р о ф е с с о р (постояв). Все будет хорошо.

Профессор уходит, ординатор и сестра — за ним.

П р о з о р о в (после паузы). Мда… Ткнул меня в живот и — «терпите». Ловко.

Т е р е х и н. Простите, но, в конце концов, чего вы хотите?

Г о н ч а р о в. А чтобы он его снова разрезал.

Т е р е х и н. А ко мне он вообще даже не подошел. Ни слова не сказал. Это что?

Н о в и к о в. Это хорошо… Это очень хорошо.

Пауза.

Г о н ч а р о в. В лучшем, говорит, случае… Ничего себе… А в худшем? Ауфвидерзеен?

П р о з о р о в. Интересно, а вот сколько он получает, этот профессор? Наверное, бешеные деньги. А за что, собственно?

Н о в и к о в. Можете не беспокоиться. Ему за дело платят. А вот сколько платят вам?

П р о з о р о в. Какое это имеет значение?

Н о в и к о в. Имеет. Потому что, наверное, врач-ординатор этот, как вы выражаетесь, мальчишка, который вам спас жизнь…

П р о з о р о в. Ну зачем же так-то уж… Подумаешь, спас. Аппендицит — самая легкая операция.

Н о в и к о в. Ночью, срочно, острый приступ — это значит спас. Вы можете сказать: подумаешь, жизнь — это ваше право. Так вот, он зарабатывает, по всей вероятности, значительно меньше, чем вы. Вам это не кажется несправедливым?

П р о з о р о в. Простите, мой дорогой, но не я устанавливаю оклады, и не мне их, знаете ли, пересматривать. Очевидно, есть причины. Не нам их здесь обсуждать.

Н о в и к о в. Однако вы их обсуждаете, когда оклад вам кажется выше вашего.

Т е р е х и н. А знаете ли вы, сколько получает учитель, который учит вашего сына? Тоже, наверное, в несколько раз меньше, чем вы.

П р о з о р о в. Видите ли, увы, но каждый выбирает себе ту профессию, которая ему доступна. И чем работа ответственней, чем она более редкая, тем…

Г о н ч а р о в. А вы, значит, редкий? Вроде бриллианта.

П р о з о р о в. А с вами, голубчик, я вообще не разговариваю.

Г о н ч а р о в. Само собой. Вам себя беречь надо.

Т е р е х и н (Прозорову). Позвольте, но я с вами не согласен. Ответственная работа — это вовсе не обязательно редкая. Врач — очень ответственная профессия, учитель — тоже. Но далеко не редкая. Да разве дело в редкости? Дело в значении труда человека.

П р о з о р о в. Вы знаете, я вам посоветую: не ломайте вы над этими проблемами себе голову. Делайте свое дело, а в этом вопросе за вас подумают те, кому положено.

Т е р е х и н. То есть как это — за меня подумают? А за меня нельзя думать. У меня своя голова на плечах. Теперь я, слава богу, сам могу думать. И понимаю, что руководитель, который хочет, чтобы я подчинялся не думая, — это тиран. Да вот хотя бы — зачем далеко ходить? В моей школе, где я работаю завучем и преподаю математику, наш бывший директор…

П р о з о р о в. Простите, а в какой школе вы преподаете?

Т е р е х и н. В двести восемьдесят пятой. Так вот, наш бывший директор…

П р о з о р о в. Одну минутку. Так вот, разрешите вам сказать, что человек с такими настроениями, как вы, на мой взгляд, не только не может быть заведующим учебной частью, но вряд ли вам, дорогой мой, следует доверять воспитание наших детей даже в области математики. С такими взглядами на руководителей и авторитеты вы не должны иметь контакта с нашими детьми. Я, правда, работаю в промышленности, но у меня есть весьма ответственные товарищи в министерстве просвещения. Я подчеркиваю — весьма ответственные. И я постараюсь, чтобы мое мнение им стало известным.

Т е р е х и н. Какой же вы… дурной человек… Даже хуже, чем я думал.

Г о н ч а р о в. Человек? Да это осколок! Пережиток культа личности!

П р о з о р о в (вспылив). А вы — молчать! Сопляк! Я и на вас найду управу.

Г о н ч а р о в. Ну, ты, полегче. Хоть лежачего и не бьют, но ты уже ходячий.

П р о з о р о в. Не смейте меня тыкать! Я с вами на брудершафт не пил!

Г о н ч а р о в. И не выпьешь!

П р о з о р о в. Да я член партии с одна тысяча девятьсот…

Н о в и к о в. Стоп! Хватит! (Терехину.) Можно вас попросить на минуточку выйти?

Т е р е х и н. Меня? Пожалуйста. (Выходит.)

Н о в и к о в (Гончарову). И вы тоже, прошу вас.

Г о н ч а р о в. Я выйду, но…

Н о в и к о в. Выйдите.

Гончаров уходит.

Как вы смеете козырять партийным билетом?!

П р о з о р о в (взяв себя в руки). Все понимаю. Неловко выразился. Но вы знаете, я не смог сдержаться, когда услышал эти возмутительные… Раньше они не посмели бы! В таком тоне?.. Думать ему, видите ли, надо… Какая дешевая демагогия… Анархию — вот что ему надо.

Н о в и к о в. Откуда вы это взяли? Удивительно. Люди слышат одни и те же слова, а толкуют их по-разному. Читают одни и те же газеты, говорят на одном языке — и не понимают друг друга. Я тоже член партии и заявляю вам — вы ведете себя в чудовищном противоречии с тем, чему учит партия. Чем вы недовольны? Вы поучаете людей, одергиваете их, запугиваете. А почему? По какому праву? Вы заблуждаетесь, если думаете, что ваше положение, каким бы высоким оно ни было, дает вам право только поучать. Вы обязаны учиться и у этого учителя, и у людей вокруг вас. И чем скорее вы это сделаете, тем будет лучше для вас да и для всех. И не кичитесь тем, что вы член партии. Не кричите об этом.

П р о з о р о в. А мне нечего стесняться этого.

Н о в и к о в. Да, но партия может начать стесняться вас. Еще Ленин предупреждал о комчванстве.

П р о з о р о в. А что Сталин говорил, вы уже, конечно, забыли?

Н о в и к о в. К сожалению, слишком хорошо помню.

П р о з о р о в. Ах, так вы, наверное, из этих… Не из сидевших ли?

Н о в и к о в. А вы из каких?

П р о з о р о в. А я из тех, кто считает, что кое-кого напрасно выпустили. Особенно именно вашего брата, писателя. Цацкаются с вами. Встречаются с вами, советуются, убеждают, выслушивают. А вы и распустили языки. Спорите, рассуждаете, лезете с советами… Вам бы раньше… вас бы… (Показывает руками в «бараний рог».)

Н о в и к о в. Ясно. Теперь я не спрашиваю, чем вы недовольны. А здорово вас подрезали под корень. Однако сорная трава живуча. Что-что, а цепляться умеете. Ничего, выдернем!

П р о з о р о в. Понятно. Донесете.

Н о в и к о в. Ошибаетесь. Не из таких. Да и по доносу сейчас судить не будут.

П р о з о р о в. Интересно просветиться: а как же?

Н о в и к о в. По закону. Слышали такое слово?

П р о з о р о в. Ну, по закону вам меня не укусить. Разговор без свидетелей. Стреляный воробей.

Н о в и к о в. А я вас по-своему. По-писательски. Глядишь — и вас из партии вон.

П р о з о р о в. Не много ли на себя берете?

Н о в и к о в. Как раз столько, сколько мне положено. Не хочу с вами в одной партии жить.

П р о з о р о в. А вы сначала узнайте, много ли вам вообще осталось жить.

Н о в и к о в. Не имеет значения. Сколько осталось — мое. Не ваше. Вот выйду отсюда…

П р о з о р о в (улыбаясь). А ты отсюда не выйдешь. Под ножом умрешь. Я это слышал в перевязочной. Сдохнешь!

Н о в и к о в. Мразь! (Вскакивает.)

П р о з о р о в (улыбаясь). А еще как? Не стесняйтесь. Ну?!

Н о в и к о в (стоит пошатываясь, затем, глубоко вздохнув, подходит к двери и, открыв ее, зовет). Вася!.. Теперь можно… Зовите беспартийную прослойку.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

КАРТИНА ПЯТАЯ. — ЧЕРЕЗ НЕДЕЛЮ. НОЧЬ ПЕРЕД ОПЕРАЦИЕЙ

Коридор больницы

Белые двери палат с номерами: 42, 43, 44, 45… Над каждой дверью лампочка, она загорается, если в палате больной нажимает кнопку. Сейчас лампочки не горят. Между дверями палат 42 и 43 в коридоре — стол дежурной сестры. Горит настольная лампа, прикрытая кроме абажура газетой. Над столом — белый шкафчик с лекарствами и световой щиток с сигнализацией вызова дежурной сестры больными. Неподалеку стоит кресло-коляска. М е д с е с т р а  сидит за столом и читает толстый учебник. На ней халат, но белую шапочку она сняла. Сейчас глубокая ночь, все назначения даны, все, что надо было сделать к завтрашнему дню, сделано. Можно и отдохнуть и поучиться.

М е д с е с т р а (откинувшись на спинку, пересчитывает страницы). Еще четыре страницы. (Вздыхает.) Ох… топографическая анатомия. (Уткнулась в книгу. Зевает.) Зевота — непроизвольное сокращение лицевых мускулов, сопровождаемое усиленным выдыханием углекислоты. Заразительно. (Зевает.) Наверное, сейчас какой-нибудь больной зевает… Фу, какую я говорю чепуху… (Рассматривает себя в маленькое зеркальце. Расстегивает пуговицы кофточки, сначала верхнюю, затем ниже и делает себе очень большое декольте!) А что?.. Ничего…

Зажигается свет над палатой 45 и на доске над столом тоже.

(Поспешно застегивает кофту.) Опять, наверное, с язвой снотворного попросит. Ну, что делать? Дам. (Уходит в 45-ю палату.)

Из 42-й выходит в халате  Г о н ч а р о в. Тихо притворяет за собой дверь. Увидев, что сестры нет, ищет ее взглядом.

Г о н ч а р о в. Где же она? Придется самому… (Вынимает из кармана левой рукой пачку папирос, из пачки одну папиросу, зажимает ее в зубах, затем достает спички и пытается одной рукой зажечь. Уронил коробок на пол.) Красота, кто понимает. (Подымает спички.)

Из 45-й палаты показывается  м е д с е с т р а.

М е д с е с т р а. Вы чего не спите? (Садится.)

Г о н ч а р о в. Покурить охота. Зажгите, Зиночка, спичку. Будьте добры.

М е д с е с т р а (зажигая спичку). Спать надо.

Г о н ч а р о в (садится на другой стул). Мало ли что кому надо… (Глядя на нее.) Чудно, без шапочки. А я даже не знал, что у вас темные волосы.

М е д с е с т р а. Как это — не знали? А брови?

Г о н ч а р о в. Мало ли… А вдруг крашеные?

М е д с е с т р а. Некогда мне этой пошлостью заниматься.

Г о н ч а р о в (спокойно). Почему — пошлостью? Вот моя жена беленькая, а брови темные. Красит. Считает — идет. А тоже очень занята.

М е д с е с т р а. Здоровье — лучшая косметика.

Г о н ч а р о в. Само собой. Но брови здоровьем не перекрасишь.

М е д с е с т р а. Все это пустяки.

Г о н ч а р о в. А вы знаете, вы шапочку на лоб не надвигайте. Пусть будут видны волосы. Вам к лицу.

М е д с е с т р а. Нет, в самом деле?

Г о н ч а р о в. Уж можете мне поверить. (Усмехнувшись.) Зина беленькая и Зина черненькая.

М е д с е с т р а. А кто это — Зина беленькая?

Г о н ч а р о в. Я же говорю — жена. (Затянувшись папиросой, пристально смотрит на сестру.)

Пауза.

М е д с е с т р а. Что это вы меня так… рассматриваете?

Г о н ч а р о в. Как?

М е д с е с т р а. Точно на мне что-то написано.

Г о н ч а р о в. В том-то и дело, что не написано. Эх, Зиночка, вот скажите мне откровенно… Только без фокусов… (Берет ее за руку.) Башка разламывается. (Прижимается к ее руке лбом.)

М е д с е с т р а (отдернув руку, испуганно). Идите спать.

Г о н ч а р о в (удивленно). Да вы что?.. (Усмехнувшись.) Да нет. Я о жене. Вот и вы, наверное, мечтаете, чтобы у вас муж был стоящий. Не обязательно знаменитый, но стоящий. И я старался, Зина. Воевал — честно. Служил — благодарности есть, награды. Я, конечно, самый рядовой человек, но всегда старался. Делал что мог. Значит, можно было мною гордиться? Теперь такое дело — рука. Но ведь я же не пропаду. Нет, вы не думайте, я в ней уверен. Но, может быть, это нахальство с моей стороны так говорить? Может, я обязан рассуждать так: дескать, пусть лучше она сама по себе, а я — сам? Но, на мой взгляд, это дикость какая-то. Или, может, наоборот, эгоизм с моей стороны? Только вы — откровенно. Без этих слов: как вам не стыдно и все такое… Вы поймите — ведь я даже спичку зажечь сам не могу.

М е д с е с т р а. Что вы такое говорите? Ведь операция была всего пять дней назад.

Г о н ч а р о в. Правильно. Спичку зажигать научусь. Одеваться тоже. Даже левой рукой писать научусь. Но ведь я мужчина, Зиночка, поймите это. Я должен быть ей опорой, защитой, дома всю тяжелую работу работать. Починить что-нибудь — я. Поехали, чемоданы таскать — я. Обидели ее, дать кому-нибудь по морде — я. Да и не только… Обнять…

М е д с е с т р а. Ой, тише, что вы…

Г о н ч а р о в. Я как раз тихо говорю.

М е д с е с т р а (растерянно). Просто не знаю, что вам сказать.

Г о н ч а р о в. А чего говорить! Я и одной рукой так могу обнять, что косточки хрустнут. Да и вообще живые мы оба — вот что главное. А может, полагается думать иначе? Дескать, буду у нее как камень на шее и тому подобное.

М е д с е с т р а. Как вам не стыдно?

Г о н ч а р о в. Ну вот, я же просил — не надо говорить мне таких слов. Стыдно, не стыдно — разве в этом дело? Допустим, стыдно. А вот как вы на это дело смотрите? Может, вы думаете: «Ох и черствый же ты парень».

М е д с е с т р а. Как вам не стыдно?

Г о н ч а р о в. Заладила. Я же вам твержу — стыдно. А что дальше? (Погладил ей руку.) Эх вы, Зиночка… черненькая… И ничего-то вы мне сказать не можете.

М е д с е с т р а. Как — не могу? Все могу. Это вы совершенно женской души не понимаете. Знаете, какое у вас было тяжелое положение. Наш зав отделением — очень опытный хирург. Так он, как началось кровотечение, сразу же профессора вызвал. И оба решили: один выход — ампутация.

Г о н ч а р о в. Ничего себе выход.

М е д с е с т р а. Что же вы раньше-то?..

Г о н ч а р о в. Думал, обойдется.

М е д с е с т р а. Осколки надо удалять вовремя. Так что не жалуйтесь.

Г о н ч а р о в. Что же мне, танцевать, что ли, что он мне руку отрезал? Ведь Зина же!..

М е д с е с т р а. Что — Зина? Я тоже Зина.

Г о н ч а р о в. При чем тут…

М е д с е с т р а (агрессивно). При всем. Будете жить, как жили. Может быть, даже еще лучше. Потому что она чуть не умерла, когда вас оперировали. А теперь вы живы, и она счастлива.

Г о н ч а р о в. Откуда вы знаете?

М е д с е с т р а. Все знают. Видно же — любит. А любовь — это главное.

Г о н ч а р о в. Ну?!

М е д с е с т р а. Конечно.

Г о н ч а р о в. А покраснела-то как… Батюшки…

М е д с е с т р а (почти официально). Это не имеет отношения к делу.

Г о н ч а р о в. Правильно… (Посмотрев на обложку ее учебника.) Топографическая анатомия… Помешал я вам, да?

М е д с е с т р а. Ничего. У меня сейчас как раз перерыв.

Г о н ч а р о в (кивает на книгу). Трудно?

М е д с е с т р а. Очень.

Г о н ч а р о в. Молодец. Днем — в институте, ночью — тут. И сил хватает?

М е д с е с т р а. Приходится. Я уже на четвертом курсе.

Г о н ч а р о в. Здорово. Скоро врач.

Из палаты 42 выходит  П р о з о р о в. Слегка согнувшись и придерживая правую сторону живота, он, не говоря ни слова, садится в коляску и уезжает.

(Еле сдерживая смех.) Царь.

М е д с е с т р а (так же). Сегодня ему швы сняли, завтра выписывается, а он все на коляске разъезжает.

Г о н ч а р о в. Привык к автомобилю.

М е д с е с т р а. А чего он на вас кидается?

Г о н ч а р о в. Это я на него кидаюсь. Если бы не Владимир Степанович, я бы его… На одну левую…

М е д с е с т р а. Завтра у него операция. Как он там?

Г о н ч а р о в. Спит.

П р о з о р о в  возвращается в коляске. Не глядя, демонстративно отвернувшись, идет в палату.

М е д с е с т р а (Прозорову). Не спится? Дать снотворного?

П р о з о р о в. Зачем снотворное? Зачем вводить лишний яд в организм? Нужна тишина. (Уходит.)

М е д с е с т р а (тихо). Он прав. Идите.

Г о н ч а р о в. Чуть погодя. А то подумает — послушался его.

М е д с е с т р а (после паузы). А это верно, что у того больного, которому блокаду делают, жена… Ну, в общем…

Г о н ч а р о в. А тут все известно. Ну и ну.

М е д с е с т р а. Такого симпатичного человека и обманула… Я ее не видела, но уверена — наверное, нехорошая женщина. А он ее любит?

Г о н ч а р о в. В том-то и беда.

М е д с е с т р а. Вот почему-то так чаще всего и бывает. Плохих очень любят.

Г о н ч а р о в. А как же я? Значит, я плохой?

М е д с е с т р а. А что вы думаете?

Оба тихо смеются.

Ну, идите, а то этот дядечка с аппендицитом завтра старшей сестре пожалуется.

Г о н ч а р о в. Все равно пожалуется. (Кивнув медсестре, уходит.)

Медсестра погружается в чтение. Свет настольной лампы уменьшается, и мы видим лишь силуэт сестры. Зато стена становится прозрачной, и видно, как Гончаров ложится на свою кровать. Все погружается во мрак, пока луч света не освещает лицо  Н о в и к о в а. Его глаза открыты. Он думает. И далее, когда он начинает говорить, то должно быть ясно, что его никто не слышит.

Н о в и к о в. Ночь… Неужели последняя?.. А вот Вася молодец, выжил. И учитель еще потопает на своих ножках… А этот? Ну и черт с ним! Не хочу сейчас о плохом думать. Только о хорошем. О прекрасном… О прекрасном… Небо… Море… Ксения… Как поглядел в ее глазища — бултых! — и пропал писатель… Книги… Но главную свою книгу я так и не дописал. Ну, остальное — пусть, но эту… Ох, дурак, дурак, сколько потерянного времени. Если бы с самого начала так понимать время, как сейчас… Если бы все время… Как песок… Обидно… А может быть, выживу? И будет завтра… И послезавтра… И Мишка… И Ксения… И дел по горло.

Свет гаснет.

КАРТИНА ШЕСТАЯ. — НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ. ОПЕРАЦИЯ

Сцена разделена на две части: уже известная нам палата и прилегающий к ней коридор. Перед началом картины звучат голоса.

В р а ч - н а р к о т и з а т о р. Спать хочется?

Н о в и к о в. Нет.

В р а ч - н а р к о т и з а т о р. Считайте.

Н о в и к о в. Раз, два, три, четыре, пять… шесть… семь… три… четыре… два…

В р а ч - н а р к о т и з а т о р. Больной спит.

П р о ф е с с о р. Доктор, расскажите студентам историю болезни.

О р д и н а т о р. Больной Владимир Степанович Новиков будет оперирован по поводу аневризмы сердца. Сейчас под общим обезболиванием предполагается произвести… (Голос затихает.)

П р о ф е с с о р. Можно начинать?

В р а ч - н а р к о т и з а т о р. Да.

Палата

Т е р е х и н  лежит. Г о н ч а р о в  стоит у окна. П р о з о р о в, сидя, возится в своей тумбочке. Укладывает вещи.

Г о н ч а р о в. Интересно, уже начали операцию?

Т е р е х и н (взглянув на часы). Думаю, да. Как раз десять часов.

Г о н ч а р о в. И сколько продлится?

Т е р е х и н. Говорят, часа полтора. Если все будет удачно.

Г о н ч а р о в. Раз сам профессор — должно быть удачно.

П р о з о р о в. Вот уж никак не думал, что это тот самый Новиков… Такая распространенная фамилия. Я думал, просто Новиков, а он… фигура… Не дай бог что…

Заглядывает  м е д с е с т р а.

М е д с е с т р а (Терехину). К вам посетительница. Она… Можно пустить?

Т е р е х и н (просительно взглядывает на Гончарова). Если бы…

Г о н ч а р о в. Я выйду…

Т е р е х и н. Спасибо. (Прозорову.) Могу я вас попросить тоже?..

П р о з о р о в. Да-да, разумеется. Только учтите, что я должен укладываться. Времени в обрез.

Т е р е х и н (медсестре). Пусть войдет.

Медсестра, Гончаров и Прозоров выходят.

Пауза. Входит  Т а м а р а.

Т а м а р а (садится, волнуется). Коля… Меня прошлый раз не пустили к тебе. Почему?

Т е р е х и н. А по-моему, ты понимаешь.

Т а м а р а. Тогда… почему пустили сегодня?

Т е р е х и н. Надо все-таки поговорить.

Т а м а р а. Коленька, милый, клянусь тебе…

Т е р е х и н. Только знаешь что — не надо этого. Клятвы, ложь… Иначе разговора не получится. Бессмысленно иначе… Ты постарайся по-человечески…

Т а м а р а (плачет, сквозь слезы). Когда меня к тебе не пустили, я шла домой, а ноги подкашивались. И все эти дни я думала: боже мой, что я натворила. Ведь я тебя люблю. Ты поверь…

Т е р е х и н. Я бы и рад поверить, но… Вот я лежал тут и думал. Разговаривал с тобой… И даже мирился. Но все это уже ни к чему… Ведь ты подумай. Это уже не ошибка… Это вероломство… Предательство… И когда я тут, в больнице… Понимаешь?.. Я в больнице, а ты… Нам надо разойтись.

Т а м а р а. Ты должен меня понять. Ты думаешь, это просто, когда только и слышишь кругом: красивая, красивая… А ведь годы идут… Когда все подруги только и твердят: «Ты с твоей красотой можешь выйти за кого угодно. Твой учитель тебя не ценит, да и не в силах оценить». Когда за тобой все ухаживают… Идти по льду и не поскользнуться…

Т е р е х и н. Вот я тебя и отпускаю, чтобы ты своей красотой распорядилась повыгодней.

Т а м а р а. Ах, не то, не то ты говоришь… Я не могу без тебя.

Т е р е х и н. Нам надо разойтись.

Т а м а р а. И ты не пожалеешь? Сможешь без меня обойтись? Коля… Я виновата перед тобой. Но есть и твоя вина. Разве ты не догадывался? Не понимал?.. Ты не хотел знать, закрывал глаза. А может быть, я ждала, что ты скажешь… Накричишь на меня… Даже ударишь… Может, тогда ничего бы и не было… А ты… Пусть это будет нам обоим уроком. Надо забыть все это, Коля, чтобы жить вместе.

Т е р е х и н. Нам надо разойтись.

Т а м а р а. Ну зачем ты все время это повторяешь? Ты сам не понимаешь, что говоришь. Ведь прожито столько лет… Целая жизнь… Семья… Мальчик… Ну, бывает у людей… Но из-за этого не расходятся.

Т е р е х и н. Только так.

Т а м а р а. Не могу поверить, что ты говоришь со мной таким тоном… Всегда такой мягкий, нежный.

Т е р е х и н. А это уже не я. Вернее, не тот.

Т а м а р а. Нет, ты тот, тот!.. (Осыпает его поцелуями.)

Т е р е х и н (не шевелясь). Пусти.

Т а м а р а (отодвигаясь). Ты как мертвый.

Т е р е х и н. Я очень устал.

Т а м а р а. Ты хочешь, чтобы я ушла?

Т е р е х и н. Да, прошу тебя.

Т а м а р а (в дверях). А как же у тебя с ногами, Коля?

Т е р е х и н. Все будет хорошо. Буду ходить… Без тебя.

Коридор

Прохаживается  К с е н и я  И в а н о в н а, в отдалении сидит  М и ш а.

Оба в халатах, наброшенных на плечи.

К с е н и я  И в а н о в н а (сбрасывая халат). Собственно, зачем я тут-то в халате?

М и ш а. А вы положите.

К с е н и я  И в а н о в н а. Хотя черт их знает… Придерутся… Выгонят… (Надевает.)

М и ш а. Вас-то не выгонят.

К с е н и я  И в а н о в н а. Да ну их… (Останавливается.) Душно в нем. А тебе не жарко?

М и ш а. Нет. Вы присядьте.

К с е н и я  И в а н о в н а. Мне на ходу лучше… И вообще я люблю бродить.

М и ш а. Как вы думаете, Ксения Ивановна, папа — хороший писатель?

К с е н и я  И в а н о в н а. Не знаю. Но, когда я его читаю, мне не стыдно. Наоборот. Даже горжусь. Думаю, что он настоящий писатель.

М и ш а. А он вообще — настоящий.

К с е н и я  И в а н о в н а. Ты счастливый.

М и ш а. Я тоже так думаю. А вы счастливая?

К с е н и я  И в а н о в н а. Несчастная я — вот я кто. Я иногда так на себя потом злюсь… Вот он ходит со мной, молчит, разговаривает, а я все время улыбаюсь. Как дура.

М и ш а (улыбаясь). Ловко. Это мне нравится, что вы так относитесь к папе.

К с е н и я  И в а н о в н а. «Относитесь»… Чудак…

М и ш а. А мама всегда его ругала.

К с е н и я  И в а н о в н а. Миша, а вот почему ты живешь с папой? Обычно остаются с матерью, когда родители расходятся.

М и ш а. Так… (Смотрит на часы.)

К с е н и я  И в а н о в н а (тоже смотрит на часы). Ну что ты будешь делать, а?.. Нет, я с ним помру… Вот тоска-то…

М и ш а. А с мамой у меня плохо.

К с е н и я  И в а н о в н а. То есть?

М и ш а. Нет, жила и живет припеваючи. Замужем за академиком.

К с е н и я  И в а н о в н а. Ты ее любишь?

М и ш а. Мама ведь.

К с е н и я  И в а н о в н а. Ну и вопросик я задала. Нет, он прав. Я еще, очевидно, молода. Мне еще надо умнеть, чтобы быть ему под пару… Хоть бы постареть как-нибудь, что ли?

М и ш а. Не надо… Ему с вами хорошо.

К с е н и я  И в а н о в н а. А ты откуда знаешь?

М и ш а. Видно же… Я даже сначала сердился.

К с е н и я  И в а н о в н а (радостно). Ну да?

М и ш а. Честное слово.

К с е н и я  И в а н о в н а. А ты — прелесть. И вообще ты на него похож.

М и ш а. Я его сын.

К с е н и я  И в а н о в н а (смотрит на часы). Прямо хоть лбом о стену…

М и ш а (тоже смотрит на часы). Двигаются…

К с е н и я  И в а н о в н а. Ну, Миша, ну давай, ну говори еще о чем-нибудь.

М и ш а. О чем?

К с е н и я  И в а н о в н а. Не знаю… Ну расскажи что-нибудь про себя. Ты спортом увлекаешься?

М и ш а. Вообще-то не очень. Зимой — лыжи, коньки, летом — плаванье. Это я люблю.

К с е н и я  И в а н о в н а. Это интересно. И лыжи и коньки… (Опять начинает прохаживаться.)

Палата

Т е р е х и н  лежит. Г о н ч а р о в  сидит около него. П р о з о р о в  укладывается.

Г о н ч а р о в. Как подумаю, что сейчас вся жизнь Владимира Степановича решается, — не могу спокойно сидеть.

Т е р е х и н. Да уж…

П р о з о р о в. Не дай бог что… Большая будет потеря.

Г о н ч а р о в. Типун вам на язык.

П р о з о р о в. Я совсем в другом смысле… Дай ему бог здоровья. Наоборот. Что вы… Я — всей душой. Надо бы обязательно что-нибудь купить ему к выздоровлению. Ну там, шкатулку какую-нибудь. Палех. Тройка, скажем… Или попросту — набор вин.

Т е р е х и н. Тсс. (Прислушивается.) Или мне это кажется?

Г о н ч а р о в. Да что?

Т е р е х и н. Будто за окном кто-то кричит… То кричат мое имя-отчество, то номер палаты… «Николай Иванович»… «Сорок два»… Слышите?.. Или мне это кажется?

Г о н ч а р о в. Страна кличет своего героя.

Т е р е х и н. Я серьезно… Вот опять… Слышите? Может, я спятил?

Г о н ч а р о в. Минуточку. (Прислушивается и говорит спокойно.) Спятил. Галлюцинация на почве алкого… (Прислушивается.) Нет, как будто что-то есть.

Т е р е х и н. Не что-то, а — «Николай Иванович»… А теперь — «сорок два»… Откройте окно, пожалуйста.

Гончаров открывает окно. Слышатся издалека периодические выкрики: «Николай Иванович!..» Потом, через паузу: «Сорок два!..»

Г о н ч а р о в. Да, что-то есть… Сейчас взгляну, в чем дело. (Высовывается в окно.)

П р о з о р о в. Вы знаете… У меня все-таки была температура…

Т е р е х и н. Так ведь на минуточку же… Лето. Ветра нет.

Г о н ч а р о в (глядя в окно). Ребята какие-то.

Крики слышатся яснее.

Т е р е х и н. Это меня!

Детские голоса: «Сорок два!.. Николай Иванович!..»

Г о н ч а р о в (глядя в окно). Они идут от окна к окну. Школьники. И кричат. А им, очевидно, из окон отмахивают — дескать, идите дальше. Не туда кричите.

Детские голоса ближе: «Сорок два!.. Николай Иванович!..»

П р о з о р о в. Может быть, хватит? (Выходит.)

Г о н ч а р о в. Ай да пацаны! Надо же придумать! Эх, помахал бы я, да… (Вывернувшись, машет в окно рукой. Кричит.) Эй, ребята!

Детские голоса ближе: «Николай Иванович!.. Сорок два!..»

(В окно.) Тут! Здесь — сорок два! Тут ваш Николай Иванович! Стой, ребята! Тут он!

Детские голоса радостно: «Николай Иванович! Николай Иванович!..»

(В окно.) Сейчас подойдет. (Терехину.) А ну давайте к окну. Живо.

Т е р е х и н. Как же я? Без тапочек-то… Ведь тапочки отобрали.

Г о н ч а р о в (в окно). Сейчас. (Подходит к Терехину.) Держитесь за шею. Ничего. А ну, на полусогнутых, на забинтованных…

Терехин хватается за шею Гончарова и, придерживаясь за спинку стула, перебирается к окну. Высовывается. Слышен радостный детский крик, аплодисменты.

Т е р е х и н (в окно, кивая головой). Да-да!.. Спасибо… Мне хорошо… Спасибо… Уходите… (Эти слова он не кричит, а говорит, причем негромко, так что вряд ли ребята слышат.)

Детские голоса: «Николай Иванович!.. Николай Иванович!.. Три, четыре: вы-здо-рав-ли-вай-те!..»

Спасибо… Спасибо… Уходите! (Кивает головой, шлет воздушный поцелуй и слезает с окна. Без сил садится рядом на стул. По лицу его текут слезы.)

Г о н ч а р о в (в окно, радостно). Мотайте отсюда, ребята! А то нам влетит… (Оглянувшись.) Вот теперь можно окно закрыть. (Закрывает. Видя, что Терехин хочет сам идти на место.) Математика, в скобочки. А то бинты запачкаете. (Обняв Терехина со спины, доводит его до кровати.) Да… Быть учителем — это вещь. (Смотрит через дверь в коридор.) А девица-то все ходит…

Т е р е х и н. А сын?

Г о н ч а р о в. Сидит.

Входит  П р о з о р о в, в халате, наброшенном на плечи. Из-под халата виден добротный костюм.

П р о з о р о в (забирая вещи). Ну-с, вот и все. Передавайте, пожалуйста, нашему писателю от меня привет и пожелание здоровья. Я, между прочим, совершенно случайно тут вспомнил, что слушал как-то одну передачу по радио — его рассказ или роман… И очень, знаете ли… Жена даже спросила: «Ты чего, Андрей Андреевич?» А я… Ну, прямо за душу… Передайте, пожалуйста. Пусть знает, что говорит о нем, так сказать, рядовой читатель. Ему будет интересно. (Терехину.) А вам мой совет — не принимайте близко к сердцу… Может быть, все и к лучшему. (Гончарову.) А с вами… Эхма, молодо-зелено… (Протягивает руку.) Миру — мир.

Г о н ч а р о в. Отрезана у меня ручка-то. А левой — еще не привык.

П р о з о р о в. Простите. Не учел. (Обоим.) Ну-с, и не поминайте, как говорится, лихом. (Уходит.)

Коридор

В открытой двери палаты стоит  Г о н ч а р о в. В коридоре — К с е н и я  И в а н о в н а  и  М и ш а. Голос Терехина: «Ну, что там?»

Г о н ч а р о в. Вот — профессор идет.

Появляется  п р о ф е с с о р, Ксения Ивановна идет ему навстречу, Миша тоже делает несколько шагов.

М и ш а. Как мой папа, профессор?

П р о ф е с с о р. Папа?

К с е н и я  И в а н о в н а. Да… вот… Его папа как?

П р о ф е с с о р (улыбнувшись). Ах, его папа? А что — папа… (Еще шире улыбнувшись.) Папа остается папой. (Смеясь, уходит.)

Голос Терехина: «Ну, как? Что сказал профессор?..»

Г о н ч а р о в (сияя). Профессор сказал: папа остается папой!

З а н а в е с.

1962

ДИПЛОМАТ

Повесть в диалогах

ОТ АВТОРА

Дипломатическая акция, о которой вы сейчас узнаете, была совершена на самом деле. Причем суть ее изложена точно. Однако считаю своим долгом заметить, что место действия, а также имена действующих в повести лиц несколько изменены. Причина? Наверно, она заключается в том, что, и обращаясь к истории, автор все же остается писателем, а не становится историком.

Итак, время действия — 1919-й и 1920-й годы.

Впрочем, сначала представим себе несколько картин, характерных для наших нынешних дней.

* * *

Аэродром в Париже. Почетный караул. Автомобиль с советским флагом, эскортируемый мотоциклистами, проезжает по улицам Парижа. В автомобиле — один из советских руководителей и президент Франции.

Торжественно проезжает автомобиль с советским флагом по улицам Стокгольма. Эскорт мотоциклистов…

Автомобиль с советским флагом под эскортом мотоциклистов медленно движется по старинной улице Амстердама. В нем советский представитель. Прохожие и люди в окнах, в том числе и в окнах отеля «Лебедь», приветственно машут флажками.

Но для того, чтобы стало так, надо было совершить нечто почти невероятное.

Вспомним карту Советской республики, какой была она в 1919 году. С севера, востока, юга и запада тянутся черные стрелы от змеящейся линии, обозначающей расположение войск интервентов и белогвардейцев.

Еще не исполнилось и двух лет Советской республике. После первой мировой войны и революции — война гражданская. Со всех сторон на молодое государство наступали вражеские войска. Юденич с запада рвался к Петрограду. Деникин с юга продвигался к Москве. В июне пал Харьков, затем — Царицын. В сентябре деникинские войска захватили Курск. В октябре корпус Шкуро, идя на соединение с корпусом Мамонтова, овладел Воронежем. Деникин захватил Орел и начал продвигаться к Туле — центру производства оружия и последнему крупному городу на пути к Москве. Вокруг страны была создана экономическая блокада. Внутри страны — голод, разруха, свирепствовал тиф. Республика не имела ни с кем никаких дипломатических и торговых отношений. Западный мир только того и ждал, чтобы неокрепшая Страна Советов погибла. Надо было выстоять. Создать армию. Защитить республику. Пробить блокаду. Вернуть из плена в семьи, к труду кормильцев — крестьян, рабочих. Восстановить хозяйство. И начать жить мирной жизнью.

Многие, очень многие (в том числе совсем не глупые люди) считали все это делом немыслимым. Несбыточными мечтами.

Кабинет Максимова в Наркоминделе. Максимов критически осматривает двух девушек — Лялю и Веру. Ляля в кожанке, Вера в теплом жакете.

М а к с и м о в. Вы думаете так ехать? В этих нарядах?

В е р а. А в чем?

Л я л я. У меня ничего другого нет.

М а к с и м о в. У вас есть платья с воланами?

Л я л я. Откуда?

В е р а. Да и зачем?

М а к с и м о в. Так надо.

Входит мужчина в гимнастерке без знаков различия. Он бережно несет перед собой тарелку, покрытую салфеткой. Под мышкой у него папка.

— Вот, — говорит он. — Я принес.

Он снимает с тарелки салфетку. Там сверкают брильянты.

— Распишитесь, пожалуйста, — говорит мужчина, подавая Максимову папку.

Максимов пересчитывает камни и расписывается. Мужчина, захлопнув папку и бросив взгляд на брильянты, выходит.

— Придете через два часа, — говорит Максимов девушкам. — Захватите с собой иголки с нитками. Будут вам платья с воланами. Зашьете в воланы эти камушки. Поменяем в Голландии на валюту.

Мчится поезд.

Поезд приближается к пограничной станции.

Максимов с двумя секретаршами проходит таможенный досмотр за границей. Таможенники роются в вещах, встряхивая каждый носовой платок, рубашку. Максимов невозмутимо и аккуратно все снова укладывает: носовые платки — по складке, рубашки — тщательно выравнивая рукава и воротничок. Таможенник наблюдает эту сцену. Девушки нервничают. На них, под распахнутыми шубками, платья с воланами.

Максимов с двумя секретаршами едет в жестком купе старомодного вагона. Шпик в проходе покуривает. Когда Ляля выходит из купе, шпик неторопливо следует за ней.

Максимов сидит на палубе старенького жалкого пароходика с высокой дымящей трубой. Ляля и Вера расположились у перил. Неподалеку два других шпика бесцеремонно разглядывают их и пересмеиваются. Максимов взглядом подзывает секретарш. Те садятся рядом.

В старом фиакре с фонарем и торчащим хлыстом Максимов и две секретарши подъезжают к небогатому отелю, Новый шпик следует за ними на велосипеде, изредка даже придерживаясь за крыло фиакра.

Портье за стойкой долго рассматривает паспорт Максимова и отрицательно качает головой.

Фиакр с Максимовым и секретаршами трогается. Шпик влезает на велосипед.

В другом отеле портье пожимает плечами.

В третьем — портье разводит руками.

Максимов говорит по телефону. Шпик скучающе стоит неподалеку, гоняя ногой коробок спичек. Он делает это довольно ловко и с неподдельным увлечением.

— Хорошо, мистер Мэйсон, — говорит в трубку Максимов, — мы подъедем к отелю «Лебедь». Но мы будем сидеть в фиакре и не войдем в отель до тех пор, пока вы туда не прибудете. До скорой встречи.

Фиакр подъезжает к отелю «Лебедь». В подъезде отеля Максимова уже ждет Мэйсон. Это англичанин, мужчина средних лет, в штатском, но с закрученными усами и военной выправкой. Когда фиакр останавливается, Мэйсон приподнимает шляпу.

Максимов приподнимает свою шляпу фасона «дипломат». Рукопожатие, при котором оба пытливо глядят друг на друга без улыбки и не наклоняют головы. Затем оба входят в отель. Девушки остаются сидеть в фиакре.

В холле четыре шпика и хозяйка отеля, госпожа ван Бруттен. Хозяйка, ни слова не говоря, выходит. Возвращается и кладет перед Максимовым ключ. Максимов идет к дверям. Два шпика выходят за ним наружу.

На улице швейцар сгружает чемоданы. Девушки следят за этим, а шпики скучающе глядят на небо. Максимов расплачивается с извозчиком и возвращается в отель.

Швейцар перетаскивает багаж. Максимов, подойдя к Мэйсону, обращается к нему, кивая на шпиков:

— А эти кто?

М э й с о н. Никто.

М а к с и м о в. Тогда — зачем?

М э й с о н. Мы заботимся о вашей безопасности.

М а к с и м о в. Благодарю вас, мистер Мэйсон. К сожалению, я не располагаю соответствующим штатом, чтобы ответить столь же любезным вниманием. Остается надеяться, что вы побережете себя сами. Итак, завтра в десять утра у мистера О’Крэди. До свиданья.

Максимов, швейцар и две девушки с вещами поднимаются по узкой и крутой витой лестнице отеля…

Максимов, Ляля и Вера оглядывают бедный трехкомнатный номер. Он состоит из гостиной и двух спален. В средней комнате — гостиной — стоит граммофон.

Раздается стук в дверь.

— Войдите, — говорит Максимов по-английски.

Входит девушка в кружевном чепчике и фартучке. Сделав книксен, она произносит по-голландски:

— Мефрау ферзукт у бенедн те комен.

— Ду ю спик инглиш? — спрашивает Максимов.

Девушка отрицательно качает головой: дескать, нет, по-английски не говорю. Потом уточняет:

— Мефрау спрект энгелс.

Когда она выходит, Максимов спрашивает у Ляли:

— Что она сказала?

Л я л я. Что хозяйка просит вас вниз. А потом ответила вам, что хозяйка говорит по-английски.

М а к с и м о в. Ага, значит, если эта девушка и не говорит по-английски, то, по крайней мере, понимает.

В холле отеля хозяйка что-то говорит Максимову. Он останавливает ее жестом, вынув записную книжку, начинает записывать. Четыре шпика, расположившиеся в разных позах, откровенно поглядывают на них. Максимов, Делая записи, демонстративно игнорирует шпиков. Когда хозяйка кончает свой монолог, Максимов, вынув деньги, платит. Хозяйка пересчитывает.

Вернувшись и поглядев на Веру и Лялю, которые, уже сняв шляпки и шубки возятся с вещами, Максимов говорит:

— Ну и штучка эта хозяйка! Значит, так. После одиннадцати вечера женщины не могут прийти в гости ко мне, а мужчины — к вам. Номера нам сдали с завтраком. Хотите ешьте, хотите — нет, но платить платите. Чаевые прислуге — раз в неделю, через хозяйку. Такси заказывать через портье. Это, наверное, чтобы он заказал еще одно для шпиков. Их там в холле четверо маются. Разговаривала она со мной так, будто я потенциальный убийца. Но деньги — вперед за неделю. Горничная, которая приходила, ее дочь. Зовут — Марселла.

Л я л я. Дочь хозяйки отеля — горничная?

М а к с и м о в. У них это водится.

Л я л я. Богатые же люди?

М а к с и м о в. Не очень. А вы думаете, богатые обязательно бездельники, а бедные — труженики? Бывает и наоборот. Ляля, где мои газеты?

— Неужели вы будете сейчас работать? — Ляля подает газеты.

М а к с и м о в. И вы тоже.

Л я л я. Но нам надо помыться с дороги. Привести себя в порядок.

М а к с и м о в. Полчаса вам хватит?

Девушки переглядываются.

— Хорошо, — соглашается Максимов. — И подготовьте шифровку в Москву о размещении.

Девушки проходят к себе в комнату, прикрывают дверь и начинают переодеваться. Максимов разворачивает на столе газеты. Убирает из-под газет старомодные шляпки, оставленные девушками. Перелистывает газету. Думает. Подходит к закрытой двери и стучит в нее.

— Ой, нельзя… Одну минутку! — говорит Ляля, которая в это время склонилась над умывальником.

М а к с и м о в. Нет, нет, я не захожу. Но еще одно дело. Срочно. Купите себе новые шляпки.

Роскошный отель «Империал» на одной из фешенебельных улиц Амстердама. Яркий солнечный день. Внушительный швейцар у входа.

Богато обставленные апартаменты англичан. Анфилада комнат. В одной из них сидит молодой человек и читает книгу. Его зовут Боб. У окна стоит уже знакомый нам Мэйсон.

Когда часы на камине показывают без пяти десять, входит О’Крэди. Это молодцеватый, средних лет, спортивного вида мужчина с рыжей шевелюрой. Боб вежливо Поднимается, но О’Крэди говорит:

— Сидите, сидите, Боб.

— Может, заставим их ждать? — спрашивает Мэйсон.

О’Крэди отрицательно качает головой. Взял у Боба книжку и, взглянув на обложку, спрашивает:

— Учебник русского языка?

— Да. Вы не знаете, сэр, как надо произносить эту букву?

И Боб показывает в учебнике жирно напечатанную букву «Ы».

О’Крэди разводит руками.

— Похоже на шестьдесят один, — говорит О’Крэди, пожав плечами.

— А вы, сэр? Не знаете? — обращается Боб к Мэйсону.

Тот не отвечает. Возмущенно отходит к окну и смотрит на улицу.

— «Ы»! — говорит Боб, поглядев в учебник.

— Что? — встрепенулся Мэйсон.

— Она так произносится, сэр. Эта буква.

Мэйсон с отвращением снова отворачивается к окну.

Улицы Амстердама. По ним следует фиакр, в котором сидят Максимов и Вера.

Итак, начинается первый день переговоров об обмене пленных. Возвращение максимального числа советских граждан — это первая, но далеко не главная часть заседания, ради которого Максимов прибыл в эту страну и едет сейчас в фиакре. Вторая и главная — использование любой затяжки с переговорами для прорыва дипломатической и экономической блокады. Что до официального Лондона, то он далеко не сразу решил пойти на эти переговоры. Тогдашний премьер-министр Ллойд Джордж считал, что тяжелое экономическое и военное положение Советской республики, во всяком случае, позволяет английской стороне диктовать практически почти любые условия. А министр иностранных дел Керзон и военный министр Черчилль поначалу вообще не видели смысла входить в переговоры с обреченным, как они полагали, правительством. Во всяком случае, Керзон так и не дал согласия пустить советского представителя для переговоров в Лондон. Керзон с раздражением оторвался от своих дел, дабы напутствовать лейбориста О’Крэди так. «Никакой проблемы. Пустяковое дело, которое надо решить в два-три дня. И возвращайтесь к своим обязанностям».

Что до О’Крэди, то он находил справедливым поменять тридцать пять англичан на тридцать пять русских Прикомандированный к нему представитель Интеллидженс сервис Мэйсон и это считал чрезмерным.

К отелю «Империал» подъезжает фиакр. Из него выходят Максимов и Вера.

Мэйсон, увидевший их из окна, говорит:

— Приехали. С ним его секретарша.

— Без полминуты десять, — сказал О’Крэди. — Они точны. Встретьте их, Мэйсон. Вы сядете стенографировать тут, — обращается он к Бобу, когда Мэйсон выходит. — Переговоры будут вестись по-английски. Так что ваш русский язык не понадобится.

— Есть, сэр.

Взяв со стола книгу Боба и раскрыв ее, О’Крэди спрашивает:

— Как, вы говорите, произносится эта буква?

— «Ы».

— Это вместо «И», что ли?

— Нет. «И» у них тоже есть.

О’Крэди с удивлением глядит на Боба, когда двустворчатая дверь распахивается. Легкая заминка в дверях. Пропустив вперед Веру, Максимов и Мэйсон смотрят друг на друга, Мэйсон делает рукой приглашающий жест, Максимов повторяет этот жест. Мэйсон также, но менее определенно. Максимов проходит первым.

Обмен поклонами. Рукопожатия. Максимов с удовольствием замечает, что О’Крэди и Боб приятно поражены привлекательной внешностью Веры.

— Как вы поживаете? — спрашивает Веру О’Крэди.

— Благодарю. А как вы?

— Что? Спасибо.

О’Крэди, Максимов и Мэйсон садятся за один стол, Боб и Вера — за другие. Максимов усаживается поудобнее, с таким выражением, будто рассчитывает находиться тут долго. О’Крэди внимательно за ним наблюдает.

О’К р э д и. Как вы доехали, мистер Максимов?

М а к с и м о в. Превосходно.

О’К р э д и. Как отель?

М а к с и м о в. Все в порядке.

О’К р э д и. Не приступим ли мы к делу, мистер Максимов?

М а к с и м о в. Охотно, мистер О’Крэди, охотно.

О’К р э д и. Правительство его величества рассмотрело ваше предложение об обмене тридцати пяти британских офицеров, находящихся в вашем плену. Мы решили пойти вам навстречу. Нам было нелегко организовать ваш приезд и размещение здесь. Но так или иначе… Мы готовы выслушать ваши конкретные предложения.

М а к с и м о в. Однако поскольку вы сами отметили, что инициатива переговоров исходила от нас, — очередь за вами: сообщите ваши условия.

Боб, стенографируя, умудряется одновременно поглядывать на Веру. Его взгляд скользит от носка туфелек Веры вдоль по ее юбке и кофточке и переходит на тонкую шейку. Вера ощущает взгляд Боба и поднимает на него глаза. Боб, подмигнув, с новой энергией погружается в работу.

О’К р э д и. Именно потому, что инициатива обмена ваша, мы ждем от вас условий.

М а к с и м о в. Разумеется, мы их выскажем. Но раз вы согласны на обмен, хотелось бы знать, какие варианты для вас приемлемы.

О’К р э д и. Вот мы и хотим выслушать ваши условия, дабы определить, входят ли они в рамки наших полномочий. Не будем препираться, мистер Максимов. Ваш товар, ваша цена.

М а к с и м о в. Что же, при такой постановке вопроса я готов сделать уступку.

На лице О’Крэди только внимание.

М а к с и м о в. Очевидно, возможны два варианта: человек на человека и всех на всех.

Максимов это произносит, точно идет по тонкому льду и пробует его, нимало не окрашивая сказанного своим отношением. Предупредительно спрашивает:

— Какой из этих двух вариантов вам кажется предпочтительней?

Мэйсон с напряжением глядит на О’Крэди.

О’К р э д и. Мы не знаем точного числа ваших граждан, находящихся у нас в плену, а потому голова за голову, пожалуй, реальней.

На лице Максимова — полнейшее удовлетворение, которое он, казалось бы, почерпнул от согласия всех присутствующих. Кивая головой, он говорит:

— Но, учитывая все трудности, которые пришлось преодолеть, чтобы эта встреча состоялась, желательно, чтобы обмен был радикальным.

Карандаши Веры и Боба летают по бумаге.

М а к с и м о в. То есть чтобы к этому вопросу больше не возвращаться. В этом смысле вариант всех на всех имеет свои достоинства.

Боб с удивлением посмотрел на Веру. Она продолжает писать. Боб спешит ее догнать. Мэйсон встрепенулся.

М э й с о н. То есть всех русских в английском плену на всех англичан в русском?

Он поводит глазами на О’Крэди: дескать, не ослышался ли? Но О’Крэди внимательно глядит на Максимова.

— Но у нас, — продолжает Мэйсон, — русских намного больше!

Максимов пожимает плечами:

— В конце концов, чем больше вы отдадите нам военнопленных, тем от больших забот мы вас избавим.

М э й с о н. Вряд ли вам стоит об этом беспокоиться.

М а к с и м о в. К сожалению, приходится.

Он достает документ и зачитывает.

— «Мы, русские военнопленные лагеря Гарделеген, в числе 4500 человек, обращаемся к вам, господин председатель, и всем представителям бернской конференции с покорнейшей просьбой об оказании содействия в скорейшей отправке нас на родину». Это они писали на конференцию Второго Интернационала. Конечно, если бы они писали вам, мистер Мэйсон, то вы были бы в курсе. Но читаю далее: «Пусть нас ожидают на родине лишения, пусть ожидает смерть, мы все готовы это принять, чем оставаться здесь, в чужой нам стране, хотя бы один лишний день». Прочитать письма еще из двух лагерей или этого достаточно?

О’К р э д и. Вернемся к вашим предложениям об обмене. Итак?

М а к с и м о в. Всех на всех. Уж менять так менять, не так ли?

О’К р э д и. Вы настаиваете на своем предложении?

М а к с и м о в. Да. Вариант человек на человека нас не устраивает.

О’Крэди встает, Мэйсон тоже.

О’К р э д и. В таком случае я вынужден буду потребовать перерыва для уточнения своих полномочий.

М а к с и м о в (неторопливо вставая, дружелюбно). Я только прошу ускорить по возможности это уточнение.

О’Крэди делает неопределенный жест, который можно толковать как угодно. И — «Сделаем все возможное», и — «Сколько выйдет, столько выйдет».

Поклоны без рукопожатий. Боб торопится открыть перед Верой дверь. Максимов и Вера уходят.

М э й с о н (возмущенно воздевает руки). И это при их положении на фронтах!

О’Крэди задумался и следит через окно, как Максимов и Вера садятся в фиакр.

О’К р э д и. Семьи пленных офицеров не дают Керзону покоя. Это козырь в руках Максимова.

М э й с о н. А мы можем его здесь мариновать. Это наш козырь. У них нет денег. Всего две секретарши.

О’К р э д и. Две красивые секретарши? Это немало. (Смотрит на Боба, тот отвечает ему понимающим взглядом.) Как, вы говорите, Боб, эта буква? Шестьдесят один?

Б о б. «Ы».

О’К р э д и. Это звучит.

Улица Амстердама. Фиакр с Максимовым и Верой заворачивает за угол. Максимов останавливает извозчика, расплачивается с ним, и далее они с Верой идут пешком. Идут молча. Максимов сосредоточен, почти суров. По дороге Вера заходит в одну продуктовую лавочку, затем в другую. Максимов в это время ожидает ее снаружи, взяв у Веры папку. Они останавливаются около книжного магазина, газетного киоска, — Максимов рассматривает витрину и делает отметки в своей записной книжке. Так они доходят до отеля «Лебедь». В это время из подъезда выходит морской офицер — молодой и красивый. Пройдя мимо Максимова, он приветствует его. Максимов отвечает на приветствие.

М а к с и м о в. Кто это?

В е р а. Жених Марселлы.

М а к с и м о в. Мы вчера приехали, а вам уже это известно?

В е р а. Женщины мгновенно узнают о подобных обстоятельствах.

М а к с и м о в. Особенно когда часть обстоятельств облачена в пышную морскую форму. Кстати, заметьте, опыт показал: чем военная форма пышней, тем армия менее боеспособна. Однако займемся каждый своим делом.

Они расстаются. Вера входит в отель, Максимов идет дальше один.

Маленький голландский городок Маркен. По существу, это большой поселок, где жители сохранили старинный уклад и носят национальную одежду.

Дипломат должен знать все: почем мясо, часто ли его едят, что читают, кому молятся, из-за чего бастуют, каковы цены на рынке, что волнует грузчиков, клерков, что с биржевым курсом и еще много разного. Не говоря уже о прессе, газетных новостях и прогнозах. Это неважно, что большинство прогнозов не сбывается. Важно другое — с какой целью их делают? Истинное мнение? Пробный шар? Провокация? Зондаж? Или приоткрытые объятия?

Говорят, один умный государственный деятель раз в месяц принимал у себя артиста-комика, который пародировал его на эстраде. Публика смеялась, а политик и артист потом анализировали: над чем смеются, почему и как этого избежать?

Когда умеешь сопоставлять, изучать, анализировать, то получается картина, которая многое говорит. Конечно — лишь тому, кто умеет слушать.

Рынок. Рыбный ряд. Мясной. По рынку идет Максимов и делает отметки в записной книжке. Останавливается у небольшой церквушки, заглядывает туда. Проходит по улицам. Просматривает газету и пьет пиво в небольшом открытом кафе. Убедившись, что за ним никто не следит, заходит в антикварную лавку с вывеской: «Антиквар и книготорговец. Продавец картин».

В витрине среди картин и золотых изделий надпись по-голландски и по-английски: «Золото, серебро и брильянты покупаются по наивысшим расценкам. Оплата наличными».

Хозяин лавочки отсчитывает Максимову банкноты. Максимов выходит из лавочки и неторопливо шествует дальше.

Разумеется, это всего лишь частичное решение данной проблемы. Хотя найти именно такой городок и такую лавочку далеко не просто, однако придется еще не раз и не два совершить подобный поиск. Со всеми мерами предосторожности, разумеется. Ну и желательно, конечно, не с худшими результатами. По наивысшим расценкам, как вы, надеюсь, успели заметить.

Шляпный магазин. Вера и Ляля примеряют шляпки. За витриной виден скучающий шпик. Он придерживает рукой велосипед, на руле которого висит фотоаппарат.

А это уже другая проблема. Менее важная, но, скажем прямо, не менее сложная. Нет, это не шутка. Ибо дипломату приходится учитывать, что и фасон шляп может стать предметом самых неожиданных комментариев. А уж что завтра в газетах появятся снимки девушек в шляпках, нет сомнений.

Шпик у витрины шляпного магазина. Он изнывает. Через витрину видно, как девушки примеряют шляпки. Наконец выбрали. Встретившись глазами со шпиком, спрашивают его взглядом через стекло магазина: «Купить? Идет?» Шпик сперва отводит глаза, затем, исподлобья взглянув, утвердительно кивает головой. Девушки, выйдя, вешают две коробки со шляпками на раму его велосипеда и как ни в чем не бывало идут дальше. Шпик следует позади. Когда девушки оглядываются, на ходу фотографирует их.

Аукцион сыров в Алекмааре. Грузчики особо выработанным бегом на носилках переносят цилиндрические разноцветные сыры. Носилки вогнутой формы и висят на плечах у грузчиков на помочах. Грузчики в белых рубахах и брюках, а на головах у них почти гондольерские шляпы с лентами также разных цветов — в зависимости от фирмы. Грузчики перебегают с места на место в неторопливом согласованном темпе, иначе раскатятся сыры. На это зрелище съезжаются не только специалисты по сырам, но и вообще деловые люди из разных стран. С одним из них, господином из Швеции, сейчас и беседует Максимов.

Ш в е д. Превосходные сыры. Собираетесь купить партию?

М а к с и м о в. К сожалению, нет. Я приехал только чтобы встретиться с вами.

Ш в е д. Но я, как известно, не дипломат, а купец.

М а к с и м о в. Вот и поговорим как купец с купцом. Мы хотим торговать.

Ш в е д (иронически). А вы умеете торговать?

М а к с и м о в. Вам же лучше, если не умеем.

Ш в е д. Неожиданный аргумент. Но я честный коммерсант. Я хочу получить то, что мне причитается. Не больше, ни меньше.

М а к с и м о в. Вы и получите.

Ш в е д. Я слышал, среди большевиков есть противники торговли с капиталистами.

М а к с и м о в. Во всяком случае, наше правительство за торговлю. И я тоже. Я вам предлагаю то, что Швеции нужно: лен, пеньку. А вы нам поставите паровозы, насосы, телеграфное и телефонное оборудование.

Ш в е д. Но ваш рубль не котируется.

М а к с и м о в. Пенька котируется. Лен котируется. Будем меняться товарами.

Ш в е д. Пенька, лен… Разве вам самим это не нужно?

М а к с и м о в. Очень нужно. Но придется сократить свои потребности.

Ш в е д. Американцы говорят: если у собаки есть хвост длиною в пять дюймов, то ее, конечно, можно сократить на пять дюймов. Но если сократить еще на пять, не будет собаки. Сокращать тоже надо уметь.

М а к с и м о в. Все надо уметь. И революцию делать надо уметь. Мы сумели.

Ш в е д. Это, пожалуй, тоже аргумент. Не хотите ли сыру?

— С удовольствием, — отвечает Максимов, улыбаясь.

Гостиная. Максимов входит в нее из своей комнаты, спрашивает у Веры:

— Англичане не звонили? Нет? Это они нас манежат.

В е р а. Что будем делать?

М а к с и м о в. Самое трудное: будем ждать.

Из своей комнаты выходит Ляля. В руках у нее несколько пакетов.

— Я готова, — говорит она. — Мы можем идти?

М а к с и м о в. Не идти, а ехать. Минутку. (Берет у нее пакеты и просматривает надписи.) Так… Во французское, в датское, в японское, в итальянское… А где меморандум в английское посольство?

Л я л я. Отослали утром. С прочими.

М а к с и м о в. Представляю, какой у них начнется перезвон, когда они получат наши мирные предложения. Стоп! А шляпки купили?

В е р а. Да.

Обе надевают пальто и шляпки довольно сложной конструкции. Становятся перед Максимовым. Он, взглянув на шляпки, всплескивает руками.

В е р а. Такая мода. Вы сами этого хотели.

М а к с и м о в (махнув рукой). Отправляйтесь.

Ляля и Вера спускаются по лестнице. Садятся в такси. Два шпика следуют за ними в другом такси.

Посольские особняки. Гербы, медные начищенные вывески с надписями на разных языках. Флаги.

Французское посольство. К воротам подъезжает на велосипеде почтальон и передает в привратницкую под расписку пакет.

То же происходит у английского, американского, японского и прочих посольств, где пакеты принимают служащие в чалмах, фесках и совсем неожиданных головных уборах и одеяниях, приветствуя почтальонов самыми разными жестами.

Вручив пакеты, почтальоны катят на велосипедах дальше.

Гостиная в номере Максимова. Вечер. Максимов сидит за столом и работает. Кругом книги с закладками, газеты, торговые проспекты. Встает. Подходит к входной двери и нажимает кнопку звонка. Прохаживается. Стук в дверь.

М а к с и м о в. Войдите.

Входит Марселла. Делает книксен.

М а к с и м о в. Чашечку кофе и вечернюю газету, пожалуйста.

Марселла недоумевающе пожимает плечами. Тогда Максимов повторяет фразу, сопровождая ее жестами, противоположными смыслу.

М а к с и м о в (очерчивает руками большой квадрат). Чашечку кофе и вечернюю (делает вид, будто держит чашечку и помешивает в ней ложечкой) газету.

Марселла прыскает.

М а к с и м о в. Ага. Вы говорите по-английски. Скажите прямо: мама не велела разговаривать со мной, да? (Марселла делает неопределенный жест.) Она боится чего-то. А вы? (Марселла повторяет тот же жест.) А мы ей ничего не скажем. Кстати, этот красивый морской офицер, который здесь часто бывает, — ваш жених, не так ли?

М а р с е л л а. Да.

М а к с и м о в. Очень хорош. А когда же он бывает на корабле?

М а р с е л л а. Все дни, кроме субботы и воскресенья. В эти дни все военные дома. У нас же все очень близко.

М а к с и м о в. Значит, в субботу и воскресенье войны быть не может? (Марселла делает отрицательный жест.) Хорошо бы и в остальные дни…

М а р с е л л а. В остальные дни я занята.

М а к с и м о в. В гостинице?

М а р с е л л а. Не только.

М а к с и м о в. А именно?

М а р с е л л а. В понедельник я стираю. Как все голландки.

М а к с и м о в. Все стирают? (Марселла кивает.) Дальше.

М а р с е л л а. Во вторник все женщины гладят.

М а к с и м о в. И королева тоже?

М а р с е л л а. Наверное. Принцессы — во всяком случае.

М а к с и м о в. Среда?

М а р с е л л а. В среду дети учатся неполный день. И мамы, сестры гуляют с ними. Ходят в зоопарк, например.

М а к с и м о в. Четверг?

М а р с е л л а. День репараций. (Максимов удивлен.) Ну… Как это?.. Починка, да?

М а к с и м о в. Ах, вот оно что. Пятница?

М а р с е л л а. В пятницу вся Голландия моет окна. И — генеральная уборка. Ну, а в субботу, воскресенье — отдых. И так каждая неделя. Этому у нас учат в школе.

М а к с и м о в. Молодцы. У нас этого нет.

М а р с е л л а. Сделайте и у себя так. (Всплеснув руками.) Ох! А про чашечку кофе и газету я забыла.

Сделав книксен, исчезает. Максимов смотрит в календарь.

М а к с и м о в. Четверг. День починок… Нет, у нас это не привьется.

Двухэтажный коттедж, обвитый плющом, под каждым окном герань. Это учреждение, в котором ведают лагерями военнопленных.

Максимов на приеме у генерала. Они сидят по разные стороны письменного стола, на котором также стоят цветы. Генерал, посмотрев документы, отдает их обратно Максимову.

Г е н е р а л. К сожалению, я не имею права разрешить вам свидание с пленными.

М а к с и м о в. Но ведь сейчас есть все необходимые документы. Я официальный представитель Советского правительства. В ваших лагерях содержатся русские военнопленные. Они бунтуют, требуют возвращения на родину. По всем правилам я имею право на встречу. В чем же дело?

Г е н е р а л. Наши правила распространяются лишь на представителей официально существующих государств. А Советская республика таковой не является. Следовательно, и вы официально не существуете.

М а к с и м о в. Значит, вы потребовали от меня официальные документы, только чтобы отказать? Тогда, может быть, поскольку я официально не существую, то и мое свидание с военнопленными ничего не нарушит? Раз меня нет, значит, и факта свидания официально не будет. Логично?

Г е н е р а л. Даже остроумно. Но я обязан придерживаться не логики, а инструкции. (Встает.) Честь имею.

Апартаменты англичан. О’Крэди сидит за столом и читает газету. Входит Мэйсон. О’Крэди с довольным видом щелкает по газете и передает ее Мэйсону.

О’К р э д и. Что скажете?

М э й с о н. Наконец-то!

О’К р э д и. Главное в нашем деле — уметь дождаться.

О’Крэди нажимает кнопку на письменном столе. Появляется Боб с блокнотом в руке.

О’К р э д и. Пишите. Сначала все необходимые завитушки. Затем, с абзаца (диктует): «Мистер Керзон. Мне кажется, что наступление Деникина — это удачный момент, для того чтобы…» Написали?

Б о б. Пишу.

По улице быстро идут Вера и Ляля. В руках у них газеты. Они взволнованы. За ними следует шпик на велосипеде.

Девушки почти бегут по улице. Шпик на велосипеде медленно крутя педалями, легко поспевает за ними.

Девушки вбегают в холл отеля. Там, у стойки портье стоит другой шпик и читает газету.

Девушки устремляются к лестнице, но портье останавливает их, желая передать газету. Шпик спокойно берет ее из рук портье, не торопясь встряхивает и лишь затем передает газету девушкам. Затем кивает тому шпику, который следовал за девушками и теперь пристраивает велосипед в одно из гнезд-стоянок у входа в отель.

Девушки бросаются к лестнице.

Гостиная. За столом Максимов, Вера и Ляля. Они склонились над газетами.

Л я л я. Плохие новости.

М а к с и м о в. Так, говорите, от О’Крэди — ничего?

В е р а. Как в воду канул.

М а к с и м о в. Теперь вынырнет.

Стук в дверь. Входит Марселла с подносом, на котором кофе и газета. Ставит кофе перед Максимовым и кладет перед ним газету. Указав глазами на газету, делает соболезнующую гримасу. Максимов спокойно откладывает газету в сторону и благодарит Марселлу кивком. Когда она, сделав книксен, берется за ручку двери, он останавливает ее.

М а к с и м о в. Марселла, будьте любезны, дайте Ляле адрес ближайшей аптеки.

М а р с е л л а. Вызвать врача?

Максимов делает отрицательный жест, и Ляля выходит вместе с Марселлой.

М а к с и м о в (в ответ на вопрошающий взгляд Веры, деловито). А я болен. Уже несколько дней. (Хлопает себя по сердцу.) И никого не принимаю.

В е р а (без улыбки). И сколько вам придется болеть?

М а к с и м о в (кивая на газету). Все зависит от погоды. Только.

Кабаре. На площадке сильно декольтированная шансонетка поет, подмигивая посетителям и прикрывая веером попеременно глаза, рот, декольте. На ней цилиндр и короткая черная туника, открывающая подвязки и черные чулки. Заканчивая петь, шансонетка посылает публике воздушные поцелуи.

Мэйсон сидит в кабаре и глядит на рецепты, которые ему передает мужчина с трубкой. Затем вопросительно смотрит на мужчину.

М у ж ч и н а  с  т р у б к о й. Рецепты настоящие.

М э й с о н. А врач?

М у ж ч и н а  с  т р у б к о й. Вне подозрений.

М э й с о н. И долго это может продолжаться?

Мужчина с трубкой пожимает плечами.

Аукцион цветов в Аалмсмеере. Этот городок близ Амстердама. Амфитеатром расположены места для покупателей. На возвышении стол, за которым сидит аукционист с молотком в руке. Служитель возит на высокой тележке образцы цветов, и тут же происходит распродажа всей партии. В соседнем помещении девушки пакуют цветы в длинные картонные коробки, их грузят на фургоны, и огромные першероны вывозят эти фургоны через открытые ворота.

Неподалеку несколько киосков, где продают цветы в розницу. К одному из них подходит О’Крэди, и хорошенькая продавщица в народном платье с корсажем и кружевным фартучком выбирает ему несколько орхидей поразительной красоты. Заворачивает их в серебристую бумагу. О’Крэди расплачивается.

К отелю «Лебедь» подъезжает такси. Из него выходит шпик, потом Ляля с хозяйственной сумкой, а затем Вера. Потом из машины вылезает второй шпик. Девушки проходят в отель. Такси отъезжает.

Гостиная. Максимов в домашней куртке кончает бриться. Ляля вынимает из сумки купленные продукты. Раскладывает их.

М а к с и м о в. Что так долго?

Л я л я. Не было машины для шпиков.

М а к с и м о в. И чем кончилось?

Л я л я. Они нагло влезли к нам, и мы поехали вместе.

М а к с и м о в. Нужно было выйти.

Л я л я. Не смогли. Шофер слушался их.

М а к с и м о в. Они задевали вас?

Л я л я. Нет. Молчали.

М а к с и м о в. Плохо, когда нет прав. Заявлю протест О’Крэди.

Ляля включает граммофон. Звучит «Элегия» Массне в исполнении Шаляпина.

Максимов слушает музыку.

Л я л я. А что, если Деникин прорвется?.. А вдруг англичане прекратят переговоры?

М а к с и м о в. Без паники. Не думаю.

Звонит телефон в другой комнате. Ляля идет туда, и через раскрытую дверь видно, что она берет трубку. Она говорит и смотрит на Максимова. Максимов со вниманием слушает ее.

Л я л я. Да, мистер О’Крэди, здравствуйте. Господин Максимов?

Максимов делает вид, что спит.

Л я л я. Он сейчас спит… Его здоровье?

Максимов показывает пальцами, что ходит, и, указав на окно, отрицательно качает головой.

Л я л я. Уже лучше. Встает, но не выходит на улицу. Вы хотели бы его навестить?

Максимов показывает пальцем на бумагу и делает отрицательный жест.

Л я л я. Только он, к сожалению, не сможет заниматься делами… Ах, просто так?

Максимов досадливо машет рукой и отходит к окну.

Л я л я. Будем очень рады.

Ляля входит в комнату, где находится Максимов, и делает жест: «Ничего не поделаешь».

Входит Вера с газетами. Снимает пальто.

М а к с и м о в (просматривая газеты). Прогнозы, прогнозы… Как все любят быть пророками. Вещают, прорицают, попадают пальцем в небо, садятся в лужу и вновь пророчат… Хотите знать, чем отличается умный от дурака? Умный знает, кому и сколько сказать правды.

Он смотрит критически на Веру и Лялю и добавляет:

— Переоденьтесь.

О’Крэди с цветами, завернутыми в серебристую бумагу, входит в отель «Лебедь». Поднимается по лестнице. Идет по коридору. Увидев в коридоре зеркало, останавливается и поправляет пробор, галстук. Идет дальше. Подходит к номеру Максимова. Размеренно стучит в дверь.

Гостиная. Максимов полулежит на кушетке, прикрытый пледом. Неподалеку стоят Вера и Ляля уже в других платьях. В руках у них цветы. О’Крэди стоит в центре. Вера берет цветы у Ляли и ставит в вазу. Ляля, Вера и О’Крэди садятся.

В е р а. Откуда такие волшебные цветы?

О’К р э д и. С аукциона в Аалмсмеере. Час езды от Амстердама. (Максимову, после того как они оба долго, со вниманием рассматривали друг друга.) Что нового?

М а к с и м о в. В каком смысле?

О’Крэди показывает на сердце.

М а к с и м о в. Лучше. А у вас что нового?

О’К р э д и. Вы имеете в виду…

М а к с и м о в. Все что угодно.

О’К р э д и. Есть новости деловые. Но о делах… (Делает отрицательный жест.) Это ужасно — быть в глазах окружающих только дипломатом. Даже нельзя умереть. Люди скажут: «А чего он хотел этим добиться?» (Обращаясь к Вере.) Нельзя объясниться в любви. Твой предмет будет слушать и думать: «Что он хотел этим сказать?» Сейчас я — частное лицо. Из ирландской плоти и крови. Могу я попросту навестить больного? Но больной смотрит на меня с недоверием.

М а к с и м о в. Это также болезненное явление.

О’К р э д и. Кроме того, вы — наш гость. На нас лежит ответственность за ваше здоровье. Видит бог, я неоднократно предлагал прислать врача. Но мисс Вера и мисс Ляля каждый раз решительно отказывали мне. Я прошу это подтвердить.

Л я л я. Дело в том…

О’К р э д и. Да или нет?

Л я л я. Да.

О’К р э д и. Мисс Вера?

Вера смеется, не отвечая.

— Мелодично, — говорит О’Крэди, прислушиваясь к ее смеху, — но не конкретно.

В е р а. Подтверждаю.

О’К р э д и. Я удовлетворен. Жаль, мистер Максимов, что вы не можете по болезни посетить выставку цветов в Аалмсмеере. Но, может быть, мисс Ляля или мисс Вера?..

М а к с и м о в. Весьма сожалею.

О’К р э д и (с повышенным участием). Тоже больны?

М а к с и м о в. Здоровы. Но их преследуют шпики.

Л я л я. Сегодня они насильно влезли к нам в такси.

О’К р э д и (встает). Я возмущен. Прошу принять мои извинения.

Л я л я. Вы ни при чем.

О’К р э д и. Но вы гости правительства его величества, и этого достаточно. Мистер Максимов, заверяю вас, это более не повторится. Я прослежу, чтобы виновные были наказаны.

М а к с и м о в. Я удовлетворен. И если вы сядете, то вообще все будет на своем месте.

О’К р э д и. К сожалению, должен идти. Не нужно ли вам чего-нибудь?

М а к с и м о в. Благодарю. Все есть.

О’К р э д и. Мало людей на свете могут этим похвастаться.

Поклоны. О’Крэди почти уже вышел, провожаемый девушками. В дверях на секунду задерживается. Вытаскивает из кармана пальто газету.

О’К р э д и. Да! Вот этого у вас, пожалуй, нет. Свежая газета, только что из Лондона.

Оставляет газету и с самой радушной улыбкой исчезает. Все разбирают газету по листам и начинают просматривать.

М а к с и м о в. Что там еще?

Л я л я. Газета как газета…

В е р а. Ничего особенного.

И вдруг Вера вскрикивает.

В е р а (читает). «В связи с затянувшейся болезнью мистера Максимова в Амстердаме сообщаем полученный нами из достоверных источников текст его последнего сообщения в Москву». Далее идет текст: «Прошу незамедлительно поставить меня в известность о первом же, пусть самом незначительном, успехе на любом из фронтов. Моя вынужденная болезнь, во-первых, стесняет мои действия, а во-вторых, может грозить срывом переговоров…»

Л я л я. Наша шифровка.

М а к с и м о в. Кто посылал?

Ляля роется в соседней комнате в папке.

Л я л я. Я… Слово в слово… Ничего не понимаю.

Максимов смотрит на нее внимательно. Ляля сидит оцепенев, Вера в растерянности переводит глаза с Ляли на Максимова. Максимов думает. Наконец принимает решение.

М а к с и м о в. Ляля… (Но Ляля не двигается.) Ну ладно, Вера. Пишите.

Вера берет блокнот.

М а к с и м о в (диктует). «Проверьте, где у вас протекает. За нас — отвечаю головой. Точка. Максимов. Точка». Зашифруйте запасным и немедленно отправьте.

Ляля начинает плакать.

М а к с и м о в. Зачем же так убиваться?.. Мое положение хуже.

Максимов прохаживается по комнате. Взгляд его падает на цветы, которые стоят в вазе.

М а к с и м о в. Цветочки принес!

Ходит, прислушиваясь к стрекотанию машинки из соседней комнаты.

Зима 1919 года. Улица Амстердама около отеля «Лебедь».

Несколько журналистов дежурят у подъезда. Время от времени они задирают головы и смотрят на окна пятого этажа, где проживает Максимов.

Нет, они не бездельники. Они ждут, и это, кстати говоря, тоже работа, причем едва ли не самая тяжелая. Они знают — рано или поздно либо Максимов, либо кто-нибудь из его секретарш выйдет, и тогда можно будет взять необходимое интервью. А если им не захотят ответить, спросите вы? Что же, тогда придется интервью придумать. Ну, разумеется, не обязательно при этом говорить: «Я все сочинил». Существует много форм деликатного вранья. Можно, например, преподнести свой вымысел в виде предполагаемого интервью. Или изложить свои соображения как сведения, полученные из достоверных источников.

Можно, наконец, применить уже совсем неуязвимую форму лжи, высказав сомнения относительно достоверности своих соображений. Надо лишь указать, что их источники не вполне надежные. В этом случае, как бы предупреждая читателей, автор демонстрирует свою щепетильность и выигрывает в их доверии. И — парадокс, да? — но тем более придает достоверность своей, скажем по-газетному, «утке». Отсюда вывод: с прессой надо быть осторожным, но лучше не избегать ее. Максимов и не избегает. Заметив журналистов, он решает пойти навстречу их интересам.

Максимов и трое журналистов идут по улице.

П е р в ы й  ж у р н а л и с т (записывая на ходу). А знаете, господин Максимов, в интервью на улице есть, конечно, свои неудобства. Трудно записывать. Но есть своя прелесть — отсутствие официальной обстановки.

М а к с и м о в. Для меня такое интервью — сочетание приятного с полезным. Моцион и контакт с прессой.

В т о р о й  ж у р н а л и с т. Что же из них вы находите приятным?

М а к с и м о в. Контакт с прессой, разумеется.

Т р е т и й  ж у р н а л и с т. Как все-таки вы прокомментируете сегодняшнее сообщение в газете? Опровергнете или подтвердите?

М а к с и м о в. Я предпочел бы третий выход: промолчать.

Т р е т и й  ж у р н а л и с т. Это ваше право. Но мы-то обязаны говорить. И вам, надеюсь, не безразлично, что мы скажем?

М а к с и м о в. Наоборот. Мне очень важно, чтобы вы откликнулись на это сообщение.

Т р е т и й  ж у р н а л и с т. Можете не сомневаться, откликнемся. Но что нам сказать от вашего лица?

М а к с и м о в. Если будете так любезны, напишите: «Максимов предпочел промолчать».

Т р е т и й  ж у р н а л и с т. За вас тогда могут высказаться англичане.

М а к с и м о в. Что же, если людям нравится сочетание неприятного с бесполезным, это их дело.

В т о р о й  ж у р н а л и с т. Еще один вопрос для нашей газеты. Вне политики. Что вы можете сказать об Амстердаме?

Мимо проезжает посыльный из магазина на велосипеде. Одной рукой он придерживает руль, а в другой у него несколько коробок, образующих довольно высокую башню, которой он умело балансирует. Еще велосипедист — трубочист. Он в цилиндре, весь в черном, и лицо его тоже измазано сажей. Сбоку к раме пристроена свернутая в кольцо проволока со щеткой на конце. Вертикально стоит прикрепленная к велосипеду высокая лестница.

М а к с и м о в. Чистый город. Единственный грязный человек — трубочист.

П е р в ы й  ж у р н а л и с т. Да и та грязь особенная. На Новый год у нас обычай. Все голландцы стараются, чтобы трубочист помазал их сажей. И платят за это. Такова традиция и примета. Считается, к счастью. Задуманное сбывается.

М а к с и м о в. Мне нравится этот обычай. Я им воспользуюсь под Новый год.

В т о р о й  ж у р н а л и с т. Что же вам нужно для счастья?

М а к с и м о в. Хлеб для моей страны. В неограниченном количестве.

Т р е т и й  ж у р н а л и с т. Можно опубликовать это пожелание в газете?

М а к с и м о в. Нужно.

Гостиная в номере Максимова. Зимний солнечный день. Вера готовит круглый стол к совещанию: раскладывает листы бумаги, карандаши. Кладет папку с документами около одного из кресел. В комнате девушек стучит на машинке Ляля. В своей комнате Максимов заканчивает завязывать галстук.

Часы показывают без трех минут десять. Максимов приглаживает щеткой волосы, надевает пиджак и выходит в гостиную. Оглядывает приготовленный стол.

В е р а. Вы думаете, они придут точно?

М а к с и м о в. Мы должны быть готовы точно.

Часы бьют десять. Максимов и Вера глядят на дверь. Ляля перестает печатать. Часы пробили в полной тишине. Ляля возобновляет работу.

М а к с и м о в. Ляля, список медикаментов готов?

Л я л я. Заканчиваю.

Вера садится за другой столик в углу. Максимов просматривает бумаги в папке.

Часы — это не только мера времени. Это еще мера ожидания, терпения, выжидания, настойчивости, напряжения, лавирования, воли… Как сказано в одной древней книге, это не время проходит, это мы с вами проходим. Как проходим? — вот в чем вопрос.

В е р а. Опоздают? Или не придут совсем?

Максимов пожимает плечами. Ляля приносит отпечатанные листки. Максимов просматривает их и вычеркивает отдельные названия.

В е р а. Безобразие.

М а к с и м о в. Станьте у окна и дайте знать, если они появятся.

В е р а (стоя у окна). В конце концов, это невежливо.

М а к с и м о в. Ничего подобного. Это как игра в шахматы. Противник думает над ходом. Обдумывайте свой. И поменьше эмоций.

Максимов, кончив просматривать рукопись, передает ее Ляле.

М а к с и м о в. Поставьте цены.

В е р а. Сколько же мы их будем ждать?

М а к с и м о в. Как вы думаете, чем отличается умный от дурака? Дурак знает все.

Ляля уходит в свою комнату.

Часы показывают 10 часов 18 минут.

В е р а (у окна). Наконец-то. (Отходит от окна.)

М а к с и м о в. А теперь мой ход.

Максимов идет к себе в комнату, надевает пальто и шляпу. Вера с удивлением глядит на него.

М а к с и м о в. Скажите им, что я вышел погулять. Буквально минуту назад.

В е р а. Когда придете?

Максимов разводит руками. На часах 10 часов 19 минут.

М а к с и м о в. Через двадцать минут. И чтобы без упрека в голосе.

Стук в дверь. Максимов, приложив палец к губам, скрывается в своей комнате и тихо закрывает за собой дверь. В гостиную входят О’Крэди, Мэйсон и Боб. Максимов из двери своей комнаты покидает номер. На цыпочках проходит по коридору мимо двери гостиной. В гостиной О’Крэди и Мэйсон переглядываются.

М э й с о н. Погулять?

В е р а. Да. Странно, что вы не встретились.

О’К р э д и. Но разве мы не условились о встрече на сегодня утром?

В е р а (она сама любезность). Неужели мы что-то перепутали?

Вера смотрит на часы — 10 часов 20 минут. Приоткрывает дверь в другую комнату.

В е р а. Ляля, на какой час мы договорились с мистером Мэйсоном?

Улыбающееся лицо Ляли. Вера незаметно корчит ей рожицу.

Л я л я. На десять часов.

Вера переводит взгляд на О’Крэди. Тот понимающе кивает головой.

О’К р э д и. К сожалению, мисс Вера, мы чуть-чуть задержались.

В е р а. Пустяки. Всего на двадцать минут.

М э й с о н. Но…

О’К р э д и (поспешно). Наша вина. Мы можем подождать?

В е р а. Конечно.

Вера приглашает всех сесть. О’Крэди и Боб садятся.

Мэйсон прохаживается.

В е р а. Не хотите ли кофе?

У Боба на лице неопределенное выражение. Мэйсон энергично отрицательно качает головой.

О’К р э д и. А я выпью чашечку. Спасибо.

Вера включает граммофон. Звучит танцевальная мелодия. Вера выходит.

Максимов прогуливается по улицам Амстердама.

Идет под музыку рота солдат в голубых мундирах с белыми портупеями и в высоких медвежьих шапках, закрепленных на подбородках. Во главе роты гарцует на коне офицер.

В гостиной О’Крэди пьет кофе. Боб читает книгу. Мэйсон сидит в кресле и барабанит по столу пальцами.

М э й с о н. Вы собираетесь его долго ждать?

О’К р э д и. Пока он не придет.

М э й с о н. Невозможно.

О’К р э д и. Вы уже посоветовали опоздать. Следующий совет?

М э й с о н. Я хотел, чтобы он не подумал, будто их успех на фронте произвел на нас впечатление.

О’К р э д и. На вас не произвел?

М э й с о н. Ни в малейшей степени.

О’К р э д и. Напрасно. Дипломат должен учитывать все.

М э й с о н. Не знаю, не знаю.

О’К р э д и. Я сказал — дипломат.

Максимов наблюдает за сменой караула перед королевским дворцом в Амстердаме. Забавные перестроения. Публика в отдалении с привычным ротозейством следит за этой процедурой. Много детей. Много собак. Караул замер. Офицеры салютуют друг другу.

А в гостиной идет пока что неторопливый разговор.

О’К р э д и. Как ваши дела, Боб? С русским языком?

Б о б. Подвигаются, сэр.

Показывает раскрытую страницу. На ней буква «Ш».

О’К р э д и. Римское три? И как она звучит?

Б о б. «Ш-ш»…

О’К р э д и. С ума сойти! У них что — все ненормальные буквы похожи на цифры?

Б о б. Это неожиданная точка зрения, сэр. С этой стороны я еще не смотрел на дело.

О’К р э д и. Что скажете, Мэйсон? «Ш-ш»!

Мэйсон машет рукой, резко поворачивается и возмущенным жестом показывает на часы. На циферблате — без 20 минут 11. И одновременно распахивается дверь. Входит Максимов. Он успевает заметить жест Мэйсона и, оценив его, широко и благодушно улыбается. Снимает приветственно шляпу.

М а к с и м о в. Прекрасная погода в Амстердаме. Прекраснейшая!

Рукопожатия, во время которых Максимов каждый раз повторяет: «Прекраснейшая!»

М э й с о н. К сожалению, из-за этой погоды мы потеряли массу времени.

М а к с и м о в (доверительно). В мире ничего не теряется. Если верить закону сохранения энергии. Одни теряют, другие находят. Но все к лучшему. Я, собственно, и вышел погулять… (Жест на сердце.) Теперь все в порядке.

М э й с о н. Жаль, что, несмотря на ваше недомогание, журналисты досаждали вам.

М а к с и м о в. Они и мертвого не оставят в покое.

М э й с о н. Нас почему-то, хотя мы были здоровы, они не тронули.

М а к с и м о в. В самом деле, почему?

М э й с о н. Очевидно, вы чем-то питали их любопытство.

М а к с и м о в. Вы так думаете?

М э й с о н. А что мне остается думать?

М а к с и м о в. Вы правы, а что вам еще остается думать.

О’Крэди смеется.

М э й с о н. Не вижу ничего смешного.

О’К р э д и (холодно). Вот вы и не смеетесь.

Максимов и Мэйсон с О’Крэди садятся за круглый стол друг против друга. Вера и Боб — за отдельные столики за ними, причем Боб садится после того, как галантно подставил Вере стул.

Все ждут, кто же начнет разговор.

Максимов и О’Крэди рассматривают друг друга.

М а к с и м о в. Я вас слушаю, мистер О’Крэди.

О’К р э д и. Мистер Максимов, уже некоторое время назад мы располагали мнением Лондона и готовы были вам его передать, если бы не ваша болезнь. Как я и предполагал, ваше условие было оценено в Лондоне как чрезмерное. Нам пришлось приложить немало усилий, чтобы представить вашу позицию, поверьте, в наиболее приемлемом виде.

Максимов слушает, не отрывая взгляда от О’Крэди.

О’К р э д и. В результате, дабы не затягивать переговоров, я могу предложить обмен тридцати пяти британских офицеров на архангельских заложников, увезенных нами при эвакуации с Севера.

О’Крэди внимательно смотрит на Максимова.

Карандаш Мэйсона делает какие-то записи в блокноте. Если бы мы заглянули в блокнот, то увидели бы, что Мэйсон рисует цветочек, в сердцевине которого число «35».

М а к с и м о в. Около ста человек?

Рядом с первым цветочком в блокноте Мэйсона появляется второй с числом «100».

О’К р э д и. Да.

На лице Максимова почти детское простодушие, когда он спрашивает:

— И все? А что же будет с русскими, арестованными вами в свое время в Персии?

О’К р э д и. Надо еще выяснить их судьбу.

М а к с и м о в. Они увезены вами в Индию.

О’К р э д и (обменявшись взглядом с Мэйсоном). Сложная задача.

М а к с и м о в (так же, как бы апеллируя к Мэйсону). Не увозили бы, не пришлось бы решать.

Мэйсон опускает глаза и старательно начинает рисовать новый цветок.

О’К р э д и. Этим ваши претензии исчерпываются?

М а к с и м о в. Не совсем. Нас еще волнует судьба русских граждан, интернированных вами в Турции, Египте, в английских колониях. (Добродушно, адресуясь к Мэйсону.) Просто страсть какая-то увозить чужих людей.

На листке блокнота Мэйсона уже вырос целый букет.

О’К р э д и. Представьте нам список русских военнопленных в Британии, на которых вы претендуете. А я ознакомлю с ним правительство его величества.

М а к с и м о в. Могу ли я обнадежить мое правительство, что мы получим удовлетворение?

О’К р э д и. А я могу заверить правительство его величества, что этим списком ваши претензии по русским военнопленным в Британии будут исчерпаны?

М а к с и м о в. Безусловно.

О’Крэди, точно взвешивая, смотрит на Максимова. Максимов отвечает ему таким же пристальным взглядом.

О’К р э д и. Тогда, пожалуй, я могу взять на себя риск предположить, что мне удастся убедить правительство его величества согласиться с вашей позицией. Что вы на это скажете?

М а к с и м о в (после долгого молчания). Превосходно.

Мэйсон захлопывает блокнот. О’Крэди откидывается на спинку стула, Мэйсон хочет встретиться с О’Крэди взглядом, но тот не спускает с Максимова глаз. Он явно хочет понять, что же скрывается за этой долгой паузой.

М а к с и м о в. Остается только один вопрос.

О’К р э д и. Да?

М а к с и м о в (как бы в пространство). А что же будет с русскими военнопленными у ваших союзников? Во Франции, Италии, Бельгии?

Карандаш Боба падает на пол. Боб торопливо его поднимает. Но О’Крэди не торопится с ответом. Он встает, подходит к Мэйсону и рассматривает в его блокноте нарисованные цветочки. Серьезно, как бы получив важную информацию, садится на свое место и встречает терпеливый взгляд Максимова.

О’К р э д и. Ну, это вам надо выяснить у них непосредственно.

М а к с и м о в. К сожалению, у нас нет с ними ни малейших контактов. Я уже не говорю о Германии, которая не была вашим союзником. Впрочем, большое количество русских военнопленных бежало из Германии в Данию — не менее десяти тысяч.

О’К р э д и. Возможно. Нам это неизвестно.

М а к с и м о в. Вы, вероятно, могли бы это выяснить?

О’К р э д и. Допустим. Но это уже другой вопрос. Не будем расширять тему переговоров. Кончим сначала с одним делом.

М а к с и м о в (почти застенчиво). Вопросы связаны.

Лицо О’Крэди выражает недоумение. Он смотрит на Мэйсона. Тот тоже недоумевает. Максимов терпеливо ждет, когда они оба переведут глаза на него, и мягко, но отчетливо повторяет:

— Вопросы связаны. Если речь идет об обмене всех на всех.

О’К р э д и. Не хотите ли вы сказать, что имеете в виду обмен всех русских пленных во всех странах на тридцать пять англичан?

М а к с и м о в. Именно.

Молчание. О’Крэди рассматривает Максимова с возросшим удивлением. Мэйсон вне себя. Он уже готов даже что-то сказать, но О’Крэди останавливает его жестом. Подчеркнуто холодно О’Крэди обращается к Максимову.

О’К р э д и. Должен ли я понять вас так, мистер Максимов, что по ходу переговоров вы изменили свою точку зрения?

М а к с и м о в. Ни в коем случае, мистер О’Крэди. Я все время повторял одну и ту же формулу: всех на всех.

Он поворачивается к Вере. На одно мгновение в ее глазах промелькнуло что-то вроде удовольствия.

М а к с и м о в. Как у вас записано, Вера?

В е р а. Именно так.

О’К р э д и. Боб, как вы зафиксировали предложение мистера Максимова в прошлый раз?

Боб листает, находит и отчеканивает.

Б о б. Всех на всех, сэр.

О’К р э д и. А кто же тогда муссировал вопрос о всех русских только в английском плену?

Б о б. Это был именно вопрос мистера Мэйсона.

В е р а. Так записано и у меня.

М э й с о н. Я… Но… Мне и в голову не могло прийти…

М а к с и м о в (почти с лаской). Я тут ни при чем, мистер Мэйсон.

О’К р э д и (стараясь говорить спокойно). Как вы понимаете, на таких условиях я, конечно, не имею полномочий вести переговоры.

М а к с и м о в (сочувственно). Тогда, может быть, придется эти полномочия запросить?

О’Крэди смотрит на Мэйсона. Тот молчит. О’Крэди встает, и Мэйсон тоже почти подскакивает. Максимов сидя наблюдает эту сцену, как бы не понимая, что она может означать. Но О’Крэди, очевидно, меняет решение и жестом усаживает Мэйсона обратно. Затем, широко улыбнувшись, принимает самый доброжелательный вид.

О’К р э д и. Ну хорошо. Поговорим менее официально. (Стоит, переминается с каблука на носок.) Вы не возражаете, дорогой Максимов, если я задам вам несколько простецких вопросов? Вы не будете сетовать на форму?

М а к с и м о в. Ни в малейшей степени, дорогой О’Крэди. Рубите сплеча.

Теперь они стоят друг против друга.

О’К р э д и. Вот объясните мне: почему вы считаете возможным требовать с меня людей, которые находятся не у меня, а черт знает где? (В сторону Веры.) Простите, мисс.

М а к с и м о в (простодушно). А потому, что у меня нет черт знает с кем никаких отношений. А у вас есть. (Вере.) Простите, Вера.

Вера и Боб уже несколько секунд, не скрывая своего удовольствия, следят за разыгравшейся сценой. Мэйсон в своем окаменении похож на статую и лишь изредка моргает.

О’К р э д и. Но это — суверенные державы. Я не могу приказать им установить с вами дипломатические отношения.

М а к с и м о в. И не нужно. Ведь говорим же мы с вами без этих отношений.

О’К р э д и. Мы оба заинтересованы. А им плевать на наших англичан.

Мэйсон моргает.

М а к с и м о в. Вам не плевать. И нам не плевать на наших пленных.

О’К р э д и. Мэйсон! (Мэйсон отмахивается.) Вы понимаете, что вы говорите, мистер Максимов?! И в какое время?! Сейчас, когда ваша страна находится при последнем издыхании, вы ставите нам такие условия!

М а к с и м о в. Моя страна находится при последнем издыхании уже два года. Так пишет ваша пресса.

О’К р э д и. Вздор!

М а к с и м о в. Пожалуйста. (Раскрывает папку и читает.) «Власть большевиков шатается». Это официоз «Дейли кроникл» от семнадцатого ноября семнадцатого года. А вот «Дейли ньюс» от двадцать четвертого ноября семнадцатого года: «Большевистское правительство обречено». И два дня спустя, там же: «Власть большевиков слабеет, и даже сам Ленин и его сторонники считают, что они не смогут удержаться». Это либералы. А вот консерваторы, «Дейли телеграф» от пятого января восемнадцатого года: «Советское правительство может прекратить свое существование в любой момент, и ни один здравомыслящий человек не даст ему жизни больше месяца». Так кто из нас говорит вздор?

О’К р э д и. Такой обмен немыслим.

М а к с и м о в. Все зависит от точки зрения. Кое-кто считал: революция немыслима, наше существование немыслимо. Но мы — реальность.

О’Крэди обводит всех взглядом и видит, что Вера смотрит на него иронически, Боб с любопытством, а Мэйсон почти испуганно. Взяв себя в руки, О’Крэди принимает официальный тон.

О’К р э д и. Ваше условие окончательное, мистер Максимов?

М а к с и м о в (также официально). Да, мистер О’Крэди.

О’К р э д и. Вы завели переговоры в тупик.

М а к с и м о в. Напротив. Прояснил обстановку.

О’К р э д и. Я вынужден буду потребовать перерыв.

М а к с и м о в. Сожалею.

Обмен подчеркнуто сухими поклонами.

Улица перед отелем. О’Крэди, Мэйсон и Боб садятся в автомобиль. Он трогается.

М э й с о н. На это может быть один ответ — разрыв переговоров! Керзон нас одобрит!

О’К р э д и. А Ллойд Джордж — нет. Да и Керзону не дают житья родственники этих офицеров. Это не просто офицеры и не просто родственники. И потом, я надеюсь, вам известно, что в некоторых лагерях уже были восстания русских пленных.

М э й с о н. Ну, на эти восстания мы сумели ответить.

О’К р э д и. Это вам кажется, что вы сумели.

М э й с о н. Но тридцать пять на десять тысяч?

О’Крэди вдруг начинает смеяться. Мэйсон удивленно поворачивается к нему. Боб тоже.

О’К р э д и. Я представил себе лицо Керзона.

Мэйсон возмущенно отворачивается.

В гостиной Максимов диктует Вере. Карандаш Веры летает по бумаге.

М а к с и м о в. «Выслушав наше условие, англичане вторично прервали переговоры. Прошу сообщить это военнопленным английским офицерам и способствовать самой срочной доставке писем от них в Англию». Немедленно шифровкой в Москву. И сообщите в печать, что переговоры вторично прерваны по инициативе англичан.

В е р а. А причины?

М а к с и м о в. Без указания причин. Так лучше.

Ресторан отеля «Лебедь». За столиком сидят Максимов и французский дипломат.

Д и п л о м а т. Ваше приглашение, мсье Максимов, очевидно, нужно рассматривать в связи с посланным вами меморандумом, не так ли? Я имею в виду ваши мирные предложения.

М а к с и м о в. Да. К сожалению, я не получил на него никакого ответа.

Д и п л о м а т. А мы в недоумении, мсье Максимов. Неясно, на какой ответ вы рассчитываете. Вы там пишете, что готовы к мирным отношениям даже со странами, которые относятся к вам враждебно. «С ненавистью» — такое как будто употреблено вами выражение.

М а к с и м о в. Именно такое.

Д и п л о м а т. Но, мсье Максимов, ненависть не возникает на пустом месте. Очевидно, с вашей стороны ей предшествовали какие-то действия, которые ее и вызвали.

М а к с и м о в. Революция. Национализация. Но ведь и с вашей стороны последовали действия, которые никак не назовешь доброжелательными: интервенция! Так что этот метод действий мы уже испробовали. Не пора ли перейти к мирным отношениям? В политике ненависть нерентабельна, вы с этим согласны?

Д и п л о м а т. Я предпочту ответить на ваш вопрос через некоторое время. Если только вы будете через некоторое время.

М а к с и м о в (с улыбкой). Через некоторое время будут другие вопросы. И другие условия. (Поднимает бокал.) Ваше здоровье.

Гостиная. Максимов нажимает кнопку звонка. Подходит к окну и смотрит на темную в поздний вечерний час улицу. Стук в дверь.

М а к с и м о в. Войдите.

Входит хозяйка гостиницы — госпожа ван Бруттен. Вид у нее чопорный. Глядя не на Максимова, а куда-то вбок, она спрашивает:

— Господин Максимов звонил?

М а к с и м о в. Госпожа ван Бруттен?! Вот уж не хотел беспокоить хозяйку гостиницы. Мне всего лишь чашечку кофе.

Х о з я й к а. Ничего. Я подам.

М а к с и м о в. Мне, право, неловко. Я думал, Марселла…

Х о з я й к а. Марселла вечером не подает в номера. А другая горничная сейчас занята внизу. Кофе со сливками, без?

М а к с и м о в. Без. Но, если можно, с улыбкой.

На лице хозяйки недоумение.

М а к с и м о в. С вашей улыбкой, мадам.

Недоумение растет.

М а к с и м о в. Я видел, как вы улыбались другим постояльцам, и позавидовал им.

Каменное лицо хозяйки. Она смотрит на Максимова, желая заметить следы насмешки, но он полон доброжелательства.

Х о з я й к а. Кофе один, два? (После паузы.) Простите?

М а к с и м о в. Я думаю. (Подумав.) На двоих.

Х о з я й к а. Господин ждет гостя?

М а к с и м о в. Гостью.

Х о з я й к а. После одиннадцати задерживаться дамам в номерах у мужчин нельзя.

М а к с и м о в. А если с вашего разрешения?

Х о з я й к а. Это не такая гостиница, господин Максимов. И я не разрешу.

Хозяйка величественно выходит. Максимов включает граммофон. Музыка.

Стук в дверь.

М а к с и м о в. Войдите.

Входит Марселла с подносом, на котором две хрупкие чашечки, кофейник, вазочка с печеньем. На Марселле белоснежный кокетливый кружевной фартук, на волосах накрахмаленный чепчик, и вообще она сейчас похожа на нарядную куколку. Старается держаться чинно.

М а к с и м о в (улыбнувшись). Ах, это все-таки вы. Мама решилась.

Потупившись и сдерживая улыбку, Марселла ставит поднос на стол.

М а р с е л л а. Кофе на двоих. И еще печенье. Мама сказала, если не хотите, я могу унести.

М а к с и м о в. Ни в коем случае.

Девушка выставляет все аккуратно на салфетку. Затем делает книксен. Видно, что ей очень хочется задержаться. Максимов, дождавшись, когда она поднимет на него глаза, улыбается ей. Она отвечает улыбкой.

М а к с и м о в. Спасибо. (Она поворачивает было к двери, но он останавливает ее.) Да, Марселла, передайте, пожалуйста, маме, что у меня и у девушек в спальнях очень холодно. А печек нет. (Пьет кофе.)

М а р с е л л а. И не надо.

М а к с и м о в. Как же вы обогреваете комнату?

М а р с е л л а. В спальне спят, а не греют комнату.

М а к с и м о в. Как же спать, если в комнате холодно?

М а р с е л л а. Это в постели должно быть тепло.

М а к с и м о в. Так кто кого должен греть? Я — постель или постель — меня?

Их взаимное удивление растет от реплики к реплике.

М а р с е л л а. Нужна перина.

М а к с и м о в. Тогда давайте перину.

М а р с е л л а. Хорошо. Я принесу три перины.

М а к с и м о в. Спасибо. Перина — это, конечно, выход из положения. Когда нет дров. У вас совсем нет леса?

М а р с е л л а. Может быть, мы его и вырастим. У нас не было и земли. Но мы ее достали. Со дна моря. У нас говорят: бог создал море, а голландцы — землю.

Максимов одобрительно кивает головой.

М а р с е л л а. Но лучше иметь и лес, и землю. У вас есть, да?

М а к с и м о в. Хватает. Только поднимать землю нам придется не со дна моря, а со дна горя.

М а р с е л л а. Это грустно.

Входят Вера и Ляля. Обе радостные.

В е р а. Телеграмма!

Л я л я. Все в порядке!

В е р а. Протекло тогда у них и…

Ляля показывает глазами Вере на Марселлу.

В е р а. Виновата! (Бросается целовать Лялю, а затем Марселлу.)

М а к с и м о в. Быстро починили.

М а р с е л л а. А вы говорили, у вас нет дня починок. Сегодня — четверг.

М а к с и м о в. Марселла! Вы — прелесть!

Стук в дверь.

М а к с и м о в. Войдите.

Входит хозяйка. Она строго взглядывает на дочь и хочет сделать ей замечание, но Максимов предупреждает:

— Моя вина. Я ее задержал.

Но хозяйка неумолима. Она глазами показывает дочери на поднос, и та, мгновенно все убрав, исчезает. Хозяйка тоже хочет удалиться, но Максимов ее задерживает.

М а к с и м о в. А ваш кофе, госпожа ван Бруттен, увы, остыл.

Х о з я й к а. Это же для вашей гостьи?

М а к с и м о в. Я надеялся, что ею будете вы. Мне так хотелось этого…

Х о з я й к а (чуть оттаяв). Спасибо. (Взглянув на часы, которые у нее на шнурке.) Ого. Уже начало двенадцатого.

М а к с и м о в. Ай-ай-ай. А ведь позже одиннадцати… Ох и попадет мне от госпожи ван Бруттен.

Х о з я й к а. Ну-ну. Что-то не похоже, чтобы вы ее боялись.

М а к с и м о в. Смотрите не попадайтесь ей на глаза.

Х о з я й к а. Ну-ну. Не такое уж она страшилище.

М а к с и м о в. Совсем наоборот!

Х о з я й к а (еще мягче). Кофе был вкусный?

М а к с и м о в. Превосходный. Не хватало лишь одного.

Х о з я й к а (впервые улыбнувшись). Вы все свое.

М а к с и м о в. Теперь все в порядке.

Хозяйка величественно выплывает. Максимов глядит на радостные, но усталые лица Веры и Ляли.

М а к с и м о в. Вы заслужили отдых. Завтра у меня будет для вас сюрприз.

Зал кинотеатра. На экране — Чарли Чаплин в одной из своих комедий. Зрители смеются. Среди них — Максимов, Вера и Ляля. Максимов смеется так, что вытирает слезы платком.

Уже 1920 год. Гостиная в номере Максимова. На часах без семи минут десять. Обстановка сходная с той, что была на прошлой встрече. Опять так же стоят столы, и на них лежат листы бумаги. В комнате — Вера и Максимов. У Веры уже другая прическа, а Максимов при галстуке и в светлом пиджаке. Вера оттачивает карандаши.

В е р а. Нервничаете?

М а к с и м о в. Боюсь, у них камень за пазухой.

В е р а. А может, они просто согласны?

М а к с и м о в. Вряд ли. Тогда они пригласили бы нас к себе.

Апартаменты англичан.

О’К р э д и (взглядывая на ручные часы). Мэйсон! Не задерживайте.

— Иду, иду! — откликается Мэйсон.

О’Крэди подходит к Бобу, который внимательно читает книгу.

О’К р э д и (снисходительно). Ну, как там у вас с их буквами? Есть что-нибудь еще сногсшибательное?

Б о б. Еще одна, сэр, похожая на цифру. Надо взять римское три и приделать к нему хвост.

О’К р э д и. И что выйдет?

Боб пишет на листе бумаги букву «Щ».

О’К р э д и. А ну произнесите?

Б о б. «Ща».

О’К р э д и. «Щи». Есть такое русское кушанье. Первое и второе вместе.

— Все готово, — говорит Мэйсон, входя. — Можно ехать.

На улице к отелю «Лебедь» подъезжает автомобиль. Из него выходят О’Крэди, Мэйсон и Боб. У них весенний вид. Они поднимаются по лестнице. Идут по коридорам. По дороге О’Крэди взглядывает на часы. Улыбается и делает своим спутникам знак прибавить шагу.

Гостиная. Часы показывают почти десять. С последним скачком стрелки раздается стук в дверь. Вера и Максимов обмениваются взглядами.

М а к с и м о в. Войдите.

Входят О’Крэди, Мэйсон и Боб. Мэйсон не скрывает своего хорошего настроения. Обмен поклонами.

Все сидят. О’Крэди с приятной улыбкой смотрит на Максимова. Максимов переводит глаза с одного на другого. Совершенно ясно, что он не хочет нарушать молчания.

О’К р э д и (все с той же располагающей улыбкой). Мистер Максимов, так как наши переговоры зашли в тупик и неизвестно, когда из него выйдут, и выйдут ли…

М э й с о н. Совершенно справедливо…

О’К р э д и. …то правительство его величества вносит следующее предложение. (Делает очень большую паузу, во время которой смотрит на Максимова.)

М а к с и м о в. Я слушаю вас очень внимательно, мистер О’Крэди.

О’К р э д и. Нам стало известно из писем наших соотечественников…

М э й с о н. …которые томятся у вас в плену…

М а к с и м о в (поспешно). Очень верное определение, дорогой Мэйсон. Вера, вы стенографируете?

В е р а. Конечно.

М а к с и м о в. Простите, мистер О’Крэди. Вы остановились на том, что ваши соотечественники томятся у нас в плену.

О’К р э д и (невозмутимо). Это слова Мэйсона. А я лишь хочу сказать, что, по нашим сведениям, пленные англичане находятся у вас в тяжелых условиях. Это верно?

М а к с и м о в. Разумеется. Плен есть плен. (Без упрека.) А разве наши соотечественники не томятся, как красочно выразился мистер Мэйсон, у вас в плену?

М э й с о н. Они, по крайней мере, не голодают.

М а к с и м о в. Я в этом не уверен. Меня к ним не допустили. А вот что их пытаются вербовать в белую армию — я знаю.

М э й с о н (с возмущением). Откуда вы это взяли?

М а к с и м о в. Вот я так и знал, что именно вы, мистер Мэйсон, окажетесь не в курсе. Рад удовлетворить вашу любознательность. (К неудовольствию О’Крэди, вынимает из папки бумаги и, секунду поколебавшись, передает их все-таки не Мэйсону, а О’Крэди.) Будьте любезны, ознакомьте с этими материалами мистера Мэйсона.

О’Крэди просматривает бумаги и передает их Мэйсону.

Что же, заглянем и мы в эти бумаги. Что прочтем? Текст радиограммы, которую наркоминдел Чичерин послал всем правительствам мира. В ней речь идет о зверском обращении с русскими военнопленными в английском плену и дословно говорится следующее: «С негодованием и отвращением Советское правительство узнало об ужасном, бесчеловечном обращении, которому подвергаются русские военнопленные со стороны английского командования… Красноармейцы, бежавшие из британского плена, сообщили, что многие из их товарищей были расстреляны немедленно после взятия в плен… Им постоянно грозили расстрелом за отказ от вступления в славянско-британский контрреволюционный легион и нежелание изменить своим прежним товарищам по оружию».

А теперь постараемся понять, почему Максимов на этот раз не прочитал документа, а предпочел отдать его О’Крэди для прочтения. Думаю, у Максимова тут был свой расчет. Прочтение вслух выглядело бы как уличение во лжи, что в данном случае было нежелательно. А так — это могло сойти за сообщение сведений, которые были якобы О’Крэди неизвестны.

М а к с и м о в. Вы можете оставить этот документ себе, господа. Для памяти и для информации. Если же вам понадобятся подробности, то… (Выжидательно переводит глаза с Мэйсона на О’Крэди.)

О’К р э д и. Не будем отвлекаться и входить в тонкости разных обстоятельств. Прошу выслушать наше предложение. Мы просим разрешение отправить в Петроград пароход с продовольствием и одеждой для английских военнопленных. Безвозмездно.

Последнее слово он говорит сразу же, как бы предупреждая любые вопросы и замечания. Максимов встает и начинает прохаживаться.

Повернувшись, видит, что все на него смотрят: О’Крэди — внимательно и без малейшего желания поторопить, скорее, наоборот, он хочет, чтобы Максимов основательно проник в самую суть предложения; Мэйсон — почти не скрывая злорадства; Боб — с откровенным спортивным интересом; Вера — настороженно, не понимая еще, в чем дело, но подсознательно чувствуя какую-то ловушку в этом, казалось бы, безобидном предложении.

М а к с и м о в. Вы не находите, что у нас тут немного душновато?

О’Крэди отрицательно качает головой.

М а к с и м о в. Если не возражаете, я открою окно.

О’Крэди сочувственно соглашается кивком.

М а к с и м о в (открыв окно). Вам не дует?

О’Крэди с еще большим сочувствием отрицательно качает головой.

О’К р э д и. Я хотел лишь добавить, что имею указание сообщить правительству его величества незамедлительно любой ваш ответ — положительный, отрицательный или неопределенный.

Максимов выглядывает в окно и видит несколько журналистов с фотоаппаратами и блокнотами, которые толкутся около подъезда и поглядывают наверх. Увидев Максимова, они оживляются.

Максимов поворачивается к О’Крэди, и сейчас они глядят друг на друга со взаимной предупредительностью.

О’К р э д и. Кроме того, я считаю своим долгом вас предупредить, что при любом результате наша беседа станет достоянием самой широкой гласности, как только я покину это помещение.

Максимов думает. Затем поворачивается к Вере.

М а к с и м о в. Вера, какое сообщение мы получили сегодня из Москвы?

Вера растерянно молчит. Все в недоумении.

М а к с и м о в. Вы слышали мой вопрос? Что сказано в утреннем сообщении? Говорите.

В е р а. Петроград без топлива…

М а к с и м о в. А еще?

В е р а. Москва голодает.

М а к с и м о в. Благодарю вас.

Максимов садится на место. Поворачивается к О’Крэди.

М а к с и м о в. Я повторю ваше предложение, дабы исключить всякое недоразумение. Итак, вы предлагаете послать в нашу страну пароход с продовольствием и одеждой для английских граждан, находящихся на нашей территории. Я вас правильно понял?

О’К р э д и (спокойно). Вполне.

М э й с о н (несколько раздраженно). Непонятно, как это можно понять иначе?

М а к с и м о в (не обращая внимания). Это ваше предложение, разумеется, говорит о весьма гуманном отношении британского правительства к своим подданным, и иного толкования тут быть не может.

М э й с о н. Совершенно справедливо.

Это та фраза, которая и нужна Максимову. Как бы оттолкнувшись от нее, он продолжает.

М а к с и м о в. Но, как вы уже слышали, положение у нас в стране сложное. Население голодает. И приход в Петроград парохода с продовольствием и одеждой для английских граждан, в то время как советское население голодает и нуждается в одежде, несомненно вызовет большое возмущение среди широких масс. Народ, общественное мнение не поймут такого шага своего правительства.

Максимов с сокрушенным видом разводит руками и переводит взгляд с О’Крэди на Мэйсона и обратно, как бы прося их понять его точку зрения.

М а к с и м о в. Другое дело, если бы одновременно с пароходом, везущим продовольствие для англичан, пришел другой пароход, который доставил бы продовольствие или какие-либо товары для советского населения. В этом случае, я думаю, просьба вашего правительства могла бы быть удовлетворена. Советское правительство было бы готово, разумеется, затратить необходимые средства. Англичане при этом должны были бы обеспечить транспорту свободный проход через линию блокады. Вот и все.

Последние слова Максимов произносит с уверенностью, что его собеседники должны разделить с ним удовольствие от найденного выхода. В наступившей тишине слышно, как Мэйсон слегка икает.

М э й с о н. Я лучше выйду. (Встает, стараясь преодолеть икоту. К О’Крэди.) Я надеюсь, что вы тоже сейчас… (тихо икает) выйдете?

О’К р э д и (устало). Да. Идите, Мэйсон.

М э й с о н (стараясь преодолеть икоту). Боб остается?

О’К р э д и. Только чтобы записать. (Подходит к Бобу и диктует.) «Я подумаю и дам ответ в ближайшее время». Все. Идите, Боб. Подождите меня оба внизу.

Мэйсон встряхивается, и не поймешь, то ли он икнул, то ли кивнул на прощание. Во всяком случае, Максимов склонен оценить это как прощание, а потому произносит с чувством:

— Будьте здоровы!

Боб, собрав бумаги и откланявшись, выходит вслед за Мэйсоном. Максимов, словно предупреждая извинения, сочувственно говорит:

— Ничего. Это пройдет. Хотя известен случай, когда один человек икал несколько лет.

О’К р э д и. Вторым человеком, очевидно, будет Керзон. Когда я сообщу ему ваше контрпредложение.

Максимов делает знак Вере не писать. Она откладывает карандаш и с любопытством глядит на собеседников.

О’К р э д и. Не хочу скрывать, мистер Максимов, я не ожидал такого ответа.

М а к с и м о в. И я не ожидал.

О’К р э д и. Скажу прямо — вы мне симпатичны.

М а к с и м о в. И вы мне.

О’К р э д и. Но такого… (Ищет слова.)

М а к с и м о в. Нахальства — вы хотите сказать? Продолжайте, не стесняйтесь.

О’К р э д и. Но такого… (Крутит головой.) Я еще не видывал. (Вынимает из портфеля букетик цветов.) Мисс Вера, я хотел подарить это вам, но… (Отдает букетик Максимову.)

М а к с и м о в. Спасибо. (Берет.) Вы позволите мне передать его Вере?

О’К р э д и. Разумеется. (После паузы с легкой издевкой.) Мда. Трудное дело — революция. Я-то понимаю ваше бедственное положение. Но как разжалобить Керзона?

М а к с и м о в. Керзона — не знаю. А вот Ллойд Джорджа — берусь. У вас сейчас экономический кризис. Это все знают. Вам нужен рынок сбыта. Могу предложить. Феноменальной емкости.

О’К р э д и (иронически). Уж не ваш ли?

М а к с и м о в. Угадали.

О’К р э д и. А чем будете платить? Керенками? Дензнаками?

М а к с и м о в. Не беспокойтесь, золотом. (Передает пакет.) Тут наши конкретные предложения. Устраивает?

О’К р э д и. Теперь хоть есть с чем поехать в Лондон.

М а к с и м о в. И еще. Спросите их там, не согласятся ли они нам дать пять миллионов валютой. В обмен на золото, разумеется.

О’К р э д и. Всего-навсего пять миллионов? Кажется, я тоже сейчас начну икать.

В е р а. Дать воды?

О’К р э д и. Из ваших рук? С удовольствием.

Вера подает ему стакан. Он пьет и поглядывает с интересом поверх стакана. Выходит. И сейчас же просовывает голову обратно.

О’К р э д и. Я дам о себе знать. Если, оказавшись между Ллойд Джорджем и Керзоном, останусь жив.

М а к с и м о в. Привет обоим.

О’Крэди медленно и задумчиво спускается по лестнице. Внизу его дожидаются Мэйсон и Боб. Лицо Боба ничего не выражает. Мэйсон яростно шагает взад и вперед. Хозяйка из-за стойки поглядывает на них. Шпики почтительно стоят в отдалении. Ни слова не говоря, О’Крэди делает своим спутникам знак следовать за ним и выходит первым. Боб придерживает дверь, пропуская перед собой Мэйсона. На улице их обступают журналисты, но они, ни слова не говоря, садятся в автомобиль и тут же уезжают.

Гостиная.

В е р а. Ну, как вам О’Крэди?

М а к с и м о в. Умеет слушать. Знаете разницу между умным и дураком? Умный слушает собеседника, дурак — только себя.

Легкий туман. Гораздо меньший, чем тот, который почти неизбежно присутствует в описаниях Лондона. Но все же — туман. Однако он вполне позволяет нам увидеть, как по улице Лондона идет О’Крэди с сигаретой в зубах. Он проходит мимо Тауэра и, в ответ на жест бефитера в красном камзоле и средневековой шляпе, дает ему прикурить. Бефитер прячется в будку. Встретив по дороге знакомую даму, О’Крэди бросает недокуренную сигарету в урну и, раскланявшись, миновав даму, вынимает из портсигара новую сигарету и вновь закуривает. Садится в автобус.

Панорама Лондона. Однако О’Крэди не смотрит по сторонам, он занят своими мыслями. Затем, выйдя из автобуса, подходит к киоску с газетами, табачными изделиями и открытками. На некоторых из открыток — карикатура. Изображена свинья, у которой некоторое сходство с Черчиллем. Может быть, не стоило бы об этом говорить, если бы сам Черчилль не дарил ее с дарственной надписью своим друзьям. Это совсем не глупо. В этом случае хоть не теряешь публично чувство юмора, которое, как говорят, столь же обязательно для англичан, как и туман — для их столицы. Собственно, если верить преданию, чувство юмора и родилось из-за тумана. Это, так сказать, умение сохранять сносное настроение при несносной погоде.

О’Крэди, взяв в руки открытку, рассматривает карикатуру, изображенную на ней. Затем кладет монетку и, положив открытку в портфель, идет дальше.

О’Крэди подходит к министерству иностранных дел. Кивком отвечает на приветствие полисмена, стоящего при входе.

О’Крэди идет по коридорам и подходит к массивной двери приемной Керзона. Затем решительно входит.

…Ресторан отеля «Лебедь». Максимов и его две помощницы сидят за небогатым, но празднично украшенным столом. Свечи, цветы. Старый тапер наигрывает тихую мелодичную музыку, изредка поглядывая на Лялю. Максимов поднимается с бокалом в руке.

М а к с и м о в. Сегодня мы отмечаем ваш день рождения, Ляля. Вдали от родины — это грустно. Но вам возмутительно мало лет — и это радостно.

Л я л я. Господи боже мой, а вам-то сколько!

М а к с и м о в. Не перебивайте, когда говорят старшие, а начальство — тем более.

В е р а. Сейчас вы не начальство.

М а к с и м о в. Но и сейчас, и потом, и всегда я, увы, буду старше. Намного. В данный момент — более чем вдвое. И это вызывает у меня к вам обеим — но сейчас речь о вас, Ляля, — чувство острейшей зависти. Можете это записать, не шифровать и передать на весь мир клэром, то бишь открытым текстом. Все равно не скроешь. Я завидую потому, что вы, попросту говоря, увидите многое, до чего я уже, наверное, не доберусь. Многое. Разное, конечно. Однако обязательно и прекрасное. Иначе — ради чего мы тут с вами сейчас бьемся? Прекрасное, говорю я! Так что будьте, Ляля, еще долго и долго здоровы! Желаю вам этого от всего сердца.

Официант вносит пылающий торт со свечами и искрящейся палочкой бенгальского огня.

М а к с и м о в (снимает с торта визитную карточку). От хозяйки.

Л я л я (пересчитывает свечи). Но мне сегодня — двадцать пять. А тут двадцать четыре.

Максимов берет со стола горящую свечу и ставит ее в центр торта. Ляля и Вера хлопают в ладоши.

Тапер играет танцевальную музыку. Максимов приглашает Лялю на танец.

Внезапно к Вере, сидящей одиноко, подходит, пошатываясь, мужчина с трубкой, которого мы видели некогда с Мэйсоном в кабаре. Он пьян или делает вид, что пьян.

М у ж ч и н а  с  т р у б к о й (Вере). А вы, оказывается, в десять раз лучше, чем на фото в газете. Не составите ли мне приятную компанию?

Наклоняется к Вере, она отшатывается. И тут же рядом появляется Максимов. Он успевает заметить в дверях шпика с фотоаппаратом.

М а к с и м о в. Что вам угодно?

М у ж ч и н а  с  т р у б к о й. А что, разве о цене надо договариваться с вами?

М а к с и м о в (не повышая голоса). Эх, дал бы я тебе в морду, да ты же знаешь — не имею права. (Подзывает знаком официанта. Кивает на мужчину с трубкой.) Проводите в туалет. Ему плохо. А там он будет в своей тарелке.

Л я л я (Максимову). Уйдем отсюда.

М а к с и м о в. Ни в коем случае. (С улыбкой.) То были мечты, а это действительность.

Холл отеля «Лебедь». Появляется Максимов, и его сразу же обступают поджидавшие фотографы и журналисты. Максимов садится, и все располагаются вокруг него.

П е р в ы й  ж у р н а л и с т. Как вы комментируете отъезд мистера О’Крэди в Лондон?

М а к с и м о в. Он ссылается на приступ печени и необходимость посоветоваться с врачом. У меня нет оснований не доверять ему.

В т о р о й  ж у р н а л и с т. Чем вы объясните, что этот обмен тянется уже несколько месяцев и все еще нет результатов?

М а к с и м о в. Англичане третий раз прерывают переговоры. Не по нашей вине.

Т р е т и й  ж у р н а л и с т. А они утверждают, будто вы меняете по ходу переговоров свои требования.

М а к с и м о в. Тут у меня, к сожалению, есть основания с ними не согласиться.

П е р в ы й  ж у р н а л и с т. А когда О’Крэди вернется?

М а к с и м о в. После того как посоветуется с врачом, очевидно.

В т о р о й  ж у р н а л и с т. И, вы думаете, он вернется?

М а к с и м о в. Во всяком случае, мы сделаем для этого все, что в наших силах.

Т р е т и й  ж у р н а л и с т. Кстати, а какого вы вообще мнения об О’Крэди?

М а к с и м о в. Самого высокого.

Утро. Дождь. Киоскер открывает киоск и выкладывает газеты. Под зонтом из отеля «Лебедь» выскакивает Ляля. Подбегает к киоскеру. Здоровается с киоскером — тот почтительно кланяется в ответ и предупредительно подает ей несколько газет. На первой полосе — фотография Максимова в окружении журналистов и заголовок: «Новые успехи Красной Армии. После разгрома Юденича разгром Колчака».

Гостиная. Максимов просматривает советские газеты. Мелькают названия: «Правда», «Известия». Вера штопает чулок. Ляля шифрует очередное донесение.

М а к с и м о в (читает заголовки). «Все на борьбу с сыпняком!», «Все на борьбу с разрухой транспорта!»… Так, а что тут? (Читает.) «Председатель фабрично-заводского комитета фабрики Хлудовых Иван Иванович Селиванов, будучи в нетрезвом виде, совершил кражу ремня на фабрике. Ввиду этого Егорьевская организация РКП постановила исключить Селиванова из своей среды и передать его дело революционному трибуналу. Таким в партии не место». Что же, все правильно. (Переворачивает газетный лист.) А любопытно, что делается в театрах? (Читает.) «Большой — «Лебединое озеро», Малый — «Стакан воды», Показательный — «Памела», Художественный — «Царь Федор», Камерный — «Покрывало Пьеретты», Корш — «Джентльмен», Никитский — «Гейша»…» (Усмехнувшись.) Ну и ну!

Л я л я. Интересно, с чем приедет О’Крэди из Лондона?

М а к с и м о в. Думаю, будет покладистей.

Л я л я. А кстати, почему вообще эти переговоры происходят не в Лондоне? Не надо было бы ему никуда ездить.

М а к с и м о в. Меня не пустят в Лондон. (Отвечая на вопросительные взгляды Веры и Ляли.) Я там сидел.

Л я л я. Где сидели?

М а к с и м о в. Ну, где обычно сидят? В тюрьме.

Л я л я. За что?

М а к с и м о в. За дело.

Улыбнувшись, он продолжает:

— Шучу, шучу… Я был политэмигрантом в Лондоне. И сразу же после Октябрьской революции собирался вернуться в Россию. И вдруг получаю по телеграфу назначение — дипломатическим представителем Советского правительства при правительстве Великобритании. Что делать? Вешаю на дверях своей квартиры табличку с надписью: «Русское народное посольство». Сам придумываю себе звание — «русский народный посол» и уведомляю об этом тогдашнего английского мининдела Бальфура. Все прекрасно. Но тут в Москве сажают английского деятеля Брюса Локкарта. Тут уже без шуток, точно — за дело. Заговор Локкарта. Англичане — тотчас же в кутузку меня. В порядке взаимности, так сказать. И просят, чтобы я послал в Москву шифровку с просьбой обменять меня на Локкарта. Я им отвечаю: «Одно из двух, господа. Либо я — представитель Советского правительства, тогда я должен быть на свободе. Либо я арестант, тогда незачем обращаться ко мне с просьбами. Выбирайте». Ну, им приспичило, они выпустили меня, и обмен состоялся. А у них такой порядок: кто у них сидел, того в страну не пускать. Вот бедняга О’Крэди и мотается взад-вперед.

Ясный солнечный день. Улица Лондона. О’Крэди деловым шагом идет примерно тем же маршрутом, что мы уже видели.

На этот раз Лондон без тумана. Погода прояснилась. Дела тоже. Помните, мы говорили о карикатуре на открытке, которую сам Черчилль и подписывает? Что же, проигрывать тоже надо уметь. Пойти навстречу — это вообще выход из положения, когда хлопать дверью бессмысленно. Чего добьешься, хлопнув дверью? Хорошо хлопать дверью, когда это производит впечатление или если есть запасная дверь. Вот Керзон не понимал этого. А Ллойд Джордж учел упомянутый опыт Черчилля с открыткой и, в конце концов, решил пойти навстречу условиям Советского правительства. Так что теперь в портфеле О’Крэди не только открытка, подписанная Черчиллем, но и расширенные полномочия от премьер-министра.

Мастерская кустаря. Максимов и итальянский коммерсант стоя наблюдают, как кустарь необычайно быстро на их глазах вырезает сабо из деревянной заготовки — бруска — специальным кривым ножом, похожим на косу, шарнирно закрепленную одним концом.

М а к с и м о в. Двадцать лир за пару сапог.

И т а л ь я н е ц. Шестьдесят лир, и это мое последнее слово.

М а к с и м о в. Тридцать лир, и мы берем всю партию.

И т а л ь я н е ц. Пятьдесят лир, или мы расстанемся.

М а к с и м о в. Ни по-вашему, ни по-нашему. Сорок лир. По рукам?

Они с размаху бьют по ладоням. Кустарь подает Максимову готовое сабо. Максимов с улыбкой передает ею итальянцу.

М а к с и м о в. На память о сделке.

Гостиная. Максимов диктует Вере:

— «К сожалению, англичане вернули пакет с нашими торговыми предложениями нераспечатанным. Меморандум с мирными предложениями тоже остается пока без ответа. Но валюту на золото согласились поменять, и вопрос об обмене пленными наконец сдвинулся с мертвой точки. Обмен 35 англичан на 10 тысяч русских, судя по всему, состоится.

Ваше поручение с резолюцией «Архиважно» выполнено. Из Италии предлагают 100 тысяч пар военных ботинок по 40 лир. Оттуда же предлагают фланелевых рубах по 19 лир, штанов по 14 лир и шинелей по 65 лир. Далее можно иметь из Франции сравнительно невысокой цены до 400 грузовиков, бывших в употреблении, но в хорошем состоянии. Точка. Максимов».

Апартаменты англичан. Роскошная, белая с золотыми орнаментами, двустворчатая дверь распахивается, и мы видим в глубине стол, весь уставленный блюдами. Кое-где группы людей закусывают стоя. Судя по разоренному столу, прием идет к концу.

Звучит музыка, и слышится разноязычный говор. Боб с подсвечником в руках, чуть пошатываясь, входит в темный зал и, шаря по стене, включает свет. Это уютная гостиная.

Максимов и О’Крэди во фраках входят в гостиную, причем О’Крэди поддерживает Максимова под локоть. Боб, пошатываясь, пятясь, пытается покинуть помещение.

О’К р э д и (он чуть навеселе). Ну, задержитесь немного. Прошу вас.

М а к с и м о в. А как ваша печень? Не беспокоит?

О’К р э д и. Только не вас. Присядем. На этих приемах такая толкучка… Все время хотел с вами поговорить, но… Поболтаем?

Они направляются к креслам, расположенным около камина. В эту же гостиную заглядывают и Мэйсон с Лялей. Мэйсон во фраке, на Ляле вечернее платье.

М э й с о н. А где мисс Вера?

О’К р э д и. Вот об этом я как раз и хотел вас спросить.

М э й с о н (Бобу, который сзади маячит с подсвечником в руках). Боб, найдите мисс Веру.

Боб кивает и чуть от этого не теряет равновесие, но удерживается и, стараясь держаться строго вертикально, отправляется на поиски. Мэйсон и Ляля минуют это помещение и проходят в другое.

О’К р э д и (Максимову). Я старался вас не терять из виду. Вы не сидели без дела.

Максимов неопределенно взмахивает рукой.

В соседней гостиной Мэйсон говорит Ляле:

— Мисс Ляля, я рад случаю посидеть с вами. Побеседовать… Это очень важно… То есть ничего существенного с официальной точки зрения. Но… Вы меня понимаете? (Склоняется к ней.)

Л я л я. Не совсем.

Мэйсон откидывается на спинку кресла и испытующе глядит на Лялю. Она отвечает ему совершенно нейтральным взглядом.

Боб, галантно придерживая Веру за локоток, с преувеличенно размашистыми жестами проводит ее в гостиную, где находятся Максимов и О’Крэди. Последний с самой сердечной улыбкой приглашает Веру присоединиться к ним. Взглянув на Боба и заметив, какие тот прилагает усилия, чтобы сохранить равновесие, берет у него подсвечник и советует:

— Идите спать, Боб.

Боб, качнувшись, направляется к двери, но направление им выбрано не совсем точно.

О’К р э д и. Между прочим, Боб — большой знаток русского языка. Уже знает назубок две буквы.

Б о б. Три, сэр. (Дергает себя за фалды). Одну с хвостом.

И, сделав довольно замысловатый пируэт, поклонившись, выходит.

М э й с о н (Ляле). Мы с вами, разумеется, разные люди. Принадлежим к разным слоям общества. Живем в разных странах. По-разному глядим на мир.

Л я л я. Мой патрон говорит, что вы всегда умеете быть правым.

М э й с о н. У меня с ним еще больше различий, чем… Вы понимаете? (Опять несколько наклоняется к Ляле.)

Л я л я (невозмутимо). То есть?

Мэйсон опять откидывается назад, словно обдумывая, с какой стороны сделать следующий заход.

О’Крэди хочет наполнить бокал Веры, но она останавливает его. Наливает Максимову, но тот также почти сразу делает останавливающий жест. Пожав плечами, О’Крэди наливает себе полный.

О’К р э д и. Знаете, какие вы? Вы битком набиты принципами. И потому безжалостны. Беспощадны. Это ваш стиль. (Выпивает до дна.)

М а к с и м о в (тоже выпивает). Нападайте, нападайте, старина. Мы оба малость перехватили. И можем позволить себе сказать все. Во всяком случае, я могу выслушать все.

О’К р э д и. В таком случае, я хочу сделать вам неофициальное признание.

Вера хочет встать. Он удерживает ее.

О’К р э д и. Нет, нет… Именно при вас…

М э й с о н. Мне кажется, что в отношении вас я чувствую некоторую… Ну, как определенные нити все более и более… Вы понимаете?

Л я л я. Мне неясно, о каких нитях идет речь.

М э й с о н (без улыбки). Жаль… Очень жаль… Эти нити… (Еще суше.) Я говорю, разумеется, в переносном смысле… (Очень деловито наклоняется к Ляле, и выражение его лица исключает всякую мысль о флирте.) Если бы их можно было упрочить… Это было бы полезно для дела… Вы понимаете?

Л я л я (взвешивающе глядит на Мэйсона и совершенно без выражения и без оценки спрашивает). Вы меня вербуете?

М э й с о н (сухо). Ни в коем случае. Это я так флиртую.

И приглашает Лялю танцевать.

О’К р э д и. Хорошо. Мы согласились на пароходы с продуктами. Меняем тридцать пять англичан на десять тысяч русских. Должен вам признаться, это все стоило мне немалых усилий. Но ваше новое требование…

М а к с и м о в. Я ничего не требую. Я делаю предложение. Оно диктуется логикой.

О’К р э д и. У вас все диктуется логикой. Но от вашей логики Мэйсон… (Присвистнул.)

В е р а (участливо). Он снова начал икать?

О’К р э д и. Икоту мы уже преодолели. Я постарел на двадцать лет…

В е р а. Незаметно.

О’К р э д и. Спасибо. А Керзон… (Машет рукой.)

Ляля и Мэйсон танцуют в общем зале, среди других пар. Играет оркестр. Кто-то продолжает есть, стоя у стола.

О’К р э д и. Я повторяю, мы меняемся черт знает как! Мисс Вера, простите! И все — за счет наших уступок.

М а к с и м о в. Красной Армии никто не уступал.

О’К р э д и. Верно. Идут месяцы. И мы терпим. Мисс Вера, подтвердите.

В е р а. Вот уж не думала, что именно вы ждете не дождетесь, чтобы мы уехали!

О’К р э д и. Это запрещенный прием! Сидите тут хоть вечность — я буду только рад. Но пусть ваш старик не перегибает палку.

В е р а. Мой патрон не старик.

О’К р э д и. Никак не привыкну разговаривать с женщинами. Ладно. Не старик. (Максимову.) Но ваша новая выдумка!.. Надо же придумать такое. Чтобы мы на своих судах транспортировали ваших людей на родину. С какой стати? Я не могу сообщить об этом Керзону.

М а к с и м о в. Почему? Ведь на чем-то их везти надо? У нас судов нет. А вы — великая морская держава. Гордый Альбион. Просто стыдно слушать, как вы торгуетесь по такому поводу! Вера… (Обращается к ней за поддержкой.)

В е р а (О’Крэди). Я как женщина была о вас лучшего мнения.

О’К р э д и. Обо мне лично?

В е р а. Вообще об англичанах.

О’К р э д и. Я ирландец.

В е р а. Что вы хотите этим сказать? Что ирландцы скупее англичан? Самые скупые из мужчин?

О’К р э д и. А почему, ради всего святого, вы не судите о мужчинах по своему патрону? Где справедливость, наконец? (Максимову.) Почему, если вы хотите возить своих людей на наших пароходах, мы тоже должны этого хотеть? Только потому, что нам это просто? Но есть вещи, которые нельзя делать из-за престижа. Надеюсь…

М а к с и м о в (вкрадчиво перебивает). Есть великолепный способ не только сберечь престиж, но и поднять его.

О’Крэди почти злобно смотрит на Максимова, так как не ожидает от него ничего хорошего.

М а к с и м о в. Перевезите наших людей бесплатно. Это произведет великолепное впечатление.

О’К р э д и (оторопело). На кого?

М а к с и м о в (как ни в чем не бывало). На весь мир. Одно дело, если вы согласитесь брать за перевозку деньги. Сразу всем станет ясно, что вы пошли на это в порядке уступки. Тут ваш престиж пострадает.

Теперь О’Крэди понял ход мысли Максимова и слушает, рассматривая его как редкость.

М а к с и м о в. Другое дело — бесплатно. Широкий жест. Щедрость всегда вызывает восхищение. И всем понятно: раз вы возите русских задаром, значит, делаете это добровольно. Вера, будьте судьей.

Вера, преодолев удивление, так как и для нее аргументация Максимова неожиданна, делает неопределенный и нерешительный кивок головой.

М а к с и м о в (О’Крэди). Это мнение женщины. А женщины создают общественное мнение. Я бы на вашем месте не только не боялся сообщить об этом Керзону, а, наоборот, поторопился.

В е р а (уверенно). Только так.

О’К р э д и (со стоном, Вере). Господи! Хоть вы-то не считайте меня идиотом! И они еще надеются мне внушить, будто я сам в этом заинтересован!

В е р а. А разве нет?

О’К р э д и. Нет, как я посмотрю, вы достойная ученица своего патрона.

В е р а. В каком смысле?

О’К р э д и (Максимову). Ваши приемчики. (Вере.) В любом!

Гостиная в номере Максимова.

М а к с и м о в (Ляле). Берите блокнот и записывайте. Очередное сообщение.

Ляля приготовляется записывать.

М а к с и м о в. Ну — шапка обычная. Абзац.

Максимов ходит по комнате, Ляля выжидательно на него смотрит.

Максимов диктует:

— «Встреча происходила сегодня утром у О’Крэди. Он заявил мне, что его правительство согласилось предоставить пароход для транспортировки наших интернированных, причем безвозмездно. Последнее обстоятельства О’Крэди подчеркнул и дал понять, что ему весьма желательно, чтобы мы отметили их инициативу в этом вопросе. В ответ я заверил, что у нас нет оснований об этом умалчивать». Успеваете?

Л я л я. Да.

М а к с и м о в (продолжает диктовать). «Затем, сильно волнуясь, Мэйсон выразил надежду, что британские офицеры будут отправлены в целости и сохранности, и спросил, сознаем ли мы в связи с этим серьезность положения. Я ответил, что у нас достаточно воображения, чтобы представить все последствия каких-либо нарушений соглашения с любой стороны».

Кабаре. За столиком сидят Максимов и представительный мужчина средних лет атлетического вида. На столе — закуски, вина. На сцене — эстрадная программа. Судя по роскошным туалетам посетителей, кабаре фешенебельное.

Это новая встреча. На этот раз в первоклассном кабаре. Так как место встречи и время предложил собеседник Максимова, то это указывает на серьезные намерения. Нет, не судите по его внешнему виду, это не борец тяжелого веса. А впрочем, в какой-то мере — пожалуй. Это очень крупный промышленник. И, представьте, в данный момент перевес не на его стороне. Да, победитель сидит напротив. Вы думаете, аргументы Максимова подействовали? Не только. Еще и то, что они были подкреплены новой обстановкой. Дело в том, видите ли, что если у обычных людей зрение и слух, как правило, ухудшаются с ослаблением их общего здоровья, то у политиков и деловых людей — как раз наоборот. Чем их дела хуже, тем зрение и слух лучше. Просто поразительно, каким тонким становится слух и как обостряется зрение этих людей, когда дела их соперников или противников улучшаются, а свои собственные силы соответственно слабеют. Просто поразительно! Нет, медицине тут не удалось установить никакой закономерности. А вот Максимову эту закономерность удалось использовать.

Максимов и промышленник подымают бокалы и выпивают.

Москва. Ночь. Наркомат иностранных дел. В большом кабинете в углу стоит рояль, а за ним сидит сгорбившись Чичерин. Плечи его покрыты пледом, шея обмотана серым кашне. На столе, освещенная настольной лампой, груда бумаг, брошенная в самый разгар работы, недопитый стакан чая и кусок хлеба. В нише полутемного кабинета виднеется солдатская койка, покрытая одеялом. Рояль не освещен. На нем, почти закрыв глаза, Чичерин тихо играет Моцарта.

Стук в дверь. Не прерывая игры, Чичерин тихо говорит: «Войдите». Входит мужчина в гимнастерке без знаков различия.

М у ж ч и н а. От Максимова. Срочная.

Ч и ч е р и н. Давайте сюда.

Мужчина подходит и, раскрыв папку, достает лист бумаги. Чичерин кивает ему на пюпитр для нот, и мужчина ставит на него бумагу. Чичерин зажигает два канделябра и при свете их, наклонившись, читает. Затем кивает мужчине, и тот уходит. Чичерин берет бумагу и решительно идет к столу. Снимает трубку одного из телефонов и говорит: «Попрошу вас, товарищ, два ноль пять». Затем наступает пауза, во время которой он отпивает глоток чая. Оживляется.

Ч и ч е р и н. Владимир Ильич, пришла депеша от Максимова. Да, все как задумано. Да, и это… (Улыбается.) Нет, почему же, я тоже смеюсь. Просто не так громко, как вы. Что же, будем считать, первый шаг сделан. Нет, Максимова в Англию не пустят. Что же, Красин — кандидатура подходящая. Спокойной ночи. Я, к сожалению, полуночник. Нет-нет, вполне здоров, вполне. Просто дурная привычка. Надежде Константиновне мой поклон.

Кладет трубку и стоя с удовольствием прихлебывает чай, отщипывая по небольшому кусочку хлеба и забрасывая его в рот.

Апартаменты англичан. Стол, расположенный в центре, покрыт белой скатертью. За столом сидят Максимов и О’Крэди. Перед ними папки с бумагами. Рядом с Максимовым стоят Вера и Ляля. Рядом с О’Крэди — Мэйсон и Боб. В руках у Веры и Боба — пресс-папье. Неподалеку — несколько журналистов и фотографов.

О’К р э д и. Подписываем?

М а к с и м о в. Подписываем.

Оба подписывают. Боб и Вера прикладывают пресс-папье. Меняются папками. Вновь подписывают. Рукопожатия. Вспышки магния.

Пристань. Идет длинная колонна русских интернированных. На некоторых — георгиевские кресты. Колонна следует к погрузке на пароходы. Кто-то несет плакат: «Домой!»

Мимо проезжает автомобиль. В нем Максимов, Вера и Ляля. Автомобиль останавливается. Они выходят и несколько секунд стоят и смотрят на проходящую мимо колонну людей.

Затем садятся и едут дальше.

Гостиная в номере Максимова. Ляля и Вера укладывают чемоданы. Хозяйка и Марселла помогают им. Максимов просматривает бумаги и складывает их в портфель.

Х о з я й к а. А теперь они все называют вас дипломатом номер один.

М а р с е л л а. И эти внизу — тоже.

М а к с и м о в. Чепуха.

М а р с е л л а. И мой жених.

М а к с и м о в. Вот это — другое дело!

Пресс-конференция в холле гостиницы «Лебедь». Корреспонденты сидят повсюду. Фотографы налаживают свои аппараты. Изредка вспыхивает магний. Максимов отвечает, прогуливаясь.

П е р в ы й  ж у р н а л и с т. Сколько времени продолжались переговоры до их успешного завершения?

М а к с и м о в. Если мне не изменяет память, девять месяцев.

Ж у р н а л и с т к а. Неужели девять месяцев нужно было для такого дела?

М а к с и м о в. Не совсем понимаю, мадам, какой смысл вы вкладываете в слово «такого». Много это или мало — девять месяцев?

Ж у р н а л и с т к а. Разумеется, много.

М а к с и м о в. Как раз столько, сколько нужно нормальной женщине, чтобы родить ребенка. Неужели, мадам, вы считаете, что наше дело было менее сложным?

В т о р о й  ж у р н а л и с т. Нам кажется, что Советское правительство может быть вами довольно. Какую задачу, если не секрет, вам придется решать теперь?

М а к с и м о в. Не секрет. Добраться до дому.

Ж у р н а л и с т к а. Почему у вас две секретарши?

М а к с и м о в. Вы опять ставите меня в тупик, мадам. Две — это много или мало?

Ж у р н а л и с т к а. Конечно, мало. У мистера О’Крэди был более многочисленный штат.

М а к с и м о в. Мадам, мне кажется, вы недооцениваете силу женской привлекательности.

Улица отеля «Лебедь». Швейцар и шофер укладывают в автомобиль чемоданы. Вера и Ляля присматривают за этим.

Автомобиль с Максимовым, Верой и Лялей трогается. Хозяйка и Марселла машут им из окна. За машиной, в некотором отдалении, следуют на велосипедах шесть шпиков.

Набережная Амстердама. Пароход. На верхней палубе у борта — Вера и Ляля. Внизу, у трапа, — Мэйсон и Боб. По набережной прогуливаются, время от времени останавливаясь, Максимов и О’Крэди. Вдали шпики разворачиваются на велосипедах и уезжают, Максимов и О’Крэди наблюдают за этим.

О’К р э д и. Теперь, когда все позади, у меня к вам один вопрос. Но это вопрос не дипломата, а человека. Разрешите? (Максимов кивает.) Только боюсь, что этот вопрос придется вам не по вкусу. (Максимов делает жест: «Что поделаешь».) Только условие — откровенность.

М а к с и м о в. Обещаю.

О’К р э д и. Очевидно, ваше правительство считает, что вы одержали победу. Да и пресса так трубит. Вы согласны с этим выводом?

М а к с и м о в. Это и есть ваш вопрос?

О’К р э д и (отрицательно качает головой). Вот он: а не приходило ли вам в голову, что ваша победа — жестокое поражение? Чего проще, уперлись бы мы: тридцать пять человек на тридцать пять — и ни с места. Но мы уступили. Что это? Беспомощность старого мира перед натиском нового? А может быть, истинный гуманизм? Да, мы отдали за тридцать пять человек все, что вы потребовали. Ибо для нас главное не то, что их всего тридцать пять, а то, что каждый из них человек. А вы? Вас не беспокоило, что десять тысяч ваших граждан останутся томиться в плену, а их семьи будут прозябать без своих кормильцев, если переговоры прервутся? Вы тянули и, пользуясь тем, как высоко мы ценим свободу наших людей, вымогали все, что могли, в этой игре. По существу, грабили нас. Так какой же мир новый, а какой старый? Куда идти человечеству? Я хочу установить для себя истину.

Оба молчат.

М а к с и м о в. Я могу отвечать?

О’К р э д и. Да. Только, ради бога, старина, не принимайте в свой адрес все резкие и даже грубые мои выражения. Вы как личность вызываете мое глубокое восхищение. Ваш ум, манера себя держать… Я — ирландец. И мне, как вы понимаете, нет особого резона любить Англию. Но в этих переговорах гуманизм на ее стороне. И я с нею. (Помолчав.) Вот теперь, прошу вас, ответьте.

Море. Караван судов с возвращающимися на родину интернированными. Палубы заполнены истощенными, измученными людьми. Они взволнованы. Стоят группами. Спорят. Смеются. Жестикулируют.

Набережная Амстердама.

М а к с и м о в (задумчиво). Я начну с того, чем вы кончили. Вы ирландец и потому не хотите быть на стороне тех, кто грабит. Но кто грабитель? Вы также весьма мне симпатичны, а потому мои оскорбительные слова не будут иметь к вам лично отношения. Разве грабители мы? Кто вас звал — в Баку, в Архангельск, в Одессу, в Мурманск, под Петроград? Разве мы не кричали вам: «Оставьте нас в покое!» Вы не слышали нас, пока мы вас не поколотили. И тогда вы обнаружили, что кое-что потеряли. Нет, не ирландцев и даже не просто англичан. А тридцать пять офицеров, тридцать пять аристократов, тридцать пять из семейств тех, кто хозяйствует и грабит. И вдруг — в плену у этих страшных людоедов-большевиков. Какой ужас! За этих тридцать пять не жалко отдать все. И отдали! И это верно — я вымогал, прикидывался больным. Я тянул не потому, что не жалел своих граждан. А чтобы вернуть всех, кого возможно. Вы гуманисты? Так почему сразу не отдали всех наших людей? Одним махом вы устранили бы все трагедии. У вас их было тридцать пять? А у меня десять тысяч! Где весы, на которых они весят меньше?

Пристань Петрограда. Встречающая толпа. Волнение ожидания. Шум. Неразбериха. Бегают дети. По мере приближения пароходов к порту волнение увеличивается, а люди затихают. Самые разные формы проявления взволнованности. И — молчание. Каждый человек на пароходе напряженно всматривается в приближающийся берег. А на берегу все молча повернулись к морю.

В толпе встречающих некоторые держат на палке плакат с фамилией встречаемого.

Набережная Амстердама. Максимов медленно поднимается по трапу.

О’Крэди, Мэйсон и Боб стоят внизу.

Караван судов, разворачиваясь, входит в порт Петрограда.

1967—1977

КУСТ РЯБИНЫ

Пьеса в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

З и н а и д а  Г р и г о р ь е в н а  Г л у ш к о в а, старушка, 80 лет.

И л ь я, ее сын, 56 лет.

П э г г и, его жена, 50 лет.

Р э ч е л, их дочь, 17 лет.

К о с т я, 35 лет.

В а л я, 50 лет }

Р а я, 28 лет } соседки Зинаиды Григорьевны.

Ж е н щ и н а  и з  а м е р и к а н с к о г о  п о с о л ь с т в а.

Н а ч а л ь н и к.

С л у ж а щ и й  м и л и ц и и.

Т а м о ж е н н и к - н о с и л ь щ и к.

С о т р у д н и к  с о в е т с к о г о  п о с о л ь с т в а.

Время действия — 1966 год.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

В прихожей. Затем — у старушки.

Прихожая в коммунальной квартире, в которой живут три человека: старушка, Валя и Рая. В прихожей телефон.

Появляется  В а л я.

В а л я. Кс-кс-кс-кс… Вот подлец, опять удрал… Кс-кс-кс… Ненасытная утроба… Кс-кс… (Собирается уйти. Останавливается. Прислушивается.) Не иначе, его кто-то на лифте поднимает. (Слушает.)

Звонок.

Так и есть. (Открывает дверь.)

Там  К о с т я.

К о с т я. Здравствуйте, Валечка.

В а л я. Я думала — кота моего привез. Ума не приложу, куда делся?

К о с т я. Видел я вашего кота. Гуляет внизу. Чуть на него не наехал.

В а л я. А поднять не догадался?

К о с т я. Он не просил.

В а л я. У тебя допросишься.

К о с т я. Раюша дома?

В а л я (стучит в одну из дверей). Райка! Твой. (Выходит в наружную дверь, хлопнув ею.)

Пауза. Входит  Р а я.

К о с т я. Здравствуй, Раюша.

Р а я. Ах, это ты? (Кивает.)

К о с т я. А ты думала?

Р а я. Ты ко мне?

К о с т я. Не совсем. Вернее, частично. Впрочем, как ты пожелаешь. Мне звонила Зинаида Григорьевна. Просила заехать.

Р а я. Это я ей посоветовала.

К о с т я. А что случилось?

Р а я. Она получила письмо. От сына. Из Америки. Приглашает в гости.

К о с т я. А при чем тут я?

Р а я. Мне казалось, раз ты работаешь в Интуристе, значит, разбираешься в этом деле — как ей поехать за границу.

К о с т я. А она хочет ехать?

Р а я. Пятьдесят лет сына не видела.

К о с т я. А почему бы сыну к ней не приехать?

Р а я. Там семья. Всех не захватишь. А она хочет всех повидать.

К о с т я. Все-таки ей восемьдесят лет.

Р а я. Какое это имеет значение?

К о с т я. Ты что, дитя, что ли?

Р а я. Значит, не поможешь?

К о с т я. А что я могу?

Р а я. Не знаю. Но я прошу тебя.

К о с т я. Надо подумать. А где она?

Р а я. Куда-то ушла. Скоро будет.

К о с т я (глядя на часы). Я, к сожалению…

Р а я. Не хочешь, тебя никто не заставляет.

К о с т я. Не в этом дело.

Слышен звук открываемой двери.

Р а я. Она, наверное.

Входит  В а л я.

В а л я. Вот подлец! Как сквозь землю. Так выходной день на него и убьешь.

К о с т я. Проголодается — придет.

В а л я. А вдруг что? Живая скотина-то? А машины? Сам же говоришь — чуть не раздавил. (Рае.) Что в комнату не пригласишь?

Р а я. Некогда ему. Да, Костя?

К о с т я. Раз уж так ставится вопрос…

В а л я (Косте). Слыхал, у старухи блажь? В восемьдесят лет — в Америку! Это в ней склероз играет.

К о с т я. Нет, почему… К нам и пожилые туристы приезжают.

В а л я. Подумаешь, сына не видела. Я вот на своего как взгляну, так с души воротит. Женился на дуре, и она им как маринеткой играет.

Р а я. Марионеткой.

В а л я. Вот-вот. Тоже, образованная, а человека в прихожей держишь.

Р а я. Не прибрано у меня.

В а л я. Подумаешь. Как-никак бывший муж. Не только комнату, и тебя в любых видах видел.

К о с т я. Тут есть, как говорят, рациональное зерно.

Р а я. Ты же торопился?

К о с т я (взглянув на часы). Теперь опоздал. Могу подождать. Даже на кухне, если у тебя есть секреты.

Р а я. О господи! Никаких секретов. Сейчас приберу. (Выходит.)

В а л я. Видал? С норовом. Вроде моего кота. Этот тоже, не с каждым в лифте поедет. Один его — кс-кс. А он — хвост трубой и в сторону. А с другим — пожалуйста. Сядет в углу лифта и ждет. И ведь что? Никогда свою площадку не пропустит. На любой останавливай, выгоняй — не выйдет. А как пятый этаж — тут как тут, у дверцы. И попробуй не открой — орет. Считать он умеет, что ли? Лучше моих дур.

К о с т я. Это кого вы имеете в виду?

В а л я. Массаж делаю которым, кого. Хочешь, познакомлю с одной? Из оперетки. Третий год ее как статуэтку вытачиваю. Надоело, говорит, как цветок в проруби. Познакомь меня с серьезным человеком. И я с ним до могилы. Вот кто от мужиков натерпелся-то. Огонь, и воду, и медные трубы. Хорошей хозяйкой, женой будет. Ты теперь с положением. С машиной. Брось за Райкой ходить. Все равно не вернется. А вернется — битый стакан целым не станет.

К о с т я. Хватит, Валя.

В а л я (насмешливо). Мне-то хватит, а тебе, видать, недостаточно.

Появляется  Р а я.

Р а я. Можешь зайти.

В а л я. Кто же так приглашает? Без энтузиазма. Ладно, Костя, так и быть, посиди у меня. Я тебе еще про своего кота расскажу.

К о с т я. Нет уж, спасибо.

Рая и Костя выходят.

В а л я. Пойти коту кашу сварить, что ли? Придет голодный как сатана. (Выходит.)

Сцена секунду пуста. Затем появляется  с т а р у ш к а. Очень чистенькая и живая.

С т а р у ш к а. Валя, ты дома?

В а л я  появляется из кухни.

В а л я. Ну?

С т а р у ш к а. Говорила я с твоим котом. Еще минут пятнадцать погуляет.

В а л я. Выклянчил?

С т а р у ш к а. Что значит — выклянчил? Я его спросила: «Мурзик, не пора ли домой?»

В а л я. Давно пора.

С т а р у ш к а. Это ты так думаешь. А он другого мнения. Тогда я ему сказала: «Хорошо. Но чтобы через пятнадцать минут — ты слышишь? — через пятнадцать! — и без опозданий!»

В а л я. Избаловала ты мне кота. Пойду пригоню его.

С т а р у ш к а. Не надо. Раз я сказала, пусть так и будет. А то в следующий раз я уже не буду иметь у него авторитета.

В а л я. Ладно. Слышь, Константин заявился.

С т а р у ш к а. Это ко мне. Уже ушел?

В а л я (усмехнувшись). Уйдет он, как же. У Райки сидит, дожидается. Наверное, канючит. (Изображает.) «Вернись, я все прощу…»

С т а р у ш к а. Тише, Валя, тише. Надо быть деликатной.

В а л я. Позвать Константина-то?

С т а р у ш к а. Неудобно.

В а л я. Нечего ему… (Кричит.) Константин! Отпусти Райкину душу на покаяние. Зин Григорьевна пришла.

Появляются  К о с т я  и  Р а я.

К о с т я. Здравствуйте, Зинаида Григорьевна.

С т а р у ш к а. Здравствуйте, Костя. Спасибо, дорогой, что пришли.

К о с т я. Не за что.

С т а р у ш к а. Вы же очень заняты. Вы теперь большой человек.

К о с т я. Рад быть вам полезным, Зинаида Григорьевна.

С т а р у ш к а. Уже слышали, да? Про Илюшу. Это чудо, что он нашелся. Но то, что я еще оказалась жива, это уже совсем невероятно. Я хочу рассказать вам все по порядку. Или вам некогда?

К о с т я. Есть время.

С т а р у ш к а. Тогда, может быть, пройдемте ко мне? Я только поставлю для вас чай.

Р а я. Я поставлю. (Уходит на кухню.)

С т а р у ш к а (Косте). Я тут приготовила пирог с яблоками. Что вы на это скажете?

В а л я. Еще ничего не сделал, а угощать!

К о с т я. Ваш знаменитый пирог? Не откажусь.

Валя уходит в свою комнату, а старушка уводит Костю к себе. Старушка выставляет пирог, накрывает на стол.

С т а р у ш к а. Это ничего, что Валя такая резкая. Она в действительности — наоборот.

К о с т я. Что значит наоборот?

С т а р у ш к а. Наоборот — значит наоборот.

К о с т я. Так-с… Но, позвольте, а сколько же ему теперь лет?

С т а р у ш к а. Илюше? Пятьдесят шесть. И три месяца. Это случилось как раз после революции. Мы жили тогда в Одессе. Это же мой родной город.

К о с т я. Я знаю.

С т а р у ш к а. Вы садитесь.

Оба садятся.

У нас была чудная квартира. Недалеко от гостиницы «Красной». Бывшая «Бристольская». Наискосок от биржи. На углу Пушкинской и…

К о с т я. Я никогда не был в Одессе.

С т а р у ш к а. Ну и ну! Вы не были в Одессе? Так вы нигде не были. Это не город, это сказка. Это… (Ищет слово, не находит, машет рукой.) Но тогда там был кошмар. Гражданская война. Муж ушел на фронт. А что делаю я с двумя детьми? Заболеваю брюшным тифом. Так иногда хорошо, что все-таки есть родственники. Хотя близкие родственники хороши на далеком расстоянии. Старшего мальчика взяли родные со стороны мужа. А младшего — Илюшу — мой брат. Кажется, хорошо? Ничего подобного. Как начался тарарам — красные, белые, желтые, зеленые, все цвета менялись у власти, — так нас всех разбросало кого куда. А Илюшу с дядей? За границу. Сначала они писали. Потом брат умер. Потом мы переехали в Москву. Потом война. Эвакуация. Погиб на фронте старший сын. Умер в эвакуации муж. Потом я вернулась. Ведь акушерки всегда нужны. Илюша не писал, ему еще надо было меня найти. Я уже потеряла всякую надежду. И вдруг — письмо! Вы знаете — я читала и не верила своим глазам!..

Пауза.

К о с т я. Так. И что дальше?

С т а р у ш к а. А о чем я говорила?

К о с т я. О письме.

С т а р у ш к а. Да. Письмо. И фотография. Мальчик почти совсем не изменился. Жена. Можно, конечно, иметь другую жену, но когда рядом нет матери — кто подскажет? И внуки у меня, оказывается, есть. Мальчик и девочка. У внука уже своя жена. И дети, мои правнуки. Я ответила. А теперь он прислал еще письмо и просит меня приехать. (Передает письмо.) В моем возрасте!

К о с т я (читая). «…расходы и оформление я беру на себя… Для получения визы только твое согласие… Достаточно материально обеспечен… Не стеснишь…» Так. (Складывает письмо и отдает его старушке.) Мда. История.

С т а р у ш к а. Что вы на это скажете?

К о с т я. А что говорит Рая?

С т а р у ш к а. Сейчас мы услышим. (Зовет.) Раечка!.. У меня такой стал слабый голос. Не Шаляпин. Позовите ее, пожалуйста, дорогой.

К о с т я (приоткрыл дверь). Раюша! Зинаида Григорьевна зовет.

Входит  Р а я.

Р а я. Чай настаивается. (Кивает на письмо, Косте.) Что скажешь?

С т а р у ш к а. Вот и я спрашиваю. Ведь мне надо Илюше как-то ответить. Чтобы он не обиделся.

К о с т я (Рае). А как ты считаешь?

Р а я. Тут двух мнений и быть не может. Ехать, и все.

К о с т я. Надо разобраться.

Р а я. В чем? Я бы ни секунды не колебалась.

С т а р у ш к а. Вы! А я? Разница. Если бы можно было — вот я здесь, вот я там, посмотрела на них, и обратно, — с радостью. А лететь? В мои годы?

К о с т я. И постарше летают.

С т а р у ш к а. Конечно. Господь бог, например.

К о с т я. Не только.

С т а р у ш к а. Зачем мне смешить людей?

Р а я. Тут нет ничего смешного.

С т а р у ш к а. Не будут смеяться, будут плакать. Вы же всплакнете, когда я помру? Хоть капельку?

Р а я. Что за разговор?

С т а р у ш к а. Всплакнете, всплакнете. И Валя всплакнет. Полететь… Об этом не может быть и речи. (Начинает плакать.)

Р а я. Что же вы плачете?

С т а р у ш к а. Очень хочу их увидеть.

Р а я. Тогда летите.

С т а р у ш к а. Кто меня пустит — такую старуху? И американцы, и наши скажут: «Ты с ума сошла?»

Р а я. Не скажут. Поймут: мать хочет взглянуть на сына, которого пятьдесят лет не видела. На его детей. И детей его детей. Это естественно.

С т а р у ш к а. Все равно ничего не выйдет. И потом, я же ничего не сумею.

Р а я. Костя, ты сможешь помочь?

К о с т я (после паузы). Постараюсь выяснить. Как и что.

Р а я. Костя вам поможет, Зинаида Григорьевна. Он теперь там, у себя в Интуристе, шишка.

К о с т я. Никакая не шишка. Но попытаться можно.

С т а р у ш к а. Спасибо, дорогой. Вы такой добрый.

К о с т я. Я еще ничего не сделал.

Р а я. Но сделаешь, да?

К о с т я. О чем может быть речь? Я ведь тоже человек. И у меня есть сердце.

Р а я. Сейчас принесу чай. (Выходит.)

С т а р у ш к а. И у вас есть сердце. И у нее есть сердце. И дай бог, еще все наладится.

К о с т я. Вы не представляете себе, Зинаида Григорьевна, что такое для меня Раюша.

С т а р у ш к а. Почему не представляю? Что я восемьдесят лет за печкой сидела, что ли? Я себе все даже слишком хорошо представляю. И я вам говорю: капля долбит камень. А сердце женщины и камень — ничего общего.

Входит  Р а я  с чайником.

Р а я. Чай готов.

Входит  В а л я.

В а л я. Чего — чай? (Вынимает пол-литра, ставит на стол.) Да! Явился котище-то. Через четверть часа — как штык. Кашу — в момент, и спать. Уморился. Вот сукин сын!

Р а я (Косте). Как вы договорились?

К о с т я (старушке). Сделаем так. Вы ответите сыну. А когда получите что-нибудь новое — звоните.

С т а р у ш к а (вздохнув). Сегодня же напишу ему письмо. И начну так: «Дорогой мой сыночек Илюша! Поздравляю тебя — твоя мать сумасшедшая. Если ты не шутишь, так я согласна…»

СЦЕНА ВТОРАЯ

У старушки

С т а р у ш к а  стирает. Входит  В а л я.

В а л я. Вечная история. Опять стираешь?

С т а р у ш к а. Раз пачкается, надо стирать.

В а л я. Господи! Кто на тебя смотрит?

С т а р у ш к а. Ты, например.

В а л я. Мне-то как раз плевать.

С т а р у ш к а. Сама на себя смотрю.

В а л я. Разве что. В твоем возрасте надо, чтобы на тебя стирали.

С т а р у ш к а. Ты же знаешь, я большие вещи отдаю. А маленькие — это физкультура.

В а л я. Ты и на кладбище сама себя понесешь — физкультура. Что сын-то пишет?

С т а р у ш к а. Пока ничего нового.

В а л я. Я Америку себе очень представляю. Видела в театре одну постановочку. Показали, как они там под музыку шкандыбачат. И потом, иностранец у меня есть. Каждый день ему массаж делаю. Шестьдесят лет, а молодые девки звонят. А он (изображает) — «Некогда». А все равно. Если сын пробьет это дело, поезжай.

С т а р у ш к а. Ты же была против.

В а л я. А шут его знает, как лучше. Да смотреть на тебя — глаза болят. Но уж коли ехать, так насовсем.

С т а р у ш к а. Ты с ума сошла! Тут же родина.

В а л я. Ты же родом из Одессы.

С т а р у ш к а. Какая разница? Родина — это родина.

В а л я. А что тебе-то от родины отломилось?

С т а р у ш к а. Как — что? Я тут пятьдесят два года была акушеркой. Целый город родила.

В а л я. То — ты. А тебе — что? Муж в могиле. Старший сын — в могиле. Шестьдесят три рубля пенсии и… восемьдесят лет, а самой стирать приходится. Умрешь — никто и не заметит.

С т а р у ш к а. Ты заметишь, Раечка заметит.

В а л я. Только и заметим — комната освободится. Как бы кого не впихнули. Сын-то хорошо там живет?

С т а р у ш к а. Пишет — виллу на океане на лето снимает. Дачу то есть. Две машины.

В а л я. Обалдеть. И ты еще сомневаешься? Вот что значит — ты массажа не делала.

С т а р у ш к а. Ну и ну! А почему ты сегодня не работаешь?

В а л я. Выходной себе устроила. Кишки болят. Ничего, авось мои бабы за день не растолстеют. Жрут в три горла, а массажистка им пузо сгони. (Отталкивает старушку.) Да пусти ты, глядеть противно. Стирка называется… (Стирает вместо старушки.)

С т а р у ш к а. Говорят, от массажа массажистка худеет.

В а л я. Точно. Рецепт им дай. Не надо жрать после обеда — вот и весь рецепт. Пьют много, сладенькое любят и сметану — ложками. Разве это размассируешь? Наберу денег, куплю себе квартиру. Однокомнатную. Развешаю повсюду окантовочки, детские головки, мордочки. На кухне собачек фарфоровых расставлю. У меня их семнадцать штук. И заживу в свое удовольствие.

С т а р у ш к а. А не скучно будет одной?

В а л я. Господи! А кто не один? Все друг друга игнорируют. Жить надо в свое удовольствие. Ничего. Я хоть полакомилась. Мужиков каждые пять лет меняла. Никого не жалко.

С т а р у ш к а. Пообедаешь со мной?

В а л я. Что я, дура — обедать? Я вообще не обедаю. Яблоки, апельсины — это да. Витамины. Ни в чем себе не отказываю.

С т а р у ш к а. Ну, а чаю выпьешь?

В а л я. Вода. Кофе потом выпью. От него тонус. Я зачем зашла-то? В магазин иду. Не надо ли чего?

С т а р у ш к а. Спасибо, Валечка. Полбуханки бородинского и кило сахара. Песок. Сейчас я дам деньги.

В а л я. Ладно. Принесу — рассчитаемся.

С т а р у ш к а. Фокусы. (Дает деньги.) Тут рубль пять, без сдачи.

В а л я (взяв фотографию со стола, рассматривает). Ишь, гладкий. Все не наглядишься?

С т а р у ш к а. Ты знаешь, Валя, чем больше я смотрю, тем больше его узнаю. Он почти не изменился. Нет, конечно, лысины не было. Но когда он был совсем маленьким, можешь себе представить, — была. Так что копия.

В а л я. Неужели полетишь? В такую даль.

С т а р у ш к а. Это ты намекаешь, дескать, не долечу, помру. А если не полечу? Не помру? Раньше, позже.

В а л я. Хлопот уж больно. И вообще.

С т а р у ш к а. Какие могут быть расчеты? Я же мать. Нашлось мое дитя, а я буду рассчитывать — больше, меньше я проживу. А может быть, я его увижу и умру от счастья? Да я бы пешком… Вот он появился, и мне уже надо знать: как он одет, что ест? Посмотрим, что еще за жену он себе выбрал.

В а л я (кивая на фото). Видная.

С т а р у ш к а (вздохнув). Женщина должна быть доброй.

В а л я. Старая песня. А мужчина?

С т а р у ш к а. Мужчиной я еще не была.

В а л я. Ладно. Я уже свое отжила.

С т а р у ш к а (пристально посмотрев на Валю). Ты очень симпатичная женщина, Валя. В своем роде даже красавица. Но в каждом возрасте — свои радости.

В а л я. Ты скажешь… Значит, полбуханки черного и сахар?

С т а р у ш к а. Бородинского. И песок.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

У Раи

В комнате двое — Р а я  и  К о с т я.

Р а я. Можешь плясать. Достала тебе наконец старинный путеводитель по Ялте. (Дает.)

К о с т я. Великолепно! Нет, это просто превосходно! Это я дам своим гидам. Пусть поиграют на контрастах.

Р а я. А иностранцам про контрасты интересно?

К о с т я. Некоторым все интересно. А другим… Знаешь, что тут на днях один англичанин спросил моего гида? Курьез, конечно. Почему совсем не видно беременных?

Р а я. Чушь какая! И что гид ответил?

К о с т я. Тоже глупость. Будто у нас беременные вышли из моды.

Р а я. Каков вопрос, таков ответ. Англичанин не обиделся?

К о с т я. Представь, нет. Говорят, захохотал. Но отвечать надо по существу.

Р а я. Юмор — тоже по существу.

Пауза.

К о с т я. Раюша, а ведь я уезжаю.

Р а я. Ты так говоришь, будто на Северный полюс.

К о с т я. Скорей — к экватору. Москва — Ташкент — Бухара — Самарканд — Москва. Инспекционная поездка. На целый месяц!

Р а я. Ты так говоришь, будто на год.

К о с т я. Месяц без тебя — это…

Р а я. Вечность. Понимаю. Ты что-нибудь сделал для старушки?

К о с т я. А что тут можно сделать? Придет официальный запрос, будем действовать. Хотя, по совести говоря, я считаю всю эту затею нелепой.

Р а я. Мало ли. Вот я, например, считаю нелепым, что ты меня встречаешь и провожаешь. Но ты…

К о с т я. Неужели для тебя совсем неважно, что я…

Р а я (перебивая). Ох, Костя. Опять.

К о с т я. Хорошо. Не буду. Но пойми, теперь, когда я получил квартиру… Я занимаю определенное положение… Со мной считаются… Ты ведь одна, я же знаю. А я тоже… с тех пор… все время один.

Р а я. Сто раз тебе говорила — женись.

К о с т я. Зачем же? Ведь ты — моя жена.

Р а я. Бывшая.

К о с т я. Ты должна вернуться. А я буду считать, словно ничего и не было. Ты должна…

Р а я. Я ничего не должна.

К о с т я. Извини, я неудачно выразился. Я все продумал. Буду считать, что я просто проспал все это время. Как бы провал в памяти… Я тебя никогда не упрекну, если ты этого боишься.

Р а я (с досадой). Я ничего не боюсь!

К о с т я. Но раз он тебя оставил…

Р а я. Откуда ты взял? Никто меня…

К о с т я. Хорошо. Вы разлюбили друг друга. Тем лучше. Я, когда узнал об этом, был счастлив!

Р а я. Пойми, после того что было, мы с тобой не можем любить друг друга.

К о с т я. Почему? Раз я могу, значит, и ты сможешь. Да, да. Ты сама не понимаешь, что с тобой было. А я знаю. Ты думаешь — любовь? Болезнь! Ну — тиф, затмение, бред, психоз, помешательство, что хочешь! Налетело, закрутило и — разбросало! Только так… Иначе бы вы не расстались. Цеплялись бы! Ты поверь мне! Я же чувствую, знаю… Любовь — это прочное… Это — когда человек не может… Один без другого… Ну вот как я, например. Понимаешь? Не могу. И все. И у тебя ко мне где-то там так же… Ты просто не отдаешь себе в этом отчета.

Р а я. Может быть. Не знаю. Но…

К о с т я (перебивая). Нет, нет! Ты сейчас ничего не говори. Хорошо? Пусть пройдет время. Я не тороплю. Я просто хочу заботиться о тебе. Я же вижу, как ты трудно живешь.

Р а я. Да ты, никак, купить меня хочешь?

К о с т я. Ах, слова это, понимаешь, всего лишь слова! Мне просто жаль, что проходят твои лучшие годы. Годы, когда я могу сделать ради тебя все, что ты пожелаешь.

Р а я. Помоги старушке. Это и будет — ради меня.

К о с т я. Хорошо. Я только хочу, чтобы все — как от нуля.

Р а я. Если бы это было возможно.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

В прихожей. Затем — у старушки

На авансцене появляется  К о с т я. Он подходит к телефону, звонит. К телефону в прихожей подходит  В а л я.

В а л я. Да?

К о с т я. Здравствуйте, Валечка.

В а л я. А Райки нет дома.

К о с т я. Мне, представьте, Зинаиду Григорьевну.

В а л я. Ишь ты. Так и быть. (Кричит.) К телефону! (В трубку.) Топает твоя Зин Григорьна.

Входит  с т а р у ш к а.

С т а р у ш к а. Кто это?

В а л я. А вот разберись. (Передает трубку и уходит.)

С т а р у ш к а. Я вас слушаю.

К о с т я. Здравствуйте, Зинаида Григорьевна.

С т а р у ш к а. Здравствуйте, дорогая. А кто это?

К о с т я. Это я, Костя.

С т а р у ш к а. Ох, простите, милый. А мне показалось — женский голос. Вот такой у меня теперь слух. В певчие не гожусь.

К о с т я. Это я виноват. Неожиданно фальцетом.

С т а р у ш к а. Фокусы.

К о с т я. Я позвонил потому, что завтра уезжаю. Нет ли каких новостей? Не нужно ли чего?

С т а р у ш к а. Спасибо, дорогой. Получила письмо от Илюши. Он пишет, что послал вызов. И просит тут поторопить. А куда мне идти? В милицию?

К о с т я. Не лишнее. И знаете что? Я вернусь и нажму тут кое-какие кнопки.

С т а р у ш к а. Дай вам бог здоровья. А куда вы уезжаете?

К о с т я. Да вот, как говорят, приходится в одну из капстран. Короче — в Париж. Вы не знаете, где Раюша?

С т а р у ш к а. А в библиотеке ее нет?

К о с т я. Я звонил. Никто не отвечает.

С т а р у ш к а. Если нужно что передать — пожалуйста.

К о с т я. Нет, ничего. Просто скажите, интересовался вашими делами. Значит, приезжаю — звоню.

С т а р у ш к а. Счастливого пути, дорогой.

Оба кладут трубки. Костя уходит. Старушка проходит к себе в комнату. Садится к столу и ест.

Стук в дверь.

Входит  Р а я  с газетой в руке.

Р а я (кладет на стол газету). Ваша «Комсомолка».

С т а р у ш к а. Спасибо, дорогая. Где вы пропадали?

Р а я. В библиотеке.

С т а р у ш к а. В библиотеке? Ну-ну. Что вы там стоите как свидетель? За те же деньги можете сесть.

Р а я (садясь). Хотела по дороге в магазин заскочить, да не зашла. Устала.

С т а р у ш к а. Что вы там, в библиотеке, воду носили?

Р а я. Так вам всё и скажи.

С т а р у ш к а. А у меня сегодня целый день звонки. Что вы скажете насчет икры из синеньких? Из баклажан.

Р а я. Если вы будете суетиться, я уйду.

С т а р у ш к а. Уже все готово. Вы ешьте, а я буду рассказывать. Сначала — Антонина. Из квартиры напротив. Пришла и плачет. Что случилось, спрашивается? Ее дочка, Люся, которая работает на скорняжной фабрике, стала приходить домой поздно. Гуляет с молодым человеком. Мать ее ругает. И ко мне — что делать, Зинаида Григорьевна? Вы женщина немолодая, все знаете. Ну, говорю, Тоня, что я все знаю, это вы преувеличиваете. А что немолодая — преуменьшаете. Но действительно кое-что знаю. Например, в ее возрасте вы тоже, уверена, ночью гуляли. Я, например, и гуляла, и даже замуж постепенно вышла. И двух сыновей родила. Ничего страшного. Я бы на вашем месте плакала, если бы за ней никто не ухаживал. Хотя не всякий мужчина — сахар.

Р а я. Утешительно.

С т а р у ш к а. А я не поп. Но я все-таки не удержалась, дала совет. Не о том, говорю, беспокойтесь. Гулянки — это пустяки. А вот у девочки дивный голос. Учиться петь надо. Это не упустите.

Р а я. Необязательно всем учиться. У нашей Вали тоже голос.

С т а р у ш к а. При чем тут? У Валечки, конечно, есть голос, но у себя дома. А Люсю надо показать специалисту. Уже показывали, говорят. Приезжал к ним на вечер певец из оперы. Послушал, ахнул — и на склад с директором за каракульчой. Жене на шубу. С тех пор Люся даже и петь не хочет. Хватит, говорит, с меня той каракульчи.

Р а я. Ого! Какая ранимая.

С т а р у ш к а. А как же? Раз талант — обязательно. Но я Люсе сказала: «Ты должна уметь не только страдать, но и долбить в одну точку. Если у тебя, слава богу, дело пойдет на лад, так еще столько будет ударов, что не сосчитаешь. Подумаешь, каракульча! Иди в консерваторию и добивайся, чтобы тебя послушали. Выгонят в дверь — влезай в окно!» Но что вы скажете по поводу этого идиота?

Р а я. Какого идиота?

С т а р у ш к а. Девушка поет неземным голосом, а он — на склад за каракульчой! Ну, не дано человеку богом! (Стучит себя по лбу.) Табуретка.

Пауза.

Как икра?

Р а я. Можно еще?

С т а р у ш к а. Ни за что. (Накладывает.) В библиотеке, значит, вы были. Ну-ну. А тут как раз звонил Костя. Интересовался, не надо ли помочь. Завтра уезжает.

Р а я. Ах, вот как.

С т а р у ш к а. Вы даже не спрашиваете куда?

Р а я. Да бог с ним.

С т а р у ш к а. Он вам звонил в библиотеку, и никто не отвечал. Хотел, наверное, попрощаться.

Р а я. А у нас телефон испорчен. На днях что-то в нем усовершенствовали. О господи! Руки-ноги таким работникам надо поломать!

С т а р у ш к а. Да что с вами сегодня, Раечка?

Р а я. Принесли мне на работу записку. Знаете, от кого?

С т а р у ш к а. Даже не догадываюсь.

Р а я. Я уже третье письмо от него рву.

С т а р у ш к а. Я вас понимаю.

Р а я. Вот он меня и поджидал у библиотеки. Понимаете? Я из-за него ушла от Кости, а он… Туда, сюда… Ну, и окончательно я ему сказала — нет.

С т а р у ш к а. Не жалейте, Раечка. Он неверный человек. А Костя…

Р а я. Что — Костя?

С т а р у ш к а. Оставил вам комнату. И до сих пор предан.

Р а я. Ах, Зинаида Григорьевна! Ну почему, почему у меня все так получается?

С т а р у ш к а. Это бывает. Без почему.

Пауза.

Р а я. Как же все-таки быть с Костей?

С т а р у ш к а. Вы думаете, если человеку восемьдесят лет, так он уже все знает? Ошибаетесь. Но одно я знаю. Если на человека глядеть с надеждой, так он может кое-что оправдать.

СЦЕНА ПЯТАЯ

В милиции

За столом — с л у ж а щ и й  средних лет. Он в штатском. Входит  с т а р у ш к а.

С л у ж а щ и й. Слушаю вас, гражданка.

С т а р у ш к а. Скажите, пожалуйста, если, например, сын приглашает меня приехать к нему, то как быть?

С л у ж а щ и й. Езжайте на здоровье.

С т а р у ш к а. Я имею в виду — за границу.

С л у ж а щ и й. И за границу не проблема. Венгрия, Болгария? Гэдеэр?

С т а р у ш к а. При чем тут? В Америку.

С л у ж а щ и й (после паузы). Как?

С т а р у ш к а. Что значит — как? В Нью-Йорк.

С л у ж а щ и й. Ясно. В Сэшэа, значит? Ну и что?

С т а р у ш к а. Это я вас спрашиваю — ну и что?

С л у ж а щ и й. А по какой, собственно, причине? Так сказать, поездка?

С т а р у ш к а. Здравствуйте. Я же сказала — с сыном повидаться. Пятьдесят лет не виделись.

С л у ж а щ и й. Что ж, милости просим. Пусть приезжает.

С т а р у ш к а. Он не может. Занят. И потом, у него семья. Жена, дети, внуки. Нельзя же их всех захватить сюда.

С л у ж а щ и й. Значит, отпадает.

С т а р у ш к а. А я разве не могу к ним полететь? Сейчас летают: Москва — Нью-Йорк без пересадки.

С л у ж а щ и й. А если без шуток, гражданка?

С т а р у ш к а. Какие шутки в моем возрасте?

С л у ж а щ и й. Вот именно.

С т а р у ш к а. Да вы прочтите, что мне сын пишет. (Протягивает письмо.)

С л у ж а щ и й. И читать не буду. Письмо сына не документ.

С т а р у ш к а. А что документ?

С л у ж а щ и й. Запрос из посольства. Будет запрос — другое дело.

С т а р у ш к а (протягивая бумаги). А это как раз запрос.

С л у ж а щ и й (не беря бумаги). Вы что же, там были, гражданка?

С т а р у ш к а. Зачем я там буду быть? По почте прислали.

С л у ж а щ и й. Ну и что?

С т а р у ш к а. Это уже я вас теперь спрашиваю — ну и что? Теперь вы говорите.

С л у ж а щ и й. Значит, хотите ехать?

С т а р у ш к а. Очень.

С л у ж а щ и й. А на Луну вы не хотите?

С т а р у ш к а. Если бы у меня был сын на Луне — да! А почему вы со мной так разговариваете? Вы мне во внуки годитесь.

С л у ж а щ и й. Как сказать. Обойдусь. Что положено — имеется. Выше головы.

С т а р у ш к а. Вам можно только позавидовать.

С л у ж а щ и й. Это как понимать?

С т а р у ш к а. А вот мне как раз внуков не хватает.

С л у ж а щ и й (подумав). Будем считать, неудачно выразился, бабуся. Ну, что там у вас за бумаги? (Берет, смотрит.) А с этими бумагами не к нам. В ОВИР. Есть такая организация. Вот вам адрес (пишет) и, по буквам, что каждая означает. Внуки — это, конечно, понять можно. (Отдает листок.) Будьте здоровы.

СЦЕНА ШЕСТАЯ

У старушки

С т а р у ш к а  сидит в кресле и читает. Листает. Стук в дверь.

С т а р у ш к а. Конечно.

Входит  В а л я.

В а л я. Что читаешь-то?

С т а р у ш к а. Стихи. А ты что так плохо выглядишь? Больна?

В а л я. Ни грамма не спала. Стихи… Тьфу!

С т а р у ш к а. Почему — тьфу! Прекрасные стихи. Маяковский.

В а л я. Собрание сочинений! В жизни все поперек. А в книгах вдоль. Ну кто, кто о моей невестке-стерве напишет? Это же надо — вырастила сына, вот этими пальцами ему квартиру построила — была хороша. А как переехали, сразу я им рылом не вышла. Она, видишь, инженер. Интеллигентная. А ногами топает! Как слон. Да каких я только не массирую, господи! Из академии есть — люстры, хрусталя, — и те со мной как свои. Теперь Толик родился. И опять я им хороша стала. То им дай да это одолжи. А как подрос, опять не допускают. Велосипед купить трехколесный — это бабка. А в зоосад с бабкой Толика пустить — некультурная. Не сумею ребенку зверей, видишь, объяснить. Это она так Мишке, сыночку моему, тряпке половой, голову задуривает. А он верит. Ну за что она меня ненавидит, а?

С т а р у ш к а. Валя, так ведь ты же всегда была против нее, верно?

В а л я. А потому что — фальшивая. Когда она Мишку охмуряла — с шестого этажа за ним на улицу бегала: носовой платочек забыл! Рюмку подымала — за счастье встречи да за мать, что родила такое золото. Это когда золото думало: жениться, нет? А как зарегистрировались — то ей не так сказал да этот подарок дешев. Все он выслуживаться, заискивать должен перед нею. Вот как дело повернула! Не любит она его. А он, дурак, не понимает.

С т а р у ш к а. Ну-ну. Но за все это время ты ей хоть одно ласковое слово сказала?

В а л я. А из-за чего сегодня скандал вышел? Пришла я к ним. Принесла Толику апельсины. Это как? Не ласковое слово!

С т а р у ш к а. Апельсины это апельсины.

В а л я. Ладно. Даю Толику апельсин. А она (скривившись): «Потом. А то обедать не будет». Видала, как игнорирует?

С т а р у ш к а. Не вижу еще ничего плохого.

В а л я. А ты в книжечки не смотри. Ты в жизнь смотри! Что, я хуже ее в ребенке понимаю, что ли?

С т а р у ш к а. Но она ему мать. Пойми, Валя.

В а л я. А я бабка!.. Ладно. Шут с тобой, думаю. Начинаю апельсин ножом чистить. А она мимо шастает — взад-вперед, взад-вперед!.. Контролирует, значит, чтобы я Толику апельсин до обеда не скормила. Тогда я что? Я ножом ка-ак махну, а она — к сыну. Из мухи слона. Будто я ее порезать грозилась. Как представила, а? Ну и тот, конечно, прискакал, губы трясутся… Тьфу! Я им и высказала. И все апельсины — в мусоропровод! Понятно!

С т а р у ш к а. Тут как раз понимать — особой головы не требуется. Скажи, а ты угостить ее апельсином до Толика не попробовала? Не пришло тебе в голову?

В а л я (оторопев). Это морду-то?

С т а р у ш к а. Ну и ну! Жену твоего сына.

В а л я (яростно). Шиш она теперь от меня получит! И вообще!.. Никому ничего!.. Вот я как теперь жить буду. Имеешь что возразить?

С т а р у ш к а. Имею что промолчать.

В а л я. Ты свои-то дела двигай. Что же они там, в посольстве, не чешутся?

С т а р у ш к а. Как раз вчера пришла бумага. Я посмотрела на свет — все с водяными знаками. Печати, подписи. И все из-за меня одной. Даже неловко. Такая молодая — и уже знаменитость. И, как назло, Костя в отъезде.

В а л я. А чего — Костя? Хочешь, я пойду с тобой? Уж я им там мозги вправлю!

С т а р у ш к а. Спасибо, Валя, не надо. Я, пожалуй, пойду сама. Надо же и мне научиться с ними разговаривать.

СЦЕНА СЕДЬМАЯ

В прихожей

Около телефона стоит  с т а р у ш к а. Набирает номер. На авансцене к телефону подходит  К о с т я.

К о с т я. Алло… Слушаю…

С т а р у ш к а. Костя, это вы?

К о с т я. Здравствуйте, Зинаида Григорьевна. А я как раз собирался вам сегодня звонить. Но закрутился, знаете ли, с делами. Что нового?

С т а р у ш к а. В том-то и дело, что ничего. Я уж всюду была несколько раз, но ничего не двигается.

К о с т я. Может быть, подождем еще немного?

С т а р у ш к а. Хорошо. То есть ничего хорошего. Извините, Костенька, что побеспокоила.

К о с т я. Да пустяки.

С т а р у ш к а. Я же знаю, вы занятой человек. Это Раечка сказала, чтобы я вам позвонила.

К о с т я. Значит, она уже из колхоза приехала?

С т а р у ш к а. Вчера поздно вечером. Отвезла массу книг. Ей там были очень рады.

К о с т я. Можно ее к телефону?

С т а р у ш к а. Сейчас разбужу.

К о с т я. Тогда не надо. Я позвоню позже.

С т а р у ш к а. Ничего страшного. (Отходит к двери Раи и стучит.) Раечка. К телефону.

Выходит  Р а я  в халате.

Р а я. Еле встала. Спасибо. Кто это?

С т а р у ш к а. Ну, кто это может быть?

Р а я (с гримасой). Ой!

С т а р у ш к а. Только — без «ой»! И не ссорьтесь, пожалуйста. (Уходит.)

Р а я (взяв трубку). Да?

К о с т я. Раюша! А я звоню, звоню тебе на работу! Никак не мог дождаться.

Р а я. Почему на работу?

К о с т я. Не хотел беспокоить старушку.

Р а я. Внимательный. Тогда не поможешь ли ты ей, раз ты такой внимательный?

К о с т я. А что я, собственно, сейчас могу сделать?

Р а я. Она без тебя ходила в милицию.

К о с т я. И совершенно напрасно.

Р а я. Ходила в посольство.

К о с т я. Ты же знаешь, что я был в отъезде!

Р а я. Но сейчас ты здесь. А у нее что-то с посольством застопорилось.

К о с т я. Сделаем так. У меня есть один знакомый. Большой человек. Насколько я понимаю, ему это дело — раз плюнуть. Я могу ему позвонить. Через некоторое время.

Р а я. Почему не сейчас?.. У него что — слюна кончилась?

К о с т я. Ах, Раюша, Раюша… Он позавчера уехал в отпуск. На полтора месяца. Если бы старушка позвонила мне буквально три дня назад…

Р а я. Помнится, ты обещал интересоваться сам.

К о с т я. Вот это — виноват. Завертелся. Сразу, по приезде, уйма дел.

Р а я. Какой же выход?

К о с т я. Всего лишь подождать.

Р а я (тихо, приложив руку к трубке). Неужели ты не понимаешь, что ей восемьдесят лет? И она уже пятьдесят лет ждала этой встречи с сыном!

К о с т я. Ну, Раюша, зачем же так сгущать краски? Ждала пятьдесят лет, подождет еще полтора месяца.

Р а я (после паузы). А ты знаешь, какой еще есть выход?

К о с т я. Понятия не имею.

Р а я. А такой, что придется тебе самому, мой милый Костенька, пойти с нею в посольство и выяснить, в чем там загвоздка.

Пауза.

К о с т я. Не хотелось бы.

Р а я. Почему?

Костя молчит.

Разъясни.

Пауза.

К о с т я. Алло?!

Р а я. Я слушаю.

К о с т я. Ну, Раюша!..

Пауза.

Р а я. Значит, договорились, Костенька. Ничего не поделаешь. Ты пойдешь со старушкой и все сам выяснишь. Только прошу тебя, не откладывай. (Кладет трубку.)

Костя взмахивает трубкой, точно хочет бросить ее, но кладет на место обычным образом.

СЦЕНА ВОСЬМАЯ

В посольстве

На сцене за столом — м о л о д а я  ж е н щ и н а — работник американского посольства. К ней подходит  К о с т я.

К о с т я. Я по поводу въездной визы для госпожи Глушковой Зинаиды Григорьевны.

Ж е н щ и н а. Простите, это в связи?..

К о с т я. …с приглашением от ее сына из Нью-Йорка.

Ж е н щ и н а. Да, да. А, простите, с кем я разговариваю? Вы родственник госпожи Глушковой?

К о с т я. Не совсем. Но по ее просьбе… Она очень пожилая женщина. И ей трудно все время самой… А это цело тянется уже довольно давно.

Ж е н щ и н а. Да, да. Я очень сожалею.

К о с т я. Желательно было бы ускорить ее дело.

Ж е н щ и н а. Простите?

К о с т я. Я говорю, что пришел выяснить, что надо сделать, чтобы все ускорить?

Ж е н щ и н а (взглянув в папку). Но мы как раз и приглашали госпожу Глушкову. Однако прошлый раз она не пришла, а прислала письменный ответ, и это, к сожалению, нас не вполне устраивает.

К о с т я. Видите ли, ей восемьдесят лет. Ей трудно ходить и ждать. Кроме того, она не понимает по-английски.

Ж е н щ и н а. Да, да, это так. Но есть неизбежные формальности.

К о с т я. Вот поэтому я и пришел.

Ж е н щ и н а. К сожалению, все-таки необходимо личное присутствие госпожи Глушковой. Так что, если вы располагаете временем, мы будем вас просить посетить нас в следующий раз вместе.

К о с т я. А зачем — в следующий раз? Госпожа Глушкова пришла со мной сегодня. Я могу ее позвать.

Ж е н щ и н а (улыбаясь). Это приятный сюрприз. Тогда мы все сможем решить сейчас же, немедленно. По-деловому, по-американски. Без всякой, как это у вас принято говорить, волокиты.

Костя выходит и возвращается со  с т а р у ш к о й.

С т а р у ш к а. Здравствуйте.

Ж е н щ и н а. Я очень рада вас видеть. Разрешите предложить вам стул. (Ставит перед старушкой стул.) Садитесь, пожалуйста.

К о с т я. Просит вас сесть.

С т а р у ш к а. Н-ну. Значит, песня долгая. Что ей еще от меня надо?

К о с т я. Госпожа Глушкова спрашивает, чем она может быть вам сегодня полезна?

Ж е н щ и н а. Сущие пустяки. (К старушке.) Как вы поживаете?

К о с т я (переводит). Интересуется, как вы поживаете?

С т а р у ш к а. Ей бы мои болячки.

К о с т я (вежливо улыбаясь, женщине). Превосходно. И вам желает того же.

Ж е н щ и н а. Я очень благодарю госпожу Глушкову за добрые пожелания. Удивительная погода в Москве, не правда ли?

С т а р у ш к а. Что она говорит, переведите, Костя.

К о с т я. Погода ее удивляет. Интересуется, как вы на этот счет?

С т а р у ш к а. О погоде мы с ней поговорим на том свете. Зачем я ей понадобилась?

К о с т я. Госпожа Глушкова желала бы сразу уточнить цель сегодняшнего приглашения.

Ж е н щ и н а. Прошу прощения, я и не предполагала, что госпожа Глушкова в ее возрасте такая деловая женщина.

К о с т я. Тем не менее.

С т а р у ш к а. О чем она говорит, Костя?

К о с т я. Еще не говорит.

Ж е н щ и н а. Госпожа Глушкова что-то спросила?

К о с т я. Она согласилась с вами относительно погоды.

Ж е н щ и н а. Очень любезно с ее стороны. (Приветливо улыбается.)

К о с т я. Итак?

Ж е н щ и н а. Сущие пустяки. Мы хотим уточнить дату и место рождения.

К о с т я. В бумагах, по-моему, все сказано.

Ж е н щ и н а. Это так. Но, к сожалению, необходимо подтверждение.

К о с т я. А именно?

Ж е н щ и н а. Нужна метрика. Не только паспортные сведения, но и подлинная метрика.

С т а р у ш к а. Что она говорит?

К о с т я. Нужна метрика.

С т а р у ш к а. Откуда я ее возьму?

К о с т я. А где ваша метрика?

С т а р у ш к а. А где все, что я потеряла в войну? Где все, что мы потеряли? У меня, конечно, была метрика, но во время бомбежки все пропало. Больше пропало, чем метрика. Переведите ей это.

К о с т я (женщине). Госпожа Глушкова говорит, что во время войны потеряла метрику.

Ж е н щ и н а. Это очень досадно. Метрика — весьма важный документ. Следовало ее беречь пуще всего.

С т а р у ш к а. Что там еще?

К о с т я. Она говорит, что во время войны надо было пуще всего беречь метрику.

С т а р у ш к а. Вы скажите ей, Костя, что если бы мы все во время войны больше всего берегли наши метрики, то в Америке был бы Гитлер, а у нее вместо метрики собачий номер. Переведите это.

К о с т я. Госпожа Глушкова говорит, что во время войны наши люди не берегли даже свои жизни. Зато сберегли весь мир.

Ж е н щ и н а. Госпожа Глушкова очень права. Это почти так. Мы, американцы, скорбим о потерях и ваших, и наших. Но у нас тоже была война.

К о с т я. Она говорит, что у них тоже была война.

С т а р у ш к а. У них — тоже. А у нас — война. У нас земля горела! Костя, скажите ей, что у нас земля горела! А она — метрика!..

К о с т я. Ей не надо этого переводить, Зинаида Григорьевна. Она все это знает.

С т а р у ш к а. Понимаю. Ну, так переведите ей, что я еду не в Америку. Я еду к своему сыну. И поеду. Чем можно заменить метрику?

К о с т я. Чем можно заменить метрику?

Ж е н щ и н а. К сожалению — только метрикой. Очевидно, придется ее восстановить. Это пустяки. У нас тоже встречаются рассеянные люди, которые что-нибудь теряют. Где их нет, не так ли? Надо только обратиться в ту организацию, которая зарегистрировала акт рождения госпожи Глушковой, и вам, без сомнения, пришлют дубликат метрики взамен утраченной. Даже по почте.

К о с т я. Она советует вам получить дубликат метрики с места рождения и не сомневается, что это можно сделать даже по почте.

С т а р у ш к а. Правильно. Она только забыла, что я родилась семьсот лет назад. И уже давно умер тот человек, который меня записал, и то место немцы сровняли с землей, и вообще это чудо, что я сама еще живу на свете. Переведите ей все это, мой добрый Костя! А еще лучше — ничего не переводите. Потому что — как ей не стыдно, молодой женщине, говорить все это мне, старухе. Но зато переведите ей, что она может не улыбаться. Если все упирается в метрику, то я уверена, что она у меня будет.

К о с т я. Госпожа Глушкова благодарит вас за совет и выражает уверенность, что наши люди дадут ей метрику.

Ж е н щ и н а (улыбаясь). Это превосходно. Тогда не будет никаких препятствий.

С т а р у ш к а. Если это все, так идемте, Костя. Я уже хочу на свежий воздух.

Ж е н щ и н а. У госпожи Глушковой есть какие-то вопросы?

К о с т я. Нет. Это немного о том, о чем мы начали сегодня разговор. О погоде.

Ж е н щ и н а. Да, климат своеобразный. Прошу передать госпоже Глушковой пожелания успехов.

К о с т я. Желает вам успехов.

С т а р у ш к а. Ну-ну.

Ж е н щ и н а. Что говорит госпожа Глушкова?

К о с т я. Благодарит за пожелания.

Обмен поклонами. Женщина уходит. Костя и старушка выходят на авансцену.

С т а р у ш к а. Новое дело. Теперь как быть с метрикой?

К о с т я. Метрику мы восстановим. Вы действуйте сами и дайте мне копии ваших бумаг. А я подтолкну по своим каналам. Для ускорения дела.

С т а р у ш к а. Спасибо, Костенька. Хотя, как говорится, лучше маленький подарок, чем большое спасибо.

СЦЕНА ДЕВЯТАЯ

У начальства

Большой стол с телефонами разных цветов. За столом  н а ч а л ь н и к — мужчина средних лет в штатском. Он пьет чай и просматривает бумаги.

Входит  с т а р у ш к а  с бумагами в руках.

С т а р у ш к а. Дорогой товарищ начальник! Ваша секретарша ни в чем не виновата. Она меня действительно не пускала. Это все я. Спросила, кто тут у вас самый главный, и нахально вошла. Вы меня извините, я знаю, что вы человек очень занятой. Но когда вам будет, дай вам бог здоровья, тоже восемьдесят, вы поймете, что у меня также не ахти как много времени.

Н а ч а л ь н и к (улыбнувшись). Хотя мне и меньше восьмидесяти, но кое-что соображаю. Садитесь и рассказывайте.

С т а р у ш к а (отдавая ему бумаги). А тут все есть. (Пока начальник просматривает бумаги, тихо говорит.) Все… И про сына… И когда он уехал… Про приглашение… Про метрику… Про все мои мучения… В общем, все…

Н а ч а л ь н и к (отложив бумаги). Значит, вы все взвесили и твердо решили — ехать. Так?

С т а р у ш к а. А если бы у вас был сын почти шестидесяти лет, а вам было бы восемьдесят и вы были бы мамой, вы не хотели бы повидать сына? И внуков? И правнуков?

Н а ч а л ь н и к. Даже если бы папой, и то хотел бы. А возвращаться вы хотите?

С т а р у ш к а. Здравствуйте. Вопросик называется. А вы бы не хотели вернуться, даже если бы вы были прадедушкой? Посмотрю на всех и — гуд бай! (С улыбкой.) Я уже выучилась.

Н а ч а л ь н и к. Понятно. Одно неясно. Все-таки, скажем прямо, возраст ваш (смотрит на бумаги), хоть и не полагается даме говорить об ее возрасте…

С т а р у ш к а. Перестаньте. Какая я дама?

Н а ч а л ь н и к. Нет, почему же… Вам никак больше семидесяти пяти не дашь.

С т а р у ш к а. Фу! Перестаньте меня сбивать с толку. Все восемьдесят — это уже по паспорту. А на самом деле… Вы же знаете, что такое женский паспорт? Короче, еще небольшой гак у меня имеется. Но это между нами. Этого никто не должен знать.

Н а ч а л ь н и к. Все. Мне повторять дважды не надо. Итак, возраст ваш как ни кидай, но вполне почтенный. Поездка туда, поездка обратно — все это, даже для молодого человека, нагрузка существенная. То, что вы решаетесь на нее, делает честь вашему материнскому чувству. А вот как же ваш сын? Неужели он не боится вас перегрузить? Слетал бы сам?

С т а р у ш к а. А внуки, правнуки? Захватить с собой всю эту ораву? И потом, он хочет, чтобы я пожила у них. И еще у них, как он пишет, бизнес. А бизнес — это такое дело, которое нельзя выпускать из рук ни на секунду.

Н а ч а л ь н и к. Понимаем. Ну что же, добре. Желание ваше законное. И мы вам пойдем навстречу. Тем более, вы человек одинокий, и родственников у вас тут нету. Конечно, каждому охота своих внучат понянчить.

С т а р у ш к а. Почему одинокий? У меня тут есть люди. Как родные. Но, как говорится, кровь не вода.

Н а ч а л ь н и к. Правильно. Кровь не вода. Это точно. Значит, будем налаживать вам заново метрику. Это в наших силах. (Доверительно нагнувшись.) Ну, и какой год проставим, между нами, девушками, говоря?

С т а р у ш к а (засмеявшись, хлопает его по руке). Слушайте, вы мне положительно нравитесь. Вашей жене с вами, наверное, хлопот хватает… Что значит — какой год? Как в паспорте, разумеется.

Н а ч а л ь н и к. Значит, гак — долой?

С т а р у ш к а. Мне не жалко, а вам жалко?

Н а ч а л ь н и к. Нет, пожалуйста. Может, еще годик скинем? Все-таки семьдесят девять — это как-то звучит.

С т а р у ш к а. Нет. Вот уже что нет, то нет. Надо знать меру. Иначе это уже будет просто нахальство с моей стороны. Хватит и того, что я к вам ворвалась.

Н а ч а л ь н и к. Добре. (Делая на ее бумагах пометку.) Заметано. На сколько времени думаете ехать? Как приглашает сын?

С т а р у ш к а. Сын приглашает насовсем. Но я думаю — на месяц, на два.

Н а ч а л ь н и к. Зачем же ехать за семь верст киселя хлебать? Мы вам поставим полгода, а если захотите, то в консульстве продлите. Ну, вам это там все скажут. Значит, никаких претензий к вам, кроме метрики, американцы не имеют?

С т а р у ш к а. Так она говорит. Эта женщина. Но если бы вы посмотрели на выражение ее лица… Вы просто сходите и посмотрите.

Н а ч а л ь н и к. Вот уж этого я вам не обещаю. (Встает.) Счастливого пути. Посмотрите, чем она, Америка, дышит. А вернетесь, заходите, расскажете. Я дам команду: если что по ходу оформления будет нужно, обращайтесь ко мне.

С т а р у ш к а. Спасибо. Простите, что отняла столько времени. Но это же не часто у вас встречаются такие посетительницы, как я, не правда ли?

Н а ч а л ь н и к. Не часто.

СЦЕНА ДЕСЯТАЯ

У старушки

С т а р у ш к а  сидит в кресле. Р а я  неподалеку на стуле. В а л я  на тахте. Перед ними фрукты.

С т а р у ш к а. Вот такой у нас произошел разговор.

Р а я. Поздравляю. (Целует старушку.)

В а л я. Чего поздравляю? Интеллигенция! Это дело надо обмыть. Ну, Зин Григорьна, ставь пол-литра!

Р а я. Глупости.

С т а р у ш к а. Почему глупости? Это минимум. Но как раз сегодня, как нарочно, у меня ничего нет.

В а л я. А то — было?

С т а р у ш к а. Представь себе — да. Но пришлось отдать электрику. Иначе мой рефлектор можно было бы выбросить на помойку. Перегорела спираль. А где возьмешь новую?

Р а я. А где он ее взял?

В а л я. Своровал — где?

Р а я. Перестань.

В а л я. Видала? Девочку из себя строит. Ладно. Вы мне тут зубы не заговаривайте. Сейчас девишник устроим. Ну, Райка, признавайся, зажала пол-литра? Хоть какое-нибудь вино найдется?

Р а я. Есть как будто немного в графинчике. (Выходит и приносит графин.)

В а л я. Вот что значит — мужика не держит. Это же надо, моему коту на смех. На троих такую порцию?

С т а р у ш к а. Считайте, что меня нет.

В а л я. Как это — нет? Ты у нас главная персона! Эх, люди! (Выходит и тут же возвращается с бутылкой.) Так и быть. Три звездочки. Армянский. Клиент подарил. (Наливает.) Хороший клиент. После аварии рука не гнулась. А сейчас — как новая. Шофер. Для него рука — хлеб. (Усмехнувшись.) А другой дурак пианино купил. Теперь денег нет, а играет.

Р а я. Почему дурак?

В а л я. Лучше бы на массаж истратил. Массаж — это жизнь. Те, кто без массажа, мрут как мухи. (Поднимает бокал.) За что пьем-то?

Р а я. За удачный перелет.

С т а р у ш к а. Что вы, Раечка? Есть же такая примета. Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить. Сплюньте через левое плечо.

Р а я. Сплюнула.

С т а р у ш к а. Нет, вы действительно сплюньте.

Рая делает вид, что сплевывает.

В а л я. Подумаешь, примета. Тогда за твое здоровье.

Валя и Рая пьют. Старушка пригубливает.

Ох, хороши бокалы. Надо бы разбить на счастье. Да жаль. Откуда такие?

С т а р у ш к а. Тоже подарок. Была у меня одна. Не хотела рожать. Боялась фигуру испортить. А фигура такая, как теперь говорят, — секс-бомба. Сам бог велел выкормить десятерых. Это я вам как акушерка говорю. Так я ей сказала: «Если вы думаете, что бог дал вам эти зенитки, чтобы палить без конца направо и налево, — вы жестоко ошибаетесь. Уже свой лучший выстрел вы сделали». Я у нее потом и роды принимала. И вот — бокалы. А теперь выпьем за Валю. За ее честные рабочие руки. Валечка! Чтобы ты нам была здорова, чтобы мы тебе были здоровы.

Выпивают. Старушка пригубливает.

Р а я. Свирепая она только. Всех ругает.

С т а р у ш к а. Это ничего. Это у нее манера такая. Она и кота своего ругает. Но он же за ней как за каменной стеной. Где он, кстати?

В а л я. На чердаке. Завел себе новую при-хе-хе. Приводил знакомиться. Ну, красотка, ничего не скажешь. Морда черная, сама цвета беж. А глаза круглые, голубые.

Р а я. Сиамская, что ли?

В а л я. При чем тут нация? Не кошка — балерина. Мой влюбился, аж шерсть дыбом. Ну и отпустила я его на медовый месяц. Продуктов им на чердак отнесла. Пусть справляют.

С т а р у ш к а. Вы еще видели где-нибудь такую женщину? Это надо сумасшедшего из больницы выписать, а тебя вписать.

Р а я. Зато поет хорошо. Спой, Валя.

С т а р у ш к а. Вот! Я как раз только что хотела тебя об этом попросить.

В а л я. Спеть можно. Почему не спеть! Душа просит. Только — что?

Р а я. Что хочешь.

В а л я (выходит и возвращается с гитарой. Кивает старушке). Заказывай.

С т а р у ш к а. Ты знаешь, Валечка, все, что тебе угодно.

В а л я. Ну… (Берет рюмку и выпивает.) Для голоса. (Начинает петь, адресуясь к старушке.)

Живет моя отрада

Высоко в терему…

Ты где там жить-то будешь? Наверное, в небоскребе? На сто двадцатом этаже. Птицы хоть залетают?

И в терем тот высокий

Нет ходу никому.

Райка, подпевай. Нечего как в президиуме сидеть.

О б е.

И в терем тот высокий

Нет ходу никому.

В а л я.

Я знаю, у красотки

Есть сторож у крыльца…

Это — пограничники, значит. Наши, ихние…

Никто не загородит

Дорогу молодца.

Райка, подхватывай!

О б е.

Никто не загородит

Дорогу молодца.

В а л я (обнимая старушку). Эх ты! И на кого ты нас только покидаешь?

С т а р у ш к а (вытирая слезы). Всё. Еще одно слово — и я уже никуда не поеду.

В а л я. Шучу, шучу. Мы тут с Райкой не пропадем. У нее вот жених по второму заходу. А у меня кот. Этот выручит.

С т а р у ш к а (поднимая бокал). А теперь за Раечку.

В а л я. Шут с ней. Без интеллигенции тоже пропадешь. Райка! Лопни, но держи фасон! И пошли их всех знаешь куда?

С т а р у ш к а. Не советуй ей этого, Валечка.

В а л я. А почему?

С т а р у ш к а. Без почему.

В а л я (подумав). Твоя взяла, Раюха! (Поднимает бокал.)

С т а р у ш к а. Раечка! Чтобы вы нам были здоровы, чтобы мы вам были здоровы.

Валя и Рая выпивают. Старушка пригубливает.

Я уже совсем пьяна.

В а л я. Как воробышек поклевала.

Р а я. Спой, Валя. Про рябину.

В а л я. Можно и про рябину. (Поет строфу про рябину и дуб.)

Что стоишь, качаясь,

Тонкая рябина,

Головой склоняясь

До самого тына?

А может, что-нибудь поновей?

С т а р у ш к а. Новая, старая — разве в этом дело? Хорошая. Пой дальше, Валечка.

Валя поет песню дальше.

Пауза.

Прекрасно… Просто прекрасно.

Р а я. Я тут прочла стихотворение Цветаевой. Горькое, как и вся ее жизнь. Она так и пишет в эмиграции, что ей всюду одинаково. (Декламирует.)

Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст

И все равно, и все едино.

А кончает так:

Но если по дороге — куст

Встает, особенно — рябина…

Пауза.

В а л я. И что дальше?

Р а я. И все. Всего лишь куст… Это хорошо, что есть на свете что-то такое, что навсегда. Не зачеркнешь. Не рвется… Вот, казалось бы, окаменел человек…

С т а р у ш к а. Но — куст рябины.

Р а я. И задышал.

СЦЕНА ОДИННАДЦАТАЯ

В аэропорту

На авансцене стоят трое: Р а я, В а л я  и  К о с т я. А в глубине сцены у стойки — с т а р у ш к а  и  т а м о ж е н н и к. Между старушкой и провожающими как бы стеклянная стена, через которую можно видеть, но плохо слышно. Старушка беспомощно смотрит на провожающих.

К о с т я (громко). С багажом все в порядке. В порядке, говорю, с багажом. Я все оформил.

С т а р у ш к а. Куда теперь?

К о с т я. Я все оформил с багажом.

Р а я. Она спрашивает — куда теперь?

К о с т я. Я же ей сказал — к таможеннику.

Р а я. Ты ей сейчас это скажи.

К о с т я (указывая на таможенника). Идите к нему. Он все сделает.

С т а р у ш к а (подходит к таможеннику). Ну и что теперь?

Т а м о ж е н н и к. А вы куда летите, гражданка?

С т а р у ш к а. Страшно сказать. В Америку.

Т а м о ж е н н и к. В Нью-Йорк, что ли?

С т а р у ш к а. Да. И это действительно так будет? Я тут сяду, а там выйду?

Т а м о ж е н н и к. Москва — Нью-Йорк без пересадки.

На авансцене.

Р а я. А пройти туда нельзя?

К о с т я. Нельзя. Это граница.

У старушки.

С т а р у ш к а. Что мне теперь еще делать?

Т а м о ж е н н и к. Вы заполнили таможенную декларацию?

С т а р у ш к а. Вы только не говорите мне такие умные слова. Что я, академик?

Т а м о ж е н н и к. Простой листок, мамаша. Вопросы и ответы. Уж, наверное, что-что, а анкеты заполнять приходилось?

С т а р у ш к а. Вопрос. (Рассматривает листок.) А если я вас попрошу помочь мне ответить на эту штуку?

Т а м о ж е н н и к. Давайте заполним. (Вынимает ручку.) Фамилия?

С т а р у ш к а. Это как раз не трудно. Глушкова.

Т а м о ж е н н и к (пишет). …ова. Имя, отчество?

С т а р у ш к а. Зинаида Григорьевна.

Т а м о ж е н н и к. …орьевна. Так и запишем.

На авансцене.

Р а я. Слава богу, дело как будто пошло.

У старушки.

Т а м о ж е н н и к. Теперь дальше, мамаша. Золото, серебро, платина в слитках, ломе и сыром виде? С собой имеются?

С т а р у ш к а. Как вам не стыдно спрашивать меня такую чепуху?

Т а м о ж е н н и к. Ничего не поделаешь, мамаша, международные правила. И в других странах спросят.

С т а р у ш к а. В других пусть спрашивают. Но за вас мне просто неудобно.

Т а м о ж е н н и к. Полагается, мамаша. Драгоценные камни, жемчуг, изделия из них? Везете?

С т а р у ш к а. Разве не видите? Вся в бриллиантах. И всю жизнь.

Т а м о ж е н н и к. Мало ли. Скажем, обручальное кольцо или сережки с камушками — вполне возможная вещь.

С т а р у ш к а. Так представьте себе, вы попали в точку. Как раз у меня есть и кольцо, и сережки.

Т а м о ж е н н и к. Видите? Запишем. (Пишет и говорит.) Золотые изделия. Имеются. Кольцо и сережки. Дальше, мамаша. Оружие всякое, боеприпасы с собой берете?

С т а р у ш к а. Нет, вы меня просто, наверное, с кем-то путаете? Ну и ну. Что я, генерал? Оружия мне не хватало.

Т а м о ж е н н и к. Значит, не везете. (Прочеркивает.) Остальное ясно… И вот здесь распишитесь.

С т а р у ш к а. Вот здесь?

Таможенник кивает.

(Расписывается.) Если бы вы знали, сколько раз мне пришлось из-за этой поездки расписываться, так вы бы подумали, что я — министр.

Т а м о ж е н н и к. Все в порядке. Теперь ждите спокойненько вызова. По радио объявят: рейс такой-то, Москва — Нью-Йорк без пересадки. Счастливо долететь, мамаша.

С т а р у ш к а. Спасибо. И за помощь — тоже. Это же надо, у такой старухи, как я, — оружие. Вот мое оружие. (Показывает на значок, приколотый к отвороту пальто.) Голубь мира.

Таможенник уходит. Старушка подходит ближе к авансцене.

К о с т я. Я все узнал. Рейс сорок пятый, Москва — Нью-Йорк без пересадки. Долетите за двенадцать часов. С одной остановкой — в Копенгагене.

С т а р у ш к а. Боже мой, боже мой… Неужели через двенадцать часов я увижу своего мальчика?.. Просто не верится…

К о с т я. Самолет — «Боинг-707». Американский.

С т а р у ш к а. А на нашем нельзя?

К о с т я. Так на этот ваш сын билет купил. В туристском классе. Значит, без сигар и коньяка.

С т а р у ш к а. Это я как-нибудь переживу.

Г о л о с  п о  р а д и о. Производится посадка на самолет «Пан-Американ» рейс сорок пятый Москва — Копенгаген — Нью-Йорк. Повторяю. Производится… (Голос затихает.)

К о с т я. Ну, до свиданья, Зинаида Григорьевна.

С т а р у ш к а. Будьте здоровы, Костя, Валечка, Раечка… милые мои… Добрые мои… Спасибо вам за все… Вы извините, но я сейчас буду плакать… (Плачет.)

Р а я. Напишите нам… Мы будем ждать. И вообще — мы будем ждать.

С т а р у ш к а. Да, да… Вы будете ждать… А что меня ждет там?

К о с т я. Сын, внуки, правнуки. Вы же сами говорили?

С т а р у ш к а. Какое имеет значение, что я говорила?

К о с т я. Вам пора идти.

Р а я. Сразу же телеграфируйте, как только прилетите. Пишите почаще.

С т а р у ш к а. И вы мне тоже. Что-то я еще хотела сказать?.. Забыла… Уже теперь не вспомню.

К о с т я. Напишите в письме.

С т а р у ш к а. Это совсем не то. Вы только меня не забывайте. Мы должны опять увидеться. Валечка, Раечка, Костенька… Обязательно… (Машет рукой, шлет воздушный поцелуй и уходит.)

Костя, Валя и Рая остаются на сцене и машут ей вслед рукой. Раздается рев самолета. Этот рев усиливается и затем постепенно затихает.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

СЦЕНА ДВЕНАДЦАТАЯ

Письмо старушки

На сцене  В а л я, Р а я  и  К о с т я. В руках у Раи конверт.

Р а я (вынув письмо). Наконец-то. Первое письмо. (Читает.) «Дорогие мои Валечка, Раечка и Костенька! Даже не верится, но я в Америке».

К о с т я. Кто под нами вверх ногами? Подумать только — наша старушка!

На авансцену выходит  с т а р у ш к а  и озирается.

С т а р у ш к а. Даже не верится, но я в Америке.

Быстро входит  И л ь я — он выглядит моложе своих лет. Держится бодро, одет хорошо и неярко. На глазах чуть затемненные очки. Стремительно проходит мимо старушки раз, другой.

(Неуверенно.) Илюша!

И л ь я. Мама!

В а л я (вытирает глаза). Обалдеть!

Р а я (читает). «Мы сразу узнали друг друга. А затем Илюша повез меня на своем автомобиле к себе домой».

Рая, Валя и Костя уходят. Старушка и Илья смотрят друг на друга.

С т а р у ш к а (вздохнув). Постарел ты все-таки… И потолстел.

И л ь я. А ты выглядишь превосходно.

Входит  П э г г и, очень подтянутая моложавая американка. В парике. В дальнейшем она будет менять парик к платью.

Как ты находишь мою жену Пэгги?

С т а р у ш к а (Пэгги). Вы совсем молодая женщина.

И л ь я (матери). Она не говорит по-русски. (Жене.) Мать находит, что ты выглядишь великолепно.

П э г г и. Дивная старушка. Эли, я ее буду называть мамой.

И л ь я (матери). Пэгги спрашивает, может ли она называть тебя мамой?

С т а р у ш к а. Конечно! Я еще не успела шагнуть, а у меня уже красивая дочь.

И л ь я (Пэгги). Мать от тебя в восторге. Поцелуй ее. Ей это будет приятно.

Пэгги прижимается щекой к старушке. Та ее целует. Входит  Р э ч е л — хорошенькая девушка лет семнадцати, в розовых джинсах и свитере.

(Матери.) А мою дочь Рэчел ты узнала? По фото. Она учится в университете.

С т а р у ш к а. Прелесть. Она тоже не говорит по-русски?

Р э ч е л. Говорю. От папы. А потом, я учусь на факультете славистики. Можно я вас поцелую, бабушка?

С т а р у ш к а. Бабушка! И она еще спрашивает.

Они целуются.

(Илье.) А где твой старший сын?

И л ь я. В Нью-Орлеане. Он обещал приехать. Мы сами не видели его целую вечность. (К Пэгги.) Ты не помнишь, когда Джонатан был у нас последний раз?

П э г г и. Конечно, помню. Что-то около двух лет назад.

И л ь я (матери). Но он обязательно выберется в ближайшее время.

С т а р у ш к а. С женой и детьми?

И л ь я. Это сложнее. Глория, его жена… Ей чуть-чуть нездоровится. Что-нибудь придумаем. А что ты скажешь по поводу своей комнаты? Нравится она тебе?

С т а р у ш к а (восхищенно). Очень. Я думала, Нью-Йорк — это небоскребы, шум, звон, лязг… А оказалось — небоскребы есть, но у меня под окном — парк. И балкон. И тихо.

И л ь я. Да, это такой район.

П э г г и (Илье). Эли, спроси маму, какая у нее диета? Чтобы я могла готовить.

И л ь я (старушке). Пэгги спрашивает, какие у тебя любимые блюда? Что тебе можно есть, а чего нельзя? Она все это должна знать.

С т а р у ш к а. Пусть она не беспокоится. Как вы, так и я.

П э г г и. Скажи маме — пусть не стесняется. Объясни ей, деньги для того, чтобы их тратить. Переведи ей это.

И л ь я (матери). Чувствуй себя как дома, мама.

П э г г и. Эли, извинись перед мамой, но у меня еще масса дел. Я должна идти.

И л ь я (матери). Пэгги очень сожалеет, но ей придется испариться.

Пэгги, секунду задумавшись, целует старушку и, сделав ручкой, выходит.

С т а р у ш к а. Какая она… живая. Замечательно!

И л ь я. Да, да… И вообще, мама, все, что тебе хочется.

С т а р у ш к а. Господи! Все, что мне надо, — это вас видеть. Кстати, как у вас с газетами?

И л ь я. То есть?

С т а р у ш к а. Вы газеты читаете на английском языке?

И л ь я. Разумеется.

С т а р у ш к а. Как же быть со мной? Вся моя подписка осталась в Москве.

И л ь я. Я могу тебе покупать московскую газету здесь.

С т а р у ш к а. Замечательно.

Р э ч е л (с искренним изумлением). Бабушка, неужели ты будешь сидеть и читать газету?

С т а р у ш к а. А что делают с газетами у вас?

Р э ч е л. Ты видела наши газеты? Сто двадцать страниц.

И л ь я. Ежедневно!

С т а р у ш к а. Ну и ну! С ума сойти!

СЦЕНА ТРИНАДЦАТАЯ

У Вали

В комнате  В а л я. Звонок. Выходит, чтобы открыть дверь. Возвращается вместе с  К о с т е й.

В а л я. Давно не виделись.

К о с т я. А зачем я пришел, догадываетесь?

В а л я. Новое письмо от Зин Григорьны прочесть?

К о с т я. Угадали. Раюша звонила.

В а л я. Чаю хочешь?

К о с т я. Нет, спасибо.

В а л я. На письмо. (Дает.) Садись.

К о с т я (садится). А Раюша скоро будет?

В а л я. Кто ее знает! Может, яблочко скушаешь.

К о с т я. Пока ничего не надо.

В а л я. Ты читай. Не жди ее.

Костя, вынув письмо, начинает его просматривать.

Вслух читай. Там было неразборчиво. Пишет как курица лапой.

К о с т я. Возраст. (Читает.) «Здравствуйте, мои родные Валя, Рая и Костя».

В а л я. Стой! Чуть не забыла. Газ выключу. У меня мясо варится. (Выходит.)

Пока ее нет, на авансцене появляются  с т а р у ш к а  и  Р э ч е л. Старушка сидит в качалке, а Рэчел на полу, на кожаной подушке. На коленях у Рэчел твердая папка, лист бумаги, авторучка. Далее сцена перемежается репликами, произносимыми «У Вали» и «На авансцене».

С т а р у ш к а. Это будет для тебя практика. Полезное дело. Пиши так. «Здравствуйте, мои родные Валя, Рая и Костя».

Р э ч е л (пишет). «…мои родные…» А кем они мне приходятся, бабушка?

С т а р у ш к а. Никем.

Р э ч е л. А вы говорите — родные?

С т а р у ш к а. Потому что родные. У вас разве нет такого выражения?

Р э ч е л. Я просто… Значит, не родственники?

С т а р у ш к а. Нет.

Р э ч е л. Жаль. Я бы хотела иметь родственника в России.

С т а р у ш к а. Зачем?

Р э ч е л. Переписываться.

С т а р у ш к а. У тебя есть родственники в Советском Союзе.

Р э ч е л. Кто?

С т а р у ш к а. Я.

Р э ч е л. Вы же у нас?

С т а р у ш к а. Уеду, будешь мне писать.

Р э ч е л. Ах, бабушка, никто вас не отпустит.

С т а р у ш к а. Глупости.

Р э ч е л. Папа только и думает, как бы сделать для вас все получше. И мы к вам привыкли. Разве вам тут плохо?

С т а р у ш к а. Вы все очень милые. И мне хорошо. Просто замечательно. Но как это можно — не вернуться домой?

Р э ч е л. Считайте, что ваш дом теперь здесь.

С т а р у ш к а. Не будем спорить. Пиши. «Здравствуйте, мои родные Валя, Рая и Костя». Написала?

Р э ч е л. Да.

Возвращается  В а л я.

В а л я. Теперь — все.

К о с т я. Итак — продолжаю.

В а л я. Чего «продолжаю»? Давай сначала.

К о с т я. Там только одна фраза: «Здравствуйте, мои родные Валя, Рая и Костя».

С т а р у ш к а (диктуя, чуть грустно). «Вы, наверное, думаете, что я уже умерла».

Р э ч е л. Ну, зачем, бабушка…

С т а р у ш к а. Пиши, пиши.

К о с т я (читает). «Вы, наверное, думаете, что я уже умерла?»

В а л я. Шутит.

С т а р у ш к а. «Просто очень много сразу нового. Новая обстановка, новые люди вокруг меня, мои родственники…»

Р э ч е л (записывая). Родственники или родные?

С т а р у ш к а. Родственники. (Диктуя.) «Они очень хорошие люди. Стараются сделать мне приятное. И вот даже сейчас это письмо к вам я диктую, а пишет его моя внучка, такая хорошенькая девушка, что просто приятно смотреть.

Рэчел смеется.

Мой дорогой Костя, вы бы, я знаю, порадовались. Вы же любите хорошеньких».

К о с т я. А кто их не любит?

Р э ч е л. Зачем ему про меня? Он же меня не знает.

С т а р у ш к а. Узнает.

Р э ч е л. Тогда, может, послать мое фото?

С т а р у ш к а. Это уже мысль.

К о с т я (вынимая из конверта). Ого! Да тут есть фотокарточка. (Рассматривает.) Очень мила.

В а л я. Эта в девках не засидится.

С т а р у ш к а. «У меня большая светлая комната с балконом. Мы живем в очень хорошем районе. На Симон-авеню, сто шестнадцать. У нас много зелени. Мой сын Илюша покупает мне московские газеты, и все новости я знаю».

В а л я. Не отрывается. Наши газеты достает.

С т а р у ш к а. «Дорогой Костя, у меня к вам большая просьба».

В а л я. Ну, дальше чепуха пойдет.

С т а р у ш к а. «Я очень волнуюсь — у Вали был приступ аппендицита, а она побоялась делать операцию. Чего она ждет? Она ужасная трусиха».

В а л я. Видал, что делает? И тут она меня допекает. Оттуда достает.

С т а р у ш к а. «Мой дорогой, добрый Костя. Вы же мужчина, повлияйте на нее. Пусть идет и делает операцию, не дожидаясь приступа. Если бы я была в Москве, я настояла бы».

К о с т я. А в самом деле, чего вы ждете?

В а л я. Уж так, пойти и разрезаться. Ведь живот. Не палец.

К о с т я. Если упустить, может плохо кончиться.

С т а р у ш к а. «Уговорите ее, Костенька, уговорите! Она женщина хорошая, но упрямая, а я очень ее люблю».

В а л я. Ишь, критику наводит. Ладно, схожу выясню.

С т а р у ш к а. «И если она скажет вам: «Ладно, схожу выясню», — вы не успокаивайтесь, а проверьте. Пусть она вам даст честное слово, что пойдет. И напишите мне».

В а л я. Вот забота ей со мной в Америке.

К о с т я. Даете честное слово?

В а л я. И этого заразила. Ладно, считай, даю.

С т а р у ш к а. «А теперь к тебе просьба, Валечка. Напиши мне, как Люся. Она же должна была учиться петь?»

В а л я. Приняли Люсю. Учится. Так и надо будет написать. Дескать, учится девушка. Успехи прямо выдающиеся.

Р э ч е л. А кто она, эта Люся?

С т а р у ш к а. На скорняжной фабрике в самодеятельности пела. Работница. Должны были принять в консерваторию.

Р э ч е л. Кто должен? А кто будет за нее платить?

С т а р у ш к а. То есть как — кто? Ей должны платить. Стипендию. Консерватория должна принять, а государство платить. Элементарная истина.

Р э ч е л. Но это же невыгодно. Кому это надо?

С т а р у ш к а. Здрасте. Нам всем.

Р э ч е л. Ну и ну.

С т а р у ш к а. Передразниваешь бабушку? Обезьяна. Пиши. (Диктует.) «Вы на меня не обижайтесь за мои заказы. Но мне очень все хочется знать. Обязательно напишите, Костя, куда вы за это время ездили. Смотрите не надорвитесь».

В а л я. Видал? Теперь на тебя перекинулась.

С т а р у ш к а. «Раечка, вы уже кончили морочить голову Косте или все еще продолжаете?»

В а л я (усмехнувшись). Вот озорует-то.

Пауза.

Ладно. Читай дальше.

С т а р у ш к а. «Жду от вас подробного письма. Целую всех много и много раз. Будьте здоровы и не забывайте меня, пожалуйста».

СЦЕНА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

В прихожей

На авансцене стоит  К о с т я  и держит телефонную трубку. В глубине сцены, в прихожей, Р а я  также стоит у телефона.

К о с т я. Ну вот, наконец освободился. Вчера проводили большую группу туристов. Из Канады.

Р а я. Интересные хоть люди?

К о с т я. Разные. Некоторые задают такие вопросы — уши вянут.

Р а я. Например?

К о с т я. Ну, скажем, из курьезов — почему мало собак на улицах?

Р а я. О господи! Собак им не хватает.

К о с т я. Раюша, я все собираюсь тебя спросить. Как у тебя с отпуском?

Р а я. А что?

К о с т я. Дело в том, что мне тут дают путевку в Гагры. И, если бы ты захотела, я мог бы… Нажал бы кнопки, и две путевки, скажем, на сентябрь…

Р а я. В сентябре я буду занята.

К о с т я. Жаль. Ну, что тебе еще рассказать про туристов? Например, жалуются, почему в ресторанах официанты все время дискутируют между собой, а не обслуживают. Сервис у нас, положим, действительно… Алло, алло?

Р а я. Да, да, я слушаю.

К о с т я. А если, скажем, в октябре?

Р а я. Я освобожусь попозже.

К о с т я. А попозже уже начинается учеба. Туристских групп еще нет, а гиды учатся.

Р а я. Чему?

К о с т я. Так ведь все меняется. Каждый год. А Москва — особенно. Чего стоят хотя бы две театральные площади, Свердлова и Маяковского. А Новодевичье? Алло, алло?

Р а я. Да.

К о с т я. Мне показалось, ты куда-то пропала.

Р а я. Я здесь.

К о с т я. И вообще… Надо как-то решать, Раюша.

Р а я. Да, надо.

К о с т я. А знаешь что? Я сейчас завезу тебе ключи от моей квартиры. А ты, когда захочешь, зайдешь. Посмотришь, как у меня тут.

Р а я. А ты упорный. Не мытьем, так катаньем… Ну что же… Привози.

К о с т я. И чудесно. Сейчас же. (Поспешно кладет трубку.)

Р а я. Алло!.. (Медленно кладет трубку.)

СЦЕНА ПЯТНАДЦАТАЯ

Письмо старушки

У Вали  Р а я  пьет чай. Перед  В а л е й  раскрытое письмо.

В а л я. А пишет-то… Ни черта не поймешь!

Р а я. Давай я.

В а л я. Сама разберу. Значит, так. (Читает.) «Тут Илюша купил еще один…» Вот, не пойму что…

На авансцене появляются  с т а р у ш к а  и  И л ь я.

С т а р у ш к а. Что-что ты купил?

И л ь я. Еще один телевизор.

Р а я. А зачем?

С т а р у ш к а. Зачем? Ведь у вас уже есть.

И л ь я. А этот специально для тебя. И переключать сможешь с любого места. Хочешь понежиться в кровати — пожалуйста. Любую программу. Скажем, мы смотрим бейсбол, а тебе это ни к чему. (Улыбаясь.) Надеюсь, тебе не повредит такая штука у себя в комнате? Сказать по правде, это идея Пэгги.

С т а р у ш к а. Спасибо. Она очень внимательна, но…

Быстро входит  П э г г и  с цветами. Улыбается старушке, целует ее и ставит цветы в вазу.

П э г г и. Эли, ты уже сказал маме про телевизор?

И л ь я. Да. И она в восторге.

П э г г и. А я в восторге от твоей мамы. Она ходит по Нью-Йорку как будто всегда здесь жила.

И л ь я (матери). Пэгги говорит, что ты превосходно ориентируешься на улице.

П э г г и. Эли, спроси маму, как ей наш Нью-Йорк? Есть на что посмотреть, не так ли? Это не город — целая страна. Несколько стран. Негритянский район, китайский, пуэрториканский, белые, черные, желтые, коричневые, какие угодно!

И л ь я (матери). Пэгги интересуется, что ты скажешь про Нью-Йорк? Все цвета радуги, не правда ли?

С т а р у ш к а. Да. Как в Одессе во время переворота. Только все сразу. И в сто раз больше. В тысячу.

И л ь я (Пэгги). Мама потрясена.

П э г г и. Чудесная старушка! Но я должна мчаться. Если не возражаешь, я возьму твою машину. В моей что-то булькает.

И л ь я. Но я…

П э г г и. Через тридцать минут я буду обратно. (Целует старушку.) А Бродвей? А Сорок вторая стрит? Скажи маме, что там можно смотреть фильмы хоть всю ночь. (Сделав ручкой, выходит.)

С т а р у ш к а. Что она сказала?

И л ь я. Что на Сорок второй стрит круглую ночь показывают фильмы.

С т а р у ш к а. А есть любители смотреть кино ночью?

И л ь я. В Нью-Йорке есть любители на все. И есть все. Надо только уметь крутиться. У нас нельзя быть на последнем месте.

С т а р у ш к а. А ты на каком?

И л ь я. На своем. Это главное.

Р а я. А что у него за работа?

В а л я. Вот старуха как раз его об этом и пытает.

С т а р у ш к а. Я так и не пойму, что у тебя за профессия?

И л ь я. Я разве не говорил? Агент.

С т а р у ш к а. Ты писал — юрист. Я думала, адвокат. А агент — это что: сыщик?

И л ь я. Я литературный агент. Это все вместе. Но не забивай ты себе голову лишними вещами.

С т а р у ш к а. Значит, ты что-то вроде писателя?

И л ь я. Нет. Я нахожу ему сбыт. И получаю свои десять процентов.

С т а р у ш к а. За что?

И л ь я. Я же говорю. Без меня его надуют.

С т а р у ш к а. Кто?

И л ь я. Как — кто? Все.

С т а р у ш к а. Зачем?

И л ь я. О господи, мама!.. Я же объясняю… Нет, тебе этого не понять.

С т а р у ш к а. Я только хочу знать одно: что делаешь ты? Печатаешь книги?

И л ь я. Нет. Это издатели. А я между ними и писателем.

С т а р у ш к а. Ничего не понимаю. Они что — без тебя не могут договориться?

И л ь я (усмехнувшись). Договориться!.. Ты пойми, в любом деле может быть успех и провал. И выигрывает тот, кто знает конъюнктуру. Я уже не говорю о том, что хороший продавец никогда не должен класть всех яиц в одну корзину. Так вот, все это учесть — моя профессия.

В а л я. Что-то он темнит, да? В продмаге по совместительству подторговывает, что ли?

Р а я. Я тебе потом объясню. Читай дальше.

С т а р у ш к а. А скажи, Илюша, твой сын, он тоже очень занятой человек?

И л ь я (ласково). Ты не должна обижаться на Джонатана. Когда у архитектора есть заказы, следует забыть обо всем. И вообще, если нет времени, это не беда. Беда, когда его много.

С т а р у ш к а. Ты прав. В Москве, например, у меня не было ни минутки свободной.

И л ь я. Я не имел в виду тебя. Ты тут можешь себе позволить ничего не делать. Хоть с утра до вечера!

В а л я. Это у него такой юмор, да? (Смотрит в письмо.) Ну и приветы, поклоны. Тебе поцелуй. Костьке тоже. Ну и мне, само собой.

СЦЕНА ШЕСТНАДЦАТАЯ

У Раи

В комнате находятся  В а л я  и  Р а я.

В а л я. От старухи письмо пришло. Я тебе на стол положила.

Р а я. Я видела.

В а л я. Прочла?

Р а я. Еще не успела.

В а л я. Это же надо! В магазинах, пишет, красота. Дверь открыла — звоночек. Хозяин выскакивает, как будто его кто шилом кольнул. Купишь — спасибо. Не купишь — спасибо. И выходишь — звоночек.

Р а я. Я прочту.

В а л я. Товару, пишет, обалдеть. Всюду навалом. А с деньгами жмутся. На другое берегут. Медицина, квартира — тоже мне расходы.

Р а я. У них — треть зарплаты.

В а л я. Насчет пьяных, помнишь, я просила узнать. Особенно, пишет, не видно. Но есть специальная улица. Я название не запомнила.

Р а я. Я знаю. Бауэри стрит.

В а л я. Во-во. Похоже. Так на ней круглые сутки все вдугаря пьяные. И в будни. Это же надо? Прямо по панели ползают. Мужчины, женщины — безразлично.

Р а я. Я знаю. Видела фильм.

В а л я. И что милиция, что общественность — ноль внимания. А молодежь, пишет, как у нас. Тоже не разберешь, где парень, где девка.

Р а я. Понятно.

В а л я. Чего — понятно? Да ты вроде не в себе? Случилось что?

Р а я. Нет, ничего.

В а л я. На работе, что ли?

Р а я. Все в порядке.

В а л я. Или устала?

Р а я. Навалилось всякое.

В а л я. У меня тоже. Осатанеешь с этим массажем. Животы, животы… Как бомбы, честное слово. Отсюда жмешь, оттуда выскакивают. Пойти кота поискать, что ли? Бросил он ту-то. Черноморденькую. И вся любовь. Теперь, поди, новую ищет. Непостоянный. Не то что твой Костька.

Р а я. Почему мой?

В а л я. А чей же? Ладно. Ничей. А так, что он, что мой кот — похожи. Я ведь Костьку с детства знаю. Когда с ним строго — ластится, прямо в глаза заглядывает. А ласково — на голову лезет. Ты это учти. С него все требовать надо. А то он — как уж. Хвостом туда, сюда. Мяучит.

Р а я. Ты о ком?

В а л я. Оба одинаковы. Разве только что мой покрасивей. Ну, котище — прямо тигр. Все кошки кругом — без ума. Тоже колбасится повсюду. А враль был…

Р а я. Кот?

В а л я. Не кот, конечно, Костька. (Поворачивается к двери.)

Р а я (ей, вдогонку). Я сейчас у Кости была.

В а л я (останавливаясь, после паузы). А зачем пошла?

Р а я. Он просил. Посмотреть квартиру. Ключ оставил.

В а л я. Ну? (Пауза.) Не понравилась квартира, что ли?

Р а я. Да, чепуха.

В а л я. Тогда что?

Р а я. Нет, ничего.

В а л я. Ну, это знаешь!.. Тогда и я тебе про него… Все хотела рассказать одну вещь. Теперь не буду.

Р а я. И не надо.

В а л я. Много ты понимаешь — надо, не надо. Да уж ладно. Не в тебя. Так и быть. Встретила я тут одну. Лидой звать. Теперь администратором в гостинице работает. Хорошенькая была. Теперь, конечно, не то.

Р а я. Не надо мне про все это, Валя.

В а л я. Раз я говорю, значит, надо. И мужики за нею в свое время — косяком. Ну и Костя, они вместе учились, — тоже. Это еще до тебя было. Он ведь влюбчивый был, Костя-то. Он ее в коридорах ждет, а она мимо, с кавалером. И хохочет. Он ей, скажем, букет цветов, а она тут же, у него на глазах, кому-нибудь передарит и Косте ручкой помашет. Дескать, лопух ты. В общем, унижала его, конечно, всячески.

Р а я. Почему — конечно?

В а л я. А мы, бабы, меры не знаем, когда наша власть. Это точно. Все, без исключения. Что смотришь-то? И ты такая. Ведь не пожалела своего Костеньку? Всю правду ему выложила. А от правды другой человек, глядишь, в петлю. А с ложью еще протянул бы. Нет бы тебе тогда словчить. Со временем все и обошлось бы.

Р а я. Ох, Валя, ты что-то сегодня в ударе.

В а л я. Ладно. Отвлеклась я. В общем, обычные наши штучки. Так и не добился он ничего. Выскочила она замуж за кого-то. Потом еще за кого-то. Короче, повстречались они случайно недавно. Костя пижоном, на машине. А она по тротуару топает и в обеих руках по авоське с продуктами. Увидел он ее — батюшки! — и предложил подвезти. Она: «Вот, говорит, спасибо. А то мне чуть руки сумками не оторвало». Поговорили они. Оценила она и машину, и костюмчик, и все такое. И он оценил. Массажа-то она не делает, где там? И раздалась. И платьице — сикось-накось, ширпотреб, неглиже с отвагой. И личико, сама понимаешь, — рано цвела, да быстро увяла. Все это он внимательно рассмотрел и тихо ей сказал: «Не котировался, говорит, я тогда у тебя, Лидуся. Не котировался. А напрасно. Сейчас бы тебе не пришлось так бы». А как — не сказал. «И выглядела бы ты, говорит, не так». А как — опять не сказал. Два квартала до ее дома не доехал, высадил. «Извини, говорит, мне не туда». Ручку поцеловал, знай, дескать, наших, вперед пропустил, да к-а-к мимо нее газанет! И ручкой на повороте помахал. Ничего, значит, не забыл. И про ручку помнил. Так что памятливый он, твой Костя-то.

Р а я (с тоской). Господи! Что ты мне все глаза открываешь? Это-то как раз чепуха.

В а л я. Курица ты. Значит, придет время, он и с тебя за все взыщет.

Р а я. За что — за все? Я ничего не скрывала. Сам знает, на что идет.

В а л я. Вот что не скрывала — взыщет. И что сам знает, а идет. За все. Полной монетой.

Р а я. И как же мне расплачиваться придется?

В а л я. Этого не знаю. У каждого мучителя своя повадка. Но, думаю, покуражится.

Р а я. А ты откуда знаешь?

В а л я. Сама такая. Злая и завистливая.

Р а я. Да брось ты на себя наговаривать. Все это пустяки.

В а л я. А пустяки, так когда свадьба? Или по второму разу не будет? Замотаете? А может, вообще раздумала?

Пауза.

Р а я. Знаешь, что я сегодня у Кости нашла?

В а л я. Бабу?

Р а я. Перестань… Раскрыла я одну книгу, а оттуда — все бумаги Зинаиды Григорьевны. Значит, он у нее их брал, а никуда не посылал. Ни по каким каналам. Ты понимаешь? Брал. И не посылал.

В а л я (растерянно). И что — он? Как объясняет?

Р а я. А я его и не видела. Бросила все на стол и убежала.

В а л я. Ну и дура. Надо было на место положить.

Р а я. Зачем?

В а л я. Мало ли… Вот и доверяй после этого людям. Уж старуха-то… словно к сыну. Никому теперь не поверю.

Р а я. А наверное, можно — одно из двух. Либо как ты, либо как Зинаида Григорьевна.

В а л я. Ну, по-старухиному у тебя не выйдет. Не тот характер.

Р а я. Вот я и думаю.

В а л я. А по мне — лучше одной. Хотя как-никак, а всё — брюки.

СЦЕНА СЕМНАДЦАТАЯ

Письмо старушки

На авансцене  с т а р у ш к а  сидит в качалке и пишет. В глубине сцены  Р э ч е л  танцует под магнитофон. И л ь я  просматривает газеты.

С т а р у ш к а (пишет и говорит). «А теперь я вам опишу, какой разговор был у меня сегодня с Илюшей и Рэчел». (Смотрит на Рэчел.) Это что? Самый последний крик моды?

Р э ч е л. Уже нет.

С т а р у ш к а. А это не вредно?

И л ь я. Не хочешь ли научиться, мама?

С т а р у ш к а. Нет, я уж лучше сразу что-нибудь поновее.

Р э ч е л. Новые я танцую пока неважно.

С т а р у ш к а. Ничего. Мне не к спеху.

Р э ч е л. А что танцуют у вас молодые люди?

С т а р у ш к а. Я редко бываю на танцульках. Скорей его, то же самое.

И л ь я. Такие танцы у вас, наверное, запрещены.

С т а р у ш к а. Насколько я знаю, если молодым людям что-нибудь запретить, так они именно это и делают. У нас сейчас молодые люди увлекаются стихами.

Р э ч е л. Пишут стихи?

С т а р у ш к а. Ну — пишут! Ты думаешь, стихи — сел так просто и написал? Ходят и слушают стихи.

Р э ч е л. И на это тратят свободное время?

С т а р у ш к а. Только свободное. А на что ты тратишь свободное время?

И л ь я. О! Они серьезные люди!

Р э ч е л. Ох, папа!.. Мы гуляем, ходим в кино, сидим в кафе, танцуем… Занимаемся спортом.

С т а р у ш к а. То же самое и у нас. (Илье.) А ты разве всего этого не делал?

И л ь я. Разумеется, делал! Правда, мы гуляли по-человечески. Не обнимались, не целовались у всех на виду. Но я не осуждаю. Каждое поколение по-своему с ума сходит. Старики всегда брюзжат. А надо знать: перемены означают неприятности, но перемены означают прогресс. Например, в кино сейчас показывают такое, что даже обезьяна покраснела бы. А они смотрят и хоть бы что. И если это не прогресс, так вы можете меня…

Р э ч е л. Ох, папа! Такое сейчас время.

С т а р у ш к а. А какое сейчас такое особенное время?

Р э ч е л (со смехом). Последнее! (Вертится.)

И л ь я (матери). Ты слышала? Последнее.

С т а р у ш к а. Ну и ну. Что это значит?

И л ь я. Что в любой момент все может полететь к черту. Верно?

Рэчел продолжает вертеться.

С т а р у ш к а. Это они так говорят?

И л ь я. Они так думают. Говорить они не любят. Особенно с нами. Впрочем, побеседуй с нею сама. Может, тебе это удастся. (Выходит.)

Рэчел вертится и смеется.

С т а р у ш к а (внимательно приглядевшись к Рэчел). Это очень симпатично, то, что ты умеешь так красиво танцевать. Но мне кажется, у тебя плохое настроение.

Р э ч е л (остановившись). Как ты догадалась?

С т а р у ш к а. По глазам вижу.

Р э ч е л. Интересно… Сколько лет живу, и никто никогда не интересовался моим настроением.

С т а р у ш к а. И вот приехала бездельная старуха, да?..

Р э ч е л. Нет. А настроение… Сама не пойму почему.

С т а р у ш к а. Может, хочешь поделиться? Вдруг я пойму?

Рэчел молчит.

А можно и помолчать. Тоже иногда очень помогает.

Рэчел, сделав еще несколько медленных танцевальных движений, приближается к старушке и присаживается на пол у ее ног.

СЦЕНА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

У Вали

В комнате  В а л я  и  Р а я. Рая пишет, а Валя стоит у зеркала и оглядывает себя.

В а л я. Электрика, напиши, сменили. Но и новый пьет.

Р а я. Про электрика не буду. Неудобно в Америку.

В а л я. У них, что ли, не закладывают? Эта кофточка у тебя — носить можно.

Р а я. Да?

В а л я. Производит впечатление. Настоящая замша-то?

Р а я. А я ничего поддельного не люблю.

В а л я. А я вон какое себе платьице отхватила. Не старит?

Р а я. Нет. Но не будем отвлекаться. Теперь про Люсю.

В а л я. Писали уж. Учится. Пиши, как Костя живет.

Р а я. Не надо.

В а л я. Ей надо. Я как-то к ней захожу, а у нее в руках Костино фото. Спрашиваю: «Чего ради?» А она: «Ты знаешь, Валя, ведь я его почти вырастила. То есть не я, конечно, а его мать. Но все равно, говорит, он на моих глазах вырос. Женился». Это на тебе, значит. «Развелся. А теперь — взрослый мужчина, разъезжает по свету. А поделиться не с кем…» Жалела она его. На днях заходил. Интересовался, нет ли писем от старухи. Для отвода глаз. Мог бы и по телефону позвонить. А я: «Как живешь-то?» — «Хорошо», — говорит. А морда кислая. А про тебя — ни слова. Слушай, а может, с Костькой недоразумение какое? Проверила бы.

Р а я. Не буду.

В а л я. Уж больно старуха-то… Да, слышь, захожу я тут Толика навестить. И пакет бананов. А невестка мне навстречу: «Ах, у Толика вроде живот что-то. Вряд ли ему бананы…» Ну, хотела я ее пакетом, да вдруг дай, думаю, сделаю по-старухиному. И говорю: «А бананы-то не Толику. Тебе. Ты же любишь. На, говорю, жри».

Р а я. Так и сказала — жри?

В а л я. Ну уж ты меня совсем за идиотку держишь. «На, говорю, поешь». И что ты думаешь? Губы поджала, палец оттопырила и ну банан колупать. А потом: «Бананы, говорит, хорошие. Спасибо». И пакет в сторону. Я, правда, тебе бананчик припасла. (Открывает сумку и вынимает оттуда пакет.) Вот те на! Да она весь пакет обратно сунула! Это номер!

Р а я. Да… Характерец.

В а л я. Выходит, утерлась я ее спасибом. Вот на этот счет старуха прошиблась. Напиши-ка ей. Пусть отдувается.

Р а я. Зачем ее огорчать? И так — тоскует. Видишь, пишет (ищет место, читает): «Дорогие Валя и Рая! Вам будет смешно, но я как ребенок. Илюша не знает, что мне сделать, чтобы я была довольна. И Пэгги и Рэчел очень ко мне внимательны. Но я чувствую так, словно все потеряла, и не могу с этим примириться».

В а л я. И чего ей там не хватает? Сколько она там сидит? Скоро год. А все интересуется. Обалдеть.

Пауза.

Это же надо? Весь пакет вернула…

СЦЕНА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Письмо старушки

На авансцене  с т а р у ш к а  в качалке.

С т а р у ш к а (мечтательно, как бы диктуя). Дорогие Валечка и Рая. Если бы вы знали, сколько я с вами разговариваю, вы бы просто заткнули уши. И сто раз в день я иду по нашей улице, вижу во дворе твоего кота, Валя, поднимаюсь по лестнице… Даже если лифт не работает, тоже ничего страшного, когда есть к кому подниматься. Нет, тут также есть превосходные люди. А мой сын Илюша дай бог каждому…

Входят  И л ь я  со свертком в руке и  Р э ч е л.

Р э ч е л. Бабушка, тебе посылка из Москвы.

С т а р у ш к а. Ой! Что там?

И л ь я (улыбаясь). Сюрприз.

Р э ч е л. Портативная водородная бомба!

И л ь я. Не исключено.

С т а р у ш к а. Так откройте же!

И л ь я (открывает сверток). Тут пластинка и…

С т а р у ш к а. Боже мой! Буханка бородинского хлеба! (Вытирает глаза.) Валя в своем репертуаре.

И л ь я. Ну вот. Я думал, ты обрадуешься. А ты…

С т а р у ш к а. Не обращайте на меня внимания. Это я так радуюсь… А что за пластинка?

И л ь я (разглядывая). Русская песня. Про рябину. Теперь второе дело. Пэгги послала меня спросить, не хочешь ли ты сделать, как у нас говорят, зигзаг? Иногда это даже полезно.

Входит  П э г г и  и, подойдя к старушке, целует ее.

П э г г и. Эли, ты уже спросил маму о русском ресторане?

И л ь я. Вот как раз приступаю к этому делу.

С т а р у ш к а. Что она говорит?

И л ь я. Предлагает тебе завтра поехать в первоклассный русский ресторан «Русская чайная». Как ты на этот счет?

С т а р у ш к а. Вери гуд.

И л ь я (Пэгги). Мама растрогана.

П э г г и. Я тоже! (Целует старушку и, сделав ручкой, выходит.)

С т а р у ш к а. Это же надо! Дожить до восьмидесяти лет и первый раз пойти в русский ресторан в Америке! Даже не знаю, плакать мне или смеяться.

И л ь я. Только не плакать. (К Рэчел.) Ты чем-то недовольна?

Р э ч е л. Папа, а почему Джонатан до сих пор к нам так и не собрался?

И л ь я. Он обязательно выберется. Я и сам немного огорчен, но… Дело есть дело. Ему непросто сюда прилететь.

Р э ч е л. Конечно. Бабушка перелетела океан, чтобы нас повидать, а для Джонатана бизнес превыше всего, да? Но для чего же тогда бизнес? (Выходит.)

И л ь я. Смотри-ка! (Шутливо.) Это она от тебя набралась, мама! Вот так вопрос.

С т а р у ш к а. Это уже ответ.

Пауза.

И л ь я. Надо будет дать ему телеграмму. В самом деле, в конце концов… Это мы устроим. А что тебе еще хотелось бы иметь у себя дома?

С т а р у ш к а. Ты прекрасный сын, и дай тебе бог иметь такого сына, как ты у меня. Но… Только ты, ради бога, не обижайся… Мой дом все-таки в Москве.

И л ь я. Твой дом теперь здесь, мама.

С т а р у ш к а. Ты так думаешь?

И л ь я. Я хочу, чтобы и ты так думала.

С т а р у ш к а. Зачем?

И л ь я. Тут твоя семья.

С т а р у ш к а. Если бы знать, что это такое?

И л ь я. Это я… (После паузы.) И все мы.

С т а р у ш к а. Да. Но ваши заботы…

И л ь я. Забудь о заботах, мама. Ты их оставила в Москве.

С т а р у ш к а. Вот. Наконец ты сказал верное слово. Но без забот нет человека. Когда я жила там, я этого не понимала. У тебя тут хорошо, но там родина.

И л ь я. Родина там, где хорошо.

С т а р у ш к а. Родина там, где родина. И потому там хорошо.

И л ь я. Тогда объясни — что это такое?

С т а р у ш к а. А ты, оказывается, хитрый. Я скажу — где родилась. А ты скажешь — ты родилась в Одессе, а уже много лет живешь в Москве. Я скажу — где родные. А ты скажешь — родные здесь. Так?

И л ь я. Ты сама лучше меня все сказала.

С т а р у ш к а. Я сказала хуже. Ты еще многое добавил глазами. То, что выше слов. Но и меня туда тянут не слова. Родные? А мой муж, мой старший сын, моя мать и отец — они там. В той земле. А разве я поехала к тебе, потому что тут лучше? Я хотела заглянуть тебе в глаза. У меня в сердце все время сосало. Было пусто. А теперь там ты. Не просто Илюша, а такой, какой ты сейчас сидишь передо мной. Лысый. Озабоченный. Ласковый. Глаза опущены… И я увезу это с собой. Не только туда, где родилась. Где хочу умереть. Там родина.

И л ь я. Но лететь тебе, одной…

С т а р у ш к а. А что мне грозит? Глупенький. Ты как маленький. Еще тебе, оказывается, нужна мама?

И л ь я. Очень.

С т а р у ш к а. Да, маленькому действительно каждый день нужна мать. То есть ему кажется, что не нужна, но как раз нужна. Почему поздно пришел? Какие отметки? Не кури. Вставай. Делай уроки. Но ты уже большой мальчик. Тебе скоро шестьдесят лет. Ты уже без меня встаешь и ложишься. Уже выбрал себе жену. У тебя дети. Даже внуки. Есть кусок хлеба. С маслом, телевизором, автомобилем. Ты уже такой взрослый, что даже не знаешь, что тебе нужно.

И л ь я. Я сказал — ты.

С т а р у ш к а. Конечно. Но теперь я буду тебе нужна даже когда умру. Ради этого стоило приехать.

Пауза.

И л ь я. Я прошу тебя только об одном. Не думай пока об отъезде. Поживи с нами. А если ты все-таки захочешь уехать, я тебя провожу.

С т а р у ш к а. Ну-ну.

И л ь я. А теперь отдохни. Не буду тебе мешать. (Поцеловав мать, выходит.)

С т а р у ш к а (одна). О-хо-хо… (Ставит и включает пластинку с песней о рябине. Слушает. Выключает. Осматривается.) Где же тут были мои очки? (Находит.) Вот они… А куда запропастилась бумага?.. (Находит.) Тоже здесь… Теперь еще неплохо, чтобы мне попалась на глаза ручка. (Ищет.) А ручки нету… (Ищет.) Ну вот, куда, куда ты, дрянь такая, запропастилась?.. (Находит.) То-то. Нашлась. (Пишет и говорит.) «Мой дорогой, мой добрый Костя! Пора наконец мне всерьез подумать и о возвращении…»

СЦЕНА ДВАДЦАТАЯ

У Вали

В комнате  В а л я  и  К о с т я.

В а л я. Да ты читай, не прислушивайся.

К о с т я. Мне показалось, будто Рая пришла. (Вынимает письмо и читает, чем далее, тем более взволнованно.) «Мой дорогой, мой добрый Костя! Пора наконец мне всерьез подумать и о возвращении. Костенька, поймите меня правильно. Ко мне тут так хорошо относятся, как я себе не могла представить. Но все, что мне надо, дорогой мой Костя, — это я хочу вернуться к себе домой. Конечно, в моей московской комнате уже кто-то живет. Но ведь какую-нибудь комнату мне все-таки дадут. И пенсию тоже восстановят. Однако, пока все это пройдет, мне надо где-то жить. Вот я и пишу заранее, чтобы выяснить этот вопрос. Вы скажете — сумасшедшая старуха, опять она наваливает хлопот. Но, милый Костя, что же делать? Посоветуйтесь с Раей и Валей, может, они подскажут. И напишите мне. Валя прислала мне буханку бородинского и пластинку. Я так плакала — спасибо ей. Но ей напишу отдельно. И Рае тоже…» Как же это вы умудрились буханку послать?

В а л я. Ты, брат, со мной не шути. Я — второй Интурист. Иностранец у меня есть. Массирую. Он по заграницам шастает. А что, думаю, чего ему стоит — посылку захватить? Пузо я ему согнала, весу убавила. Свезет, не надорвется.

К о с т я. Я могу и сам для нее все сделать.

В а л я. По твоим каналам доплывешь.

К о с т я. Все сделаю. И встречу как полагается.

В а л я. С помпой, да?

К о с т я. Почему — с помпой? Без флагов и оркестра, разумеется. Но… по-человечески. Но она почему-то просит посоветоваться с вами.

В а л я. Пойду взгляну, Райка не пришла ли. (Выходит.)

Костя один, встает, садится. Входит  В а л я.

(Сердито.) Ладно, Костя. Придет Рая, обговорим это дело. Позвони завтра.

К о с т я. Ясно. (Пауза. Он не трогается с места.)

В а л я. Одно неясно. Когда ты наконец к себе в новую квартиру бабу приведешь? Ведь не век же ты будешь Райку ждать?

К о с т я (растерянно). Кого?

В а л я. Кого?! (Распахивает свою дверь, выходит и распахивает дверь в комнату Раи.) Вон — как столб стоит — кого! Что ты мне знаки делаешь — нету дома?! Надоела мне эта музыка! Хочешь — играй, а меня не приспосабливай!

Появляется  Р а я.

Р а я. Валя!..

В а л я. Уж полста лет я — Валя! Чего дурака-то валять?!

Рая и Костя смотрят друг на друга.

Р а я. Как живется, Костенька миленький?

К о с т я. Прекрасно.

Р а я. Так-таки прекрасно?

К о с т я. Впору удавиться.

Р а я. Я тут ни при чем.

К о с т я (взорвавшись). Нет, ты, ты при чем! Ты всегда думала обо мне плохо! А меня срочно вызвали и — пожалуйста — через три часа вылет. В составе делегации. Экспертом. А вернулся, сразу сел за отчет, сунулся с бумагами — и оказалось, без меня обошлось. Это тебе в голову не пришло?! Эх, да что с тобой говорить! (Роняет письмо, поднимает и быстро уходит.)

Пауза.

Р а я (Вале). Ну? Ты ему веришь?

В а л я. Старуха верила, а ты нет? Я на эту тему с тобой даже разговаривать не хочу! И точка! Давай о деле. Старуха возвращаться хочет.

Р а я. Ясно.

В а л я. Чего — ясно?

Р а я. Она сразу говорила: уезжаю на срок.

В а л я. На полгода. А прошло сколько. Ее же выписали.

Р а я. Господи, о чем разговор? У нас и будет жить.

В а л я. У кого — у нас?

Р а я. А хоть бы у меня.

В а л я. На голову, что ли, к себе посадишь?

Р а я. Так куда, куда?

В а л я. Раскудахталась. Не на улицу же? Ладно уж. В крайности возьму себе этот хомут на шею.

Р а я. Ты же с нею ругалась?

В а л я. Когда это было-то? Советы друг другу взаимные — это да. А ругань?.. Да я на нее голос никогда не повысила. Грубого слова не сказала. Вот приедет — массаж ей буду делать. Чего уж — бесплатно. Господи! Я уж ее… И так в чем только душа держится. Тьфу!

Р а я. Эх, Валя, Валя…

В а л я. Чего — Валя. Ты в себе-то разберись. Уникум.

Р а я. Что это еще за слово — ты хоть понимаешь?

В а л я. Не одна ты в библиотеку ходишь. Интеллигентных людей массирую.

Р а я. Какая ты все-таки… безжалостная…

В а л я. Ладно уж прикидываться. Я нашу сестру вдоль и поперек знаю. С лица и с изнанки. Жалостливые больно. А надо так: рванула — и с корнем. Или уж не мотай парню кишки!

Р а я (подумав). А старушке мы напишем так: пусть возвращается ко мне в комнату.

В а л я. Ну, а ты-то, ты-то куда?

Р а я. Ну, а я… Найду место.

СЦЕНА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Письмо старушки

На авансцене  с т а р у ш к а, сидя в качалке, диктует Р э ч е л.

С т а р у ш к а. Пиши: «На днях я была в нашем консульстве».

Р э ч е л. Ох, бабушка, папа будет в отчаянии.

С т а р у ш к а. А ты ему пока ничего не говори.

Р э ч е л. Но я тоже буду в отчаянии.

С т а р у ш к а. Пиши, пиши. Написала — «в консульстве»?

Р э ч е л. Написала.

С т а р у ш к а (диктует). «И у меня там произошла серьезная беседа».

Появляется  с о т р у д н и к  консульства и подходит к ним.

Вот мой паспорт.

С о т р у д н и к (разглядывая паспорт). Тек-с. Что же вас интересует?

С т а р у ш к а. Не просрочен ли паспорт? Я несколько раз продлевала.

С о т р у д н и к. Все в порядке.

С т а р у ш к а. Значит, я могу пойти и купить билет? И больше ничего не надо?

С о т р у д н и к. Разумеется. А где вы сейчас проживаете?

С т а р у ш к а. У моего сына. Он американский гражданин. А я — советская.

С о т р у д н и к (к Рэчел). Простите, а вы кто?

Р э ч е л. Внучка бабушки.

С т а р у ш к а. Она проводила меня. Все-таки мне восемьдесят с гаком. Это не так просто в моем возрасте — проехать, найти…

С о т р у д н и к. А у вас, гражданка Глушкова, кто-нибудь есть из родственников в Советском Союзе?

С т а р у ш к а. Нет.

С о т р у д н и к. И вы все-таки хотите поехать в Советский Союз?

С т а р у ш к а. Ну и ну. Не поехать, а вернуться. Это вас удивляет?

С о т р у д н и к. Нет. Но…

С т а р у ш к а. Что — нет? Что — но? А вы что — не думаете возвращаться в Советский Союз?

С о т р у д н и к. О чем разговор?

С т а р у ш к а. Вот и я спрашиваю — о чем разговор?

С о т р у д н и к (подумав). Логично. А как быть с возрастом?

С т а р у ш к а. С чьим? Моим или вашим?

С о т р у д н и к. При чем тут я?

С т а р у ш к а. А о моем возрасте, ради бога, не беспокойтесь. Все годы при мне. Я здесь ничего не оставлю.

С о т р у д н и к. В том-то и дело. Все-таки это трудная штука — лететь через океан. А пароходом — еще того утомительней.

С т а р у ш к а. Я бы полетела на ракете, как космонавты. Но, говорят, уже все места заняты.

С о т р у д н и к (усмехнувшись). Скорее всего — да.

Р э ч е л. А я могу поехать в Советский Союз?

С о т р у д н и к. Туристкой?

Р э ч е л. В гости. К родственнице.

С о т р у д н и к. Ах, так у вас есть родственники? (Старушке.) А вы говорили — никого.

Р э ч е л. Так бабушка же.

С о т р у д н и к. Погодите. Бабушка-то еще здесь.

С т а р у ш к а. Еще билеты. И еще дорога.

С о т р у д н и к. Дорога как раз много не отнимет. Я вот за день долетел. Вчера был в Москве. И вчера же в Нью-Йорке.

С т а р у ш к а. Вы вчера были в Москве? Боже мой! Нет, это невероятно. Я же тысячу лет там не была. Как Москва?

С о т р у д н и к. Стоит. Что ей делается.

С т а р у ш к а. Наверное, много построено всякого?

С о т р у д н и к. Обычное дело. Сейчас так: новое строят, а старое, ценное, восстанавливают. Скажем, гостиница «Россия», а рядом церквушки прилепились. Ничего получается.

С т а р у ш к а. У вас ничего — это хорошо или плохо?

С о т р у д н и к. Недурственно. (Встает.)

С т а р у ш к а (тоже встает). Встал. Это значит — прощайте, да?

С о т р у д н и к (возвращая паспорт). Что же, Зинаида Григорьевна, раз здоровье позволяет, — милости просим. Добро пожаловать.

С т а р у ш к а. Как говорится: кто где родился, там и пригодился.

С о т р у д н и к. Это точно.

Р э ч е л. Рада была с вами познакомиться.

С о т р у д н и к. Мне также очень приятно.

Обмен поклонами.

СЦЕНА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

У старушки

С т а р у ш к а  сидит в качалке. Р э ч е л, сидя на полу, на подушке, крутит ручку транзистора. Нашла вальс, и обе слушают его.

Р э ч е л. Ты хотела продиктовать мне письмо.

С т а р у ш к а. Потом… Ты еще ничего не говорила папе?

Р э ч е л. Нет.

С т а р у ш к а. Теперь, пожалуй, пора сказать.

Р э ч е л. Он будет очень расстроен. И мама тоже. Они этого не поймут.

С т а р у ш к а. Ничего не поделаешь.

Р э ч е л. Ты же сама говорила, что тебе у нас все так легко.

С т а р у ш к а. Да, да… Конечно… Но, ты знаешь, мне как-то в Москве прочли одни стихи. Я, конечно, не помню, как, что… Но там есть такие слова:

Та-ра-ра-ра,

Та-ра-ра-ра-ра,

Но — куст рябины…

И уже тут ничего не попишешь.

Р э ч е л. Это не те стихи, что на пластинке? О рябине?

С т а р у ш к а. Нет. Совсем другие. Но из той же оперы…

Вальс звучит все тише и тише. Старушка засыпает. Рэчел на цыпочках выходит.

Качалка со старушкой исчезает. Музыка вальса переходит в маршевый мотив, в котором угадывается мелодия песни про рябину. Ее сопровождает рокот авиационных моторов. Звук моторов нарастает и заглушает музыку. Затем рев затихает, и раздается голос диктора. Все дальнейшее происходит в несколько ускоренном темпе и сопровождается мерцанием.

Г о л о с  д и к т о р а. Произвел посадку самолет, следовавший рейсом Нью-Йорк — Москва.

Появляется на авансцене  н о с и л ь щ и к  в фартуке и фуражке. Его должен играть тот же артист, что и таможенника. Из-за кулис выходит  с т а р у ш к а.

С т а р у ш к а. Носильщик! Вы понимаете по-русски?

Н о с и л ь щ и к. Господи! Только по-русски и разговариваем.

С т а р у ш к а. Замечательно! Вы знаете, у меня всего два чемодана. Желтенький и черненький.

Н о с и л ь щ и к. Порядок, мамаша. Все в целости и сохранности получите в аэровокзале. По квиточку. Квиточек есть?

С т а р у ш к а. Квиточек есть. Но может быть, вы возьмете их отсюда сами?

Н о с и л ь щ и к. Не пойдет, мамаша. Весь багаж отвезем на аэровокзал на одном транспорте. Коллективно. А вас — на другом. Тоже коллективно. Там все и получите. По квиточку.

С т а р у ш к а. Там будет неразбериха, суматоха…

Н о с и л ь щ и к. Все, мамаша. Вас много, а я один. (Уходит.)

С т а р у ш к а. «Мамаша»! Теперь я верю, что я дома!

Появляются  В а л я, Р а я  и  К о с т я  с огромными букетами в руках. Идут навстречу старушке.

Боже мой! Нет! Ущипните меня!

Р а я. Лучше вы нас ущипните, Зинаида Григорьевна!

С т а р у ш к а. Костя! Раечка! Добрая моя Валечка! Я дома!

В а л я. С приездом, Зин Григорьна.

С т а р у ш к а. Я дома, дорогие мои! Он сказал: «Вас много, а я один». Я дома!

К о с т я. Если бы вы знали, сколько вас встречает народу!

С т а р у ш к а. Вас много, а я одна!

Р а я. И все с букетами!

С т а р у ш к а. Это букеты? Это целые клумбы! Давайте их сюда. (Берет, прижимает к груди.) Нет! Несите вы. А то у меня руки дрожат, и я выроню.

К о с т я (принимая букеты обратно). И у меня тоже, знаете ли, дрожат.

Они медленно идут и говорят.

Р а я. Там Антонина с дочкой.

В а л я. Люся, певица которая.

С т а р у ш к а. Я знаю… Вы писали… Вы рассказывали…

Р а я. И еще много, много… И все с букетами.

С т а р у ш к а. Совершенно лишнее.

В а л я. Даже электрик приперся.

С т а р у ш к а. Смотрите, что делается.

В а л я. Трезвый. Как штык.

С т а р у ш к а (останавливаясь). Нет?! Вы шутите?!

К о с т я (разводит руками). Исключительный случай. Правда, флагов нет. Но есть оркестр. Слышите? Это вас встречают!..

И сразу же духовой оркестр играет встречу. Старушка, Валя, Рая и Костя уходят. Мерцание прекращается.

Появляется качалка, обращенная к нам спиной. В ней сидит  с т а р у ш к а, и ее рука лежит на подлокотнике. Музыка марша стихает, но не совсем. Появляются  И л ь я  и Р э ч е л.

И л ь я. В ее возрасте — лететь? Это немыслимо!

Р э ч е л. Но летела же она сюда.

И л ь я. Это было больше года назад. А в ее возрасте год — это…

Р э ч е л. Тсс… Ты ее разбудишь.

И л ь я. Я должен с нею поговорить. Мама!

Р э ч е л. Пусть спит. Потом.

И л ь я. Мама!

Р э ч е л (касается ее руки). Бабушка… Ой, папа, что это? (Отдергивает руку.)

И л ь я. Выключи музыку!

Рэчел выключает транзистор. Но музыка не стихает, а наоборот, становится громче.

Илья опускается на колени и прижимает руку старушки к лицу. Рэчел стоит, закрыв лицо, и тихо плачет. Но марш звучит все сильнее и сильнее, и под этот марш медленно идет занавес.

Конец

1970

ЕЕ ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВО

Фантазия на международную тему в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Л е к т о р.

Г о с п о ж а  п о с о л.

С о в е т н и к.

А н н а.

К а р л.

В о в о  (В о л ь д е м а р - И о з е ф - М а р и я - Л ю д о в и к).

П р е м ь е р.

Д и р е к т р и с а  д о м а  м о д е л е й.

М о д е л ь е р.

А л и н.

М а й к л.

Р о б е р т о.

Д у а й е н.

М а н е к е н щ и ц ы, п о с л ы, у ч а с т н и к и  п а р а д а.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

У глобуса

На сцене огромный глобус. К нему из-за кулис подходит  л е к т о р. На нем мантия, академическая шапочка, в руках — указка.

Л е к т о р. Добрый день. Вернее, вечер. Впрочем, все зависит от поясного времени на земном шаре. (Постукивает по глобусу указкой.) Мне поручено сказать вам несколько слов, которые можно рассматривать как угодно. Как предупреждение, пояснение или даже ограждение. Итак — внимание. Во избежание дипломатических осложнений и претензий разного рода заявляю, что события и персонажи, с которыми вы познакомитесь далее, не имеют ничего общего с дипломатической практикой и конкретными деятелями каких-либо стран. Поиски аналогий или намеков неуместны, а возможное сходство чисто случайно. За исключением, разумеется, Миниландии (трогает указкой глобус), где все, изложенное ниже, действительно имело место. Впрочем, каждый может в этом убедиться, если посетит Миниландию.

Но что же предшествовало событиям, которые начнутся, как только я покину сцену? Расскажу в двух словах. Это будет нечто вроде небольшой лекции. Так что те, кто привык дремать, имеют в своем распоряжении минут пять или шесть.

Всем вам, естественно, со школьной скамьи известно о Миниландии. И столь же естественно, что вы забыли даже, на каком полушарии она находится. Что до меня, то, признаюсь, когда я слышу слово «полушарие», мне лезет в голову все, что угодно, но только не связанное с географией. И возможно, я не одинок, не так ли? Тем не менее, именно на одном из этих полушарий (касается указкой глобуса) и расположена Миниландия. Это тихое, крохотное королевство с населением в полмиллиона человек. Вот сейчас я найду его и воткну в него флажок. (Вертит глобус, ищет.) Где-то тут… (Вертит глобус.) Только что оно было здесь… (Вертит глобус. Надевает очки. Вынимает лупу, внимательно рассматривает глобус.) А, вот! (Достает флажок и, глядя в лупу, втыкает в найденное на глобусе место. Сокрушенно качает головой.) Видали? Воткнул! И что же? Сразу нарушил по крайней мере три государственные границы. Потому что Миниландию, даже на крупных картах мира, обозначают не словом, а цифрой. Слово не умещается.

Экономика миниландцев до сего времени держалась на бутербродах, которые они экспортировали по всему свету. Тут они непревзойденные мастера. Вы видели когда-нибудь их бутерброды? У них даже есть такая профессия — бутербродный архитектор, который решает структуру бутерброда. И это действительно маленькие шедевры кулинарии. Вы что-то сказали? (Пауза.) Нет, послышалось. Очевидно, кто-то просто проглотил слюну. И правильно сделал.

Но сами понимаете, в мировом балансе сил бутерброды весят немного. Да и о каких силах может идти речь, когда вся армия Миниландии состоит из тысячи человек, которые имеют три формы — армейскую, полицейскую и пожарной охраны, ибо совмещают эти три функции. Глава государства — королева Анна, женщина примерно… Вот всегда у меня затруднения с женским возрастом… Во всяком случае, это женщина молодая, красивая, умная и властная. Она блестящий демагог, имеющий вкус к политике. У нее годовалая дочь, наследная принцесса Гертруда, и муж — герцог Вольдемар-Иозеф-Мария-Людовик, а кратко — Вово, специалист по гольфу и… Да, пожалуй, больше ни по чему.

Итак, это был тихий уголок на свете. И вдруг — сенсация! В один прекрасный день или не прекрасный — все на этом свете зависит от точки зрения и последствий — пролив Толстая Маргарита, который отделял Миниландию от ее соседа и соединял Тралбийское море с океаном, перестал существовать! Морское дно пролива поднялось, и возникшая в нейтральных водах гора перекрыла Маргариту по ее… ну, скажем, талии. Разумеется, ученые всего мира сразу же объяснили этот геологический феномен. Было доказано, что виной всему — сейсморезонансная волна, которая пробежала по земной коре и возникла… из-за чего бы вы думали? Из-за подземных испытаний сверхмощной термоядерной бомбы в совсем иной заокеанской точке земного шара. (Поворачивает глобус и касается его указкой.)

Это объяснение всех устроило бы, если бы другие ученые его не опровергли, высказав нечто противоположное. Обычная история, не правда ли?

Но не это важно. Главное — другое. С этого момента Миниландия стала центром пересечения важнейших экономических и политических интересов данного района. Вы спросите — почему? Да потому, что по территории Миниландии проходит совершенно неудобный для судоходства пролив Тонкий Генрих. И он стал теперь единственным морским путем из Тралбийского моря в океан. Без Тонкого Генриха это море — на замке. А ключ у Миниландии. И сразу все переменилось. Если раньше самым большим дипломатическим представителем в Миниландии был временный поверенный в делах государства Пиу-Пиу, то теперь все страны, одна за другой, открыли там посольства и послали чрезвычайных послов. (Торжествующе касается флажка указкой.)

Именно в этот момент, друзья мои, и те из вас, кто бодрствовал, и те, кто только сейчас проснулся, — именно в этот, повторяю, момент и раздвигается наш, так сказать, занавес. Я говорю «так сказать», ибо если в одном театре еще существует занавес, то в другом… Мода! Сегодня мы носим толстые каблуки, завтра — тонкие, а послезавтра скажите спасибо, если еще останутся в моде ноги. Но это уже другая лекция и другой сон.

Вопросы есть? (Пауза.) И не надо. Во всяком случае, если что-нибудь будет неясно, раз я среди действующих лиц — я тут! (Удаляется.)

Глобус, вращаясь, исчезает.

КАРТИНА ВТОРАЯ

У королевы

Стол, за которым сидит  п р е м ь е р. На возвышении трон. Он пуст. К о р о л е в а  А н н а — молодая, красивая женщина в брючном костюме — ходит взад и вперед. Внезапно она останавливается. Премьер тут же вскакивает.

А н н а (с досадой). Да сидите же!

Премьер садится.

Какой же выход? Я вас спрашиваю, господин премьер.

Тот пожимает плечами.

Нет, вы не пожимайте плечами! В кои веки на мою Миниландию свалилось с небес счастье…

П р е м ь е р. Точнее, поднялось со дна моря.

А н н а. Не в этом суть. Счастье! Но им надо уметь воспользоваться. А вы говорите — нет денег! Их необходимо найти! Иначе нас разорвут в клочки? Мир не будет без конца ждать, пока мы держим Тралбийское море в мешке. Нам захотят помочь, и тогда прощай, моя… то есть, я имею в виду, наша традиционная независимость! Неужели вы ни до чего не можете договориться в парламенте?

П р е м ь е р. Все точно обезумели, ваше величество. Никогда не было дебатов с таким накалом. Эта история с проливом ударила всем в голову. Дело дошло даже, простите, до рукоприкладства!

А н н а. Дрались?

П р е м ь е р. Но как! Чем попало и по чему попало. Так, например.

А н н а. Без подробностей… Под какими лозунгами?

П р е м ь е р. Ах, ваше величество, ничего конкретного! «За великую Миниландию! За Максиландию!» Все хотят одного: заработать на Тонком Генрихе капитал. Но прежде чем заработать, надо истратить. Сам собой Тонкий Генрих не станет судоходным. Нужны рабочая сила, техника. А откуда средства? Одни предлагают взять в кредит у соседей…

А н н а. А расплачиваться? Моей короной? То есть нашей независимостью.

П р е м ь е р. Другие — вступить в НОРДАТО.

А н н а. Ярмо на шею.

П р е м ь е р. Третьи — обратиться к нашим отечественным деловым кругам.

А н н а. Это похоже на дело. Пусть раскошелятся. Ведь патриоты же они, в конце концов!

П р е м ь е р. Безусловно. Но, в первую очередь, своих карманов. У всех деньги в бутербродах. И никто не хочет рисковать капиталом в новом деле.

А н н а. Насколько я понимаю, нам нужны деньги, хотя бы для начала. А уж затем подумаем, как перевернуться. Что же, каждой женщине знакома эта ситуация. Очевидно, придется рискнуть казной.

П р е м ь е р (со вздохом). Не придется, ваше величество.

А н н а. То есть?

П р е м ь е р. Я не решался вас огорчать, но… Только, ради бога, ничего вслух. (Понизив голос.) Это касается его высочества герцога Вольдемара. (Шепчет несколько слов королеве на ухо.)

А н н а (выслушав, поражена). Что?! Когда?

П р е м ь е р. Неделю назад. (Смотрит в записи.) По сведениям полицейского управления — в понедельник, в три часа семь минут пополудни. Точные данные.

А н н а (в ярости). А зачем мне тогда это управление, если оно не могло ничего предотвратить?! Какой смысл тратить деньги на полицию, если о том, что Вово…

П р е м ь е р. Ваше величество! Прошу вас!..

А н н а. …я узнаю лишь постфактум! Где они раньше были? Дежурили в альковах шоу-герлс?

П р е м ь е р. Тоже непросто, ваше величество. Не все умеют.

А н н а. Очень просто. Особенно, если эти девицы у них служат. (Снимает трубку.) Вово? Поднимитесь ко мне! (Кладет трубку.) И это называется полиция! Когда герцог Вольдемар может…

П р е м ь е р. Умоляю вас, ваше величество!

А н н а. …А полиция хлопает ушами! (Ходит взад и вперед. Останавливается.)

Премьер вскакивает.

Да сидите же!

Премьер садится.

А я вам скажу так: нет безвыходных положений. Есть безвыходные политики. И если вы не подскажете мне, где достать денег, я найду их сама. Но уже без вас! Вы меня поняли?!

П р е м ь е р. О боже… (Пауза.) Может, попросить у Объединенной державы?

А н н а. Погодите. Я еще даже не приняла их посла. Ничего себе — начало! А потом они, если дадут, тоже не задаром.

П р е м ь е р. А вдруг?

А н н а. Это еще дороже.

П р е м ь е р. Тогда, может быть, все-таки вступить в НОРДАТО?

А н н а. Исключено. Мой отец был всегда против этого, и я не нарушу нашу традиционную позицию.

П р е м ь е р. Ваш августейший отец, в отличие от вашего величества, не был замужем за герцогом Вольдемаром. Надо быть диалектиком и брать факты в их исторической обстановке, как говорят на родине нового посла.

Входит  г е р ц о г  В о л ь д е м а р — В о в о, высокий, очень красивый мужчина с великолепным пробором. Он в костюме для верховой езды, со стеком в руке.

В о в о. Вы?..

А н н а (ласково). Входите, моя радость.

П р е м ь е р. Я лучше выйду, ваше величество.

А н н а. Хорошо.

Премьер, пятясь, выходит. Королева некоторое время стоит неподвижно. Затем ударяет кулаком по столу.

Значит, вот что вы с нами сделали, негодяй! И вы думаете, это пройдет вам даром?

В о в о. Но…

А н н а. Сядьте!

Тот садится.

Я посажу вас на цепь, и вы отныне не увидите белого света.

В о в о. Но…

А н н а. Вам нечего возразить. Но зато есть что услышать. Я молчала, когда вы с утра до ночи играли в гольф. Я понимала, мужчина не должен быть умным. Мужчине достаточно быть мужчиной. Но то, что вы сделали! Нож в спину моей экономике!

В о в о. Я…

А н н а. Это я уже слышала. Если не можете сказать ничего нового, молчите. (Пауза. Сидит некоторое время задумавшись.) Ох, если бы вы знали, как мне надоело все это — экономика, политика, идиоты министры и лоботряс муж, вы мне посочувствовали бы. Ну почему, почему я не родилась в семье самого простого рыбака? Я бы росла нормальным ребенком, днем бегала в школу; ночью стояла в подъездах и целовалась, а затем продавала бутерброды, флиртовала бы с шефом, ходила на танцульки, крутила романы с кем угодно, ездила куда угодно, и никому не было бы до меня никакого дела. Я могла бы выйти замуж за кого угодно и торчать ради него на кухне. Варить ему, как это называется… омлет, крахмалить его жабо, гладить его фрак и устраивать ему сцены за то, что он иногда мне немножко изменяет, но любит, любит, любит только меня! (Осторожно промокает глаза, поглядывая из-за платка на Вово.)

Вово подходит к ней, обнимает ее и целует.

В о в о. Я…

А н н а (сдаваясь). Ах, да перестаньте врать…

Он целует ее.

Перестаньте, я вам сказала…

Он не отпускает ее.

В о в о. Но…

А н н а (обнимая его). Перестаньте хотя бы болтать… (Отталкивает его и начинает ходить.) Но где же все-таки достать денег? И куда запропастился этот маразматик Карл?!

Входит  ц е р е м о н и й м е й с т е р  К а р л — пожилой невозмутимый мужчина в обычном костюме с бабочкой.

К а р л. Я здесь, ваше величество.

А н н а (после паузы). Между прочим, насчет маразматика — это я так, для красного словца.

К а р л. Я так и понял, ваше величество.

А н н а. В действительности все наоборот. Вы единственный человек в стране, с которым есть смысл разговаривать.

К а р л. Я тронут, ваше величество.

А н н а (указывая на Вово). Вот человек, с которым говорить нет никакого смысла.

К а р л. Ваше величество шутит.

В о в о. Я…

А н н а (ему). Не перебивайте меня.

В о в о. Но…

А н н а. И не трещите без умолку. Карл, вы уже слышали о том, что он сделал?

К а р л. Увы, ваше величество.

А н н а. Как это понять, Карл? Ваше «увы»?

К а р л. У каждого из нас есть свои маленькие слабости.

А н н а. Только я не имею права на слабости.

К а р л. Наоборот. Если маленький человек может позволить себе иметь слабость, то человек, занимающий высокое положение, даже обязан. Это, если хотите, единственное, что примиряет с ним всех прочих и делает его в их глазах симпатичным. Или, на худой конец, приемлемым. Так говорит мой житейский и государственный опыт.

А н н а (Вово). Вы хоть что-нибудь поняли из этого разговора?

В о в о. Я…

А н н а. Даже не пытайтесь. (К Карлу.) Но как красив, не правда ли?

К а р л. Это несомненно, ваше величество.

А н н а. Нам от этого не легче. (Вздохнув.) Ладно. Что у нас на завтра, Карл?

Тот раскрывает папку и подает Анне. Она просматривает.

Нет, я этого не вынесу. Я погибаю от бессмысленных мероприятий. Все время что-то открываю, посещаю, перерезаю ленточки, и мне некогда даже помыть голову. Скостите половину.

К а р л. Какую?

А н н а. Любую.

К а р л. Немыслимо, ваше величество. Оставлено только самое необходимое.

А н н а. Например, почему я должна быть на свадьбе?

К а р л. Редкий случай проявить объективность. Жених из правящей партии, невеста из оппозиции. Если бы такой свадьбы не было, ее следовало бы придумать.

А н н а. Тогда избавьте меня от праздника Первой Рыбы. Взмахнуть удочкой — с этим справится каждый дурак.

К а р л. Ваше величество, при нынешнем положении с рыбой вы не можете этого доверить никому!

А н н а. А парад девственниц? Неужели и это я должна принимать?

К а р л. При нынешнем падении нравов такой жест будет иметь оздоровляющее значение. Для молодежи.

А н н а. Если я все это завтра выполню, я свалюсь с ног.

К а р л (подумав). Мы могли бы перенести на другой день вручение верительных грамот послом Объединенной державы.

А н н а. Это ведь женщина?

К а р л. Да…

В о в о. А…

А н н а. Вово! Вы не даете мне сегодня сказать ни слова. Нет, Карл, заставлять ждать женщину я не позволю.

К а р л. Как раз небольшая выдержка в этом вопросе была бы полезна, ваше величество.

А н н а. Наше величество плевало на вашу выдержку! Посол — женщина! В конце концов, это просто любопытно.

К а р л. Но любопытство государственного деятеля должно подчиняться высоким соображениям политики.

А н н а. А любопытство женщины еще никому не удавалось ничему подчинить. А я — женщина! Или вы забыли это, Карл?

К а р л. Рад был бы позабыть, ваше величество.

А н н а. Что это, Карл?

К а р л. Лесть.

А н н а. Все, Карл. Я принимаю посла. У меня есть на это свои соображения. Что она, кстати, собой представляет?

К а р л. Говорят, умна.

А н н а. Кто ее муж?

К а р л. Она не замужем.

А н н а. Счастливая. Королева не может позволить себе такой роскоши. Как она выглядит? Страшна?

К а р л. Боюсь, что нет, ваше величество.

А н н а. Хороша собой?

К а р л. Боюсь, что да.

В о в о. Ого-го!

А н н а. Однако, Вово, вы сегодня в ударе. Карл я впервые слышу, чтобы вы так отозвались о женщине!

К а р л. Увы, ваше величество!

А н н а (оценив). И вы мне это говорите в последнюю минуту? За сутки я даже не успею как следует причесаться! Всех ко мне! Я имею в виду…

К а р л. Я понял, ваше величество.

А н н а. И немедленно!

Карл и Вово выходят.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Аудиенция

Небольшая гостиная, примыкающая к залу, в котором только что состоялось вручение верительных грамот. Через маленькую боковую дверь быстро входит  К а р л. Он в мундире, расшитом золотом. Становится в центр, на ковер.

К а р л (негромко). Даю пробу, даю пробу… Раз, два, три, четыре… Как меня слышите?

Г о л о с. Пост первый. Все в порядке.

К а р л. Вручение и обмен речами состоялись. Приготовьтесь к записи. (Отходит влево.) Пять, шесть, семь… Как слышите?

Г о л о с. Пост второй, отлично.

К а р л (отходит вправо). Восемь, девять, десять… Как слышите?

Г о л о с. Пост три. Хорошо.

К а р л (подходит к зеркалу и одергивает мундир). Одиннадцать, двенадцать… Как слышите?

Г о л о с. Пост четыре. Нормально.

К а р л (сам себе). Остальное менее существенно.

Карл исчезает в ту же дверь, через которую вошел. Открывается центральная двустворчатая высокая дверь. Появляются  д в а  л а к е я  в красных ливреях и белых чулках. Входит  А н н а  в роскошном туалете. За ней  п о с о л  О б ъ е д и н е н н о й  д е р ж а в ы — привлекательная молодая женщина в черном мундире с золотым шитьем и в длинной узкой юбке. С л у г и  закрывают за ними дверь и исчезают. Женщины остаются одни.

А н н а. Как вы долетели, ваше превосходительство?

П о с о л. Благодарю, ваше величество, хорошо. За два часа с минутами.

А н н а. У вас отличные самолеты.

П о с о л. А у вас великолепный аэродром.

А н н а. Нам необходимо иметь хорошие посадочные площадки. Туризм. И за последнее время необычайное оживление внешнеполитических связей.

П о с о л. Неудивительно. Поразительно чистый воздух. Живописные места. Рай для художников… Эти виды… Они напоминают мне родные места.

А н н а. Мы никогда не были в вашей стране.

П о с о л. Наши руководители с радостью примут вас у себя, в удобное для обеих сторон время. Они будут приятно поражены, увидев ваше величество, уверяю вас. Я, как женщина, испытываю сейчас чувство гордости. Простите, что выхожу за рамки протокола, но надеюсь, вы не будете строги. Ибо мои слова не пустой мужской комплимент, а искреннее высказывание женщины.

А н н а. Благодарю вас, ваше превосходительство. Со своей стороны скажу, что ваше правительство не могло бы направить в качестве своего первого посла более очаровательного дипломата. Кстати, вы, наверное, заметили, что произвели сильное впечатление на моего супруга, герцога Вольдемара.

П о с о л. Его высочество будет также, несомненно, весьма желанным гостем у нас в стране и встретит подобающий прием.

А н н а. Мы с признательностью изучим этот вопрос. Я заметила, что Вово вас о чем-то спросил. Интересно, о чем?

П о с о л. Его высочество, очевидно, тонкий дипломат. Его вопрос был загадочен. Он спросил: как дела?

А н н а. Так. А вы?..

П о с о л. Я не вполне поняла — какие?

А н н а. Что же вы ответили?

П о с о л. Поблагодарила.

А н н а. А он?

П о с о л. Тогда его высочество сделал следующий, тоже очень любопытный, ход.

А н н а. А именно?

П о с о л. Подмигнул мне.

А н н а. Он спортсмен, и у него это, наверное, что-то означает.

П о с о л. Несомненно.

А н н а. Ну и, откровенно, что вы о нем думаете?

П о с о л. Мужчина всегда остается мужчиной. К ним надо быть снисходительными.

А н н а. Верно. Но они слишком разговорчивы.

П о с о л. Есть грех.

А н н а. Им бы главное — послушать себя.

П о с о л. Что поделаешь.

А н н а. Приходится брать их такими, какие они есть, не правда ли?

П о с о л. Только так.

А н н а. Как это вам удалось — не быть замужем? При вашей внешности?

П о с о л. Просто я никак не выберу мужчину, которому бы хотела внушить, будто он выбрал меня.

А н н а (оценив). Прекрасно сказано! К сожалению, в моем положении брак обязателен. И в то же время выбор ограничен. Практически выбирать не из чего. Голубая кровь. Вово еще не из худших.

П о с о л. Безусловно. Наоборот.

А н н а. Не правда ли? В том-то и дело. Но все имеет свою оборотную сторону. Хотя в моем положении оборотная сторона кажется больше лицевой.

П о с о л. В моем тоже.

А н н а. А именно? Если не секрет?

П о с о л. Я могу быть вполне откровенной, ваше величество?

А н н а (подумав, манит госпожу посла за собой пальцем к авансцене). Теперь можете.

П о с о л (улыбнувшись). Там было тоже уютно.

А н н а. Не совсем.

П о с о л. Ваше величество, как посол я обязана сейчас по протоколу вести с вами бессодержательную беседу в течение пяти минут. Но я просто не могу позволить себе, находясь рядом с вами, тратить время попусту. Мне кажется, я обязана выложить вам все прямо.

А н н а. Ну-ну, любопытно.

П о с о л. Ваше величество, среди всех банальностей, которыми засорен мир, есть одна, на мой взгляд, особенно вредная. Это: язык дан дипломату, чтобы скрывать свои мысли. Слишком часто она помогала ввергать человечество в войны. Я хочу руководствоваться иным правилом. Свое пребывание здесь я начну с того, что назову сразу вам цель своего приезда. Первое. Выяснить, как вы относитесь к тому, что в это благословенное место набежал табун дипломатов, способных его только затоптать? Второе: если эта перспектива вам не по вкусу, то чем моя страна может оказаться для вас полезной? Мы за сохранение независимости Миниландии. В этом на сегодня моя страна видит основу прочного мира в данном районе. Потеря существующего равновесия чревата угрозой миру. Поэтому наша позиция — статус-кво в Миниландии. Не скрою, то, что во главе Миниландии стоит женщина, позволяет мне надеяться на торжество здравого смысла. Такова преамбула, на которую я истратила, наверное, все полагающиеся мне минуты. Теперь главное. Не разрешите ли вы мне в дальнейшем появляться уже в обычном платье?

А н н а. Ну, разумеется, носите все, что вам заблагорассудится. (Берет госпожу посла под руку и отводит на старое место.) У вас, наверное, есть интересные туалеты, не так ли?

П о с о л. Небольшая коллекция.

А н н а. Я видела недавно ваших манекенщиц в Париже. Это, доложу вам, производит впечатление.

П о с о л. У меня есть кое-что в этом духе.

А н н а. Я так и думала. Вы играете в гольф?

П о с о л. Нет.

А н н а. Жаль. Вы могли бы составить компанию мне и Вово.

П о с о л. Тогда — играю. Мой советник меня научит.

А н н а. Он умеет? Вот уж не предполагала.

П о с о л. Я тоже.

А н н а. Ах, так? Тогда его выучит Вово. И пока мужчины будут играть, мы сможем поболтать вволю.

Анна направляется к двери. Дверь распахивается. Появляются  л а к е и  и  К а р л. Анна и госпожа посол выходят. Карл остается.

К а р л (трижды хлопая в ладоши). Как было слышно?

Г о л о с. Отлично.

К а р л. Тема?

Г о л о с. Обычная женская — о тряпках и мужчинах.

К а р л. Были перебои?

Г о л о с. Один.

К а р л. Ни у кого не записано, о чем они тогда говорили?

Г о л о с. Нет. Думаю, о том же. Всего около минуты.

К а р л. За минуту можно отрубить вам голову.

Открывается дверь. Входит  А н н а. Карл смотрит на нее выжидательно.

А н н а. Не так просто, Карл. Это вам не посол в брюках в полоску, на которого только взгляни попристальней, и он уже тает. Мы говорили о чем угодно.

К а р л. О тряпках и мужчинах?

А н н а. Вы уже в курсе?

К а р л (разводит руками). Как быть с журналистами, ваше величество? Оценка встречи? Теплая, горячая, краткая, длительная?

А н н а (подумав). Скажем так: в духе откровенности и взаимопонимания.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

В посольстве

Кабинет посла. Входят  г о с п о ж а  п о с о л  и  с о в е т н и к  п о с о л ь с т в а, немолодой мужчина.

П о с о л. Все в порядке, мой дорогой советник! Можете меня похвалить. Они поставят нам партию бутербродов по цене ниже предельной.

С о в е т н и к. Удивительное дело, знаете ли. Этого еще они никогда никому… Чтобы миниландцы уступили! Да они готовы выбросить половину бутербродов в море, лишь бы удержать цены на остальные.

П о с о л. Мне они пошли навстречу.

С о в е т н и к. Как это вам удалось?

П о с о л. Они действительно стояли насмерть. Но я сказала: «Господа! Я не могу согласиться на цену выше той, какую диктуют взаимные выгоды. Однако я придаю такое огромное значение налаживанию связей между нашими странами, что при угрозе убытка готова покрыть разницу своими личными средствами».

С о в е т н и к. Но откуда у вас…

П о с о л. Правильно. Нету. Но они-то этого не знают. Они сказали другое: «Мадам! Вы разоритесь». И я ответила: «Я иду на это ради нашей дружбы».

С о в е т н и к. Та-а-ак!

П о с о л. Тогда они удалились на совещание. А вернувшись, объявили: «Весь мир знает, что мы умеем считать деньги. Но пусть весь мир увидит, что мы умеем быть рыцарями. Миниландцы не допустят, чтобы из-за них разорилась такая — и тому подобное, и так далее — женщина. В порядке исключения партия бутербродов пойдет по вашей цене». Тогда я подошла к президенту торговой палаты и расцеловала его в обе щеки. А он склонился к моей руке. Шум. Крик. Аплодисменты. Вспышка блицев. Впрочем, обо всем вы подробно прочтете в вечерних газетах.

С о в е т н и к. А как взглянет на это наше начальство?

П о с о л. А скажите, дорогой друг, вы не задумывались над тем, почему начальство решило послать именно меня, женщину, послом в Миниландию?

С о в е т н и к. Начальству виднее.

П о с о л. Это мы понимаем. Но мы понимаем и другое. Вот тут, в Миниландии, было наше представительство, сидел опытный работник с большим стажем, у которого был превосходный контакт с покойным королем, — это вы, друг мой. Стало посольство. Вас не обидело мое назначение? Только откровенно.

С о в е т н и к. Ни в малейшей степени. Ни в малейшей. Как на духу. Во-первых, король был, да весь вышел. А сейчас — королева. Молодая женщина. А вы знаете, как относятся женщины вашего возраста к пожилым мужчинам. Они принимают их всерьез, только если имеют виды выйти за них замуж. А уж тут мне с королевой не светит.

П о с о л. Прибедняетесь. Но вы обратили внимание, каких кавалеров послали сюда Заокеанская и Континентальная державы?

С о в е т н и к. Роскошные мужчины.

П о с о л. А у нас — послали меня. Все-таки женщина-посол — это выходит за рамки обычной практики. Возможны сложности протокола и вообще всякие неожиданности, не правда ли?

С о в е т н и к. Все верно. Например, такая штука, как прием, встреча, рассадка за столом. Почетный гость, скажем, пришел с женой, а вы…

П о с о л. А я даже не замужем.

С о в е т н и к. Мда… Лучше все-таки, когда дипломат женат… То есть замужем… то есть…

П о с о л (смеется). Видите? Уже не ясно, что лучше, если дипломат женщина. Вот именно это, как полагают, и может дать нам в создавшейся обстановке некоторый дополнительный шанс. Именно неожиданность, позволяющая поступать не по протоколу, может оказаться нашим лишним козырем. Короче, ввиду необычности ситуации я получила своего рода карт-бланш. Могу действовать по обстоятельствам, не ожидая каждый раз санкций.

С о в е т н и к. Ясно. Высокое доверие.

П о с о л. Постараемся оправдать. А теперь у меня к вам вопрос. Посол Заокеанской державы Майкл пригласил меня на завтрак в кафе «Подкова». Что это за местечко?

С о в е т н и к. Неплохое кафе, вполне респектабельное. Имейте в виду, он большой мастер выпить и подпаивать. Может, лучше уклониться? Под благовидным предлогом.

П о с о л. Вам известно, с какой целью он меня пригласил?

С о в е т н и к. А шут его знает. Мало ли. Скажем, что-нибудь выяснить. Или договориться. Наконец, просто — вольная охота.

П о с о л. Здесь вы мастер, — проработайте-ка все варианты. От защиты до контратаки.

С о в е т н и к. Заокеанец-то будет один?

П о с о л. С послом Континентальной державы — Роберто. Может, отправимся вместе? С вами надежней.

С о в е т н и к. Боюсь, не тот разговор пойдет. Этот вариант я тоже взвешу.

П о с о л (подумав). А в этом кафе наш зензибер есть?

С о в е т н и к. Там все есть.

П о с о л. Тем лучше.

С о в е т н и к (сокрушенно качает головой). О-хо-хо…

П о с о л. И что это значит?

С о в е т н и к. Протокол не нарушьте — вот что это значит.

П о с о л. Успех выше протокола.

С о в е т н и к. А неуспех?

П о с о л. Но неожиданность дает инициативу. А инициатива — это все. Потерял инициативу — проиграл. Вы же знаете, сейчас весь мир — с кулачок. За час с небольшим облетают земной шар. Все друг к другу ближе, а опасности больше. Значит, надо действовать быстро, гибко. Теперь мало быть правым. Надо, чтобы твою позицию поняли. И согласились.

С о в е т н и к. Вот вы и выступите с докладом на эту тему. Или со статьей.

П о с о л. Статьи — это у нас любят читать. И чем скучнее, тем… А тут предпочитают есть бутерброды и играть в гольф. Нужны живые контакты.

С о в е т н и к. Я не против, но надо по-солидному. Ведь мы — великая держава. А вы, к примеру, пригласили наших манекенщиц. Показ мод. И с этого начать? Несолидно.

П о с о л. А игра в серсо — это солидно. А ведь именно с нее завязался политический флирт Соседней державы с Заокеанской. Идет последняя четверть двадцатого столетия. Даже не идет — летит! Повсюду такие скорости…

С о в е т н и к. Да, вот, к слову, о скоростях. И зачем вы сами водите машину? Раз вам по штату полагается шофер…

П о с о л. Да я сама шофер экстра-класса.

С о в е т н и к. Не в этом дело.

П о с о л. Опять несолидно? Королева водит, а я не могу?

С о в е т н и к. Королева — та у себя дома. А вы… Не дай бог что?! Штраф. Скандал. Газеты.

П о с о л. Ну и заплачу штраф, эка невидаль. Дома, что ли, не приходилось?

С о в е т н и к. А вот тут как раз все наоборот. Заставить миниландца штраф заплатить — дело немыслимое. Будет спорить до остервенения. Вопреки очевидности. И уж если заплатит, так лишь тогда, когда полицейский охрипнет. Ведь не будете же вы…

П о с о л. Вы мне подали мысль! Спасибо за совет.

С о в е т н и к. Какой совет? Уж не, собираетесь ли вы…

П о с о л. Я собираюсь, дорогой друг, вести себя непринужденно.

С о в е т н и к (вздохнув). Ах, все это очень хорошо. Но у себя дома, где ты — это ты. А тут мы — голос, глаза и уши государства. Уж если ты дипломат, так обязан говорить, видеть и слышать только то, что требуется. А кто ведет себя как хочется — не дипломат. Он никому не нужен. Ни нам, ни им. Это частное лицо. Такого отзовут.

П о с о л. Но ведь вы сами говорили, что надо уметь говорить и молчать, видеть и не замечать, слушать и не слышать. В дипломатии, как и в искусстве, важно не только  ч т о, но и  к а к. Кроме силы кулака есть еще и сила разума, остроумия, находчивости. Это кто сказал? Вы! А я бы еще добавила — сила обаяния.

С о в е т н и к. Я не женщина.

П о с о л. А между прочим, мужское обаяние не слабее женского. У вас море обаяния. Кстати, а почему вы до сих пор не играете в гольф с Вово? Я уже научилась, а вы все еще нет?

С о в е т н и к. Незачем мне этому гольфу учиться. И некогда.

П о с о л (шутливо). Извольте выучиться. И без возражений. Рассматривайте это как служебное поручение.

С о в е т н и к. О-хо-хо-хо-хо.

П о с о л. Еще возражения есть?

С о в е т н и к. Нету.

П о с о л. Тогда записывайте. Попробуем сочинить бумагу начальству. Пишите. (Диктует.) «Обстановка в Миниландии на сегодня такова. Независимая позиция королевы пока не находит в парламенте поддержки. Но имеет силу, так как голоса разделились поровну. Неизменно народная партия ориентируется на Заокеанскую державу. Истинно народная — на Континентальную. Безусловно народная — на соседа сверху. Исключительно народная — на соседа снизу. И каждая из этих держав тянет одеяло на себя».

С о в е т н и к. Так и писать? Про одеяло?

П о с о л. Да вы что? Отредактируйте, конечно. (Диктует.) «В этой ситуации даже такая пигалица, как Единственно народная партия, которая имеет всего один голос в парламенте, и та, спекулируя на равновесии сил, диктует условия. Это тот распространенный в нынешней политике случай, когда хвост вертит собакой».

С о в е т н и к. Собаку я, разумеется, отредактирую.

П о с о л. Само собой… (Диктует.) «Что касается подлинного желания народа, то возникшая ситуация его никак не устраивает. На плакатах демонстрантов надписи: «Дорогу Тонкому Генриху!» А теперь любопытный фактик. Специально для вас, господин советник. Пишите. (Диктует.) «Известные нам державы стараются оказать давление на королеву не только через партии, но и косвенно. Например, недавно был причинен существенный ущерб казне. Этот ущерб нанес…» Как вы думаете, друг мой, кто?

С о в е т н и к. Не имею представления.

П о с о л. Пишите. (Диктует.) «Этот удар нанес герцог Вольдемар, проиграв в казино Ломбардо крупную сумму. Все просадил в верхнем зале».

С о в е т н и к. А откуда вы это?..

П о с о л. Он и выболтал. Играя со мной в гольф. Пишите. (Диктует.) «Так как послы активизируются, просьба форсировать ваши усилия. Со своей стороны действую, как договорились». Точка.

С о в е т н и к (написав). Но как же вам все-таки удалось разговорить Вольдемара?

П о с о л. Сама удивляюсь. Пишите: «Как липку его обчистили».

С о в е т н и к. Липку я тоже, между прочим, отредактирую.

КАРТИНА ПЯТАЯ

В кафе

Открытая веранда кафе. Вывеска «Подкова». Несколько столиков. Надпись: «Тут говорят на всех языках». Сцена несколько секунд пуста.

Г о л о с  п о  р а д и о. Миниландские новости. Вчера в полдень на самом оживленном перекрестке нашей столицы машина госпожи посла Объединенной державы была остановлена полицейским за нарушение правил уличного движения. Как выяснилось, автомобиль вела сама госпожа посол, которая по рассеянности проехала на красный свет. На предложение регулировщика уплатить штраф госпожа посол не только не возразила, но, наоборот, немедленно согласилась, чем вызвала восторг у постового, а также у мгновенно собравшейся толпы. На чью-то реплику: «Когда надо, Объединенная держава не торгуется!» — госпожа посол ответила обаятельной улыбкой. И эту улыбку, и все происшествие вы сможете сегодня увидеть в передаче по телевидению в двадцать часов по первой программе. Случайно оказавшийся поблизости оператор телехроники зафиксировал эту сценку.

Появляется небольшая группа людей. Среди них выделяется молодой человек с блокнотом — м о д е л ь е р  и рыжая высокая женщина — д и р е к т р и с а  д о м а  м о д е л е й. Остальные разнообразно и нарядно одетые  д е в у ш к и - м а н е к е н щ и ц ы.

Д и р е к т р и с а. Сюда, сюда, голубушки. (Пересчитывает по головам.) Два… четыре… А где?..

М о д е л ь е р. Я тут.

Д и р е к т р и с а. Так. Все налицо. Рассаживайтесь.

Все садятся. Входит  А л и н — молодая девушка в фартуке.

А л и н. Бонжур. Гутен таг. Хау ду ю ду. Буэнос диас…

Д и р е к т р и с а (перебивая). Вы можете говорить по-миниландски.

А л и н. Что угодно господам? Завтрак, обед, ужин, чай, кофе, коктейль?

Д и р е к т р и с а. Обед.

А л и н. Вегетарианский, мясной, магометанский, для мормонов, итальянская кухня, марокканский кус-кус, шведский стол?

Д и р е к т р и с а. Шведский стол.

А л и н. Напитки: пиво, вино, коньяк, виски, джин, зензибер, джитербаг?

Д и р е к т р и с а. Лимонад.

А л и н. Через несколько минут все будет готово. В соседнем помещении. (Поклонившись, исчезает.)

Д и р е к т р и с а. Внимание! Перед обедом я хочу сказать вам опять несколько слов. Прежде всего — что такое шведский стол.

М о д е л ь е р. Знаем.

Д и р е к т р и с а. Полезно напомнить. Это — стоят на столе блюда с закусками, с первым, вторым. Можете накладывать себе в тарелку сколько угодно. Однако не увлекайтесь.

М о д е л ь е р. А если я не люблю первого? Я лучше побольше возьму закуски и второго.

Д и р е к т р и с а (подумав). Можно. Но не нужно. Не высовывайтесь. Еще одно. Пользуясь тем, что местный гид сейчас в гостинице, я хочу сказать: поменьше с ним контактов. Он может предложить свои услуги. Скажем, купить что-либо в магазине. Не идите на это. Я хоть и первый раз в поездке, но знаю, были случаи, когда иностранные гиды пытались втереться в доверие к нашим людям.

М о д е л ь е р. Зачем?

Д и р е к т р и с а. Чтобы выведать что-либо.

М о д е л ь е р. А что можно у меня выведать? Я модельер. Они — манекенщицы. Какой у них размер талий?

Д и р е к т р и с а. У них — размер талий, у других — еще что-нибудь. Так, глядишь, и выяснят что-то секретное.

Появляется  А л и н.

А л и н. Стол накрыт. Туалеты направо. Гардероб налево. Сувениры напротив. Проводить?

Д и р е к т р и с а. Ничего, мы сами.

А л и н. Вы сами. Спасибо. (Поклонившись, исчезает.)

Д и р е к т р и с а (сурово). Видали, что делает? Закидывает удочку. А вы на этот сервис не клюйте!

М о д е л ь е р. А чем плох сервис?

Д и р е к т р и с а. Есть сервис и сервис. У нас тоже есть сервис. Но какой? Ненавязчивый. Да — да, нет — нет! А тут? Нет, — а живым не выпустят. Вы ничего не купили, а вам вдогонку: «Спасибо». Неискренне это. Чаевые я буду платить. (С презрением.) Тут у них без чаевых никуда. Еще вопросы?

М о д е л ь е р. Туалет бесплатный?

Д и р е к т р и с а. Платный.

М о д е л ь е р. Горим, девушки!

Д и р е к т р и с а. Без паники. Пошли.

Все уходят в соседнее помещение, и сразу же оттуда раздается мелодия «Очи черные». Слышен шум подъезжающего автомобиля. Входит рослый блондин средних лет — посол Заокеанской державы  М а й к л. Садится и разворачивает газету. Появляется  А л и н.

А л и н (деловито). Что угодно, сэр?

М а й к л (глядя в газету). Пока — рюмку бурбон.

Алин уходит. Майкл не отрывается от газеты. А л и н  возвращается с рюмкой.

А л и н. Что-нибудь еще, сэр?

М а й к л (не глядя). Позже. Завтрак.

Алин уходит. Пауза. Слышно, как подъехал еще один автомобиль. Входит невысокий живой брюнет — посол Континентальной державы  Р о б е р т о.

Р о б е р т о. Добрый день. (Садится за стол Майкла.)

М а й к л. Опаздываете.

Р о б е р т о. Ее же еще нет.

М а й к л. Я и хотел поговорить с вами до ее прихода.

Плавно покачиваясь, появляется  А л и н. Подходит к их столику.

А л и н. Что угодно, сеньор? (Видя, что Роберто оценил ее походку, делает ему глазки.)

Р о б е р т о. Если бы не мой ранг, мадемуазель, — многое. А так — рюмку коньяку. У вас прелестная походка.

А л и н. Мерси, сеньор. (Выплывает.)

Р о б е р т о (кивает вслед Алин). Как вы находите?

М а й к л. Мне не до того.

Р о б е р т о. Ох уж эти заокеанцы!

Появляется  А л и н. Ставит перед послом рюмку.

Совсем неплохо. С такой походкой, мадемуазель, вам надо работать в стриптизе.

Алин поворачивается, он шлепает ее, Алин смотрит на него.

Это был единственный способ, мадемуазель, еще раз увидеть ваши очаровательные глазки.

А л и н. Мерси, сеньор. (Выходит, еще более игриво покачиваясь.)

Р о б е р т о. Способная девчонка.

Ма йкл. Перестаньте. Мы тратим время зря.

Р о б е р т о. Это вы называете зря? Зато вы и получили от нее только рюмку бурбон.

М а й к л. А вы? Рюмку коньяку.

Р о б е р т о. И все остальное. Вас не переделаешь. Итак, что вы хотели мне сказать?

М а й к л. Меня беспокоит госпожа посол.

Р о б е р т о. А именно?

М а й к л. Все вместе. Даже пустяки. Например, эта история со штрафом. Или приезд манекенщиц вместо скрипачей. Это у них не принято. Она без конца дает интервью по самым разным вопросам. От заварки чая до общего рынка. Играет в гольф с королевой и с Вово. Учится делать бутерброды. Удит рыбу. Целует президента торговой палаты. А тот ей — руку. Ну? А вы можете себе это позволить — поцеловать президента торговой палаты?

Р о б е р т о. Пока нет. А вы?

М а й к л. А, бросьте! Она набирает популярность! Скоро вся Миниландия только и будет глядеть ей в рот и ждать, что она скажет по любому поводу.

Р о б е р т о. Но почему это вас беспокоит?

М а й к л. А вас нет? Кажется, мы оба приехали сюда по одному и тому же поводу. И поначалу все шло нормально. Паника министров. Драки в парламенте. Растерянность бизнесменов. Проигрыш Вово. Все работало на одно колесо. Ваше, мое — неважно. И вдруг оно забуксовало. Я вас спрашиваю — чья это работа?

Р о б е р т о. Королева всегда была против вступления в любые союзы. И народ, кстати, тоже.

М а й к л. Какой народ! Кто его спрашивает?

Р о б е р т о. Не скажите. Она его побаивается. Традиционная политика и общественное мнение Миниландии…

М а й к л. Какие традиции? У народа нет памяти. Общественное мнение? Достаточно посадить пятерых и подкупить троих — и общественное мнение переменится. А королеву можно припугнуть. Не мне вас учить, как это делается.

Р о б е р т о. Топор? Это устарело.

М а й к л. Зачем отрубать голову? Достаточно отрубить корону.

Р о б е р т о. Отречение? А кто вместо нее?

М а й к л. Разумеется, ее дочь — Гертруда. А регент — Вово.

Р о б е р т о. Вово? Это уже чересчур! Да и захочет ли народ Миниландии смены монарха?

М а й к л. Мало ли кто чего не хочет. А зачем спрашивать?

Р о б е р т о. Вы циник.

М а й к л. Деловой человек. И вот я вам говорю — это она тормозит все дело. Госпожа посол.

Р о б е р т о. Так какова же цель вашего завтрака?

М а й к л. Немного — зондаж. Немного — шантаж.

Р о б е р т о. А конкретно?

М а й к л. Хочу понять, что у нее на уме? Легко ли ее испугать? Скомпрометировать. Обидеть. Она легко идет на контакты. Но уклоняется от всех разговоров по существу. Почему? Не люблю неясностей.

Р о б е р т о. Ну, уж в позиции ее страны в данном вопросе нет ничего неясного. Отношение Объединенной державы к чужому проникновению в Миниландию, разумеется, отрицательное.

М а й к л. Кто говорит о позиции? Речь идет о поведении. Оно преследует какую-то цель. Какую? Я хочу, чтобы вы помогли мне загнать ее в русло: либо посол, либо женщина. А уж остальное я вытяну из нее сам.

Р о б е р т о. А почему вы не хотите все сделать сами?

М а й к л. Пробовал. Не получается. Не знаю, как с нею разговаривать. У меня есть опыт: политики, бизнесмены, военные, гангстеры и женщины, от королев и до… Без ограничений. Но посол и женщина одновременно — нет практики. Вы, наверное, имеете по этой части больше опыта.

Р о б е р т о. Обычные заблуждения. Все считают, что мои сограждане мастера по части галантных дел. Чепуха. Каждый из нас скромен и религиозен. У каждого одна жена, и этого ему, поверьте, хватает выше головы. Мой народ встает в пять утра и ложится в девять вечера. А все прочее — выдумки иностранцев.

М а й к л. Возможно, вы действительно ложитесь рано. Но не один…

Р о б е р т о. Да. Это у нас в крови. Хорошо. Постараюсь помочь. Но не скрою, вы меня огорчаете. Ломаете себе голову, как поступить с королевой, как поступить с послом. И за этим даже не замечаете, что это две восхитительные женщины. Причем каждая хороша в своем духе.

М а й к л. Ну и что?

Р о б е р т о. То есть как это — ну и что? Радуйтесь, что можете общаться с обеими. Не в каждой стране такое встретишь.

М а й к л. И слава богу. Я прежде всего — посол.

Р о б е р т о. А я — я. И если бы мой министр или премьер потребовали от меня, чтобы я в любой ситуации был послом, я бы подал в отставку. Но этого никогда не произойдет. Потому что они тоже сперва — они. А уж затем — что бог даст. (Глядит за сцену.) Вот и мадам посол. Ну, что я вам говорил? Она прелестна.

М а й к л. Опоздала на тридцать пять минут. Вот вам нарочито женский ход.

Р о б е р т о. Когда женщина хороша, ожидание только увеличивает ее привлекательность.

Появляется  г о с п о ж а  п о с о л. Роберто встает. Майкл тоже, но медленней.

П о с о л. Здравствуйте, господа.

Посол подает руку Роберто. Тот целует. Майкл хочет ограничиться рукопожатием, но посол поднимает руку к его губам, и он целует. Роберто не может скрыть улыбки.

Простите, я как будто чуть-чуть опоздала, не правда ли?

Р о б е р т о (любезно). Пустяки.

М а й к л (сухо). Всего на тридцать пять минут, ваше превосходительство.

П о с о л. Да? Моему превосходительству вдруг в самую последнюю минуту показалось, что в этом платье я как чучело. И пока я решала… Неужели прошло целых пятнадцать минут?

М а й к л (веско). Я сказал — тридцать пять.

П о с о л. Не может быть! Это чудовищно с моей стороны. Ну, не сердитесь. Подержите, пожалуйста, мой зонтик. (Сует зонт Майклу.) А как вы находите мое платье?

Р о б е р т о. Оно чудесно, мадам.

П о с о л (Майклу). А вы?

М а й к л (официально, после паузы, во время которой он ищет форму выражения). Я… я присоединяюсь.

П о с о л. Боже, какой тон! Как будто мы в парламенте, а не в ресторане. Кстати, я страшно проголодалась. А кого мы ждем?

М а й к л. Ну, знаете ли!..

П о с о л. Между прочим, вы можете отдать мне зонт. Ужасно глупый вид у мужчины, когда он держит женскую вещь, не так ли?

Госпожа посол берет зонт и садится. Майкл и Роберто тоже садятся. Появляется  А л и н.

А л и н (госпоже послу). Что угодно мадам?

П о с о л. Как вас зовут?

А л и н. Алин.

П о с о л. Подойдите-ка сюда, Алин.

Та подходит. Посол шепчет ей несколько слов на ухо.

Остальное — не моя забота.

М а й к л (Алин). Меню, пожалуйста.

Алин уходит.

Интересно, что за секреты могут быть у вашего превосходительства с этой девицей?

П о с о л (сухо). Терпение, ваше превосходительство, терпение.

Р о б е р т о (чтобы разрядить обстановку). Я что-то не слышал — вы подъехали на машине?

П о с о л. Нет. Я так торопилась, что пришла пешком.

Р о б е р т о. Парадокс?

П о с о л. Просто я боялась в спешке снова что-нибудь нарушить.

М а й к л. Мне кажется, штрафы вашего превосходительства окупаются. Газеты чуть не короновали вас.

П о с о л. Я надеюсь, вы не хотите заставить меня оправдываться? В конце концов, ведь не умерли же вы с голоду.

Входит  А л и н  с меню и двумя бутылками зензибера.

А вот и мой вклад, господа. Наилучший зензибер, десятилетней выдержки.

М а й к л. Я не пью зензибера. Только бурбон. (Роберто.) Может быть, вы осилите?

Р о б е р т о. Увы, я тоже, признаться, предпочитаю коньяк.

П о с о л. Чуть-чуть? (Роберто.) Я прошу вас.

Р о б е р т о. Вам невозможно отказать, мадам. Я попробую.

П о с о л (Майклу). А вы?

Тот отрицательно качает головой.

Рюмочку?

Тот отказывается.

(Делает знак Алин.)

Та наливает всем по рюмке.

За встречу.

Алин уходит.

Р о б е р т о (выпивает). Это впечатляет, мадам!

М а й к л (выпивает). Неплохо, сэр. Простите, мисс.

П о с о л (пригубив). Все в порядке, мисс. Простите, сэр.

Входит  А л и н  с передвижным столиком, на котором все для завтрака. Выставив еду на стол, удаляется.

М а й к л. Итак, приступим. (Госпоже послу.) Вы разрешите, я на правах хозяина… (Хочет налить ей зензибера.) Э! Да у вас еще почти полная рюмка.

П о с о л. Что поделаешь? Приходится следить за талией.

М а й к л (Роберто). Ну? А вам приходится следить за талией?

Р о б е р т о. Только не за своей.

М а й к л. Тогда получайте. (Наливает ему и себе. К госпоже послу.) Ваше здоровье. (Выпивает и снова наливает себе и Роберто.)

Р о б е р т о. Мадам, ваш зензибер выше похвал.

М а й к л. Что да, то да.

Дальнейшая беседа идет во время завтрака, по ходу которого Майкл все время наливает себе и Роберто, каждый раз при этом улыбаясь госпоже послу. Пьет не пьянея. Роберто чуть хмелеет.

(Госпоже послу.) У меня к вам вопрос. Ответите?

П о с о л. На любой. Кроме вопроса о возрасте.

М а й к л. Нет, это вопрос не к женщине. К послу.

П о с о л. Чем вам мешает мой пол?

М а й к л. Позволяет уклониться от ответа.

П о с о л. Задавайте свой вопрос.

М а й к л. Договорились. Вопрос простой. Но я подойду к нему издалека. И сбоку.

П о с о л. Ради бога. С любой стороны.

М а й к л. Мы все согласны сотрудничать, когда наши интересы совпадают. Например, всем нужен чистый воздух и чистая вода. Или, скажем, бесперебойная почта. Или обмен информацией в медицине. И так далее. И тут мы не приплетаем разницу в политических системах. Мне кажется, история с проливом Тонкий Генрих — это вопрос такого же порядка. Все мы хотим сделать его судоходным и отпереть Тралбийское море. Я не прав?

П о с о л. А я не спорю.

М а й к л. Ваше здоровье. (Выпивает.) Но тут возможны три линии поведения. Первая — устроить вокруг этого пролива свалку, мешая друг другу, и Миниландии в том числе. То есть действовать по принципу: если не мне, так никому. Вторая — всем отойти в сторонку, и пусть миниландцы сами расхлебывают свою кашу. И третья — попытаться всем договориться о совместных действиях. Вот и ответьте — какой вариант вам подходит?

П о с о л. Раз Тонкий Генрих принадлежит Миниландии, мы не должны влезать в это дело.

М а й к л. Но они будут возиться с Генрихом без конца. Что у них есть, кроме бутербродов? Нельзя стоять и смотреть, как человек копает канаву лопатой, когда у тебя есть экскаватор. Выиграть время в наши дни — это очень важно.

П о с о л. Уметь терпеливо ждать — тоже. Цветок должен распуститься сам. А тот, кто пытается раскрыть бутон заранее, погубит его вообще. Независимость страны — деликатное дело. С экскаватором не полезешь. Ваше здоровье. (Приподнимает рюмку.)

Майкл и Роберто выпивают. Все едят. Появляется  л е к т о р. Он бесцеремонно заглядывает всем в тарелки, рассматривает бутылки, а затем выходит на авансцену.

Л е к т о р (зрителям). Вам все понятно? Не все? Продолжим лекцию. Ну, то, что у них в тарелках, — это мы установили. С напитками тоже вопрос ясен. А вот что у них в головах? К чему эти слова: цветочки, лопаты, экскаваторы?.. Не кажется ли вам, что они ходят кругом да около? Но вы видели когда-нибудь настоящий бокс? Весь первый раунд боксеры вообще не касаются друг друга, а только танцуют по всему рингу. Во втором раунде уже можно иногда заметить обмен ударами. И лишь в третьем приходится выкладываться целиком. А в конце — рефери на ринге поднимает руку победителя. Все ясно. В дипломатии то же самое. Но не совсем. Вернее, совсем наоборот. Считайте, что только что перед вами закончился первый раунд. Сейчас начнется второй. А как кончится третий — мы узнаем лишь в конце. Однако в этой сфере победитель далеко не всегда стремится стоять с поднятой рукой. Это иногда плохо кончается. Вот, например, как-то один прохожий поднял в темном переулке руки, а у него обчистили карманы. Впрочем, это, пожалуй, не вполне на эту тему. (Уходит.)

М а й к л. Хорошо. Оставим примеры. Аналогии всегда наглядны, но неточны. Уводят в сторону. Назовем кошку кошкой. Вы хотите оберечь независимость Миниландии. Допустим. Но чем повредит ей, если мы все, каждый своим способом, попытаемся сделать пролив судоходным в кратчайший срок? С согласия Миниландии, разумеется.

П о с о л. Насколько мне известно, такого согласия не будет.

М а й к л. Вы хотите сказать — королева против этого, не так ли?

П о с о л. А королева — глава государства. Последнее слово за нею. И это умное слово.

Р о б е р т о (захмелев). О господи, мадам! В мире полным-полно дураков, которые оставляют умников с носом. История знает немало тому примеров.

П о с о л. И у вас есть на примете какой-нибудь дурак для данного случая?

Р о б е р т о. Ах, мадам, найти подходящего идиота и заменить им умного — это никогда не проблема.

М а й к л (недовольно). Вот что делает зензибер. (Госпоже послу.) Сеньор Роберто шутит. Мы говорим обо всем вообще. Не конкретно.

П о с о л. Вот это мое слабое место. Мой женский ум плохо переносит абстракции. Как только разговор начинает идти вообще, я теряю нить. И кстати, интерес тоже. (Роберто.) Ваше здоровье, сеньор. (Пригубляет.)

Р о б е р т о. Рад быть вам полезным, мадам.

М а й к л (выпивает). Ну хорошо. А если, допустим, наша беседа имела вполне конкретный характер?

П о с о л (с улыбкой). А сейчас вы не шутите, господа?

Р о б е р т о. Я и тогда себе этого… Впрочем, ладно.

П о с о л (Майклу). А вы? Я ужасно боюсь показаться в ваших глазах дурочкой, которая не понимает шуток.

М а й к л. Считайте, что разговор имел реальные основания.

П о с о л. Мда. Теперь-то уж я вполне уверена, что вы все время надо мной подшучивали.

М а й к л. Но…

П о с о л. Нет, нет, не спорьте, ваше превосходительство. Я не могу даже подумать, что вы оба всерьез предлагали мне посягательства на суверенитет пусть крохотной, но самостоятельной Миниландии.

М а й к л (подумав). Вы правы. Это была шутка.

П о с о л. Я так и поняла. В противном случае пришлось бы найти силы, которые сумели бы кое-кого…

Пауза.

М а й к л. Ударить по рукам?

П о с о л (мягко, с улыбкой). Скажем деликатнее — поставить на место.

М а й к л. Должен ли я оценить слова вашего превосходительства как угрозу?

П о с о л. Вот уж не думала, что мужчина может испугаться женщины.

М а й к л (резко). При чем тут женщина? Я спрашиваю — это угроза?

П о с о л. Это я спрашиваю — каким тоном вы со мной разговариваете, сэр?

М а й к л (после паузы, усмехнувшись). Все правильно. Точь-в-точь как моя жена, когда ей нечем крыть. Прошу простить. Это все ваш зензибер. Я несколько увлекся.

П о с о л. Пустяки. Но на очередном приеме я выражу сочувствие вашей супруге.

М а й к л. Только не это. Она и так ставит мне вас в пример.

Р о б е р т о. Вы очень популярны у наших жен.

М а й к л. О да! На приемах они выкладывают вам все свои секреты.

П о с о л. Естественно. Умею слушать. Ведь я женщина.

Р о б е р т о. В делах, однако…

П о с о л. Я посол.

М а й к л. И вы считаете, что игра на равных?

Р о б е р т о. Вопрос справедлив, мадам.

П о с о л. В каждом положении есть своя выгода. (Взглянув на часы.) К сожалению, я должна вас покинуть. (Майклу.) Спасибо за все. (Зовет.) Алин!

Входит  А л и н.

А л и н. Да, мадам?

П о с о л. Скажите, Алин, тут где-то должна быть группа из моей страны.

А л и н. Неподалеку, мадам. Они закончили обед и покупают сувениры. Сейчас вернутся.

М а й к л (кладя руку на спинку стула госпожи посла и придерживая ее за плечо, игриво). А что, если я вас не пущу? Теперь моя очередь извлекать выгоду из своего положения.

П о с о л (без улыбки). Что это, сэр? Посягательство на неприкосновенность посла Объединенной державы? Повод объявить вас персоной нон-грата. Вы не боитесь, что это повредит вашей карьере?

Майкл снимает руку. Госпожа посол встает. Майкл и Роберто встают и целуют у нее руку.

И все-таки я взвешу ваше предложение, господа. В нем что-то есть. Но что? Надо подумать. (Выходит.)

М а й к л (Алин). Счет.

Алин выходит.

Что я вам говорил? Мы ухлопали массу времени и — ни с места! Где же ваша помощь?

Р о б е р т о. Но вы тоже хороши! Полез! К послу! Кому-нибудь сказать!

М а й к л. А вы? Чуть не выболтали все про Вово!

Р о б е р т о. Она ничего не поняла. Однако мне пора. Благодарю за изысканный завтрак.

М а й к л. Не за что.

Раскланиваются. Роберто выходит.

(Один.) Тоже мне бизнесмен!

Появляется  А л и н  со счетом.

А л и н. Прошу, сэр. (Подает.)

М а й к л (бросает бумажку на поднос). Без сдачи.

А л и н. Благодарю, сэр.

Майкл стоит в задумчивости.

Что-нибудь еще?

М а й к л. С меня хватит! (Быстро выходит.)

Алин пожимает плечами и тоже выходит. Появляется  г р у п п а  л ю д е й, которые уже были. В руках у них свертки.

Д и р е к т р и с а (пересчитывает по головам). Два… четыре… А где?

М о д е л ь е р. Я тут.

Д и р е к т р и с а. Так. Все налицо. Присядьте на минуту, голубушки. Еще раз напоминаю. В Миниландии есть эмигранты из нашей страны. Поэтому особенно опасайтесь тех, кто будет пытаться говорить с вами по-нашему.

М о д е л ь е р. Пытаться или говорить?

Д и р е к т р и с а. Безразлично. Еще одно…

Входит  г о с п о ж а  п о с о л.

П о с о л. Ах, вот они где! А я-то вас ищу. Здравствуйте, друзья. Вы группа показа мод, не так ли?

Молчание.

Я спрашиваю — кто вы?

Молчание.

Вы меня понимаете или нет?

Молчание.

Что за чертовщина? Глухонемые, что ли? (Директрисе.) Вы на каком языке говорите?

Д и р е к т р и с а. Ни на каком.

П о с о л. Фу, дьявол! Я ваш посол. Мне докладывали, что вы приехали утром. Хотела вас принять, да не успела. Кто тут у вас главный?

Д и р е к т р и с а. Я.

П о с о л. Да что вы меня боитесь? Посол я. А вы кто? Модельер?

Д и р е к т р и с а. Нет. Директриса дома моделей. (Указывая на модельера.) Он модельер.

П о с о л (модельеру). У меня к вам небольшой разговор. (Директрисе.) Простите, я задержу его только на минуту.

Посол с модельером отходят в сторону и садятся. Он что-то рисует.

Д и р е к т р и с а (громким шепотом). Да, чтобы не забыть. Вы сейчас шли и растянулись цепочкой. Не надо этого. Во-первых, можно затеряться. А во-вторых, можете попасть под автомобиль. Видали, какое тут движение? Это еще вам повезет, если виноват будет шофер. Тогда платит он. А если вы? Не расхлебаете. Вот, говорили, был случай. Зазевался один профессор. Представляете расходы посольства? За больницу. За крыло. За фару. В валюте! А хлопот!.. Так что осторожней. Ясно?

Г о л о с а. А что было с профессором?

Д и р е к т р и с а (с презрением). Профессор остался профессором. Осторожней на улице — вот главное. Не распыляйтесь.

П о с о л (модельеру). Прелестно. В этом духе. Спасибо. (Всем.) Рада бы с вами посидеть, да некогда. Желаю набраться впечатлений. Ну, и уверена, что вы в грязь лицом не ударите. (Оглядывая их.) Хороши… Очень хороши.

Конец первого действия

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Гольф

Часть площадки для игры в гольф. Вдали — кусты, деревья. На переднем плане большой круг коротко подстриженного газона. В центре его флаг на высоком древке. На флаге буква «А» с виньеткой. Раздается свист, и неподалеку от флага падает белый шарик. Пауза. Снова раздается свист. Чуть подальше от флага падает второй шарик. Появляются  А н н а  и  г о с п о ж а  п о с о л  в костюмах для гольфа. Каждая тащит продолговатую сумку на колесиках, из которой торчат клюшки для гольфа.

Анна вытаскивает флаг, чтобы освободить лунку. Откладывает его и, выбрав клюшку с молоточком, ударяет первый шарик, как в крокет. Шарик закатывается в лунку, в которой стоял флаг. Госпожа посол такой же клюшкой с двух ударов забивает в ту же лунку свой шарик. Потом достает оба шарика, втыкает флаг и кладет рядом с ним шарики. Затем обе делают в своих карточках подсчеты.

А н н а. Сто двадцать два удара.

П о с о л. Сто двадцать семь. Партия ваша.

А н н а. Но вы молодец.

П о с о л. Проиграла пять ударов.

А н н а. Главное, как человек держится на проигрыше.

П о с о л. Это всего лишь игра.

А н н а. Не скажите. Спорт очень обнажает характер человека. Один, проигрывая, жулит, другой скандалит, третий спокоен, четвертый — даже галантен. Если хотите знать, я вышла за Вово, именно увидев, что он проигрывает как рыцарь.

П о с о л. А выигрывает?

А н н а. У меня ему этого еще никогда не удавалось.

П о с о л. В спорте или в политике?

А н н а. Политика его вообще не интересует. Ох, политика, политика… Из-за нее две женщины, которые симпатизируют друг другу, не могут поболтать по-человечески.

П о с о л. Мне кажется, все-таки можем. Если сумеем найти грань, где кончается женщина и начинается государственный деятель.

А н н а. А есть ли такая грань вообще? Сколько я себя помню, мне всегда твердили, что в любой момент моей жизни я — королева. Вернее, король. Особенно когда я на людях. Любой мой поступок или слово воспринимают и толкуют с точки зрения государственной. А сейчас мне приходится быть особенно осторожной. Я сижу верхом на тигре и не могу с него слезть. Следовательно, надо уметь ездить. А все мне только мешают. Точно все в сговоре против меня. Послы жмут на моих бизнесменов. Те — на министров. Эти — на меня. И все хотят, чтобы я из-за пролива поступилась независимостью моей крохотной страны. В нашу первую встречу вы спросили меня, что может сделать для Миниландии ваша Объединенная держава?

П о с о л. Вопрос остается в силе.

А н н а. Благодарю. Но единственное, о чем я мечтаю, — выйти из положения самим. Мы потеряли на Толстой Маргарите. А чтобы взять с Тонкого Генриха — надо ему многое дать. А деньги? Мой парламент обезумел от предложений со всех сторон. Однако я знаю одно. Кто берет взаймы, должен расплачиваться.

П о с о л. Но просто ждать, не действуя…

А н н а. Я лавирую. Пытаюсь найти деньги у себя дома. Ах, если бы мне удалось заставить моих бизнесменов думать не только о своих сейфах!

П о с о л. Как бы они не заставили вас действовать в их интересах. Я могу быть вполне откровенной?

А н н а. Одну минутку. (Резким ударом клюшки отсылает оба шарика за сцену.) Теперь можете.

П о с о л. Мне кажется, ваше величество, что в случае вашей неуступчивости вам грозит лишение престола.

А н н а. Старая песня. Время от времени какая-нибудь партия ставит в парламенте вопрос, не пора ли учредить республику. Тогда другая партия доказывает, что мой цивильный лист — пустяки рядом с расходами на президента и его выборы. Они на это не пойдут.

П о с о л. Речь идет не о республике, а об отречении.

А н н а. В пользу Гертруды? Ради бога! Но где они найдут регента? У них нет ни одной сильной фигуры. Как вы сами понимаете, я уже об этом позаботилась.

П о с о л. И тем не менее, насколько я поняла, подходящий… подходящая кандидатура нашлась.

А н н а. Кто это?

П о с о л. Есть основания полагать, что это его высочество герцог Вольдемар.

А н н а. Вово?! (Хохочет.) Вы шутите. (Видя, что лицо госпожи посла серьезно.) Это немыслимо! Да он и сам никогда на это не пойдет!

П о с о л. Боюсь, что он уже согласился.

А н н а. Не может быть! (Кричит.) Карл!

Как из-под земли появляется  К а р л. На нем шапочка с козырьком, свитер, шорты, гетры до колен, туфли с каблуками, в руках клюшка для гольфа.

К а р л. Я здесь, ваше величество.

А н н а. Где Вово?

К а р л. Играет с господином советником.

А н н а. В гольф?

К а р л. В елки-палки.

А н н а. Это еще что такое?!

К а р л. Любимая игра господина советника. Бьют длинными палками по коротким.

А н н а (срываясь). Немедленно ко мне! Живого или мертвого!

К а р л (невозмутимо). Слушаюсь, ваше величество. (Поворачивается, чтобы уйти.)

А н н а (беря себя в руки). Лучше живого.

К а р л. Дать доиграть ему партию?

А н н а (срываясь). Немедленно! Вы понимаете миниландский язык?

К а р л. По мере моих способностей, ваше величество. (С достоинством исчезает.)

П о с о л. Мне удалиться?

А н н а. Ни в коем случае! Но если это правда… Видит бог, я не знаю, как мне тогда быть!

П о с о л. Ваше величество, вы разрешите прислать вам одну книгу?

А н н а. «Руководство по дрессировке животных» Гагенбека? Это уже пройденный этап.

П о с о л. Нет. Пьесу Шоу — «Тележка с яблоками». Перечитайте-ка ее. Этот великий чертов старик иногда помогает.

А н н а (вздохнув). Присылайте. (Ходит взад и вперед.) Спокойней, Анна, спокойней!.. Отец всегда говорил: «Не сердись на дураков — сама глупеешь. Сердись на умных. Это окупается». Но что делать с дураками?!

П о с о л. Может быть, иногда прощать?

Появляется  К а р л.

К а р л (торжественно). Его высочество герцог Вольдемар приближается. (Поворачивается, чтобы уйти.)

А н н а. Останьтесь, Карл.

Входит  В о в о. Он в ярко-красной шелковой косоворотке, подпоясанной шнурком, и в джинсах. В руках — бита.

Что это?

К а р л (невозмутимо). Костюм для игры в елки-палки, ваше величество.

В о в о (гордо). Да!

А н н а (после небольшой паузы). Вово! Это верно, что вы решились… посмели… дали согласие быть регентом?

Вово молчит.

Я вас спрашиваю!

Молчание.

Отвечайте.

Молчание.

Клянусь, вы не уйдете отсюда, пока не ответите!

Тот молчит.

На этот раз вам не удастся отделаться молчанием!

Вово молчит.

Да или нет?

В о в о (решительно). Да!

А н н а. Что вы сказали?

В о в о. Да!

А н н а (задохнулась). Это… Это… (Шепотом.) Это предательство… Карл…

Анна делает Карлу знак рукой, и он помогает ей удалиться. Пауза. Вово растерян. Он ожидал взрыва негодования, криков, чего угодно, но не такого ухода Анны.

П о с о л. Я должна сказать вашему высочеству, что это я сообщила королеве о вашем согласии на регентство.

Вово машет рукой.

Я обязана была так поступить.

В о в о. Ах! (Он раздавлен случившимся.)

П о с о л. Да, это печально. Но есть выход. Сказать королеве, что вы раскаиваетесь.

Вово машет обеими руками.

Королева любит вас. А когда женщина любит, она способна простить мужчину, даже если он не виноват. Даже если виновата она. А уж если виноват он — тем более.

Вово вздыхает.

Вы хотите что-то сказать?

В о в о. Ох.

П о с о л. Тогда смелее.

В о в о. Ах.

П о с о л. Еще смелее. (Пауза.) Королева убита, ваше высочество. Она не заслужила такого удара. И почему? Хотя, возможно, вы сделали этот шаг под давлением?

В о в о. Да.

П о с о л. Но что вас могло заставить? Вас — человека мужественного, волевого, прямого! Королева как раз сегодня сказала мне про вас: «Вот рыцарь!» И вдруг! Не вижу объяснения. Я его ищу, это объяснение, но… Но помогите же его найти! Итак?

В о в о. Я!..

П о с о л. Да, да?

В о в о. …ее!..

П о с о л. Так, так.

В о в о. …люблю!..

П о с о л. Начало превосходное. Но дальше?

В о в о. Муж королевы! И только! И все! И больше ничего. Знаете ли вы, что это такое?! Это… Но у меня есть руки, ноги, туловище, голова, глаза, уши и, наконец, язык! Я человек! Я имею право быть самим собой! Как все люди! Анна столько раз меня прерывала, что я мог бы разучиться говорить. А вы думаете, мне нечего сказать? Ого-го! Накопилось столько, что я могу говорить с утра до вечера. Но сегодня меня никто не хочет слушать. А если я стану регентом — будут. Вы увидите — не пройдет и дня, чтобы в газетах не появилось тогда моей речи. Это я буду ездить на охоту в сопровождении кого-то. Это я буду открывать выставки, встречать послов, принимать парады, вручать ордена и давать помилования. О моем здоровье будут печатать бюллетени. Мой профиль будет на монетах и марках. Мои портреты будут выставлены всюду. Мои, мои! Я, я!.. Это мне будут посылать телеграммы, пролетая над моей территорией. Вы не знаете, каково это — быть всегда не вторым и не третьим лицом в государстве, а вообще не знаю каким. Объектом для карикатур. Темой для анекдотов! Я бездельник, но мне не дают ничего делать! Но пусть меня посадят в кресло регента, короля, премьер-министра, на любое кресло во главе любого стола, и все увидят, что я не хуже других, и у меня даже наверное есть мысли! Я проиграл в Ломбардо. Но почему? Анне нужны были деньги! А я хотел выиграть! Хотел помочь! И я ей докажу! Я знаю! Ей трудно. Политика — мужское дело! А я мужчина! Вот! Я сказал. Благодарю за внимание.

Пауза.

П о с о л. Я потрясена, ваше высочество.

В о в о. Только не зовите меня вашим высочеством. Это напоминает мне о моем ничтожном положении.

Быстро входит  А н н а.

А н н а. Вово! Я вас прощаю!

В о в о. Вы подслушивали?

А н н а. Ни в коем случае! Я догадалась обо всем!

П о с о л. Я, пожалуй, пойду, ваше величество.

А н н а. Вы настоящий друг, ваше превосходительство.

Госпожа посол удаляется.

(Торжественно.) Вольдемар-Иозеф-Мария-Людовик! Вы великолепны! Я всегда знала, что вы хороши собой. Но теперь я поняла, что вы прекрасны и душой. Идите сюда! (Раскрывает объятия.)

Вово подходит и обнимает ее.

О боже! Вы совсем не такой, каким показались, когда я влюбилась в вас с первого взгляда.

В о в о. Я не…

А н н а. Не спорьте!

В о в о. Вы опять?

А н н а. Наоборот. Отныне я никогда не буду вас прерывать. Говорите сколько хотите. Но раз вы умны, разрешите спросить прямо в лицо: зачем вам все это надо?

В о в о. Что именно?

А н н а. Быть регентом, президентом да и вообще кем-либо, кроме того, что вы есть? Неужели вы не понимаете, что в такой крохотной стране никто не может быть самостоятельным, если он занимает любой официальный пост? Король зависит от кабинета министров. Министры — от парламента. Парламент — от народа. А народ — от всех них, вместе взятых. А кроме того, быть во главе государства — это занятие не для такого прямого и цельного человека, как вы. Приходится выкручиваться, балансировать, лавировать, интриговать, комбинировать, обещать, не выполнять и быть кем угодно, но далеко не всегда самим собой! Это утомительно, изнурительно, тяжко! Именно ваше положение, если уж говорить всерьез, не содержало ничего двойственного. Наоборот, во всей стране вы были самой гармоничной личностью. Вы были именно тем, кем были, — мужем королевы. А не символом власти, не рупором кого-то, не слугой и не господином кого-либо, кроме самого себя. Если хотите знать, то и ваше молчание было самым мудрым и красноречивым поведением. Ибо что такое наши слова? Разве мы способны хоть что-нибудь сказать до конца и вообще высказать свое истинное мнение? Но вам хочется говорить — говорите! Отныне вы будете произносить речи, открывать парламент, закрывать прения, поднимать флаги, спускать на воду яхты, перерезать ленточки, закладывать здания, нажимать кнопки, пожимать руки. Все! Вы имеете на это право! Но боже мой, насколько же это было мудрее — уметь говорить и молчать. Как жаль, что теперь, когда я познала цену вашего молчания, я буду лишена радости слышать тишину из ваших уст. (Отходит от него.)

В о в о (подумав). Пусть будет все по-старому.

А н н а (восторженно). Вольдемар! Вы великий человек!

Объятия, поцелуи.

В о в о. Но как же послы? Министры! Престол!

А н н а. Не утруждайте свою чудесную голову этой чепухой. Я все возьму на себя. Простите, что оторвала вас от игры в елки-палки. Идите доигрывайте партию. А этот костюм…

В о в о (тревожно). Да?

А н н а. Вы в нем неотразимы!

Вово гордо удаляется.

(Кричит.) Карл!

Появляется  К а р л  с папкой.

Пишите. (Диктует.) «Опровержение».

К а р л. В какую газету, ваше величество?

А н н а. Во все. (Диктует.) «Телеграфное агентство Миниландии уполномочено заявить, что распространяемые известными кругами слухи, будто участившиеся встречи членов королевской фамилии с дипломатическими представителями Объединенной державы якобы имеют отношение к проблемам пролива, лишены всякого основания. Из заслуживающих полного доверия и близких ко двору источников достоверно известно, что упомянутые встречи носят исключительно спортивный характер и потому ни в малейшей степени не могут служить помехой самому благожелательному рассмотрению различных предложений, связанных с перспективой использования Тонкого Генриха». Написали?

К а р л. Да.

А н н а. Что скажете, Карл?

К а р л. Думаю, послы клюнут на это, ваше величество!

КАРТИНА СЕДЬМАЯ

У королевы

Обстановка второй картины. За столом сидит  к о р о л е в а. Перед нею огромная толстая раскрытая книга. Входит  К а р л.

К а р л. Ваше величество, послы прибыли и просят аудиенции.

А н н а. Ага, клюнули. Пусть подождут. Подойдите сюда. Вы единственный, кто может помочь мне найти тут смысл. (Хлопает по книге.)

К а р л. Но, ваше величество, конституция Миниландии — это конституция Миниландии. Она была написана не для того, чтобы ее понимали, а чтобы ею мотивировали. Такова традиция. И я не в силах…

А н н а. Да, да, это все известно. Значит, в разговоре с премьером я должна сослаться на пункт семь статьи триста семнадцатой конституции?

К а р л. Не сослаться, а опереться. Ссылаться могут ваши подданные. Они под конституцией. А вы над нею. Вы опираетесь. Все остальное верно.

А н н а. Премьера вызвали?

К а р л. Как вы распорядились. Но он приехал раньше времени. По его утверждению, совершенно случайно.

А н н а. Как говорят на телевидении: «совершенно случайно в кустах оказалось пианино». Не успели послы прибыть, и он тут как тут. Какое совпадение!

К а р л. Я не верю в совпадения, ваше величество.

А н н а. А во что вы верите? В интуицию?

К а р л. В информацию.

А н н а. Пусть премьер побудет пока с вами.

К а р л. Позвать послов, ваше величество?

А н н а. Рановато.

К а р л. Они ждут уже минут пятнадцать.

А н н а. Первые пятнадцать минут люди ждут обычно без озлобления. А они мне нужны горяченькими. Где Вово?

К а р л. Играет с господином советником.

А н н а. Опять в палки-елки?

К а р л. Елки-палки. Нет. На этот раз господин советник обучает его высочество игре под названием «пыжик».

А н н а. В чем суть?

К а р л. Бьют большой палкой по маленькой.

А н н а. А смысл?

К а р л. Как и во всех играх, отсутствует.

А н н а. Надеюсь, это безопасней рулетки?

К а р л. Ничего общего, ваше величество. Без малейшего ущерба для казны.

А н н а. Слава богу. (Подумав.) Ну что же, пожалуй, можно начать прием.

К а р л. Кого ваше величество примет первым?

А н н а. В каком порядке они прибыли?

К а р л. Посол Заокеанской державы, затем — Континентальной и, наконец, Соседней.

А н н а (взвесив). По очереди.

К а р л. Наилучший вариант, ваше величество. (Выходит.)

Входит  М а й к л.

М а й к л. Ваше величество!

Приветствие.

А н н а. Ваше превосходительство. (Делает ему знак приблизиться.)

М а й к л. Разрешите сразу к делу?

А н н а. Безусловно.

М а й к л. Ваше величество, мне известно, что вы хотите решить проблему Тонкого Генриха сами. Не желаете брать деньги со стороны в долг. Что же, это можно понять. Долг — худший вид бедности. Но у меня есть к вам предложение. Вы производите лучшие в мире бутерброды. Даже лучше датских, если на то пошло. А сбыт ничтожен. Какая-нибудь сотня тысяч в год. Вместе с тем можно сделать огромный вклад в вашу экономику, если наладить дело в широком масштабе. Скажем, моя страна сейчас покупает у вас двадцать пять тысяч бутербродов. А могла бы потреблять два с половиной миллиона!

А н н а. В год?

М а й к л. Зачем в год — в месяц.

А н н а. Куда вам столько?

М а й к л. Съедим. Вы еще не знаете, какой за океаном аппетит.

А н н а. Начинаю догадываться.

М а й к л. Но вы не можете столько изготовить. У вас нет сырья и мощностей. Мы могли бы пойти вам навстречу, применив новейшую технологию с использованием компьютеров, и наладили бы конвейерное производство бутербродов всех сортов и фасонов на основе свободного предпринимательства. Бутерброд мясной. Рыбный. Вегетарианский. Бутерброд для диабетиков. Для астматиков. Слабительный бутерброд. Бутерброд для молодоженов. Для спортсменов. С допингом.

А н н а. Для самоубийц, например?

М а й к л. Для кого угодно! Для всех! Нужен размах. Реклама. Фильмы. Закусочные, где торгуют только вашими бутербродами. Мюзикл под названием «Миниландский бутерброд»! Мы сделаем так, что с вашими бутербродами все будут вставать и ложиться. А вам только и останется, что нанять людей, которые будут круглосуточно паковать деньги в ящики и отправлять их в банк. Фантастика, да?

А н н а. А цена за фантастику?

М а й к л. Всего лишь аренда пролива и контроль над ним. Не вечно. Только на сто девяносто девять лет. Для вечности — миг. И вы можете спать спокойно — ваш Толстый Генрих с нами не похудеет.

А н н а. Пока что Тонкий.

М а й к л. Станет толстым.

А н н а. Но такое соглашение может устроить только государство, которое не хочет быть независимым.

М а й к л. Ах, ваше величество, независимость — это роскошь, которую в наши дни даже великие державы не могут себе позволить.

А н н а. Великие не могут, а маленькие могут.

М а й к л. Я скажу одно, Тонкий Генрих — не бутерброды. В нынешнем мире вам не дадут распоряжаться им единолично. Значит, конфликт. А допустить всех? Передерутся. Опять конфликт. Значит, надо выбрать одного. Так уж лучше того, кто может сказать всем — цыц!

А н н а. Так-таки всем?

М а й к л. Многим. Кстати, остерегайтесь Объединенной державы. Ее длинные руки, в данном случае женские…

А н н а. Вы имеете что-то против женских рук?

М а й к л. Только не вашего величества. Мы преклоняемся перед высоким титулом королевы Анны.

А н н а. Я взвешу ваше предложение, господин посол, и дам знать.

Майкл с поклоном исчезает. Входит  Р о б е р т о.

Р о б е р т о. Ваше величество… Мадам… (Низко кланяется и громко вздыхает.)

А н н а. Сеньор… Но почему вы вздыхаете?

Р о б е р т о. Этот грубый человек… Неужели он исторг у вас на что-нибудь согласие?

А н н а. Ничего он не исторг.

Р о б е р т о. Мадам! Я жив! Тогда моя страна предлагает вам руку и сердце.

А н н а. Что это значит в данном случае?

Р о б е р т о. А что это значит в жизни, мадам?

А н н а. Иногда — содержание, иногда — брак по любви, а иногда — по расчету.

Р о б е р т о. И то, и другое, и третье.

А н н а. Вы так долго порхаете вокруг да около, что боюсь, как бы ваше предложение не оказалось менее заманчивым, чем то, которое этот грубый человек…

Р о б е р т о. Никогда, мадам. Все, что он ни предлагал бы, мы отметаем и заменим такими отношениями, которые будут отвечать вашим самым смелым надеждам, самым жгучим, самым страстным, самым…

А н н а (спокойно). О чем вы, сеньор? Уж не должна ли я вас остановить?

Р о б е р т о. Нет, нет, не беспокойтесь. Я говорю о Тонком Генрихе. Ваше величество, поверьте, больше всего на свете мы хотим, чтобы Миниландия справилась с Тонким Генрихом сама. Именно этот выход и кажется нам наилучшим. Ваша проблема, ваш Генрих — вам и решать. Но, ваше величество, в этом мире, увы, действует правило: кому многое дано…

А н н а. С того многое спросится. Это общеизвестно.

Р о б е р т о. Нет, я имел в виду другое: у того многое можно отнять.

А н н а. Это более свежая мысль.

Р о б е р т о. И, увы, жестокая. Мы живем на земле. А раз так, то приходится иногда руководствоваться принципом наименьшего зла. В любом деле есть «за» и «против». Даже когда вы нанимаете прислугу. Я бы даже сказал, особенно в этом случае. Значит, главное — выбор партнера. Кто рядом? И вот тут, ваше величество, если вы все-таки решитесь на какой-либо союз, то знайте — моя страна раскрывает Миниландии объятия. Мы готовы быть вашим другом, опорой и кем угодно. И разве не то же самое происходит в счастливом браке, где супруги…

А н н а. Сеньор, я обращаю ваше внимание: я не только королева, но взрослая замужняя женщина, которой не с чужих слов известно, что происходит в браке.

Р о б е р т о. Тем лучше. В таком случае, ваше величество, пусть наш возможный союз будет таким, каким вам угодно. Мы готовы дать гарантии… Нечто вроде брачного договора.

А н н а. Я обдумаю ваше предложение, господин посол.

Роберто с поклоном выходит. Появляется  Д у а й е н — посол Соседней державы.

Д у а й е н. Ваше величество! (Медленно приседает и застывает в этой позе.)

А н н а. Прошу вас, господин посол. (Показывает на стул.) И ради бога, не так официально.

Д у а й е н. Охотно. (Выпрямляется и в непринужденной манере садится.) Ваше величество, я вижу на вашем высоком лице следы утомления от назойливых притязаний моих коллег. Вы удручены необходимостью найти весомые мотивы для отказа. Но, как говорит Мудрец (привстает), чтобы найти — надо найти. (Вынимает из портфеля свиток и подает его.)

А н н а. Что это?

Д у а й е н. Неотразимые аргументы. Карта, если позволите. Ей всего семьсот лет и семнадцать дней.

А н н а. Такая точность?

Д у а й е н. Специалисты установили, что семьсот лет. А найдена она была семнадцать дней назад.

А н н а. Ну и что?

Д у а й е н. Это карта наших стран, ваше величество. Вернее, территории, которую они занимали. Семьсот лет назад. И семнадцать дней, если позволите.

А н н а. И что дальше?

Д у а й е н. Прошу, ваше величество, обратить свое высокое внимание на проливы. Вот — Тонкий Генрих. А вот — Толстая Маргарита. Все есть. Кроме границы между нашими государствами.

А н н а. Так ведь и наших государств тогда еще не было.

Д у а й е н. Несомненно, ваше величество. Как говорит Мудрец (привстает), чего не было, того не было. Ибо нынешняя Миниландия входила в те далекие, но незабываемые времена в состав нашего государства, если позволите.

А н н а. Мало ли кто куда входил. Важно, что из этого вышло.

Д у а й е н. Безусловно, ваше величество. Однако одновременно с картой был найден и договор. Он объединяет племена, которые тогда здесь жили. На вечные времена, если позволите.

А н н а. Что же отсюда следует?

Д у а й е н. Всего лишь, что этот договор не утратил своей могучей силы. До настоящего времени. Включительно.

А н н а. Все архивы, господин посол, забиты трупами вечных договоров. А история — войнами из-за этих договоров. И не вашей бы стране это вспоминать.

Д у а й е н. Кто говорит о войне, ваше величество? Только не мы. Моя страна — самая миролюбивая из всех. Но мы не хотим забывать и своей истории. Как говорит Мудрец (привстает): чтобы знать, надо знать. У нас есть основания полагать, что мы имеем право если не на всю территорию Миниландии, то, во всяком случае, на совместное владение Тонким Генрихом. Как видно из документов, мы уже неоднократно делали по этому поводу свои уведомления. Ныне мне поручено довести до вашего высокого сведения наше двести пятьдесят шестое уведомление. (Вынимает папку и кладет на стол.) Мы не хотим конфликта, ваше величество. Мы хотим лишь совместного плавания по водам канала, если позволите. Как говорит Мудрец (привстает): чтобы плыть, надо плыть. Иначе…

А н н а (прерывая). Вы свободны, господин посол.

Д у а й е н. Я еще не кончил, если позволите.

А н н а. Я кончила. Карл!

Появляется  К а р л.

Проводите господина посла.

Карл выжидательно смотрит на Дуайена. Тот приседает. Анна встает и демонстративно поворачивается к нему спиной. Карл под руку поднимает Дуайена, и тот выходит.

Что скажете, Карл?

К а р л. Я ничего другого не ждал, ваше величество.

А н н а. Зовите премьера.

Карл выходит. Появляется  п р е м ь е р. Он явно взволнован.

Садитесь, господин премьер.

Тот садится.

Я было хотела, чтобы при нашей беседе присутствовали его высочество герцог Вольдемар и наследная принцесса Гертруда. Поскольку эта беседа может их коснуться. Но потом решила не отвлекать их от занятий. Гертруда спит, а Вово играет в «пыжика».

П р е м ь е р. Ваше величество! Я все слышал. Я потрясен…

А н н а. Ах, вы все слышали? И это вас почему-то расстроило? Но это же то самое будущее, к которому вы с таким рвением толкали Миниландию! Вы даже предусмотрели на тот случай, если я не соглашусь, вариант с отречением. И вот тогда Миниландия во главе с малолетней королевой Гертрудой при регенте Вово стала бы… Кем, господин премьер?

П р е м ь е р. Ваше величество! При вашей популярности!.. Кто мог всерьез говорить об отречении?! Это была болтовня.

А н н а. Единственный шанс для Миниландии уцелеть — это решить проблему пролива своими силами. Нужны деньги!

П р е м ь е р. Но где их взять?! Народ требует: «Вдохните жизнь в Тонкого Генриха!», «Судоходство для всех — гарантия мира!» (Смотрит в блокнот.) Вчера было двадцать семь демонстраций и шестнадцать митингов. А бизнесмены жмутся! Я не в силах пробудить чувство патриотизма у наших бизнесменов! Какой же выход?

А н н а. Вы не видите выхода? Как говорится, боже, храни меня при таких министрах! Запомните: политика может быть любой, только не глупой. Так вот, выход есть. Завтра я выступаю по телевидению и объявляю народу Миниландии свое решение. Опираясь на пункт семь статьи триста семнадцать конституции, я распускаю парламент, даю отставку кабинету министров и отрекаюсь от престола в пользу Гертруды, назначив регентом герцога Вольдемара-Иозефа-Марию-Людовика. Да, да! У вас это была болтовня, а я так сделаю. Я не хочу быть королевой Миниландии, потерявшей свое лицо. Но я не отойду от политической деятельности, как вы все предполагали! Наоборот! Сложив все титулы, я стану обычной гражданкой и постараюсь организовать свою собственную партию. Думаю, при моей популярности — вы сами о ней говорили — мне это удастся. А далее, при дочери-королеве и муже-регенте, я буду претендовать на пост премьер-министра. Представляете, какие у меня откроются возможности? Я объединю в своих руках и законодательную и исполнительную власть! Во всяком случае, я все сделаю, чтобы… В общем — все! Кстати, это не моя выдумка. Если бы вы поменьше смотрели за океан и побольше читали, то у Бернарда Шоу нашли бы этот выход.

Пауза.

П р е м ь е р (в растерянности). Это катастрофа.

А н н а. Не для меня.

П р е м ь е р (в панике). Я прошу, ваше величество, не совершать никаких шагов, пока я не сообщу парламенту о вашем решении.

А н н а. Ультиматуме.

П р е м ь е р. Но ультиматум предполагает альтернативу. Либо — либо. А тут? Какой вы оставляете нам выбор?

А н н а. Догадайтесь. И даю вам на догадку сутки. (Кричит.) Карл!

Появляется  К а р л  с небольшой круглой коробкой в руках.

К а р л. Я здесь, ваше величество.

А н н а. Какой у меня распорядок дня на завтра?

К а р л. С утра — прием костюма для герцога Вольдемара. Затем показ мод. Далее — выступление на телевидении. Потом…

А н н а. Стоп. (Премьеру.) До моего выступления по телевидению вы имеете время. Карл, если у вас есть дубликат магнитофонной записи моей беседы с послами…

К а р л. Он со мной, ваше величество. (Показывает кассету.)

А н н а. …то передайте его господину премьеру. Может быть, он сумеет этим воспользоваться.

П р е м ь е р (радостно). Ваше величество! Вы мне даете шанс! (Берет кассету.) Но, умоляю вас, до телевидения — никаких действий.

А н н а. Вы потеряли уже семь минут, господин премьер.

П р е м ь е р. Я иду! Я бегу! Я лечу! (Исчезает, на бегу кланяясь.)

А н н а. Что скажете, Карл?

К а р л. Думаю, теперь он найдет способ разбудить патриотизм у кого угодно. Даже у самого себя.

КАРТИНА ВОСЬМАЯ

Показ мод

Площадка для показа мод. На ней  м о д е л ь е р.

М о д е л ь е р. А в заключение, перед прощальным выходом участников показа, я позволю себе изложить основные принципы, которые легли в основу нашей коллекции.

Ваше величество, ваше высочество, дамы и господа! Нам кажется, мы сейчас находимся в переломном моменте истории моды. Заглянем в прошлое десятилетие. Женщина — плоскогрудое создание, изо всех сил старающееся походить на мужчину. Эта женщина уже для нас не существует. Может быть, она и есть в природе, но мы ее не замечаем. Мужчина — длинноволосый субъект в кружевной сорочке, с цепочками, брошками и бляхами на груди. Этот мужчина, который отличался от женщины только бородой и бакенбардами, уже вне сферы нашего внимания. Как это кое-кому ни покажется парадоксальным, мы утверждаем: мужчине придется стать хотя бы похожим на мужчину, а женщине — на женщину. Для женщин становятся модны бюсты. У кого есть бюст — не стесняйтесь. Вас долго затирали плоскогрудые женщины. Бюсты — вперед! Пусть это дерзко, но кроме брючных костюмов мы рекомендуем женщинам юбки. Наша цель — показать мужчине, что у женщины кроме головы есть еще и всё остальное.

Теперь о мужчинах. Отсутствие бюста не следует компенсировать животом. Последнее достижение моды — костюм из лоскутной ткани. (Поклон в сторону Вольдемара. Он именно так и одет.) Летом — открытый ворот. У кого мохнатая грудь — хорошо. У кого безволосая — наклейка не обязательна. Локоны, косы, бакенбарды и бороды мы заменяем короткой стрижкой, а также, хоть это и рискованно, гладковыбритой головой. Если есть лысина — ею можно гордиться. Что есть, то есть — таков ныне девиз мужской моды.

И наконец, наш общий принцип, который мы рекомендуем, — это сочетание независимых национальных мотивов с современными линиями. Вот главное! А теперь — заключительный выход участников.

Модельер отступает в сторону, и на сцене появляются  м а н е к е н щ и ц ы. Они выходят медленно, одна за другой, каждая предварительно пройдясь взад и вперед и сделав несколько поворотов. Их наряды представляют собой вариант одного и того же платья. Но если у первой манекенщицы оно длиной до пят, то, постепенно укорачиваясь, это платье на последней манекенщице превращается в нечто вроде бикини. Каждая, продолжая свои эволюции, не уходит. Они выстраиваются в шеренгу, как бы демонстрируя постепенное исчезновение платья. После чего они, в обратном порядке, так же медленно и с эволюциями, исчезают.

Ваше величество, ваше высочество, дамы и господа, мы все благодарим вас за внимание.

На аплодисменты еще раз выходят  в с е  м а н е к е н щ и ц ы  и после новых эволюций, раскланиваясь, уходят. Вся эта процедура идет под музыку и должна занимать довольно продолжительное время.

На опустевшей сцене появляются  А н н а  и  В о в о. Им навстречу выходит  г о с п о ж а  п о с о л. Затем — М а й к л, Р о б е р т о  и  Д у а й е н.

А н н а. Превосходная коллекция и отличный принцип. Как вы находите, Вольдемар?

В о в о. Да.

П о с о л. Рада, что это вам понравилось. Но какие бывают недоразумения! Одному из послов почему-то пришло в голову, будто заключительный выход манекенщиц изображал — что бы вы думали? — судьбу Миниландии по мере контакта с его страной по поводу пролива. Но, во-первых, нашей последней манекенщице пришлось бы тогда раздеться окончательно. А это у нас не принято. А во-вторых, наш показ не преследовал никаких политических целей. Мне пришлось дать об этом опровержение в газету.

А н н а. Уже? Когда?

П о с о л. Только что, ваше величество. Надеюсь, вы не усмотрели в нашем показе какого-либо политического намека.

А н н а. Ни малейшего. А вы, Вово?

В о в о. Нет.

Появляется  К а р л  и выжидательно смотрит на Анну.

А н н а (госпоже послу и Вово). Я вас оставлю на минутку. Как показывает опыт, вы умеете друг с другом беседовать.

Анна отходит и жестом подзывает к себе Карла.

К а р л. Поступили сообщения от премьера. Дебаты в парламенте проходят с невиданным единодушием. Все партии приняли условия вашего величества.

А н н а. А представители местного капитала?

К а р л. Как выразился премьер, — «рыдают от раскаяния».

А н н а. Мда. А я уже начала было привыкать к мысли о том, какой я сколотила бы совершенно новый кабинет министров.

К а р л. Ах, ваше величество, что эти собой представляют, вы уже знаете. И в их послушании уверены. А новые… (Машет рукой. Смотрит на часы.) Пора на телевидение, ваше величество.

А н н а. Пожалуй, теперь у нас действительно как будто появился шанс остаться независимыми.

Вбегает  п р е м ь е р. В руках у него листок. Он размахивает им и долго не может отдышаться.

П р е м ь е р. Ва… Ве… Ви… Во…

А н н а. Что случилось?

П р е м ь е р (торжественно, с паузами). Ваше величество! Экстренное сообщение. В результате новой сверхмощной сейсморезонансной волны…

Д у а й е н. Какой волны?! Откуда волны?!

П р е м ь е р. …возникшей вследствие землетрясения…

М а й к л. В каком пункте?!

Р о б е р т о. О чем речь?!

П р е м ь е р. …имевшего сугубо локальные последствия…

А н н а. Короче!

П р е м ь е р. …Гора, перекрывавшая пролив Толстая Маргарита, опустилась, и Маргарита вновь стала судоходной! Народ ликует! В окнах плакаты.

А н н а. С какими надписями?

П р е м ь е р. «Термоядерной энергии — мирные цели!»

Послы в растерянности.

А н н а (обращаясь к госпоже послу). Я восхищена, ваше превосходительство!

П о с о л. Я тоже.

Немая сцена.

На сцене появляется глобус, который мы уже видели, и  л е к т о р.

Л е к т о р (входя, зрителям). Да, да, да, да… Я тут, тут, тут, тут! Мне уже известно, что вы все поняли, за исключением одного обстоятельства. Да, Толстая Маргарита вновь судоходна, миниландский народ доволен, и одна из горячих точек на нашей планете погашена. (Вертит глобус.) Черт, я опять потерял это место! А, вот, нашел. (Трогает указкой глобус.) Вот именно здесь в результате землетрясения восстановлено равновесие. И так как исчезновение горы произошло в нейтральных водах, то, следовательно, ничей суверенитет не нарушен. Однако что вызвало это землетрясение? Да еще, как утверждают ученые, сугубо локального действия! Вот вопрос, над которым стоило бы задуматься, если бы другие ученые не выдвинули иную гипотезу. А именно: никакого землетрясения не было! Просто земной шар проходил в это время через пояс астероидов, и один из них угодил прямо в гору. Такие совпадения, оказывается, возможны. Мне, например, рассказали случай: один математик сделал предложение женщине, а потом выяснил, что уже был на ней когда-то женат. Редко, но бывает.

Скажу честно, я не уверен, что сумел изложить все эти гипотезы строго научно. Не в этом суть. Раз по вопросу о причине явления спорят ученые — не будем вмешиваться. Как говорят дипломаты, это область их преференции. Мы знаем факт. Он абсолютно достоверен. Вопросы есть? (Пауза.) И не надо.

Затемнение. Маршевая музыка. Свет.

К о р о л е в а  обходит  ш е р е н г у  п о с л о в, пожимая им руки. Начинается парад военных сил Миниландии. Сначала мимо всех проходит  д е в у ш к а - т а м б у р м а ж о р, которая приплясывает, изгибаясь и ловко жонглируя жезлом. Затем, гарцуя, проходят  д е в у ш к и  в киверах, мундирчиках и сапогах с кисточками. Далее шествуют  т р и  ч е л о в е к а  в военной форме, т р о е — в полицейской форме и т р о е — в форме пожарной охраны. Оркестр играет марш. И под этот марш персонажи пьесы, проходя перед нами, превращаются в артистов. Шествие замыкает  л е к т о р. Поклоны.

Конец

1972

ПРОБЛЕМА

Пьеса в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Л а в р о в  Е в г е н и й  Д м и т р и е в и ч.

К и р а  В а л е н т и н о в н а, его жена.

К а р п о в  М а к с и м  П а в л о в и ч.

Б а р м и н  Г л е б  В л а д и м и р о в и ч.

Р е б р о в  Б о р и с  В а с и л ь е в и ч.

М а л и н о в с к и й  С е р г е й  М и х а й л о в и ч.

С в е т л а н а  В и к т о р о в н а.

А р и ш а.

А л е к с е й.

В и к т о р.

М а ш а.

И г н а т ь е в.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

На лестнице

Зима. Научный институт недалеко от Москвы. Через окна вестибюля видны коттеджи, в которых живут сотрудники института. На сцене марш лестницы. Она примыкает к приемной, где сидит немолодая секретарша — С в е т л а н а  В и к т о р о в н а. По лестнице взбегает мужчина двадцати семи лет — М а к с и м  П а в л о в и ч  К а р п о в. Он врывается в приемную и устремляется к двери в кабинет Лаврова, заведующего отделом института.

С в е т л а н а. Погодите, погодите.

М а к с и м. Шеф тут?

С в е т л а н а. Евгения Дмитриевича еще нет.

М а к с и м. Вот вам и здрасте. А где Лавр?

С в е т л а н а. Максим, вы-то хоть перестаньте называть Евгения Дмитриевича Лавром, шефом и так далее. И вообще… Вы бы хоть поздоровались.

М а к с и м. Я же сказал — здрасте. Итак?

С в е т л а н а. С утра в инстанции вызвали.

М а к с и м. Зачем?

С в е т л а н а. Не знаю.

М а к с и м. Черт! А он мне нужен! Вернее, я ему. Ладно. Как появится, пусть позвонит.

С в е т л а н а. Нет, вы совсем… Чтобы он вам позвонил? А вы сами?

М а к с и м. Так я же не знаю, когда он придет. Трезвонить без конца? Жалко себя и вас. (Убегает.)

С в е т л а н а (покрутив головой). Ну нахал!

По лестнице медленно поднимается мужчина тридцати восьми лег. Это  Г л е б  В л а д и м и р о в и ч  Б а р м и н. Бармин входит в приемную.

Б а р м и н. День добрый.

С в е т л а н а. Здравствуйте.

Б а р м и н. Моя фамилия — Бармин. Евгений Дмитриевич назначил мне сегодня на десять.

С в е т л а н а. Да. Но его неожиданно вызвали. Скоро будет.

Б а р м и н. Где я могу подождать?

С в е т л а н а. Где угодно. Хоть здесь. (Показывает на стулья.)

Б а р м и н. Спасибо. (Подумав.) Пожалуй, с вашего разрешения я зайду чуть позже. (Выходит и медленно спускается по лестнице.)

С в е т л а н а. Господи! Еще не перевелись воспитанные люди. (Снимает трубку, набирает номер.) Это вы, Борис Васильевич? Встретили? Привезли? Очень любезно с вашей стороны. Нет, еще не вернулся. (Кладет трубку и начинает печатать на машинке.)

По лестнице быстро поднимается худощавый мужчина сорока трех лет. Это  Л а в р о в  Е в г е н и й  Д м и т р и е в и ч. Входит в приемную.

Л а в р о в. Здравствуйте, Светлана Викторовна. Что превосходного?

С в е т л а н а. Телефонограмма. Приезжает из Принстона Френсис.

Л а в р о в. Ох, не вовремя.

С в е т л а н а. Ну как вы там решили, Евгений Дмитриевич?

Л а в р о в. Я снял свою кандидатуру.

С в е т л а н а. Ну и напрасно! Уж давно были бы академиком!

Л а в р о в. Так. Что еще?

С в е т л а н а. Вам звонил директор. И Соколовский. Просил позвонить, как вернетесь.

Л а в р о в. Будем считать, что я еще не вернулся. Ну просто не дают Проблемой заняться. А у нас горит. Вот и Френсис этот… Что еще?

С в е т л а н а. Приходил Бармин. Вы назначили.

Л а в р о в. Помню. Ну — и? Впечатление?

С в е т л а н а. Вежливый.

Л а в р о в. Рекомендаций что-то многовато.

С в е т л а н а. Нет, он симпатичный.

Л а в р о в. Максим не появлялся?

С в е т л а н а. Прибежал и убежал.

Л а в р о в. Что же вы молчите? Надо было сразу сказать.

С в е т л а н а. Забыла.

Л а в р о в. Знаю я вас. Невежливый. Несимпатичный. Да?

С в е т л а н а. Я этого не говорила.

Л а в р о в. Зовите, зовите его ко мне. Срочно!

С в е т л а н а. Позвоните домой, Евгений Дмитриевич. Кира Валентиновна уже приехала.

Л а в р о в. Фу, черт! Совсем из головы вон!

С в е т л а н а. Ничего. Я попросила Реброва. Он ее встретил.

Л а в р о в. Спасибо, душенька, выручили. Значит — Максима ко мне!

С в е т л а н а. А если придет Бармин?

Л а в р о в. Все после. (Уходит к себе в кабинет.)

С в е т л а н а (по телефону). Максим? Срочно к Евгению Дмитриевичу. Не «сейчас», а немедленно! Другие люди просят принять, ждут, звонят, а вы!.. Просто уму непостижимо! (Кладет трубку.) Мальчишка!

Звонок телефона.

(Снимает трубку.) Слушаю вас. Здравствуйте, Кира Валентиновна. С приездом. Ребров вас встретил? Все в порядке? Да, у себя. Сейчас соединю. (Встает, открывает дверь кабинета.) Возьмите трубочку, Евгений Дмитриевич. Ваша супруга. (Закрывает дверь, возвращается к столу и, переключив телефон, кладет трубку.)

Снова появляется  Б а р м и н. Медленно поднимается по лестнице. Перед входом в приемную останавливается, причесывается, поправляет галстук. Затем входит.

Б а р м и н. Евгений Дмитриевич еще не пришел?

С в е т л а н а. У себя. Он сейчас разговаривает по телефону. Присядьте, пожалуйста, на минутку. Я постараюсь вас пропустить.

Б а р м и н. Пожалуйста. (Садится.)

С в е т л а н а. Что, большая реорганизация у вас?

Б а р м и н. Да, собственно, полное разделение.

С в е т л а н а. Даже так. Значит, к нам собираетесь?

Б а р м и н. Хотел бы. Работать у Евгения Дмитриевича — это, знаете ли…

С в е т л а н а. Да, я вас понимаю.

По лестнице взбегает  М а к с и м. С шумом входит в приемную. Идет к двери кабинета Лаврова, Светлана останавливает его.

Погодите. Имеет право человек поговорить по телефону с женой без свидетелей?

М а к с и м. Вы же сами сказали — срочно. (Быстро входит в кабинет Лаврова и захлопывает за собой дверь.)

С в е т л а н а (Бармину, возмущенно). Видали?

Б а р м и н. Наверное, действительно что-то срочное.

Входит молодая сотрудница института  М а ш а.

С в е т л а н а. Вам что, Маша?

М а ш а. Ничего, я подожду.

Б а р м и н (Светлане, кивая на дверь). Скажите, пожалуйста, а он туда надолго?

С в е т л а н а. Кто знает. Минут на двадцать. Не меньше.

Б а р м и н. Тогда я, пожалуй, опять приду через некоторое время. Скажем, через полчаса. (Идет к двери.)

С в е т л а н а (вдогонку). У нас хороший буфет внизу.

Б а р м и н. Спасибо. (Выходит.)

С в е т л а н а. Нет, он положительно симпатичный человек. (Закладывает бумагу в машинку.) Слушаю вас, Маша.

М а ш а. Светлана Викторовна, успокойте душу, меня собираются подключать к Проблеме?

С в е т л а н а. Собираются, собираются.

М а ш а. Вот спасибо-то!

С в е т л а н а. А я при чем?

По лестнице неторопливо поднимается стройная женщина тридцати семи лет. Это жена Лаврова — К и р а  В а л е н т и н о в н а. Входит в приемную.

М а ш а. Здравствуйте, Кира Валентиновна. (Светлане.) Я пошла. (Выходит.)

С в е т л а н а (Кире). Ох, вы уже здесь! А я думала, вы разговариваете с Евгением Дмитриевичем по телефону.

К и р а. Какое! Не прошло и минуты, как он пробормотал: «Извини, Кира, ко мне пришли» — и повесил трубку. А вы тоже хороши. Не так уж часто я звоню ему на работу. Могли бы не впускать в это время людей.

С в е т л а н а. Это же Максим! Неужели вы думаете, я его не удерживала? Что-нибудь случилось?

К и р а. Ничего. Ах, так это Максим!

С в е т л а н а. Я его не пускала. Сказала — это вы звоните. Все равно ворвался. Правда, Евгений Дмитриевич его вызвал. По срочному делу.

К и р а. Ну — все! А что, если я прерву это дело?

С в е т л а н а. Прервите, прервите.

Кира открывает дверь в кабинет Лаврова.

К и р а (в дверях). Максим!

Г о л о с  М а к с и м а. Да?

К и р а. Выметайтесь отсюда.

С в е т л а н а (тихо). Прекрасно, прекрасно.

Г о л о с  М а к с и м а. Почему?

К и р а. Дайте мне наконец поговорить с мужем.

М а к с и м (появляясь в дверях). А разве вы не наговорились по телефону?

К и р а. Вы меня прервали.

М а к с и м (полуобернувшись). Как, Евгений Дмитриевич?

С в е т л а н а (шепотом). Ну нахал. Ну нахал!

Г о л о с  Л а в р о в а. Хорошо, Максим. Зайдите позже.

М а к с и м. Но…

К и р а. Я вам покажу — «но»! (Отодвигает его, проходит в кабинет и захлопывает перед носом Максима дверь.)

Светлана начинает победоносно стучать на машинке, Максим несколько секунд молча смотрит на нее. Прохаживается. Думает. Затем садится и пишет. Решительно распахивает дверь в кабинет Лаврова и, стоя на пороге, кричит.

М а к с и м. А все-таки я прав! Честное слово! Сейчас с ходу прикину вариантик и принесу вам! (Закрывает дверь и обращается к секретарше.) Сейчас я ему докажу!

С в е т л а н а. Как вы думаете, так ведут себя нормальные люди?

М а к с и м (удивленно). Как?

С в е т л а н а. Знаете вы какой нахал? Всем нахалам нахал!

М а к с и м. Преувеличение. (Идет к выходу.)

С в е т л а н а (вдогонку). Вы бы хоть попрощались.

М а к с и м. Зачем? Я скоро вернусь. А впрочем, пожалуйста. До свидания. Пока. Привет. (Продолжает говорить, выбежав из приемной.) Гуд бай! Ауфвидерзеен! Гутен таг!

Навстречу ему медленно поднимается  Б а р м и н.

Б а р м и н (спокойно). Гутен таг.

М а к с и м (остановившись). Вы немец?

Б а р м и н. Нет.

М а к с и м. Так почему вы говорите по-немецки?

Б а р м и н. Вы сказали. Я ответил.

М а к с и м. Логично. Папиросы есть?

Б а р м и н. Не курю.

М а к с и м (рассматривая Бармина). И не пьете, конечно?

Б а р м и н. А вам, собственно, какое дело?

М а к с и м. Просто так.

Б а р м и н (холодно). Разрешите пройти.

М а к с и м. А интересно, почему это я должен вам уступить дорогу? А не наоборот?

Б а р м и н. Я старше.

М а к с и м (смеясь). Это не аргумент.

Б а р м и н (спокойно). Тогда вот аргумент. (С силой отодвигает его и идет дальше.)

М а к с и м (с удивлением). Все меня сегодня отодвигают. Ну и дела. (Вдогонку.) Спасибо.

Б а р м и н (не поворачивая головы). На здоровье.

Так они и идут по лестнице: один медленно вверх, другой быстро вниз.

КАРТИНА ВТОРАЯ

В кабинете

Л а в р о в  ходит по кабинету с листом в руках. К и р а  сидит около стола.

К и р а. Неужели ты не понимаешь, что это обидно?

Л а в р о в. Ну, неожиданно вызвали с утра. Даже сюда не заезжал.

К и р а. Я была полтора месяца на гастролях, а ты даже не удосужился сам встретить! Если бы не Борис Васильевич… Скажи прямо — забыл.

Л а в р о в. Почему забыл? Вот даже на календаре записано.

К и р а. Рукой Светланы Викторовны. Всех встречают мужья, жены, а я стою одна как дура!

Л а в р о в. Так ведь встретил же Ребров.

К и р а. При чем здесь Ребров? Кто мой муж — ты или Ребров? Ребров встретил: Ребров проводил… Это что же, теперь будет такой порядок?

Л а в р о в. Просто совпадение. Такие обстоятельства.

К и р а. Ребров привез, Ребров отвез…

Л а в р о в. Какое это имеет значение?

К и р а. А что имеет значение? Вот эта бумажка?!

Л а в р о в. Я виноват, извини. Но что за идея — вдруг прийти на работу? Что за стиль? У нас срочное дело. И ты не вовремя…

К и р а. А мне это надоело! Вечно я не вовремя. Звоню — не вовремя! Зашла — не вовремя! Меня не было полтора месяца, и если бы ты соскучился…

Л а в р о в. Я соскучился. Очень! Но сейчас я на работе.

К и р а. А ты всегда на работе. И тут, и дома. И днем, и ночью. Зимой, летом, в Торах, в отпуске. Всегда! Зачем ты вообще на мне женился?

Л а в р о в. Вопрос запоздал, мне кажется. Давно бы пора иметь ответ. Все-таки уж столько лет.

К и р а. Семнадцать. Хорошо. Задаю его в последний раз.

Л а в р о в. И для этого ты пришла сюда? Выгоняешь человека, с которым мы решаем проблему первостепенной важности. Приходишь и сбиваешь меня с толку.

К и р а. А почему мой приход может тебя сбить? Почему не наоборот? Почему Максим может ворваться в любую минуту сюда, к нам домой, позвонить когда угодно — и это всегда будет вовремя? А я — нет. Ты об этом в состоянии задуматься?

Л а в р о в. Хорошо. Поговорим обо всем сегодня же вечером. Дома.

К и р а. Нет. Именно сейчас. Раз уж я оторвала тебя от дел и сбила с толку. Ничего с тобой и твоими делами не произойдет. Да, ты такой-разэтакий ученый, но светопреставления не совершится, если ты отложишь в сторону свою бумажку и посмотришь на меня не отсутствующими глазами.

Л а в р о в. Я что-то ничего не понимаю. Что ты от меня хочешь? Поставь вопрос коротко и ясно.

К и р а. Хорошо. Короче некуда. Зачем я тебе?

Пауза.

А почему ты молчишь?

Л а в р о в. Я думаю.

К и р а. О чем?

Л а в р о в. Что тебе ответить.

Пауза. Телефонный звонок.

К и р а. Не бери.

Л а в р о в. Так нельзя. (Снимает трубку.) Да? Я занят. Позвоните позже. (Кладет трубку.)

К и р а. Кто это?

Л а в р о в. Максим.

К и р а. Пошли его к черту!

Пауза. Снова телефонный звонок.

Дай я!

Л а в р о в. Нет. (Снимает трубку.) Да? Слушайте, Максим, идите вы к черту! (Слушает.) Сейчас посмотрю. (Берет лист бумаги со стола, надевает очки, смотрит.) Где, вы говорите? Да как вы… Какие основания брать это равенство под сомнение? Нет, на каком основании?! Вот я как раз гляжу на это равенство и вижу…

Кира в ярости подходит к Лаврову, выхватывает у него бумагу, комкает и бросает ему в лицо. Затем поворачивается и выходит, хлопнув дверью.

(В трубку, растерянно.) Одну минуту. (Откладывает трубку и устремляется к двери. Распахивает ее, оглядывает приемную и возвращается обратно. Затем поднимает скомканный листок и медленно разглаживает его. Кладет трубку на рычаг. Сидит и думает.)

Звонок по телефону.

(Он не берет трубку. Пауза. Снова звонок. Снимает трубку и, не слушая, говорит.) Потом. (Вновь кладет трубку.)

Входит  С в е т л а н а.

С в е т л а н а. Возьмите трубочку, Евгений Дмитриевич. Это директор. (Выходит.)

Л а в р о в (снимает трубку). Да? Здравствуйте, Андрей Викторович. Нет, тут недоразумение… Да, это верно — отказался. Ну поймите же и вы меня, Андрей Викторович, он мой учитель. Ему уже немало лет. Это его последний шанс пройти в академию. И я не могу, не смею перегораживать ему дорогу. Да, прошлый раз он не прошел, но… Может быть, но пусть не из-за меня. Я благодарен вам и институту, но… Нет, это невозможно. Извините… (Кладет трубку. Звонит.)

Входит  С в е т л а н а.

А где… Максим?

С в е т л а н а. У себя. Там Бармин. Ждет. Уже давно.

Л а в р о в. Кто?

С в е т л а н а. Бармин. Вы назначили.

Л а в р о в. Да, да… Я знаю.

Пауза.

С в е т л а н а. Он уже давно ждет. Третий раз приходит.

Л а в р о в (автоматически). Почему третий?

С в е т л а н а. Вы назначили ему на десять утра — вас не было. Потом был Максим. А потом…

Л а в р о в. Ладно. Пусть зайдет.

Светлана выходит. Входит  Б а р м и н.

Б а р м и н. День добрый! Я — Бармин Глеб Владимирович.

Л а в р о в. Садитесь, пожалуйста.

Рукопожатие. Бармин садится.

Одну секунду. (Набирает номер. Раздаются длинные гудки. Ждет. Кладет трубку.) Чем могу?

Б а р м и н. Мне Соколовский сказал, что вы в курсе дела. Видите ли, в связи с разделением нашего института у меня появилась возможность перейти к вам. Я уже давно интересуюсь Проблемой, которая разрабатывается в вашем отделе. И даже кое-что сделал в этом направлении.

Л а в р о в. Да. Мне говорили.

Б а р м и н. Так что, если бы вы согласились взять меня в свой отдел… Нет, вы не думайте, у меня есть предложения. Например, очень хорошо оплачиваемое место на заводе. А у меня семья — жена и двое детей. Но там с наукой, сами понимаете… А у вас… Я уже, признаться, давно…

Л а в р о в. Ну что мне вам сказать… Наши оклады вы знаете.

Б а р м и н (подает листки). Вот тут наименование моей кандидатской и перечень статей, работ. Может, вам кое-что попадалось.

Л а в р о в (просмотрев). Так что же вы конкретно хотите?

Б а р м и н. Только одно: работать в вашем отделе.

Л а в р о в. Я могу взять вас младшим научным сотрудником в новую теоретическую группу. Они возятся с выделением сигналов при исследовании рассеяния лептонов на нуклонах. К Максиму Карпову. Слышали о таком?

Б а р м и н. Конечно. Хотя лично не знаком.

Л а в р о в. Познакомим. Ему нужен человек. Но я хочу вас предупредить. Некоторые находят его резким. Это, пожалуй, верно. Зато очень толковый. Однако намного моложе вас. Как это — не ударит вас по самолюбию?

Б а р м и н. Вопрос самолюбия — дело десятое.

Л а в р о в. Это вы бросьте. Что за человек без самолюбия? Я, например, если меня ущемить, зверею.

Б а р м и н. Вы имеете на это право…

Л а в р о в. Не понял.

Б а р м и н. Ну, ваше имя, положение…

Л а в р о в. Чушь! Иметь самолюбие — право каждого. Даже обязанность.

Б а р м и н. Но между самолюбием и способностями все-таки должно быть соответствие, не так ли?

Л а в р о в. Редко бывает. Обычно у всех цены с запросом.

Б а р м и н. А неприятный характер меня не беспокоит.

Л а в р о в. Вынесете?

Б а р м и н. Умею держать дистанцию.

Л а в р о в (снимает трубку, набирает номер. В трубку). Максим? Зайдите. (Кладет трубку.)

Пауза.

Значит, вы женаты?

Б а р м и н. Да.

Л а в р о в. Сложно женатому человеку заниматься наукой.

Б а р м и н. А что на этом свете просто?

Л а в р о в. И двое детей?

Б а р м и н. Близнецы. Девочки.

Л а в р о в. Много отвлекающих обстоятельств.

Б а р м и н. Потому я и запоздал. В нашем деле и в моем возрасте кандидат — это мало. Ведь верно?

Л а в р о в (пожав плечами). Откуда я знаю? Посмотрим, что у вас в голове делается. (Опять снимает трубку. Набирает номер. Ждет. Гудок. Потом короткие гудки. Кладет трубку.)

Б а р м и н. У нас на работе телефон тоже часто капризничает.

Входит  М а к с и м.

М а к с и м. Что? На попятный.

Л а в р о в. Познакомьтесь.

Б а р м и н (встает и протягивает руку). Здравствуйте.

М а к с и м (не глядя, жмет руку Бармину, Лаврову). Поняли наконец, что я прав?

Л а в р о в. Да познакомьтесь же по-человечески.

М а к с и м (глядя на Бармина). Привет! Но, позвольте, я вас уже где-то видел. Ну как, Евгений Дмитриевич? Лапки кверху?

Л а в р о в (Бармину). Что я вам говорил?

Б а р м и н. Мы действительно уже встречались. Даже столкнулись.

М а к с и м. Так это были вы? Могучий мужчина. (Лаврову.) Взял да и переставил меня как табуретку. А почему?

Л а в р о в. Я хочу направить Глеба Владимировича к вам в группу. Вот (показывает на листок) перечень работ.

М а к с и м. Какие там, к шуту, работы! Вот сейчас у нас будет работенка! Семь потов! (Лаврову.) Я всегда говорил, что путь Брэгга тупиковый. Если Френсис или Кукушкин это поняли с самого начала, то нам хана. (Бармину.) Как у вас с математикой?

Б а р м и н. Справляюсь.

М а к с и м. Тогда вы наш человек. Это мое слабое место. (Лаврову.) Примите мои поправки к вашему варианту — и тогда перед нами зеленая улица. Иначе завязнем. И будем плестись в хвосте.

Л а в р о в. У Кукушкина вряд ли. А вот у Френсиса… Он, кстати, приезжает. То есть некстати. У Реброва неполадки с выпрямителем. Так что сейчас похвастаться нечем. (Взглянув на Бармина.) Ах да! Значит, будем считать, знакомство состоялось, так, что ли?

М а к с и м (Бармину). Вспомнил! Вы не хотели меня пропустить. На лестнице. Верно?

Б а р м и н. Неважно.

Л а в р о в. Ничего. Максим незлопамятный.

Б а р м и н (улыбаясь). Я тоже.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

У Лавровых

Спустя полгода. Лето. Коттедж Лавровых. Вдали виднеется здание института. В саду  М а к с и м  раскачивает современные качели-диванчик, на которых сидит  А р и ш а. Ей двадцать пять лет. Она пришла сюда с приятелем и сослуживцем Лаврова — Борисом Васильевичем Ребровым, мужчиной сорока шести лет. Р е б р о в  сидит в кабинете с  Л а в р о в ы м. На веранде  К и р а  чинит балетные туфли. Рядом  Б а р м и н  со вниманием наблюдает за этим. Там же наигрывает на гитаре  С е р г е й  М и х а й л о в и ч  М а л и н о в с к и й. Ему тридцать девять лет.

На веранде

К и р а (Бармину). А почему вы без жены?

Б а р м и н. Так я же случайно. Позвонил Евгению Дмитриевичу договориться о встрече. А он — «Приезжайте сейчас». Я никак не ожидал, что у вас гости.

К и р а. Какие гости? У нас все экспромтом… Что это вы играете, Сергей Михайлович?

М а л и н о в с к и й. Есть такой романс… (Тихо напевает.)

Б а р м и н (Кире). А ловко это вы… с туфелькой.

К и р а. Мы, балетные, обычно все делаем ловко. Шьем, вяжем, готовим. Школа такая.

Б а р м и н. Мечтаю своих дочек отдать в балетное училище. С каких лет туда берут?

К и р а. С десяти. А вашим сколько?

Б а р м и н. Девятый. Да, ловко, ловко… Неужели вас и этому учат?

К и р а. Нас танцу учат. А по сравнению с ним любой труд легок. Мы все умеем. Нет, вру, не все. Сергей Михайлович, вы можете починить «молнию» на моих брюках?

М а л и н о в с к и й. Увы, не берусь.

К и р а. И никто не берется.

Б а р м и н. Господи! Да я вам ее мигом.

К и р а. Нет, правда?

Б а р м и н. Мне ведь тоже приходится все уметь. Три женщины в доме — представляете, сколько ломают? И я — единственный мужик. Давайте, давайте брюки. И ножницы.

К и р а. Минутку. (Выходит.)

Б а р м и н. Я уже полгода в институте и только сегодня узнал, что вы наш юрисконсульт.

М а л и н о в с к и й. Я адвокат. А у вас бываю редко. По мере необходимости. (Продолжает напевать.)

К и р а  возвращается с ножницами и брюками. Отдает их Бармину.

Б а р м и н (разглядывая «молнию»). Да тут и чинить нечего. (Начинает чинить.)

Малиновский напевает, аккомпанируя себе, а Кира смотрит, как Бармин чинит «молнию».

К и р а. Прелестный романс.

М а л и н о в с к и й. Старинный.

В саду

М а к с и м. Интересно, а как складывается ваш день?

А р и ш а. Днем репетирую, а по вечерам занята в спектаклях.

М а к с и м. Каждый вечер?

А р и ш а. Почти. Я не отказываюсь ни от чего. Массовка так массовка. Ну и Лариса, конечно.

М а к с и м. Но свободное время у вас есть?

А р и ш а. В свободное время я вяжу. Для заработка. Иначе на семьдесят пять рублей в месяц не одеться.

М а к с и м. А личная жизнь? Мужчины?

А р и ш а. Вы имеете в виду — кручу ли я романы? Что ж, если выберется минутка… Но вообще-то некогда. А кстати, чем вы-то занимаетесь? Надеюсь, не секрет?

М а к с и м. Какой, к шуту, секрет. Попросту говоря, нейтральными токами, существенными при взаимодействии нейтрино с нуклонами. Иными словами…

А р и ш а. Стоп. Из всего этого я поняла только одно: «попросту говоря».

М а к с и м. Могу разъяснить.

А р и ш а. Ради бога, не надо.

В кабинете

Р е б р о в. Ну и что? Пролетел твой учитель как миленький. А ты бы прошел в членкоры на «ура»! А теперь мы место потеряли. И что ты выиграл?

Л а в р о в. Чистую совесть. Ну не мог бы я ему в глаза глядеть. И спать спокойно.

Р е б р о в. А теперь можешь?

Л а в р о в. Слушай, можно подумать, ты никогда не был порядочным человеком.

Р е б р о в. Был. И остался. Именно человеком. Правда, без нимба. Ну и как — смотришь на себя в зеркало? Любуешься? Сияние не слепит глаза?

Л а в р о в. Хватит об этом. Ты лучше скажи, как тебе на этот раз Френсис показался? Не отстанем от него?

Р е б р о в. Судя по экспериментальной части — мы на уровне. Но всегда возможны неожиданности. Учти, это сильный соперник.

Л а в р о в. Это мы понимаем. Однако и он идет сейчас на ощупь.

Р е б р о в. А может, темнит?

Л а в р о в. Не исключено. Чертовски хотелось бы утереть всем нос! Знаешь, когда я открываю очередной номер «Леттерс», даже зажмуриваюсь. А теперь еще и Кукушкин из Новосибирска наступает на пятки.

Р е б р о в. Ну, Кукушкин не фигура. У него и экспериментальная база пожиже нашей. И нет таких ребят, как Максим.

Л а в р о в. Таких нет, но очень способные есть. Да и он сам — палец в рот не клади.

Р е б р о в. А тебе клади?

Пауза.

А скажи, Женя, у тебя подчас не возникает такого ощущения, что за всеми этими лептонами на нуклонах, будь они неладны, может просвистеть вся жизнь?

Л а в р о в. Черт его знает! Просто не получается у меня иначе. Может, это мой дефект. Как говорится, вскрытие покажет.

Р е б р о в. Я тут на днях вел машину, так чуть не врезался. Загляделся на одну девицу. Такой, доложу тебе, экземпляр. Они так умеют себя подать, нынешние! Свитер на два номера меньше натянут и…

Л а в р о в. Меня другое беспокоит. Иной раз сидишь за столом, а в голове пусто. И думаешь: а вдруг я уже ничего не могу? Вычерпался. Вот ужас-то!

Р е б р о в. Это ты переработал. Надо переключаться. А то все: Проблема, Проблема…

Л а в р о в. Э-э, Боря, а ты, никак, переключился? (Кивает в сторону сада.) Завел роман?

Р е б р о в. Еще не завел. Только пытаюсь. А хороша, да?

Л а в р о в. Пропадешь. Актрисы — они с комплексами. То им не так да это не эдак.

Пауза.

Черт его, Френсиса, знает! У него масса фантазии. Может быть, что-нибудь и нащупает.

Р е б р о в. Да. Это тебе не Кукушкин.

Л а в р о в. Ну, Кукушкин тоже парень не промах. Уцепился за эксперимент, который мы с тобой забраковали, и твердит: «Тут зарыта собака! Держитесь, говорит, — обгоню на повороте!» Так прямо и заявляет. Я ему: «Тут трава не растет!» А он: «У меня вырастет». Что скажешь?

Р е б р о в. Молодой еще. Синяков мало. А впрочем, может, проверить еще разок? С этими молодыми надо держать ухо востро. (Глядя в сад.) Из-под носа уведут… (С досадой.) А к тебе прямо хоть и не заезжай. Воскресенье, а тут и Максим, и Бармин, и дела…

Л а в р о в. Ну, Максим это Максим. А Бармин неожиданно.

Р е б р о в. А Малиновский чего околачивается?

Л а в р о в. У Киры к нему вопрос. Юридический. Вечно у них там, в театре, что-то…

Р е б р о в. Ну-ну.

На веранде

Б а р м и н (отдавая брюки). Все. Готово дело.

К и р а. Спасибо. Вот учитесь, Сергей Михайлович.

М а л и н о в с к и й. Учусь, учусь…

Входят  Л а в р о в  и  Р е б р о в.

Р е б р о в (поглядывая в сад на Аришу с Максимом, громко). А вот и мы.

Малиновский берет заключительный аккорд.

Л а в р о в (Малиновскому). Играйте, играйте. Не обращайте на нас внимания. Мы люди темные, к искусству тупые.

К и р а. Кстати, это верно. Я тут на днях затащила его на «Икара», так в антракте Лавров всю программу формулами исписал.

М а л и н о в с к и й. Прелестно.

Л а в р о в. Ну и что? Мало ли что где и почему приходит в голову? Посмотрел, как дрыгают ногами, и кое-что понял. Должна радоваться.

К и р а. О боже! Вот она, оказывается, в чем зажигательная сила искусства! Рыдать хочется! Сыграйте-ка нам еще что-нибудь, Сергей Михайлович.

М а л и н о в с к и й. Да уж лучше в другой раз. Вдруг у Евгения Дмитриевича опять возникнут какие-нибудь неожиданные ассоциации.

Л а в р о в. А между прочим, угадали. Я вот слушал, как вы музицировали, очень, кстати, симпатично, — и позавидовал: как это вас на все хватает? И гитара, и романсы, и все прочее. И жуликов, простите, опять же защищать успеваете. А у нас, вот у Максима, докторская давно готова, а защищать некогда.

М а л и н о в с к и й. Ну, жуликов, как вы понимаете, защищать проще. Сказал про черное белое — и все в порядке, да? А время… Что же, времени на то, что любишь, у каждого хватает.

Л а в р о в. Неужели вы любите жуликов защищать? Нет, кроме шуток.

М а л и н о в с к и й. А если кроме шуток и не бояться высоких слов, то люблю. Люблю искать справедливость.

Л а в р о в. Сильно сказано. Но поскольку в ваших руках Кодекс, задача упрощается. Не так ли?

М а л и н о в с к и й. Понять человека, которого защищаешь, задача всегда сложная.

Л а в р о в. Нам бы ваши заботы, господин адвокат.

М а л и н о в с к и й. Кстати, наверное, пригодились бы.

Л а в р о в. Нет уж. Надо же кому-то и ковать что-то железное. Так сказать, для блага отечества и пользы дела. Если не бояться высоких слов.

М а л и н о в с к и й. А может, не все надо мерить пользой? Добро выше пользы.

Р е б р о в. Ну уж кто-кто, а наш Лавров тут первый человек. Недавно уступил свою очередь в академию. Чистая благотворительность.

М а л и н о в с к и й. А благотворительность ниже пользы.

Р е б р о в. Да? Тут что-то есть.

Л а в р о в. Простите, чушь!

К и р а (перебивая). Ну, хватит, на правах хозяйки дома я прерываю ваш спор. А то еще подеретесь.

Л а в р о в. Ты-то, собственно, чего раньше времени бросаешься разнимать?

Неловкая пауза.

Б а р м и н (Лаврову). С вашего разрешения, я позвоню домой, как они там.

Лавров кивает, и Бармин выходит.

К и р а (Малиновскому). Сергей Михайлович, у меня же к вам вопрос.

М а л и н о в с к и й. К вашим услугам.

Кира берет Малиновского под руку и уводит его.

Р е б р о в. Ну, брат, ты всех разогнал.

Л а в р о в. Я? Что за бред?

Р е б р о в. Ты чего, собственно, на него бросался?

Л а в р о в. На кого?

Р е б р о в. Да брось прикидываться. Рассуждаем о переделке человеческой натуры, а ревнуем как при фараонах.

Л а в р о в. Я ревную? Смешно слушать! Кого?

Р е б р о в. Не меня, во всяком случае. Все-таки он твой гость.

Л а в р о в. Глупости ты говоришь!

Пауза.

Неужели это производило такое впечатление?

Р е б р о в. Производило, производило. Ты бы еще на него с дубиной бросился. (Протягивает гитару.) На вот. Вернется, а ты его оглоушишь. Впрочем, все-таки наблюдается некоторый прогресс в человеческом поведении. Страсти не меняются. Формы проявления их меняются.

Л а в р о в (после паузы, с досадой). Возможно, ты прав. Мне самому иногда бывает противно. Сгоряча ляпну, а потом… Я вообще, наверное, кретин с заторможенной логикой. Вот есть же люди — ты, например, — умеют себя держать в рамочках!

Р е б р о в. Просто неумно это — выплескивать все наружу. (Поглядывая в сад на Аришу и Максима.) Нужны выдержка и спокойствие. И в подходящий момент удар — вот это современный стиль поведения.

Л а в р о в. Да, надо, надо за собой следить! Все. Точка. Как говорится, завязал.

Р е б р о в. Хотя как раз в данной ситуации я в чем-то могу тебя понять.

Л а в р о в. Не понял.

Р е б р о в. Ну, уж если говорить по совести, так супружница твоя действительно немного…

Л а в р о в. Прекрати!

Р е б р о в. Нет, я только хотел сказать, что внешние основания у тебя как раз…

Л а в р о в. Перестань, наконец! И вообще — куда ты лезешь?

Р е б р о в (обидевшись). Могу не лезть. Могу даже уехать.

Л а в р о в. И катись!

Р е б р о в. Адвоката, разумеется, захватить с собой?

Л а в р о в. Это уж как ему будет угодно.

В саду

А р и ш а. А почему вы думаете, что я не замужем?

М а к с и м. Вычислил.

А р и ш а. Вы-то, как я догадываюсь, были женаты.

М а к с и м. Ожегся. До сих пор паленым пахнет.

А р и ш а. Бедненький.

М а к с и м. Наоборот. Свободненький. Счастливенький. И, если хотите, богатенький. В ближайшей перспективе. Ей-ей. На днях освобождается должность СНС. И я со ста семидесяти пяти прыгну прямо на триста. Для одинокого, интересного, талантливого и красивого мужчины — согласитесь — это не мало. Мне двадцать семь, а в сорок я буду академиком. Ну? И это бедненький?

А р и ш а. Вы еще забыли добавить — хвастливенький. А что это значит — СНС?

М а к с и м. Старший научный сотрудник. В связи с уходом на заслуженный отдых одного ископаемого. А насчет хвастовства вы напрасно. Не преувеличил, а преуменьшил.

А р и ш а. Тогда это я забыла добавить — скромненький.

М а к с и м. Слушайте, а ведь надо быть объективным. Вы очень и очень даже ничего.

А р и ш а. Ну молодец. Нашел слова.

М а к с и м. Представьте.

А р и ш а, Представьте — представляю.

М а к с и м. Так когда же у вас будет ближайший свободный вечер?

А р и ш а. Я уже сказала. В ближайший свободный вечер я занята.

М а к с и м. Негуманно. Тогда вопрос — кем вам приходится этот наш хмырь?

А р и ш а. Хмырь — это кто?

М а к с и м. Вы прекрасно знаете, кого я имею в виду. Нашего экспериментатора. Ну, Реброва.

А р и ш а. А вам так уж все сразу надо знать?

М а к с и м. Я просто придерживаюсь правила: надо с ходу брать милости у природы.

А р и ш а. Никак, цитата?

М а к с и м. Обязательно. Я — советский человек. Привык опираться. А вообще вы мне нравитесь.

А р и ш а. Этого мало…

М а к с и м. А что еще нужно?.. Чтобы я вам понравился? За этим дело не станет. Мы рождены, чтоб сказку сделать былью.

А р и ш а. Боже мой. Опять цитата.

Слышится голос Реброва: «Сергей Михайлович! Ариша!»

Надо идти.

М а к с и м. А может, не надо?

А р и ш а. Увы, надо.

На веранде

Р е б р о в (громко). Сергей Михайлович! Ариша!

Появляются  К и р а, М а л и н о в с к и й, А р и ш а  и  М а к с и м.

К и р а. Что? Проголодались?

Р е б р о в. Нет, благодарю. Я должен ехать.

К и р а. Что вдруг?

Р е б р о в. Вспомнил о срочном деле. Кто хочет ехать со мной — пожалуйста. (Арише.) Вы остаетесь?

А р и ш а. Нет.

М а к с и м (Реброву). А для меня в машине место найдется?

Р е б р о в. Сейчас выясним. (Малиновскому.) Как вы?

М а л и н о в с к и й (взглянув на Киру). Еду.

Р е б р о в. А где Бармин? Глеб Владимирович!

Б а р м и н (появляясь). Я здесь.

Р е б р о в. Вы как будто просились в мою машину?

Б а р м и н. Очень кстати. Благодарю. А то звоню, звоню домой, а там почему-то никто не отвечает.

Р е б р о в (Максиму). Так что — полным-полна коробочка.

М а к с и м. Пустяки! Где четверо, там и пятеро. В тесноте, как говорится…

Р е б р о в (Кире). Итак, благодарю за гостеприимство. И разрешите откланяться. (Кланяется и выходит.)

М а к с и м. Привет! (Выходит.)

М а л и н о в с к и й. Желаю здравствовать. (Поклонившись, выходит.)

К и р а (Арише). Рада была с вами познакомиться.

А р и ш а. Приходите на «Бесприданницу». (Выходит.)

Б а р м и н. Всего доброго.

Л а в р о в. Постойте, у вас же ко мне было какое-то дело?

Б а р м и н. В другой раз.

Л а в р о в. Не горит?

Б а р м и н. Не горит. (Откланявшись, выходит.)

К и р а. Пойдем все-таки помашем ручкой.

Л а в р о в. Иди маши! (Круто повернувшись, уходит к себе в кабинет.)

Кира, поглядев ему вслед, выходит в сад. Слышен шум отъезжающего автомобиля.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

В институте

В кабинете

Спустя несколько дней. Л а в р о в  сидит за столом, пишет. Встает, ходит взад и вперед по комнате, останавливается. Опять ходит по комнате. Садится за стол. Задумывается. Делает записи. Подходит к полке, берет книгу, листает. Подходит к столу, сверяет. Входит  С в е т л а н а.

С в е т л а н а. К вам Глеб Владимирович.

Л а в р о в (смотрит на часы). Аптека.

С в е т л а н а. Он всегда точен.

Л а в р о в. Это достоинство?

С в е т л а н а. А разве нет?

Л а в р о в. Не люблю слова «всегда». Однако будем и мы точны. Пусть войдет.

Светлана выходит, и входит  Б а р м и н.

Садитесь. Чем могу?

Б а р м и н. Извините, Евгений Дмитриевич, что я по личному вопросу и в неурочное время.

Л а в р о в. Слушаю.

Б а р м и н. Как известно, у нас освободилась должность старшего научного сотрудника. Она выставлена на конкурс. На нее претендует, причем с полным основанием, Максим Карпов. Но подал и я. Очевидно, необходимо объяснить вам свою позицию. Я тут сравнительно недавно. Тот же Карпов и проработал больше меня, и, бесспорно, опытней в нашей проблематике. Я глубоко уважаю его знания, он вполне заслуженно мой руководитель, и я полностью признаю его авторитет. Наконец, он дольше моего ждет это место. Я вижу, вы смотрите на меня с удивлением и, наверное, думаете: «Как же он, понимая все это, претендует на должность, да еще в обход своего руководителя? Да еще сам за себя говорит». Но если бы не обстоятельства жизненно важные, я терпеливо дожидался бы своей очереди. Однако выборы есть выборы, и я не могу, не смею позволить себе пройти мимо этой возможности. У меня семья: жена и двое детей. Вот я и кручусь. Конечно, я могу уйти на завод. Там больше платят. Но тогда — прощай научная работа. А я люблю ее. Тем более у вас в отделе. Если бы немного материально легче, я мог бы каждую свободную минуту… Я мог бы не разбрасываться. Я понимаю, это все не научные аргументы. Но житейские. Во всяком случае, для меня они, к сожалению, очень весят. И для тех, кто знает, что значит сводить концы с концами, тоже. Я долго не решался к вам идти, советовался с Игнатьевым и Панфиловой. Если вы решите, как я прошу, — моя судьба состоится.

Л а в р о в (после паузы). Я вас понял. Но решаю не я. Экспертная комиссия. Вы можете идти.

Б а р м и н (вставая). Спасибо. Как бы вы ни решили, все равно спасибо, что выслушали. Поверьте, если бы не обстоятельства…

Л а в р о в. Да понял, понял. Не повторяйтесь.

Бармин, поклонившись, выходит. Пауза. Лавров звонит. Входит  С в е т л а н а.

Разыщите-ка мне, пожалуйста, Игнатьева и Панфилову.

С в е т л а н а. Игнатьев как раз тут. (Выходит.)

Входит  И г н а т ь е в, мужчина средних лет.

Л а в р о в. А где Панфилова?

И г н а т ь е в. Не знаю. Но я, в общем-то, в курсе.

Л а в р о в. Чего?

И г н а т ь е в. Ее точки зрения. Речь идет о просьбе Бармина?

Л а в р о в. Да. Так какова же ваша точка зрения?

И г н а т ь е в. Скажу прямо — я за Бармнна. Конечно, научные преимущества Карпова безусловны. Даже скажем так — он талант, а Бармин — допустим, середняк. Может быть, для Бармина эта должность Даже потолок. А может, и нет. Он человек серьезный, вдумчивый, обстоятельный. Укрепится материально и, глядишь, спокойно, неторопливо взойдет на следующую ступеньку. Один бежит — перепрыгивает через две ступеньки, а доверху добежать не может. Запыхался. Силенок не хватило. Не рассчитал. А другой неторопливо, никого не удивляя, поднимается. Но уж чего достиг — достиг. И все это без нервов, без закидонов. А потом, тут и другие обстоятельства надо принимать во внимание. Возраст. Семейное положение. Общественное лицо. А Карпов молод. Одинок. Да и с людьми у него как-то… Жалуются, резковат. С годами, возможно, пройдет. Но опять же с годами. Вот и Панфилова того же мнения.

Л а в р о в. Я вас понял. У меня к вам — все.

И г н а т ь е в. Нет, я, конечно, понимаю. Главное мнение — ваше. И как вы решите, мы вас, само собой, поддержим. Вы нашему делу голова. Но сами видите — по деловым признакам получается иногда так, а по-человечески этак.

Л а в р о в. Благодарю вас.

И г н а т ь е в. Не за что.

Лавров кивает, и Игнатьев выходит.

Л а в р о в (снимает трубку, набирает номер). Максим? Зайдите ко мне. Сейчас — когда! Что за вопрос? (Кладет трубку.) Тоже — тип.

Входит  С в е т л а н а.

С в е т л а н а. Панфилову в райком вызвали. Как приедет, я ей скажу.

Л а в р о в. Не надо. Она сама зайдет. Вы, конечно, знаете, о чем речь?

Светлана неопределенно поводит плечами.

Ну и что скажете?

С в е т л а н а. А что я могу сказать? Один из них грубиян и нахал и воображает о себе бог весть что. А другой — человек воспитанный, скромный, умеет себя вести. Не знаю, может быть, дарование Бармина и меньше, но…

Л а в р о в. А что это значит — уметь себя вести? Люди любят шаблон. Лишь бы все как принято. И готовы с легкостью осудить того, кто ведет себя не как принято. А двигают все вперед только те, кто поступает не как принято. Так-то! Ладно, идите.

Светлана, пожав плечами, идет к двери.

Да-да, и нечего пожимать плечами.

Светлана в дверях сталкивается с  М а к с и м о м, который ее пропускает и затем входит.

М а к с и м. Зачем это я вам нужен?

Л а в р о в. А вы не торопитесь. Раз вызвал, сам скажу.

М а к с и м. Понимаете, я, кажется, как раз сейчас нашел потенциальный ключ к решению одного немаловажного вопроса.

Л а в р о в. Погодите.

Пауза.

Зачем вызвал? А вы не знаете?

М а к с и м. Понятия не имею. Я опять что-нибудь натворил? Тогда заранее прошу прощения. Можно идти?

Л а в р о в. Да погодите. Садитесь.

М а к с и м. Э-э, дело, я чувствую, долгое. Ну сел. (Садится.)

Л а в р о в. Действительно, воспитанным вас не назовешь.

М а к с и м. Я же заранее извинился. То есть попросил прощения. Говорят, сказать «извиняюсь» — это тоже невежливо. Не понимаю почему?

Л а в р о в. Естественно. Это значит, человек сам себя извиняет. Ладно. Я о другом. Вот все ко мне ходят и кое о чем просят. А вы почему не просите?

М а к с и м. А о чем просить? Что надо, все равно не дадите.

Л а в р о в. А что надо?

М а к с и м. Новые идеи!

Л а в р о в. Ишь чего захотел. Сам ищу. Но если найду, так и быть — подарю.

М а к с и м. Интересней самому найти. Я пытался понять, как это получается, что иногда что-то находишь.

Л а в р о в. Ну и как?

М а к с и м. Понял. Установить невозможно. Никакой закономерности. Подчас это плод идиотски-тупых раздумий. Трешь, трешь, трешь без конца проблему и вдруг — дырка. А через нее просвет в небо. А другой раз ни с того ни с сего. Как в лотерею. Или по какой-то нелепой ассоциации.

Л а в р о в. Я ученых мужей так различаю: шакалы или павианы. Я принадлежу к шакалам. Шакал ищет, где есть добыча. А павиан высиживает. Потому у него и мозоль на заду.

М а к с и м. Пожалуй, я тоже шакал. С высиживанием у меня хуже получается.

Л а в р о в. А куда бы вы отнесли Бармина?

М а к с и м. Типичный павиан. Но его мозоли еще впереди. Впрочем, у меня тоже последнее время что-то не ладится. Я даже как-то подумал: если долго ничего не найду, подам в отставку. Чтобы места не занимать. Но сейчас, когда этот самый потенциальный ключик, повторяю…

Л а в р о в. Скажите, вам деньги нужны?

М а к с и м. А кому они не нужны? Какая связь?

Л а в р о в. Это я так.

М а к с и м. А что? Вам одолжить?

Л а в р о в. Нет, спасибо. Хватает. А вот на что вы тратите свои деньги? Простите, если это нескромный вопрос, не отвечайте.

М а к с и м. Вопрос, само собой, нескромный. Но так и быть. Во-первых, есть, пить надо? Одеваться надо? Во-вторых, я же холостой человек. Мне приходится каждый раз заново производить впечатление. А это накладно.

Входит  С в е т л а н а.

С в е т л а н а. Возьмите трубочку, Евгений Дмитриевич.

Л а в р о в. Потом.

С в е т л а н а. Это директор. (Выходит.)

Л а в р о в (берет трубку). Да? Здравствуйте, Андрей Викторович. Тянем-потянем… Спасибо, передам. И вашей также… Да, был… Тоже был… Знаю. Но этого недостаточно. Есть правило… Исключения бывают, но… Да, вы правы, я сам в сходной ситуации… Учел и возраст, и… А впрочем, ситуация была не вполне сходная. Даже совсем иная… Нет, Андрей Викторович, я с вами не согласен. И прошу не давить на меня! Дайте мне работать, как я понимаю! Извините! Всего доброго! (Кладет трубку. Раздраженно.) А вы мне тут поете — шака-алы, павианы!..

М а к с и м. Я пою? Ну, знаете ли… Я, наоборот, сижу и гадаю, зачем вы меня сюда вызвали? Не ради шакалов же?

Пауза.

Я свободен? (Встает.)

Л а в р о в. Сядьте.

Максим садится.

Освободилась должность СНС. Слышали?

М а к с и м. Конечно. Я же подал на конкурс.

Л а в р о в. Вы, бесспорно, имеете право претендовать на это место.

М а к с и м. Приятно слышать.

Л а в р о в. Погодите. Но вы, наверное, знаете, что подал на конкурс и Бармин.

М а к с и м. Долетали слухи.

Л а в р о в. Так вот, как бы вы поступили на моем месте?

М а к с и м (после паузы). Тут я вам не советчик, Евгений Дмитриевич. (Резко встает.)

Л а в р о в. Сядьте.

Максим стоит.

Сядьте, я вам говорю.

Максим садится.

Я вас еще не отпустил.

М а к с и м. Мне надо работать.

Л а в р о в. Да вы не ершитесь. Я да и все прочие отдают вам должное. В научном смысле вы на порядок его выше. Но это дело приходится решать не только, так сказать, в научной системе координат, но и… черт ее знает, житейской, что ли? Тут такой букет обстоятельств… Короче — вот так!

М а к с и м. Теперь я могу идти?

Л а в р о в. Перестаньте! Неужели вы не можете говорить по-человечески?

М а к с и м. По-человечески?

Пауза.

Что же… Я понимаю… Вас, очевидно, беспокоит, буду ли я и впредь помогать Бармину? Не беспокойтесь. При всех обстоятельствах буду.

Л а в р о в. Ни черта вы не понимаете!

М а к с и м. И не надо. Я могу идти? Работа ждет.

Л а в р о в. Черт с вами, идите!

Максим встает. Входит  Р е б р о в  с журналом в руке.

Р е б р о в. Не помешал?

М а к с и м. Нет. Я ухожу.

Р е б р о в. А я как раз хотел вам обоим кое-что показать. Боюсь, что я вас должен буду несколько огорчить. Последний номер «Леттерс». Только что получил.

Л а в р о в. И что там? Неужели статья Френсиса?

Р е б р о в. Увы. (Передает журнал Лаврову.)

Л а в р о в (надевает очки и, листая журнал, находит нужную статью). И назвал-то как: «Решение проблемы»… Так… так… «лептонов на нуклонах». Ишь ты! (Погружается в статью.) Максим, идите-ка сюда.

Максим подходит и тоже углубляется в чтение.

Р е б р о в. А вы говорили — Кукушкин.

Л а в р о в. Я-то как раз: ничего не говорил. (Продолжает проглядывать статью.)

Р е б р о в. Да, этот Френсис, как я понимаю, нам фитиль.

Л а в р о в. Черт бы его побрал! (Продолжает читать.) Но постойте, это же боковой ход… Мы сами туда сунулись, а потом его забраковали. А, Максим?

М а к с и м. Да.

Л а в р о в. Выходит, он все-таки влез в ту же ловушку, что и мы! Хотя я его предупреждал. Помните, вы хотели публиковаться, а я вам сказал: «Цыц!» Ну? Какой вы имели бы сейчас вид? (Смеется.)

М а к с и м. Да.

Р е б р о в. Вот она, хваленая частная инициатива! Это он, значит, бедняга, влип!

Л а в р о в. Ничего, вылезет. Мужик с головой. Вопрос — когда? А, Максим?

М а к с и м. Месяца три, я думаю, у нас есть в запасе.

Р е б р о в. Три месяца фору? Тогда я, пожалуй, с экспериментом успею.

Л а в р о в. О чем вы оба толкуете? Какие три месяца? Слушать тошно! Никаких трех месяцев у нас нет! Мы не публиковали, и это хорошо. Но зато нас никто и не тыкал носом в ошибку. А тут все всё заметят и ему сразу же подскажут со стороны. Ничего у нас нет в запасе. Ни шиша! Вот увидите, в следующем же номере «Леттерс» он даст поправку. А еще через номер — решение. И он будет первым! Поняли вы это? Три месяца у нас есть! Черта лысого у нас есть!

Р е б р о в. Завтра же мы начинаем работать по новому графику, без выходных.

Л а в р о в. Нет, вы посмотрите на этого человека! Завтра! Сегодня же! Вчера!

Р е б р о в. Насколько я понял, еще все-таки ничего не потеряно?

Л а в р о в. Там видно будет! Не сглазь!

Р е б р о в. Ничего, у меня глаза хорошие.

М а к с и м (Лаврову). Ну и Кукушкину эта публикация даст толчок.

Л а в р о в. А что я вам все время твержу?

Р е б р о в. Ну, Кукушкин нам не конкурент. Ладно. Некогда мне с вами разговорами заниматься. Пойду готовить установку.

Л а в р о в (Реброву). Погоди. Мне с тобой поговорить надо. (Максиму.) Значит, так. Примем ваш третий вариант за равноправный. Вы еще раз просмотрите все теоретические соображения. Два раза. Три! Сто раз! Бармина посадите на математику. Чтобы еще раз — все выкладки. А ребята пусть самостоятельно проделают то же самое, приняв мое допущение. Затем сравним результаты. И если они совпадут и эксперимент подтвердит — мы на коне!

М а к с и м. А если нет?

Л а в р о в. Тогда — плохо. Идите.

Максим выходит.

(Реброву.) Черт! Мучает меня одно дело. Это насчет должности СНС. Звонил Фомин…

Р е б р о в. Ну и что ты ему ответил?

Л а в р о в. Я с ним не согласился.

Р е б р о в. Ну молодец! Узнаю святого Евгениуса! Опять, значит, натянул директору нос. Умница! А чего — пусть знает наших. Подумаешь, директор просит! А у нас свой резон. Прошлый раз ты отказался — уступил очередь учителю. Это неважно, что в научном смысле ты сильнее. Это неважно, что научный критерий был принесен в жертву прочим соображениям. Зато бла-а-родно! И все немеют.

Л а в р о в. Фу-ты, дьявол! И Фомин тычет мне в лицо эту историю. Ничего ведь общего!

Р е б р о в. А сейчас взывают к твоей доброте: поощри Бармина. Он вдвойне работать будет. А Максим и так вкалывать станет. Он же одержимый. Подождет, не рассыплется. А деньги?.. Меньше за бабами ухлестывать станет. Но тут ты неумолим. Ты на страже научных принципов. Наука — прежде всего. А все прочее — побоку. И опять ты прав. А директор…

Л а в р о в. А директору вообще нечего в такие дела лезть! Мне с людьми работать. Я им цену знаю. И директор мне не указ.

Р е б р о в. Ты всегда прав. Зато директор всегда директор. И вот завтра пойдешь ты к нему по делам, где он указ, а он… Но ведь ты небожитель. Тебе на интересы отдела плевать. (Уходит.)

Л а в р о в. И все меня учат, учат, учат!

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ПЯТАЯ

На лестнице

Спустя два месяца. Осень. На нижних ступенях лестницы стоит  А р и ш а. На верхней площадке показывается  М а к с и м  и стремительно сбегает вниз.

А р и ш а. Осторожней!

М а к с и м. Ох, чуть не свалился! Здравствуй, Ариша!

А р и ш а. Зачем же ты лжешь? Сказал — ногу подвернул. «Никуда не ухожу с работы». А сам носишься. И ноги пока целы.

М а к с и м. Насчет ноги — преувеличение. Все остальное почти верно.

А р и ш а. А ты, оказывается, еще и врун.

М а к с и м. Исключительно из-за чудовищной занятости.

А р и ш а. И зачем тебе было нужно, чтобы я сюда пришла?

М а к с и м. Опять по той же причине.

А р и ш а. Ну я пришла. Что дальше?

М а к с и м. Аришенька! Если бы ты знала, как я по тебе тоскую!

А р и ш а. А не появлялся со среды.

М а к с и м. Ночую здесь. Ты мне не веришь? Напрасно. Спроси Киру Валентиновну. Лавров тоже почти не выходит отсюда. Если хочешь знать, что именно мы делаем, — пожалуйста. Это…

А р и ш а (прерывая). Не надо. С меня хватит. Опять наплетешь выше головы. А почему вдруг такая срочность?

М а к с и м. Надо, Ариша, надо. У нас решение на носу. И — упустить? Мы просто должны, обязаны быть первыми. Да ладно… Дай же хоть насладиться тем, что я вижу тебя.

А р и ш а. Ну хорошо. Я тоже, кстати, женщина занятая. И деловая. Подозреваю, что ты меня вызвал не только чтобы рассматривать. Или только?

М а к с и м. Не только. Но главным образом. А кроме того, у меня есть для тебя деловая информация. Возникла необходимость пообщаться.

А р и ш а. С чего вдруг?

М а к с и м. Это для тебя — вдруг. А для меня — опять.

А р и ш а. Так. Общайся. Говори дело.

М а к с и м. Не так просто решиться, Ариша. Моя информация не совсем приятная. Нет, с наукой у нас в порядке. Более или менее. И моя страсть к тебе, как и раньше, грозит выйти за всякие границы. Тем более я обязан быть с тобой, как сейчас принято говорить, предельно откровенным. Особенно раз ты только что упрекнула меня во лжи.

А р и ш а. Справедливо упрекнула, кстати.

М а к с и м. Не отрицаю.

Пауза.

Значит, так, Ариша. Я не считаю себя вправе продолжать домогаться твоей любви, пока не скажу тебе всю правду.

А р и ш а. После такого предисловия женщины обычно говорят: «Милый, я беременна от другого». Ты вдруг выяснил, что женат, что ли?

М а к с и м. Не совсем. Вернее, совсем не.

А р и ш а. Тогда говори свою правду, и я пойду.

М а к с и м. А домогательства?

А р и ш а. Никто тебя о них не просил.

М а к с и м. Я сам имел намерения. Собственно, я их и теперь не утратил. Но поскольку я все время пускал тебе пыль в глаза, обещая скорую и удачливую карьеру, должен предупредить: не состоится. То есть в научном смысле я еще кое-что, разумеется, нашакалю. Но женщины, как известно, уважают конкретику: звания, ордена, должности. Так вот, всего этого у меня, опять-таки как сейчас принято говорить, в обозримом будущем, не предвидится.

А р и ш а. Опять, значит, врал?

М а к с и м. Однозначно не ответишь. Не врал, а не вполне строго оценивал некоторые обстоятельства. Так что, пожалуй, мне имеет смысл поучиться у тебя вязать кофточки.

А р и ш а. А конкретно? Что за обстоятельства? Без трепа.

М а к с и м. Увели у меня СНС. Со всеми отсюда вытекающими. Из-под носа увели.

А р и ш а. Господи! А я-то думала… Ну и шут с ним.

М а к с и м. Шут-то с ним. А вот со мной кто?

А р и ш а. Ну, сейчас — я.

М а к с и м. Ариша! Ты вдыхаешь в меня жизнь. Возвращаешь веру в людей. И вынуждаешь к действиям, которые могут быть расценены окружающими как оскорбление их чувства нравственности. (Тянется, к ней.)

А р и ш а (уклоняется). Погоди. Я хотела сказать…

М а к с и м. Не комментируй, Офелия. Все испортишь. Ох, как мне хочется немедленно взять у тебя первый урок вязания.

А р и ш а. Что это ты чересчур веселый? Ты очень огорчен?

М а к с и м. С научной точки — чихать. И с денежной. Честно. А вот с человеческой… Строил кое-какие глобальные планы. Да и в отношении одной незамужней девицы…

А р и ш а. Все только и делают, что строят планы. Самые верные планы — это те, которые составляют после выполнения.

М а к с и м. Была у меня в жизни такая концепция, была. Даже сделал попытку осуществить.

А р и ш а. И чем все кончилось?

М а к с и м. Не выдержала меня моя бывшая супруга. А я — ее. В одну телегу, как говорится… До сих пор вздрагиваю, вспоминая ее подруг. И мужей этих подруг. Бессмысленные сплетни за столом. Преферанс. Когда люди не знают, куда девать время.

А р и ш а. Кто тебя заставлял?

М а к с и м. А сейчас главное — это, видите ли, личные контакты. А то, что я после этих контактов как баран глядел на простейшую задачу, — это пустяки. Вот я сидел в минуты просветления и думал: то ли убить любимое существо, то ли самому сигануть с шестого этажа. К счастью, советский суд — самый гуманный. И он нас развел. Я вообще-то долго терплю. Сразу не решаю, но как найду решение — бесповоротно! Так что вот оно как без плана получается, незарегистрированная элементарная частица ты сердца моего.

А р и ш а. Почему элементарная?

М а к с и м. Тут нет ничего обидного. Научный термин. Рассматривай как комплимент.

А р и ш а. Значит, вот ради чего ты меня вызвал?

М а к с и м. Погоди. Неужели ты не умеешь читать между строк?

А р и ш а. А пока и строк никаких не было.

М а к с и м. Ох, Ариша, Ариша, тянешь ты меня на стереотип. (Вздохнув.) Ладно. Что же, люди добрые, вяжите меня. Я готов.

А р и ш а. Это что?

М а к с и м. Пресловутое объяснение в любви.

Ариша хочет уйти. Максим задерживает ее.

Ну, Ариша, ну прими меня таким, каков я есть. Ведь к чему я все это плету? Ежу ясно, что я в тебя по уши. Но много ли мне вообще надо? Лист бумаги и сорочка сорокового размера, которую можно не гладить. А тебе? Я чертовски боюсь тебя обмануть. Тебе мои элементарные частицы — гори они синим пламенем. В практических делах я даже не на уровне кретина, если быть честным. Видишь, не дали СНС.

А р и ш а. Да иди ты со своей честностью!.. А кто, кстати, получил?

М а к с и м. Бармин.

А р и ш а. Ну это — смех сказать! Эх, ты!

М а к с и м (строго). Каков есть.

Пауза.

Ладно. Внимание! Делаю предложение по всей форме. Согласны ли вы, о Ариша, всю жизнь душа в душу вязать со мной кофточки?

А р и ш а (поглядев на него внимательно). Господи! Ну что это за наказание такое? Что за нелепый человек мне достался?! Неужели ты еще не понимаешь, что я давно готова идти с тобой куда угодно! Хоть в загс! Хоть к черту на рога! Или на край света! Ну конечно, я согласна.

М а к с и м. Ариша… Я онемел.

А р и ш а. Наконец-то!

М а к с и м. Я… Вот… Нет, опять какие-то стереотипы на язык лезут… Радость ты моя… Солнышко ты мое…

А р и ш а. Проблемочка я твоя, да?

М а к с и м (серьезно). Нет. Ты не проблема. Ты — решение.

А р и ш а. Ну и все! Есть из-за чего расстраиваться!

М а к с и м. Все верно, Аришенька, все о’кей! (Поет.) Я люблю тебя, жизнь, и надеюсь, что это взаимно! (Приплясывает.)

А р и ш а (погрустнев). Есть, как говорится, птицы певчие, а есть ловчие. Ты из певчих. А Бармин… Я еще тогда, у Лавровых, заметила — без году неделя, а уже у них дома… И что-то чинит… Плюнь. Знаешь, есть правило: проглоти унижение не разжевывая.

М а к с и м. Не хочу!

А р и ш а. А что делать? И у нас так. Не бросать же из-за этого театр? Ничего, терпим.

М а к с и м (жестко). И напрасно!

А р и ш а (ласково). Я пойду. Хорошо?

М а к с и м. Постой, а как же я узнаю, так сказать, искомый результат? Когда же мы сядем в казенный автомобиль с казенной куклой на радиаторе и казенными воздушными шариками и поедем связываться казенными узами?

А р и ш а (улыбнувшись). А это уж моя проблема. (Целует его и уходит.)

Максим медленно поднимается по лестнице.

КАРТИНА ШЕСТАЯ

У теоретиков

Спустя несколько дней. Помещение, в котором работают Максим и еще трое молодых сотрудников — Маша, Виктор и Алексей. Каждый за своим столом. В комнате две двери — на лестницу и в другие помещения. Стол Максима расположен наискось, в углу. На этом столе телефон. Неподалеку стоит большая черная доска. Сторона, обращенная к нам, обвешана листками бумаг разного размера. К другой стороне подходит  А л е к с е й  и начинает что-то писать мелом. М а к с и м  листает справочник. М а ш а  пишет. В и к т о р  вычисляет на портативной счетной машине. Посередине — общий стол для заседаний. Звонит телефон.

М а к с и м (сняв трубку). Да? Виктор, вас. (Прикрыв трубку.) Напоминаю, покороче и только по делу.

В и к т о р. О чем разговор, Максим Павлович. (В трубку.) Да? Нет… Нет… Да… Там же… Только не опаздывай, Ира. (Кладет трубку.) Идеальный деловой разговор.

М а к с и м. Фраза «Только не опаздывай, Ира» явно выпадает из делового стиля.

В и к т о р. Максим Павлович, а может, все-таки переставим телефон на общий стол?

М а к с и м. Сказано — нет! Вам дай волю.

Звонок телефона.

Вот, пожалуйста! (Резко снимает трубку.) Что еще?.. Кто вам нужен?! Ох, прости, Ариша, тут у нас… Да… Да… Да… Нет… Конечно. (Кладет трубку.)

В и к т о р (после паузы). Ариша — это не иначе учреждение. Закрытого типа.

М а ш а. Кодовое наименование.

А л е к с е й. Почтовый ящик. Как у Виктора. Ира-два.

М а к с и м. Хватит болтать чепуху.

А л е к с е й. Максим Павлович, тут у меня опять что-то с этим выражением… Может, взглянете?

М а к с и м (подходит). Да-а… Уродливо… А попробуем-ка менее тривиально… (Из-за доски слышно, как он постукивает мелом.)

Звонок телефона.

Виктор, возьмите трубку.

В и к т о р (сняв трубку, слащавым голосом). Вас слушают. (Обычным голосом.) Нет, он тут. (Не в трубку.) Максим Павлович, это Бармин. Вы подойдете?

М а к с и м (из-за доски). Что-нибудь срочное?

В и к т о р (в трубку). Максим Павлович сейчас занят. Он спрашивает — дело срочное? (Не в трубку.) Бармин спрашивает, когда можно зайти? У него вопросики.

М а к с и м. Дайте же хоть сосредоточиться! Через час!

В и к т о р (в трубку). Через два часа. (Кладет трубку. Садится на место.) Знаем мы эти вопросики. С миру по нитке — голому диссертация.

М а к с и м. Прекратите.

В и к т о р. Прекратил.

М а к с и м. И перестаньте повторять как попугай мои слова.

В и к т о р. Перестал.

М а к с и м. Вы мне мешаете.

В и к т о р (тихо, Маше). Я ему мешаю! Ариша звонит — не мешает. Бармин, который сейчас придет его доить, — не мешает. А я мешаю. Я виноват.

М а ш а (также тихо). Тсс.

Далее разговор идет шепотом.

В и к т о р. Ведь вопросики-то, наверное, чепуховые. Другой постеснялся бы.

М а ш а. А таким: плюнь в глаза — божья роса.

В и к т о р. Так в том-то и дело, что никто ему в глаза еще не плюнул. Все разговорчики, все за глаза. А вот если бы кто-нибудь его в лоб спросил: «И не стыдно вам? Со всякой чепухой — к Максиму!»

М а ш а. А что говорить, если сам Максим Павлович молчит?

В и к т о р. Ему-то как раз молчать приходится. Если все прочие помалкивают. И Лавр, кстати, тоже хорош! Эх, люди!

М а ш а. Что — люди? А ты не человек?

В и к т о р. Я маленький человек.

М а ш а. При чем тут маленький? Человек или не человек. Скажи прямо — слабо́.

В и к т о р. Все мы хороши кукиш в кармане показывать. А на этом такие, как Бармин, строят свою политику. Да, слабо. Одному, конечно, слабо. А вот если бы…

М а к с и м. Перестаньте, наконец, шептаться.

Все замолкают.

Перестаньте дышать!

Пауза. Слышен только стук мела.

Вы — титан мысли, Алеша! (Выходит из-за доски.)

Алексей следует за ним.

Попросту титан.

А л е к с е й. Ну уж…

М а к с и м. Ваша ошибка открыла мне глаза. (Указывая на бумагу, которую держит в руке.) Поняли, где у вас провисает? А подтянете, и — почти даю голову на отсечение — проверка даст хороший результат. Все сойдется.

А л е к с е й. Думаете?

М а к с и м. Строго говоря, почти уверен. Вы все поняли?

Алексей (подумав). Гран мерси.

М а к с и м. Погодите. Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить. Вот исправите, тогда скажете — гран.

А л е к с е й. Неужели мы на пороге, как говорится…

М а к с и м. Тихо! Ни слова больше! И разбежались по местам.

КАРТИНА СЕДЬМАЯ

На лестнице

Спустя несколько дней. Субботний вечер. В вестибюле и на лестнице института пусто. Только у стенда с фотографиями стоит  А р и ш а  и рассматривает их. Входит  К и р а  с хозяйственной сумкой в руках. Ариша и Кира целуются.

К и р а. Что, Ариша? Что-нибудь случилось? У вас размолвка с Максимом?

А р и ш а. Наоборот. Я выхожу за него замуж.

К и р а. Ну влипла! То есть поздравляю! Ох, надо бы выпить по этому поводу. Ничего, потом доберем. Теперь вы наша. Вот привыкайте: приходится с Лавровым встречаться в субботний вечер на работе! Сегодня даже не обедал. Они там с ума посходили. Гонят эти свои идиотские лептоны на нуклонах. Вот я ему и всей его банде тридцать бутербродов понаделала. (Достает бутерброд.) Ешьте.

А р и ш а. Спасибо, я сыта. (Берет, ест.)

К и р а. А я голодна. Всегда. Режим. Съешь лишний бутерброд, а партнер потом поднимает и сквозь зубы шипит: «Наелась?» Зато после спектакля ем как удав… Ох, как я желаю вам счастья, дорогая!

А р и ш а (кивая на стенд). А я пока что изучала историю их института.

К и р а (показывает). Вот тут Лавров со своими учениками. Старое фото.

А р и ш а. Такой молодой — и ученики?

К и р а. А третьего справа узнали? В ковбойке?

А р и ш а. Господи! Максим? Ну и вид! А почему они все с рюкзаками?

К и р а. Перед восхождением на Ушбу.

А р и ш а. Так он еще и альпинист?

К и р а. Кто? Ах, Максим? Да. И мой тоже. Сейчас им не до того. Но дошибут свою Проблему и опять полезут.

А р и ш а. Но ведь можно свалиться? Это же опасно.

К и р а. Я всегда боюсь, что он свернет себе шею. Значит, погуляем, погуляем на свадьбе?.. А Максим вам не рассказывал, как они познакомились?

А р и ш а. Нет.

К и р а. Приходит к Лаврову какой-то мальчишка и спрашивает: «Вы Лавров?» Тот: «Да». — «А я — Карпов. Кончаю вуз. Хотел бы работать у вас по элементарным частицам». Есть у них такие.

А р и ш а. Я знаю.

К и р а. «Могу, говорит, конечно, работать и сам. Но думаю, что в вашем коллективе я принесу больше пользы и вам и себе».

А р и ш а. Господи, какой наглец!

К и р а. Потрясающий! То есть уж мой Лавров на что не ангел, но и он прямо закачался. Но сказал: «Что же, приходите на мой семинар». Тот пришел и, представьте, весьма недурно показал себя. Потом стал работать. Очень успешно. Быстро защитил кандидатскую. Получил группу. Теперь у него докторская готова. Лавров на него не надышится. Как законтачатся — не разорвешь. Любимый ученик. Старшего научного сейчас дадут. А там глядишь, и…

А р и ш а. Старшего научного он не получил. Бармину дали.

К и р а. Вы что-то путаете.

Ариша отрицательно качает головой.

Но как же Лавров?.. Безобразие!.. Вот тебе и любимый ученик! Этот Лавров просто!.. Нет, я с ним поговорю!..

А р и ш а. Ради бога, не надо! Максим будет недоволен. Я ведь так, к слову.

К и р а. Хорошо. Не будем об этом говорить. Хотите еще бутерброд?

А р и ш а. Ни за что! Боюсь потолстеть.

К и р а. Молодец. Вот мы, балетные, всегда удивляемся. Мы танцуем всего двадцать сезонов. Как правило. А в струне всю жизнь. А вы, драматические, можете играть аж до самой смерти, а раскармливаете себя. Срам. Мы так и говорим про ваших — «сраматические»… Батюшки! Так вот почему Максима как отрезало!.. Ну Лавров! Уж я ему выскажу!..

А р и ш а. Ни в коем случае!

К и р а. Ну не буду, не буду.

А р и ш а. Меня другое мучает. Я ничего, ну ничегошеньки не понимаю в его делах. Вы хоть эти слова говорите — «лептоны на нуклонах». А он мне как-то начал разъяснять, что к чему, так у меня в голове зазвенело. Я в ужасе! Мне никогда не разобраться в этих премудростях. Но, может, надо для семейного счастья что-то выучить? Странички две. Это я осилю.

К и р а (улыбаясь). Действительно, они говорят не по-русски, не по-английски и вообще не по-человечески. Бормочут что-то на своем физическом языке. И их может понять только специалист. Они чокнутые. И лучше бы им жениться на таких же чокнутых, как они.

А р и ш а. А я его отчаянно люблю. С самого первого взгляда.

К и р а (после паузы). Тогда имейте в виду… Если хотите чего-то добиться, помните — обычная логика на них не действует. Слова не доходят. Но чувства угадывают. И когда их ткнешь носом, могут понять.

А р и ш а. Вот, играла всю жизнь любовь, а только теперь стала что-то соображать.

К и р а. А это закон. Обязательно надо обо все самой треснуться. (Прислушиваясь, глядит наверх.) Никак, сам изволил явиться. Мы с ним договорились на восемь, а он…

На верхней площадке лестницы появляется  М а л и н о в с к и й. Начинает спускаться. Увидев Киру, останавливается как вкопанный. Кланяется.

Батюшки! Вы-то что тут делаете? В субботний вечер.

М а л и н о в с к и й. Я был в отъезде. Накопились дела.

А р и ш а (взглянув на часы). Поехала.

К и р а. Ну, еще раз — будьте счастливы!

Они целуются. Ариша, кивнув Малиновскому, уходит. Малиновский, спустившись, останавливается около Киры.

Где это вы пропадали?

М а л и н о в с к и й. Ездил на процесс.

К и р а. Ну и как? Выиграли?

М а л и н о в с к и й. Выиграл.

К и р а. Что за процесс-то?

М а л и н о в с к и й. Да там… А впрочем… Моему подзащитному вменялось покушение на разбойное нападение. Статья сто сорок шестая, часть первая, при одиночном действии — до десяти лет. Представляете? А я чувствовал, что тут имел место сговор. И доказал это. И — редчайший случай! — удалось убедить прокурора отказаться от обвинения. Молодец прокурорша. Умная попалась женщина.

К и р а. Так это она, выходит, выиграла процесс?

М а л и н о в с к и й. Все мы выиграли. И вот приехал… Теперь смогу вас видеть.

К и р а. В том-то и дело, что нет. Уезжаю на гастроли.

М а л и н о в с к и й. Надолго?

К и р а. Месяца на два.

М а л и н о в с к и й. Маршрут?

К и р а. Новосибирск, Свердловск.

М а л и н о в с к и й. Можно я также поеду с вами?

К и р а. То есть как? Вы же занятой человек?

М а л и н о в с к и й. Это не ваша забота. Так не возражаете?

К и р а. Разумеется, возражаю.

М а л и н о в с к и й. Почему?

К и р а. А с чего это вдруг меня станет сопровождать в поездке посторонний человек? Это будет выглядеть, мягко говоря, странно.

М а л и н о в с к и й. Есть способ исправить дело. Выходите за меня замуж.

К и р а. Это вы так шутите, да? А я, извините, как говорила городничиха, в некотором роде замужем.

М а л и н о в с к и й. Я говорю серьезно.

К и р а. Само собой. Господи! Обеспеченный холостяк. С устроенной жизнью. И зачем вам самому лезть в это ярмо? Не понимаю.

М а л и н о в с к и й. Что ж, ярмо — это, пожалуй, подходящее словцо. Знаете, мне как адвокату частенько приходится наблюдать распад семейных союзов. Я не о молодых, которые приняли желание за любовь. Желание утолено, и им нечего делать друг с другом. Речь о людях, проживших вместе годы. Но уставших от ярма, которое их хоть и связывает, но эта связь тягостна. Они влачат свои жизни, проклиная и не желая понять друг друга. При счастливом браке иная связь. Когда людям необходимо поделиться друг с другом всем. Когда возникает понимание не по слову, а поперек слова, даже не по взгляду, а по мысли. Когда многим обязаны друг другу и многое прощают, как самим себе. Такие супруги часто даже становятся с годами похожи друг на друга. Вот такой брак я называю счастливым. Такое ярмо носить — дай бог каждому. Я, например, о нем мечтаю. Есть у вас такое ярмо? Нету. А со мной будет.

К и р а. Ну — златоуст! Теперь я понимаю, как вы уговорили прокурора. Ну и все. (Бегло взглянув на верхнюю площадку лестницы.) А вот наконец и мой муж. (Лаврову, показавшемуся на верхней площадке, раздраженно.) Нечего сказать, хорош! Это у тебя называется восемь часов?!

Л а в р о в (спускаясь). Извини, Кируша, но тут такие дела… Здравствуйте, Сергей Михайлович.

М а л и н о в с к и й. И до свидания. (С поклоном уходит.)

Л а в р о в. А ты как будто не скучала?

К и р а. Я принесла тебе поесть. И твоим ребятам. Бутерброды. А в термосе два литра кофе. (Наливает ему в крышку термоса кофе и дает бутерброд.) Садись и ешь.

Л а в р о в. Что за идея? (Набрасывается на еду.)

К и р а. Боже мой! Ты так и не ел целый день?

Л а в р о в. Нет, почему?

К и р а. Это значит — не ел.

Л а в р о в. Перекусил где-то что-то.

К и р а. А что было бы, если бы я сегодня была занята в спектакле? Кто тебя покормил бы?

Л а в р о в. Сложный вопрос. Проблематика выше моего разумения. Неплодотворная гипотеза. И так далее… (Ест.) Да, Кируша, я тебе говорил, что в очередном номере «Леттерс»…

К и р а. Говорил.

Л а в р о в. Нет, я про то, что Френсис сел в калошу. И ведь я его предупреждал! Вот умный человек, а пропустил мимо ушей. Ну почему так бывает? Мы прочли и захохотали.

К и р а. Говорил. Я хохотала вместе с вами.

Л а в р о в. Нет, тебя не было.

К и р а. Значит, я хохотала в одиночку. Но еще больше я хохотала, когда узнала, что ты отдал старшего научного Бармину.

Л а в р о в (весь скривившись). Ой! Вечно ты мне испортишь настроение.

К и р а. А то, что ты испортил настроение Максиму, это не в счет?

Л а в р о в. Откуда ты взяла? Ему плевать на это дело. У него роскошное настроение.

К и р а. Конечно. Человека обидели. Обошли. И все несправедливо. Разумеется, Максим должен быть счастлив. (Дает Лаврову еще бутерброд и наливает кофе.)

Л а в р о в (ест). Хорошо. Пусть это даже моя ошибка. Хотя ты не знаешь всех обстоятельств. В жизни приходится… Без компромиссов, знаешь ли… Так вышло. Но зачем же травить душу?!

К и р а. А затем, что в этом ты весь. Ты поступил возмутительно. И пойми, тебе этого никто не скажет. Ты для них слишком высоко. Только я… Ты обидел талантливого человека. А талант надо…

Л а в р о в (перебивая). Чушь! Общее место! Талант не нуждается в подпорках! Он сам пробьется!

К и р а. Вот это — общее место. Это бездарь сама пробьется! А талант не обязан!.. Что, если Максим скиснет?!

Л а в р о в. Говорю тебе — так вышло! Подумаешь, проблема!

К и р а. Да! И — главная! А кому тогда вообще нужны все ваши проблемы, если, кроме них, вы ничего не замечаете? Никого! Даже любимого ученика! А ведь ты так носишься со своим делом! Так вот, и оно страдает!.. И тогда, с этой идиотской благотворительностью!..

Л а в р о в. Ах, вот оно что! Узнаю, с чьего голоса поешь! Думаешь, я слепой?! Ничего не вижу?! (Указывает на входную дверь.) Все вижу!

К и р а. Дурак ты.

Л а в р о в. Я ему голову проломлю.

К и р а. Только не прячься за ревность. Все хорошо в свое время. Ты прекрасно понял, о чем я говорю. Должен понять! (Уходит.)

Лавров мрачно смотрит ей вслед, затем берет сумку и поднимается по лестнице.

КАРТИНА ВОСЬМАЯ

У теоретиков

Спустя несколько дней. Обстановка шестой картины. В и к т о р, А л е к с е й  и  М а ш а  расположились вокруг общего стола и, откинувшись на спинки стульев, умиротворенно смотрят на  М а к с и м а.

В и к т о р. Вот это совпадение! Невозможное дело!

М а ш а. Поразительно!

А л е к с е й. Все сошлось!

М а к с и м (вскакивая). Пойду обрадую Лавра. (Идет вприпрыжку к двери. Останавливается.) Но до его прихода никому ни слова! Вы меня поняли? Кто бы ни зашел. Хоть директор. (Хочет выйти.)

В и к т о р. А если придет сам шеф?

М а к с и м. И ему ни звука! Я хочу сообщить ему все сам. Пусть ждет. Скажите, приду минут через десять. (Выходит.)

А л е к с е й. Вот вам наконец и открытие!

В и к т о р. Лавр будет на седьмом небе. Я никогда не видел, чтобы он так волновался. С утра заходил три раза. Ждет результатов проверки. Так что, друзья, вертите дырки в пиджаках. Если Лавр, конечно, нас не забудет. Как тогда Максима.

М а ш а. Да ладно тебе.

А л е к с е й. Нет, шеф отличный мужик.

В и к т о р. Ах, брось! Он — шеф! Понимаешь ты, что это значит?

А л е к с е й. Просто на него тогда какая-то муть нашла.

В и к т о р. Муть не муть, а Максим с носом остался.

М а ш а. Только не надо преувеличивать. Работает как работал. Дай бог каждому!

Входит  Р е б р о в  с газетой в руке.

Р е б р о в. Здравствуйте, молодые люди.

Все вразнобой отвечают: «Здравствуйте, Борис Васильевич».

(Благодушно.) Ну что? Упиваетесь? Наслаждаетесь? Почиваете, так сказать, фигурально и буквально на лавре? Так-так. Но не бывает бочки меда без ложки дегтя. А где наш молодой многоуспевающий ученый? Я имею в виду Карпова.

В и к т о р. Вышел. Тут… не… ненадолго.

Р е б р о в. Неясно. Надолго или ненадолго?

В и к т о р. Надолго.

Р е б р о в. Жаль. А я хотел удивить его одним сообщеньицем. Впрочем, и через вас можно. Поскольку вы теперь все в одном звании: «И др.».

В и к т о р. То есть?

Р е б р о в. А вы, как я замечаю, газет не читаете? Наверное, только «Спорт» и «Футбол»? Маловато. К сожалению, в этих уважаемых печатных органах информация из нашей области не публикуется. А вот в сегодняшней центральной прессе есть, например, такие строки (читает): «На днях наш корреспондент имел беседу с директором института…» — ну, тут пошли все звания и степени, разумеется, — «… который сообщил нам следующее». Кавычки открыты. «Среди работ, разрабатываемых в институте, чрезвычайный интерес представляет Проблема…» — ну и далее идет пересказ корреспондента для детей ползункового возраста. Так. А вот, вот… (Читает.) «Решением этой Проблемы заняты сотрудники отдела, руководимого профессором, доктором наук Е. Д. Лавровым, а именно завлабораторией, доктор наук Б. В. Ребров, старший научный сотрудник теоретической группы Г. В. Бармин и др.». Кавычки закрыты. Все понятно?

М а ш а. А что тут надо понимать?

Р е б р о в. Только то, что поймет любой рядовой читатель. Ну, заведующего отделом, ученого с мировым именем, не обойдешь, это само собой. На нем, так сказать, общее руководство. Меня тоже — как-никак завлабораторией, — на мне эксперимент. А теория на ком? Раз упомянут из теоретической группы только Бармин, значит?..

В и к т о р. Ну Бармин! На ходу подметки…

А л е к с е й. А при чем тут Бармин? Интервью-то давал директор.

Р е б р о в. Мда. Туманно, туманно. В общем, я так полагаю, вы — теоретики, сами во всем разберетесь. (Хочет уйти.)

В и к т о р. Если можно, оставьте газету.

Р е б р о в. А я вдруг подумал — стоит ли портить Максиму настроение? Прочтет, что он всего лишь «и др.», и расстроится. Хотя все равно прочтет. Так или иначе, прошу передать одно: не нахожу слов. Остается только развести руками. Не забудьте вернуть газету. (Выходит.)

В и к т о р. Ну и ну! Еще один втык Максиму!

А л е к с е й. Да, невезучий он.

М а ш а. Ну неверно это, неверно! Раз именно Максим Павлович в основном решил Проблему, значит, он, наоборот, везучий! Ну и Лавр, конечно. Но шеф — фигура. А Максим Павлович чуть постарше нас. Да я бы полжизни отдала за такую невезучесть! Вот — главное!

В и к т о р. Это мы все понимаем. Нечего сотрясать воздух.

А л е к с е й (хлопая по газете). А все равно — противно.

В и к т о р. Вот именно! Как этот Бармин кверху лезет, а?!

А л е к с е й. Ты что же думаешь, будто Бармин к этой заметке имеет отношение.

В и к т о р. Уверен.

А л е к с е й. Нет. Он на такое не пошел бы. Не в его характере.

В и к т о р. Набирает силу.

Входит  М а к с и м.

М а к с и м. Что это набирает силу?

Виктор прячет газету.

Ах, это… Не прячьте. Я читал.

В и к т о р. И что будете делать?

М а к с и м (усмехнувшись). Решать Проблему.

В и к т о р. Так она уже решена.

М а к с и м. Другую.

В и к т о р. А вы, оказывается, непротивленец, Максим Павлович.

М а к с и м. Вот тут-то вы как раз и ошибаетесь. Это я вам точно говорю. Но куда же мог подеваться шеф?

Входит  Б а р м и н.

Б а р м и н. Максим Павлович, мне надо с вами поговорить. Вы свободны?

М а к с и м. Слушаю вас.

Б а р м и н. Наедине, если можно.

М а к с и м. А у меня тут ни от кого секретов нет.

Б а р м и н. Хорошо. Я по поводу сообщения в газете. Прошу поверить, я тут ни при чем.

М а к с и м. Я не хочу говорить на эту тему.

Б а р м и н. Значит, вы все-таки думаете… Не верите, что я…

М а к с и м (перебивая). Повторяю, этого вопроса я не хочу касаться. У вас других дел ко мне нет?

Б а р м и н. Нет. Но мы что-то должны предпринять.

М а к с и м. «Мы»? Я, например, сейчас пойду искать Лавра. Но по другому поводу. (Выходит.)

Б а р м и н. Ужасно.

В и к т о р. Еще бы! А вот я, кстати, не верю!

Б а р м и н. А почему, собственно, вы говорите со мной таким тоном?

В и к т о р. Неуважительным, да?

Б а р м и н. Попросту хамским.

В и к т о р. Не нравится? А мне не нравится эта история с газетой. И не только. Так что не вам читать мне мораль!

Б а р м и н (подходит к столу Виктора). Что это бы себе, в конце концов, позволяете?

Виктор молчит.

Может, вы встанете, когда с вами разговаривает старший?

В и к т о р (издевательски). Тем более старший научный сотрудник, да?

Б а р м и н. Ах, вот оно что.

В и к т о р. Вот именно, то, самое.

Б а р м и н. А чего вы волнуетесь?

В и к т о р. По вашим условиям игры — лучше не спрашивать. А то я выскажу все, что говорят у вас за спиной. Хотите услышать? Или трусите?

Б а р м и н. Вы и так уже наговорили здесь много лишнего. (Хочет уйти.)

В и к т о р. Значит, струсили. А я все-таки скажу. Он, видите ли, старший научный сотрудник. А Максим Павлович, значит, младший. И вам не стыдно было обойти его, которого вы даже не на голову, а на две головы ниже?! Бегаете к нему по каждому пустяку. Ничего сами не можете! Я уже не говорю о том, что он ваш руководитель. У вас, видите ли, жена и дети. А идеи? Будете попрошайничать у Карпова?!

Б а р м и н (внешне спокойно). Так. Это все?

В и к т о р. Вам мало? Могу добавить. Сейчас, друзья, главное для научной карьеры — это уметь без мыла… И знать — куда, когда, где. Ясно? А за науку беспокоиться не надо. Науку будет двигать Максим. Поскольку безответный. Его и обирать не стыдно. Вот теперь все.

Б а р м и н. Что же, я все выслушал. Запомнил. И скажу следующее. Вам не удастся вывести меня из себя. Я не хлопну дверью и не сделаю ничего лишнего. В отличие от вас.

М а ш а. Ох, Глеб Владимирович, вы только не обижайтесь. Он не то говорит. При чем тут жена, дети, деньги? Это просто чтобы вам легче было занять положение, да? Кому что: Максиму наука, а вам…

Б а р м и н (сквозь зубы, тихо). Дура! (Быстро выходит, хлопнув дверью.)

В и к т о р. Взбесился-таки!

М а ш а. А что я такого?..

В и к т о р. Ох, Машка! Ты гениальная старуха!

А л е к с е й. Да, похоже, что устами младенца, как говорится.

М а ш а. А что я такого сказала?

В и к т о р. Сказала! А я, признаться, думал, что он мне врежет по роже.

А л е к с е й. Не беспокойся, врежет. В свое время. И чужими руками.

М а ш а. Не пойму, о чем вы говорите? И вообще все это чепуха, мелочи — СНС, МНС! Ну что это по сравнению с Проблемой, которую мы только что решили?!

В и к т о р. Нет, Машка, ты все-таки дура. Она решила! Мы пахали!

М а ш а. Да! И мы тоже! Прикоснулись!.. Приобщились!.. Ведь такие, как Максим Павлович, — это элита!

В и к т о р. Ну и что? Значит, можно не считаться с его достоинством, так, что ли?

А л е к с е й. Маша! Витя! Оба вы не понимаете главного. Не в том только зло, что обошли достойного. А и в том, что вместо его нвознесли недостойного! Доколе, спрашивается?

В и к т о р. А до тех пор, пока мы все всё будем кушать молча. И проглатывать.

М а ш а. Ну, ты не проглотил. Выложил все Бармину. И что?

В и к т о р. Облегчил душу. Уже человек!

Входит  М а к с и м.

М а к с и м. А шеф как сквозь землю провалился.

Пауза.

Что тут у вас произошло?

В и к т о р. Ничего. Просто Бармин вылетел пулей.

М а к с и м. И большой был скандал?

Все молчат.

Виктор, я вас спрашиваю?

В и к т о р. Средний.

М а к с и м. Алексей?

А л е к с е й. Не очень.

М а к с и м. Маша?

Маша пожимает плечами.

Представляю себе.

Входит  Л а в р о в.

Л а в р о в (видя на столе газету, Максиму). Что? Очень огорчены? Я был у директора. Поток объяснений, извинений…

М а к с и м. Копеечное дело, Евгений Дмитриевич. Не об этом речь. Я вас искал и сбился с ног! Все в порядке, Евгений Дмитриевич! Проверка показала идеальное совпадение!

Лавров внимательно оглядывает всех по очереди.

В и к т о р. Полный порядок.

М а ш а. Чудеса!

А л е к с е й. Все сошлось.

Л а в р о в (после паузы). Ну молодцы… (Максиму.) Вы, конечно, главный молодчина. (Остальным.) И вы не лыком шиты. И между прочим, я тоже. (Максиму.) Что задумались?

М а к с и м. Странное какое-то ощущение… Нечто вроде невесомости.

Л а в р о в. Я, пожалуй, понимаю, какое у вас сейчас ощущение. Помните восхождение на Ушбу? Карабкаешься, ползешь, вся физия в крови. Думаешь: «Господи, чтобы я еще когда-нибудь полез! Да пропади все пропадом!» Но лезешь, лезешь. Со стороны — бессмысленное дело. Отвесная стена. Кое-где проходишь, что называется, «на когтях». Срываешься. Висишь, как паук на паутине. Ночуешь на карнизе. Клянешь все на свете и себя — в первую очередь. «Ну зачем, зачем мне такая каторга?!» А взошли, оглянулись — и вокруг тишина… Никакой суеты. И чем больше было мучений, тем больше распирает от гордости… Вот она — невесомость-то! Мы взошли! Мы ее решили. Проблему. Мы — первые! И это превосходно! Если хотите знать, это даже ве-ли-ко-леп-но!

Пауза.

У меня идея. В моем кабинете в шкафу налево стоит шампанское. Виктор, вот вам ключи и тащите все, сколько сможете. И фужеры не забудьте! Маша, а вы приведите Реброва. И вообще всех, кого найдете! А вы, Алексей, закажите разговор с Кукушкиным. Скажем, часов на десять вечера. Ну — быстро!

Алексей, Виктор и Маша поспешно выходят. Остаются Лавров и Максим.

М а к с и м. Евгений Дмитриевич… Я понимаю, что это совсем невпопад… Не в дуду, как говорится… Ну, вразрез, не к месту… Перпендикулярно всему, если хотите… Но я должен это сделать сейчас… Вот… (Вынимает сложенный лист бумаги и подает Лаврову.)

Л а в р о в. Ну-ну, любопытно. (Ищет очки, надевает их.) Что тут? (Разворачивает бумагу.)

М а к с и м. Заявление об уходе. Подаю в отставку.

Лавров растерянно смотрит на Максима, а затем долго читает бумагу.

Л а в р о в. Максим… Это вы сгоряча… Одумайтесь…

М а к с и м. Нет, у меня было время подумать, дорогой Евгений Дмитриевич… Наш дорогой шеф… Наш дорогой Лавр… Это бесповоротно.

Л а в р о в. Я бы на вашем месте поступил иначе.

М а к с и м. Я бы на вашем — тоже. (Уходит.)

Конец

1975

ТЕМА С ВАРИАЦИЯМИ

Пьеса в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч.

И г о р ь  М и х а й л о в и ч.

Л ю б о в ь  С е р г е е в н а.

Время действия — наши дни.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

На сцене слева буква «М» московского метро. Справа — памятник Пушкину, что стоит в Симферополе. Но эти символы Москвы и крымского города могут отсутствовать, если удастся обойтись без них.

На авансцене — садовая скамейка.

Появляется элегантный, седой и моложавый мужчина — Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч  с письмом в руке.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч (зрителям). Я адвокат. За долгие годы я распутал немало жизненных узлов. И, клянусь, всегда искал только справедливости. Но стоило простой житейской истории коснуться меня самого — да что там коснуться, прокатиться по мне, я один из ее участников, — и я беспомощен. Перечитываю это письмо и не знаю — что ответить? Надо ли отвечать? Что двигало мною с самого начала? Боязнь одиночества? Поздняя любовь?.. Остаток любви, так и не израсходованный за всю мою жизнь? Или вечное стремление к юности, даже ценой того, что готов продать свою душу дьяволу? Свою душу?.. Если бы только свою… А началось все так. Летом прошлого года, проездом в Мисхор, я сделал остановку в Симферополе. И отправился погулять по городу, к которому издавна отношусь с симпатией. Многое изменилось. Появился памятник Пушкину. Не знаю почему, но этот памятник, может, именно своей сдержанностью — Пушкин попросту сидит в кресле, опустив левую руку и оперев правую на ногу, — сразу пришелся мне по душе, и я сел неподалеку. (Садится на скамейку.) Что за нетленный феномен! Время идет, и не стареет созданное им. Наоборот, становится все более современным. И нужным. И это в наше-то время, когда всему хотят найти материальный смысл… Не успел я, однако, присесть, как вижу — приближается мой московский знакомый. Зовут его Игорем Михайловичем, но я — Игорем. Обаятельный малый, и хотя значительно моложе меня, но опытный адвокат, ничего не скажешь.

Появляется  И г о р ь.

И г о р ь. Кого я вижу? Дмитрий Николаевич! Какими судьбами?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Проездом в Мисхор. А вы?

И г о р ь (садится рядом). Веду тут дело одного безнадежного проходимца.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Это вы по молодости — о безнадежности.

И г о р ь. Клейма на нем негде ставить.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Ну, клеймо поставить дело нехитрое. Вот смыть…

И г о р ь. А вам удается?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Иногда.

И г о р ь. Вы мэтр. Адвокат с именем. На вас работает репутация.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Сначала мы работаем на репутацию. Потом она на нас. Но, по совести, безнадежные люди мне почти не встречались.

И г о р ь. Это вы судье и прокурору расскажите.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Я вам говорю.

И г о р ь. Что же, в принципе, я понимаю. Иначе как же строить защиту? Но…

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Вот «но» тут лишнее.

И г о р ь. Вы известный идеалист. А мы грешные…

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Все грешные. (Указывает на памятник.) А уж он-то…

И г о р ь. Пушкин?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Именно. Однако, прикоснувшись к нему, мы почему-то узнаем, что мы не только грешные, но даже, чем черт не шутит, великодушные, смелые, честные.

И г о р ь. Вы, значит, пришли сюда, так сказать, прикоснуться?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. С риском выглядеть в ваших глазах смешным — да.

И г о р ь (кивая на памятник). Что же, прикасайтесь. Не буду мешать.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Вы-то как раз не помешаете. А вот сюда идут экскурсанты, вот они…

И г о р ь (глядя за сцену). Но экскурсовод-то, экскурсовод… Обратите внимание. Красотка!

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч (зрителям). Она действительно была привлекательна. И еще — отличный московский говор. А текст… Ни одной банальности. Ничего казенного. Она толково рассказала о недолгом пребывании Пушкина в Симферополе и очень естественно прочла его стихи.

И г о р ь. Это же надо, какой экземпляр в провинции!

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Прелестна.

Справа входит гид — Л ю б а.

Л ю б а (экскурсантам, за сцену, продолжает). Как известно, Пушкин был выслан из Петербурга в двадцатом году. Как раз перед этим он закончил поэму «Руслан и Людмила», которую начали печатать уже без него. Кстати, пролог «У лукоморья дуб зеленый» был приписан позднее, ко второму изданию поэмы в двадцать восьмом году. Пробыв в Крыму всего три недели, Пушкин проследовал к главному месту своей ссылки — Кишиневу. Но как ни кратко было пребывание поэта здесь и хотя проезжал он через Бахчисарай совсем больным, а все же написал потом о Крыме: «Растолкуй мне теперь, почему полуденный берег и Бахчисарай имеют для меня прелесть неизъяснимую? Отчего так сильно во мне желание посетить эти места, оставленные с таким равнодушием? Или воспоминание — самая сильная способность души нашей и им очаровано все, что подвластно ему?»

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч (как бы себе). «Или воспоминание — самая сильная способность души нашей?..»

Л ю б а (экскурсантам, за сцену). А теперь перерыв десять минут, чтобы вы могли сделать снимки. И отправимся дальше. (Подходит к скамейке.) Извините, я не помешаю?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Нет, пожалуйста.

И г о р ь. Присаживайтесь. Мы с удовольствием послушали ваш рассказ.

Л ю б а (садясь). Спасибо.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Вы москвичка?

Л ю б а. Всю жизнь в Симферополе.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Откуда же безупречная московская речь?

Л ю б а. Стараюсь. Учусь.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Кроме того, вы превосходно прочли стихи.

Л ю б а. Ну уж и превосходно. Я окончила театральное училище. Несколько лет была актрисой. В местном театре.

И г о р ь. А почему бросили?

Л ю б а. Разные причины.

И г о р ь. С вашей внешностью и вообще… прочими данными… Как это они вас отпустили?

Л ю б а. Бывает.

И г о р ь. А вот хотите, я вас мигом устрою обратно? У меня кое-кто из самого большого начальства…

Л ю б а. Спасибо, не надо. Вы, я чувствую, из Москвы, не так ли?

И г о р ь. А как вы узнали?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Тоже, очевидно, по говору. (Любе.) Памятник Пушкину, наверное, недавно поставлен?

Л ю б а. В 1967 году.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. То-то я его не помню. (Декламирует.)

Погасло дневное светило;

На море синее вечерний пал туман.

Шуми, шуми, послушное ветрило,

Волнуйся подо мной, угрюмый океан.

Это ведь Пушкин где-то здесь написал?

Л ю б а. Да. В августе 1820-го. На море, по пути из Феодосии в Гурзуф.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч (декламирует).

Душа кипит и замирает,

Мечта знакомая вокруг меня летает…

А как дальше?

Л ю б а (декламирует).

Я вспомнил прежних лет безумную любовь,

И все, чем я страдал, и все, что сердцу мило…

Желаний и надежд томительный обман…

Шуми, шуми, послушное ветрило…

И г о р ь (поспешно). «Волнуйся подо мной, угрюмый океан». Вы уж так-то меня со счета не сбрасывайте. Тоже не лаптем щи хлебаем. Можем высказаться.

Л ю б а (засмеявшись). Только в вашем духе, наверное, надо бы сказать иначе. Что-нибудь вроде: «Спокоен будь, веселый океан».

И г о р ь. Да, чувствую, не произвел впечатления.

Л ю б а (иронически). Невероятно, да?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч (Любе). Кстати, если разрешите, один маленький вопрос.

Люба кивает.

Вы когда говорили о стихах «У лукоморья дуб зеленый», то где, простите, предполагали находится цепь, по которой ходит кот?

Л ю б а. У подножия дуба, конечно. А кот ходит по ней, как собака. Так я видела на иллюстрациях.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Боюсь вас огорчить, но, насколько мне известно, в те времена цепь клали на ветви дуба. А кот гулял по ней, ибо не мог перелетать с ветки на ветку, как белка. Художник, видимо, этого не знал. А вы знайте.

Л ю б а. Поразительно! Нет, это вам точно известно? Мне бы для моего начальства документик!

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Увы. Документа нет. А вам не нужен документ, что кот «идет направо — песнь заводит, налево — сказку говорит»?

Л ю б а. Спасибо. Вы меня вооружили.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Рад быть полезным. Мне кажется, вы любите свое дело?

Л ю б а. Представьте, да. Хотя готовилась к другому. Летом очень устаю. Много групп. А начальство…

И г о р ь. Начальство надо брать за горло. Если оно вас ценит.

Л ю б а. У меня не тот характер.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Экскурсанты внимали вам, я заметил, с удовольствием.

Л ю б а. Да. Слушают.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Неудивительно.

Л ю б а. Еще раз спасибо. Но мне пора. Всего доброго. (Хлопает в ладоши.) Товарищи, товарищи, отправляемся дальше. (Уходит.)

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Прелестное создание.

И г о р ь. Мила. Но пропадет.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Почему?

И г о р ь. Ершиста. С гонором.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. А мне показалось — с достоинством. Она мне понравилась.

И г о р ь. Вы ей — тоже.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Да бросьте…

И г о р ь. Не отводила от вас глаз.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Перестаньте молоть чепуху. Когда рядом такой мужчина, как вы…

И г о р ь. На меня она даже не посмотрела.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Это как раз может говорить об обратном.

И г о р ь. Да? Тогда надо будет навести о ней справки. В турбюро, или как тут у них это называется. Пока я здесь. Правда, всего три дня, да и дел невпроворот. Но долго ли умеючи…

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Что же вы думаете успеть за три дня?

И г о р ь. Все.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Вряд ли. Она — хорошая девушка.

Иго рь. Посмотрим.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч (зрителям). Потом я уехал в Мисхор. Но, чего греха таить, эта женщина запала мне в душу. Во всяком случае, я нет-нет, да и вспоминал ее. Вот уж не думал, что сердце бывалого адвоката, который пережил два своих развода и множество чужих, вдруг вздрогнет и окажется способным… Короче, когда, вернувшись в Москву, я встретил Игоря, то спросил: «Как ваши дела в Симферополе?»

И г о р ь. Выцарапал я моего алиментщика. То есть с него, конечно, сдерут. Но все же не то, что хотела истица. Хотя, может, по кассации отыграет.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. А как наша общая знакомая?

И г о р ь. Какая?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Экскурсовод. Гид. Неужели не помните?

И г о р ь. Ах, эта… Смотри-ка, седина в бороду… Ничего не вышло…

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Я же говорил.

И г о р ь. Времени было в обрез. Адрес, имя, отчество, фамилию — это я узнал мигом. У меня даже где-то на бумажке записано. Но — ни минуты свободной. То есть я ей позвонил в это их турбюро. Мне ее позвали. Говорю: «Я тот самый, который на скамейке у Пушкина» и так далее.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Что — так далее?

И г о р ь. Говорю: «Не кажется ли вам, мадам, что нам следует повидаться?» А она, представляете, весьма холодно: «Нет, мсье, не кажется». И положила трубку, Я же вам говорил: она с приветом.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Вы говорили — с гонором.

И г о р ь. А какая разница? В наше время с гонором — это и есть с приветом. Не люблю таких. Но вам, как я вижу, она…

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Дайте-ка мне вашу бумажку с адресом.

И г о р ь. Сейчас поищу, если не выбросил.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Не выбросили.

И г о р ь. Откуда вы знаете? (Роется в записной книжке.) А вот и выбросил. Тут у меня такая ма-а-хонькая бумажка лежала…

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Не врите, Игорь. Вы никогда на бумажках не записываете. Всегда в книжку.

И г о р ь. Смотрите, все заметил. Да вот беда, забыл ее фамилию. Где искать-то? Не перерывать же всю книжку.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. А вы ищите на «Т». Турбюро. У вас же все люди расписаны не по фамилии, а по делам.

И г о р ь. И это он знает! А что делать, Дмитрий Николаевич? В прагматическое время живем. Да, вы правы: на «Т». Только записано почему-то неразборчиво.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Дайте-ка сюда. (Берет у него записную книжку и вырывает листок.) Дома разберу. (Возвращает книжку.)

И г о р ь. Вот так номер! А как же я?..

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. А вам ни к чему.

И г о р ь. Ай да Дмитрий Николаевич! Ай да мэтр! Только имейте в виду, я слышал, она — семейная дама. Муж, ребенок. Хлопот…

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Тем более вам ни к чему. Вы ведь вроде человек связанный. Или как там у вас сейчас?

И г о р ь. В каком смысле?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. В самом прямом. А я одинок. Всего наилучшего.

И г о р ь (несколько растерянно). Привет… (Уходит.)

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. В тот же вечер я написал ей письмо. Напомнил, как ей выразили свое восхищение два москвича. Написал, что, на мой взгляд, она напрасно оставила сцену. Что, как мне кажется, она может подойти для кинокартины, которую собираются снимать мои знакомые на «Мосфильме». И, если она согласна, могу дать ее адрес этим людям. В конце же прибавил: «Засим остаюсь с почтением», — нарочито несколько старомодно, дабы напомнить ей, кто именно из нас ее корреспондент. В это время на меня навалились дела, и я не то чтобы забыл о ней, но как-то так получилось, что, отправив письмо, словно выкинул ее из головы. Поэтому, когда пришел ответ и я увидал на конверте ее имя, то даже не сразу сообразил — кто такая?

Справа появляется  Л ю б а.

Л ю б а. Простите, уважаемый Д. Н., что ограничиваюсь инициалами. Но в своем письме вы нигде имени-отчества не упомянули. Значит, «Мосфильм» ждет меня! Устарелый приемчик. И все же — о господи! — хоть и понимаю, что липа, но… Что же, если поступит официальный запрос — документик! — я вышлю фото. Только предупредите их там, что я уже четыре года как ушла со сцены. Отсюда следует, что режиссер, который надумает со мной работать, хлебнет горя. Вот такая я для них находка. Рада буду видеть вас в числе своих экскурсантов. Привет.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Что же, реакция нормальная. Но… когда я стал читать письмо, то совершенно отчетливо услышал ее интонации. И, смешно сказать, взволновался. (Любе.) Уважаемая Любовь Сергеевна, скажу прямо, что выйдет из этой затеи, предсказать не берусь. К кино я имею весьма отдаленное отношение, только как зритель. А по тем знакомым, которые в этом котле варятся, вижу, что их дело особое и, как все связанное с искусством, алогичное. У меня другая профессия. Я адвокат. Довольно опытный. И если в своей области могу оказаться вам полезным — ради бога. Так что если надумаете совершить что-либо противозаконное, то стоит предварительно со мной посоветоваться. А зовут меня Дмитрий Николаевич.

Л ю б а. Слушайте, Дмитрий Николаевич, а вы, оказывается, деловой человек. Ваши друзья действительно прислали мне запрос, и я отправила им свои три фото. Правда, легкая хитрость — это мои фото двухлетней давности. С тех пор я, естественно, постарела и подурнела. И хоть я знаю, что все это вами подстроено и не вызвано никакой необходимостью киношников, — все равно приятно. Приятно обманывать себя. А иначе — скука, скука, скука. Спасибо вам. Л. С.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Как видите, Любовь Сергеевна, я не болтун. Но, может, в награду вы будете так любезны и расскажете немного о себе? Хотелось бы знать кое-что о будущей кинозвезде. С уважением Д. Н.

Л ю б а. Так и быть. Мои дела не то чтобы очень поганы, но и не хороши. Надюша — моя дочь четырех лет — часто болеет. Муж, Николай, — художник. После периода влюбленности, когда он писал только меня, слава богу, взялся за ум: оформляет спектакли, делает макеты книг, афиши к выставкам. Да вот беда — заказов маловато. Я сама, как вы изволили заметить, гид неплохой. И моя седовласая начальница понимает это. Но характер у меня, бесспорно, паршивый. Так что — конфликтую. Нет, придушить начальницу я еще не созрела. Так что вам в клиентки пока не гожусь. Но хлопать дверью и уйти в любой момент готова. А куда? При моем характере, как говорит свекровь, с которой я имею наслаждение жить, нигде тихой пристани не найти. С уважением Л. С.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Неконкретно, милая Любовь Сергеевна. Извините, что употребляю более интимную форму обращения, но надеюсь, что вполне уравновешиваю ее, называя вас по имени-отчеству. Хотя разница в возрасте дает мне право обращаться к вам даже по имени. Итак, неконкретно вы о своем характере. Что значит «паршивый»? А может — строптивый? Или капризный? Или, наоборот, у вашей начальницы вздорный? Вы мне — пример. Приведите случай. А дверью хлопать ни к чему. Дверь никогда не виновата. Ваш Д. Н.

Л ю б а. Хотите случай? Извольте. Ну, скажем, из семейной жизни. Задумал тут мой муж, видите ли, делать карьеру. А для этого необходимо принять «нужных людей» на дому. Я, конечно, на дыбы. «Зачем нам, спрашиваю, люди, которые в состоянии оценить твои способности только под водку?» Но муж отвечает: «Ты не современная женщина. Сейчас главное — личные контакты». И уже два «приема» совершилось. Господи! Зачем им хозяйка? Тут нужны водка да коньяк. А от хозяйки только улыбка. У меня даже лицо одеревенело. Нет, как хотите, а вались вся его карьера! Признаться, тут есть еще одна деталь. Дело в том, что я хозяйка липовая. И эти «приемы» мне — нож острый. Значит, споры, скандалы… Вот вам и случай. Мелкий, да? А у меня глобальных проблем нет. Так что же делать?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Уступить. Нет, не потому, что вы не правы — скорее всего, правы, а потому, что дело уже вами проиграно с самого начала. Зачем спорили? Да и на мой взгляд это вообще неверно, что в споре рождается истина. В споре истина только тонет, а отношения ухудшаются. Умный человек не спорит — он обсуждает. Ищет для своего собеседника аргументы «за» и «против». А вот умение найти аргументы — это действительно важно. В данном же случае поставьте крест. Но в следующий раз будьте начеку и, прежде чем начнете говорить, ищите весомые аргументы. То, что вы липовая хозяйка, — не аргумент. Это лишь ваше слабое место. И еще помните: важна интонация. Люди забывают слова. Но интонацию помнят. Вот, например, я отчетливо ее слышу, читая ваше письмо. Это, признаться, доставляет мне удовольствие. Я даже не только слышу вас, но вижу, как вы…

Л ю б а. Внимание! Счастье! Я была в Москве! Меня вызывали на пробу! Я вырвалась в выходной. Снималась. И сразу же на вокзал. Хотела было заскочить к вам, да не решилась. Без предупреждения. Удобно ли?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Жаль. Очень жаль… Удобно.

Л ю б а. Так что у меня вам два «спасибо» сразу. И за совет, и за «Мосфильм». Теперь буду ждать результата. Хотя заранее готова вытянуть пустой номер. А совет ваш учла. Замолчала. Чем вызвала растерянность. Но муж доволен, и в семье мир. Надолго ли? А как ваши дела? Что это я все о себе. Да! Чуть не забыла. Что это значит: «весомые аргументы»? Поясните. Ваша Л.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Весомые аргументы? (Зрителям.) Да что это со мной, в конце концов? Сижу строчу, строчу!.. И долго это будет продолжаться? Что за игра в вопросы и ответы??! Кто я ей? Лезу в ее дела, будто я ей… Кто? Кто? Кто, я спрашиваю? Никто. Слава бегу, добрался наконец до истины. И все. Точка.

Л ю б а. Это как понять — ваше молчание, товарищ адвокат? Жаль, конечно, что вы адвокат, а не сыщик. Обожаю детективные романы. Была бы счастлива познакомиться с отечественном Мегрэ. Так что же все-таки «весомые аргументы»? Это слезы, истерика, что ли? Тогда я — пас.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч (Любе). Весомые аргументы — это те, которые производят впечатление на собеседника. К примеру, найдите такой аргумент, который показал бы человеку, что вы заметили его достоинства. Они есть у каждого, хоть какие-то. Это важно знать вообще, а в семейной жизни в частности. Уж поверьте моему опыту, приобретенному ценой двух разводов. А о моих делах — в другой раз.

Появляется  И г о р ь.

(Игорю.) Чем вы озабочены, Игорь?

И г о р ь. Ерунда какая-то получается. Я тут неожиданно должен срочно сорваться в Ташкент. А на мне висит одно совсем дохлое дело. Неудобно даже никого просить принять по второй инстанции.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. А именно?

И г о р ь. Студент Скурихин. Слышали о таком?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Краем уха. Напомните вкратце.

И г о р ь. Ну, влип этот Скурихин по-глупому. Студент-мальчишка, подрабатывал летом маляром. И черт его дернул влезть ночью по лесам в открытое окно третьего этажа. Позарился, бедняга, на чужое добро, очевидно. А там спала молодая женщина. Ее муж днем улетел в командировку. В Канаду. Вот наш студент, когда хозяйка проснулась, не надумал ничего умнее, как залезть к ней в постель. Чтобы разрядить, так сказать, обстановку. Закончить дело полюбовно. И вдруг вваливается муж. Его, оказывается, мурыжили в аэропорту, вылет дважды откладывали, а затем перенесли на утро. Вот он, весь дымясь от ярости, и прискакал домой для успокоения. И застает в постели у супруги… Представляете состояньице? Жена в крик: «Спасите, дескать, покушаются!» Парень — к окну. Но муж на него тигром. Настиг, вызвал милицию, и тут все завертелось. Скурихин во всем признался, был суд, и дали голубчику по совокупности шесть годков.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Не поскупились.

И г о р ь. Так ведь вроде причитается. Но, чувствую, тут что-то не так. И Скурихин этот — парень тихий, товарищи просто руками разводят: откуда такая прыть? И взять ничего не взял. И чести мадамы не нарушил. Стороны, как говорится, отделались испугом.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Пьян был, что ли?

И г о р ь. Трезвенник! Не курит! Ну ангел чистой воды. Вот я и думаю, может, ему за явную дурость скостят чуток, детишкам на молочишко?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Так он еще и семейный?

И г о р ь. Нет, это я так, для красоты слога. Одинок.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. А когда дело должно слушаться во второй инстанции?

И г о р ь. Через неделю. Изучить любой чудак успел бы. Но стыдно подсунуть. Битый номер. А мне завтра лететь!

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Ладно. Уговорили. Берусь.

И г о р ь. Вы? Наш мэтр? Не беритесь, Дмитрий Николаевич… Я бы никогда не посмел вас даже попросить об этом. Нет, право.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Так и быть. Рад быть полезным.

И г о р ь. Ох уж эта ваша всегдашняя присказка! Она мне — нож острый. А когда же я наконец смогу вам быть полезным? Тогда свистнете?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Свистну. А что в Ташкенте?

И г о р ь. Мечта! Убийство из ревности! Персонально приглашают. Нельзя отказать.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Скажите лучше — нельзя упустить.

И г о р ь. И это, как говорится, имеет место быть. Ах, Дмитрий Николаевич, если бы вам удалось смягчить приговор… Все-таки первая судимость, и с кражей попытка, и с мадам попытка, — то все было бы в порядке. А там, глядишь, амнистия, хорошее поведение, и годика через два пусть хоть опять к мадам через окно лезет.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Как это у вас легко: годика через два. Тоже гирька, не дай бог.

И г о р ь. А не будь дураком. Правда, парню дико не повезло. Я так думаю, если бы муж улетел, все обошлось бы.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Почему вы так думаете?

И г о р ь. Уж больно бабенка продувная. Ну, еще раз — низкий поклон и счастливо оставаться. Матери Скурихина даю ваш телефон. (Вынимает бутылку коньяка.)

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Это еще что?

И г о р ь. Коньяк. Отборный.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Ловкач. Заберите.

И г о р ь. Но…

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Без разговоров.

И г о р ь. Забрал. Ваш должник. (Уходит и оставляет бутылку.)

Л ю б а. Ох, Дмитрий Николаевич! А встречи-то с «нужными» людьми дают, оказывается, результаты. У мужа появились выгодные заказы, а у нас — деньги. Но зато — новая забота. Он уже задумывается, где на выставке повесят его картины, и может полдня не слезать с телефона, добиваясь «нужной» стены. «Нужные» люди, «нужные» стены! А какое все это имеет отношение к искусству, для которого нужен, действительно нужен только талант? Поймите, дорогой Д. Н., я, конечно, хочу мужу славы. Я, как всякая женщина, обожаю успех. Жажду его для близкого человека. Но на что успех, если за ним приходится гоняться? Как поступить? Смеяться над мужем? Критиковать его? Отвечайте!

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. И я некогда только смеялся и критиковал. А с годами сообразил: критика, если ее не хотят слушать, бессильна. Иное дело, если бы, к примеру, вы сказали своему мужу в этакой вашей манере: «А на кой черт тебе «нужная» стена? Твою картину, я уверена, заметят на любой стене». Я понимаю, Люба, вы предпочитаете лечить головную боль радикально: путем отсечения головы. Но, увы, так можно поступить только раз.

Л ю б а. Это же надо, как мне повезло, что я с вами познакомилась! Представьте, сделала по-вашему и — получилось! Ну?! Расцеловать вас за это мало! Ей-богу! Все, все, как вы посоветовали, так я мужу и выпалила. Он походил, похмыкал и перестал висеть на телефоне… И еще погода у нас хорошая. Надежда здорова. И все мои экскурсанты как на подбор милые. И свекровь глядит на меня добрыми глазами. Но хватит. Я все больше хочу знать и говорить о вас. Это же надо — два развода! Бедненький! Уж представляю, досталось. Однако хоть сейчас кто-то около вас есть?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Увы, одинок. Ну что? Сразу упал в ваших глазах?

Л ю б а. Господи! Куда они смотрят? Женщины вокруг вас. Кого слушают? Этакое сокровище пропадает. А впрочем, я даже довольна. Знаете, ведь все женщины страшные собственницы. Значит, я тем более горда, что вы меня заметили. Ну как? Оценила ваши достоинства или налила патоки сверх меры?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Милая Любочка, мне кажется, у вас обо мне неверное представление. Я недостоин таких лестных…

Л ю б а (прерывая). Дмитрий Николаевич, дорогой, золотой, бриллиантовый! Извините, что пишу не в очередь. Меня утвердили на роль. И вот — пишу вам! Ведь это все вы, вы, вы! Не покрасуйся я тогда у памятника Пушкину, не повертись перед вами, так ничего и не вышло бы. А теперь ладу вызова на съемки. Спасибо вам, спасибо и еще раз спасибо!

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч (продолжая). Милая Любочка! Я недостоин таких лестных… (Разрывает письмо и начинает новое.) Здравствуйте, Любовь Сергеевна. Очень за вас рад. Только не преувеличивайте, пожалуйста, мое участие в вашем деле. Просто вы сами, как я выяснил, произвели на них превосходное впечатление. Не забудьте только, когда появитесь снова в Москве, на этот раз найти минутку и навестить некоего Д. Н.

Л ю б а. Ах, какое сухое письмо! Только что не на бланке. Уж не «ваш», а «некий Д. Н.». А где ваши браконьерские завоевания? Ну да ладно, я все еще в телячьем восторге, а потому все вам прощаю. Обратили внимание? Это уже не имеет значения, что вы ни в чем не виноваты. Хотела было не написать «ваша», но так и быть — ваша Л. И даже — целую.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Ах вы, дорогая Любочка! Конечно, я рад за вас. Извините, что пишу наспех. Я сейчас сижу в очень трудном процессе. Все читаю, листаю. Дело хозяйственное. Сложнейшие экспертизы. А для меня — роскошная возможность всласть поломать голову, распутывая узлы. Да и вообще, знаете ли вы, что такое романтика бухгалтерских документов? Так что не обессудьте. Но вы обязательно обо всем пишите, не обижайтесь, если я промолчу разок. Почтительно ответно целую вас, ваш Д. Н.

Л ю б а. Все провалилось. Все это время я билась за то, чтобы поехать на съемки. И — невезучая я! Ничего не вышло. Начальница не пустила. Вызов пришел в самый разгар работы, так что я пошла к ней, предвидя разговор на басах. И если бы она наорала — с нею это бывает, — может, что и выгорело бы; она потом обычно бьет отбой. Но на этот раз она спокойно сказала: «Ведь сезон. Группы одна за другой. А Вера, — это моя подруга, которая могла бы меня выручить, — как назло, заболела. Я бы подменила вас сама, — неожиданно добавила она, — но я старая женщина с больными ногами. Еле хожу. Какой из меня гид? Так что очень жаль, но…» А тут еще заболела Надюша!.. И само собой, больного ребенка оставить невозможно. Вот я поплакала всласть и послала телеграмму на «Мосфильм». Дескать, благодарю, но, к сожалению, и так далее. Теперь там, наверное, полагают, что я идиотка. И правильно. Добивалась, приезжала, пробовалась, а когда выгорело — отказалась. И вас подвела. Извините. На душе мерзко, самой на себя в зеркало взглянуть противно. Вот такие дела, дорогой Д. Н. Не удивлюсь, если вы после этого прекратите переписку. Я вас пойму. Неудачников не любят. Бывшая ваша Л.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Господи, Люба, да вы, видать, очень избалованное существо. Экие у вас дамские нервы. Вам что, впервые не повезло, что ли? А я так, пожалуй, из каждых десяти дел после семи умываюсь горючими слезами. И считаю — нормально. Ну не вышло сейчас, получится в другой раз. «Толците, и вам отверзится» — сказано в одной древней книге. Простите, я не умею утешать. Защищать — извольте. Истинно ваш Д. Н.

Л ю б а. А вы, похоже, славный человек. Или ловко прикидываетесь таковым. Но вот послушайте-ка! Не успела я послать телеграмму и разорвать с «Мосфильмом», как все сразу выздоровели! И моя подруга Вера, и Надюша. Дай им бог здоровья, конечно, но почему так в жизни бывает, не знаете? Вы же все знаете, все видите. Даже в бухгалтерских документах умудряетесь романтику узреть. Это надо же! Когда ее уже давно нигде не удается найти. Нет, перевелись нынче рыцари, перевелись. Впрочем, если найдете хоть одного, самого завалящего — напишите. Рада буду ошибиться. Да вряд ли. Пессимистка я, женщина мрачная. Ваша Л.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Перестаньте кокетничать пессимизмом. Чем другим — пожалуйста. Пессимизм — это не позиция. Это отсутствие позиции. И вообще, кроме личного мира есть еще мир, меняющийся вокруг нас. Откройте глаза пошире. Человек людьми держится… Теперь о рыцарях. (Зрителям.) И тут я поведал ей дело студента Скурихина, которое передал мне Игорь. (Любе.) Но, Любочка, я вам пересказываю эту историю, а не знаю, может, она вам и неинтересна?

Л ю б а. Господи! Продолжайте! Пишу на открытке, так как спешу на инструктаж, а затем на занятия по английскому языку. На днях напишу длинное письмо. Итак, жду про студента: чем кончилось?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Так вот, изучая дело для второй инстанции, тот, второй, адвокат обратил внимание на подробнейшее описание места происшествия. А там было сказано, что все окна в квартире, в том числе и в спальне, были сплошь заставлены кактусами. И все остались нетронутыми. И вот, посетив Скурихина в тюрьме, адвокат его спросил: «Как вы проникли в спальню?» — «Через окно». — «Тогда объясните, куда вы поставили ногу, если весь подоконник заставлен кактусами?» Молчит. «И черепков на полу не было». Опять молчит. «А теперь вот что, расскажите, как было дело в действительности». Долго молчал. А потом нехотя начал рассказывать. И оказалось, что эта женщина впустила его в дверь, зная, что делает. «А теперь, — сказал адвокат, — она топит вас, прикрывая свои грешки». — «Что же, — говорит парень, — пусть топит. Ей с мужем жить». — «А вам сидеть шесть лет?» — «Будь что будет, но раз она так хочет, я ее не предам». В общем, пришлось тому адвокату при кассации доказывать, что его подзащитный оговаривает сам себя. Жертвует собой ради чести женщины. Приговор отменили, был новый суд, но и там парень брал вину на себя. Короче, истина все-таки прояснилась и, несмотря на упорное сопротивление подсудимого, его оправдали и из-под стражи освободили. Такие-то дела, милая Любочка. А вы говорите: рыцари перевелись. Есть они, есть и всегда будут. Рыцарь тот, кто защищает не свою, а чужую честь. Только в каждое время свои рыцари. А засим целую вас. Ваш не Мегрэ, а всего лишь Д. Н.

Л ю б а. Да вы лучше его в сто раз! Ведь это вы, вы тот адвокат, который выиграл дело, да? Не сомневаюсь! Вы просто молодчина! Но она-то, господи! Кем же надо быть… Как можно из-за своей прихоти толкнуть невинного человека в тюрьму? Чудовищно! Но она хоть, в конце концов, раскаялась?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Нет, конечно. Милая Любочка, по опыту вам скажу: даже самые зверские, заядлые преступники не признают себя виновными, — в душе, я имею в виду, а не формально. Они всегда находят себе оправдание в деяниях других людей, либо в ситуации, либо в своих замыслах, которые обязательно бывают якобы благородными. И эта женщина всю вину, наверное, валит на студента — «зачем попался ей на глаза», либо на мужа — «почему явился не вовремя», либо на меня — «зачем дознался». Стоит ли после этого удивляться, что и все мы в обыденной жизни редко считаем себя неправыми?

Л ю б а. А вот я не такая. Наоборот, очень часто бываю собой недовольна. Может, я и с мужем не права? Но вся эта суета… Не по мне это. Правда, его дела пошли на поправку. Мне уже не надо никого приглашать на дом. Муж сам водит «нужных» людей в рестораны. И теперь берут даже те картины, которые раньше браковали. Но он уже не говорит — вещает. И все более превращается в монумент. Это нехорошо, что я вам пишу про него дурно, да? Я понимаю. Но с кем еще я могу поделиться тем, что меня мучает? Только с вами. Только с вами, дорогой Дмитрий Николаевич. Как быть?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч (зрителям). Как быть? А как мне быть? О боже, в моем-то возрасте…

Пауза.

А не прикатить ли мне к ней на недельку в Симферополь?.. (Любе.) Как быть? Не знаю. Но одно я знаю: человек нуждается не только в справедливости, но и в милости.

Л ю б а (после паузы). Я вас поняла. Упрек, наверное, справедливый. Но… А знаете ли вы, что я частенько ловлю себя на том, что, получив группу, быстро окидываю ее взглядом: нет ли среди экскурсантов вас? Но вас нет.

Пауза.

Где же вы?

Пауза.

Дмитрий Николаевич, что вы молчите? Где вы? Целую, ваша Л.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Извините, дорогая, что не ответил вам сразу. Представьте, оказалось, что мое сердце не того-с, и пришлось возиться с ним в больнице. Соответственно и настроение. Да еще дело тут у меня одно кончилось для моего подзащитного тяжко. Правда, ко мне претензий нет, но когда вижу глаза человека после приговора — долго не могу прийти в себя. В защите никому отказывать нельзя. Но после тяжелого приговора не спишь, ворочаешься, упрекаешь себя: все ли учел, все ли суду представил? Не моя ли вина?.. И не ночь, не две глушишь себя снотворными. А в результате?.. Короче, провалялся в больнице полмесяца.

Л ю б а. Господи! Что это вы выкидываете? А ухаживать за вами хоть было кому? В больнице-то вас кто навещал? А как вы себя сейчас чувствуете? Огорчаете вы меня, Д. Н. Я не очень понимаю характер наших отношений, но, может, мне приехать к вам? Я-то думала, мы — друзья! А вы даже не сообщили, когда заболели. Да уж ладно, обиды побоку! Как вы сейчас — вот главное? Ну, хотите, я выберусь, поухаживаю хоть несколько дней? Я очень беспокоюсь. Ваша Л.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Спасибо, милая. Я был бы счастлив вас видеть всегда. Но это уже в сфере нереального. А сейчас — все обошлось.

Л ю б а. А знаете, я вам что скажу? Мне почему-то дома все стало безразлично. Я поняла — так будет без конца. То «нужные стены», то «нужные люди», то не та рецензия, то опять кому-то лучше. Я устала. Ей-ей. Устала искать аргументы, приспосабливаться, оправдывать. Моя свекровь говорит: «Мать одна, а жены могут меняться». Что же, если на то пошло, я возьму Надю под мышку, да и переберусь к своей маме. Не помню, писала ли вам, что она живет в пригороде Симферополя с моим отчимом, превосходным человеком. Они поженились, когда папа умер. И хотя у них своя жизнь, но уверена, они меня поймут и охотно с Надюшей примут. Ну как? Что вы мне на это посоветуете?

Любовь Сергеевна исчезает.

Появляется  И г о р ь.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Я вас позвал, Игорь, потому что вы, хочу надеяться, мой друг. Понимаете, боюсь, не повредил ли я хорошему человеку. Помните гида в Симферополе? Милая женщина. Вот, прочтите письма, тут секретов нет. (Передает Игорю пачку писем.) Вы человек примерно того же поколения, что она. Может, я сделал что-то не так?

Игорь садится, читает письма, задумывается.

И г о р ь. Признаться, я в растерянности, Дмитрий Николаевич. Дайте собраться с мыслями. Непонятная история.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. А именно?

И г о р ь (после паузы). Скажите, а зачем вам вообще все это надо?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. То есть?

И г о р ь. Это что же, последняя любовь Гёте? Или вариант гауптманского «Перед заходом солнца»?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Перестаньте.

И г о р ь. Хорошо. Допустим, для нее это все действительно имеет смысл. Нет, ее я все-таки понять могу. Лестно: столичный крупный адвокат. Имеет знакомых в мире кино. И — бывшая актриса. Чем черт не шутит. Правда, я эту киношкину братию знаю. Черта с два они взяли бы неизвестную девицу по фотографии! Держите карман шире. Признайтесь, ведь пришлось, наверное, раз двадцать звонить, чтобы они вызвали ее на роль. Только честно.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. И что отсюда следует?

И г о р ь. А то, что поначалу завлекли вы девицу. Это безусловно. Не спорьте. Очевидно, действительно зацепила она вас. Теперь-то я вспоминаю, как вы тогда у меня ее адресок выхватили. Цоп! — и нет листочка. А я-то думал — ради смеха. Что же, бывает. Даже уважаю. Я всякое сильное чувство уважаю.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. О чем вы, Игорь? В моем возрасте…

И г о р ь. При чем тут возраст? Кто сейчас на это обращает внимание? (После паузы.) А вы что, с тех пор с нею и не встречались?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Нет.

И г о р ь. Но ведь увидитесь когда-нибудь?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Вы полагаете, это ее разочарует?

И г о р ь. Да вы что? Вспомните Мазепу! Господи! И это — наш мэтр. Знаток изнанки человеческих душ. Нет, что только любовь не делает с человеком! Да вы себя не цените! Вы у нас… Взгляните в зеркало! Благородная седина. Чуть усталый, все понимающий взгляд. Да любая женщина… Стоп! Дмитрий Николаевич, а ведь она на вас точно виды имеет. Клянусь! Иначе бы не писала бы так впрямую о разводе.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Вы циник.

И г о р ь. Я практик. И, кстати, ваш ученик. Просто вам в этой истории, бесспорно, личное пристрастие застит глаза. А то вы это увидели бы. Да вы и увидели. Иначе зачем бы меня позвали.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Я в сомнении. Не толкаю ли я человека на опрометчивый шаг?

И г о р ь. Вы мэтр — вам виднее.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Да? (Уходит.)

И г о р ь (зрителям). Скажу по совести, эта история меня заинтересовала. Не разыгрывает ли эта женщина комедию, чтобы использовать нашего мэтра? Ведь чего только не приходилось видеть в моей адвокатской практике. Да и вообще… Нет, видать, я ее положительно недооценил. И как только удалось взять дело в Симферополе, я туда поехал. Приехал. Через турбюро уточнил маршрут, по которому Любовь Сергеевна водит группы. Подождал ее у той же скамьи, где мы увиделись впервые. И когда она, сделав перерыв, села отдохнуть, я подошел к ней.

Появляется  Л ю б а  и садится на скамью.

Любовь Сергеевна, не узнаете меня? Я напомню: примерно год назад два человека из Москвы на этом самом месте искренне расточали вам комплименты. Хвалили ваш превосходный говор, вашу манеру читать стихи. И один из них говорил вам про кота ученого…

Л ю б а (радостно перебивает). Дмитрий Николаевич!.. Господи! Как я вам рада! И как вы вовремя!

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Обстановка конца первого действия. На сцене  И г о р ь  и  Л ю б а.

Л ю б а (радостно). Дмитрий Николаевич!.. Господи! Как я вам рада! И как вы вовремя!

И г о р ь. А вы похорошели! Я вас даже не сразу узнал.

Л ю б а. Да и я вас не сразу… Но я почему-то представляла себе вас старше.

И г о р ь. Я и есть старше. Это я молодо выгляжу. А может, вы спутали меня с моим приятелем, который сидел тогда со мной рядом?

Л ю б а. Я помню. Но я и вас помню. Господи, все перепуталось…

И г о р ь. Все на месте. Он — это он. А я — я. Мы оба с ним просто стали старше на год. Чего о вас не скажешь. Нет, вы в самом деле возмутительно красивы. На помню, я вам тогда это сказал?

Л ю б а (смеясь). Не успели. Но мы даже не поздоровались. Здравствуйте, Дмитрий Николаевич!

И г о р ь. Здравствуйте, Любовь Сергеевна.

Л ю б а. Как церемонно. В письмах вы уже обращались ко мне не так официально.

И г о р ь. Что же, если позволите: здравствуйте, Любочка. Фу, черт, даже оробел.

Л ю б а. Хватит, хватит надо мной смеяться.

Пауза.

Нет, положительно, судя по письмам, я считала вас старше. Потому и позволяла называть себя Любой.

И г о р ь. Это надо рассматривать как запрещение?

Л ю б а. Чего уж. Это прекрасно, что вы приехали. Но почему не предупредили? Хотя бы телеграммой? Какой-то вы странный.

И г о р ь. Это я всегда такой. Просто вы меня еще мало знаете.

Л ю б а. Вы шутите? Как вы себя чувствуете?

И г о р ь. Отлично. Нет, вы просто прелесть! Экскурсанты к вам не очень пристают?

Л ю б а. Да что с вами, Дмитрий Николаевич? Вы же серьезный человек. Но, кстати, они меня уже ждут. Я должна идти.

И г о р ь. Но как же мы…

Л ю б а. Встретимся вечером. Часов в восемь. Приходите сюда. Или ко мне домой. Как вам удобнее.

И г о р ь. А может, ко мне в гостиницу?

Л ю б а. Тогда лучше сюда. Итак, до вечера. (Уходит.)

И г о р ь. А я еще долго сидел и размышлял о случившемся. Сначала это меня озадачило — то, что она приняла меня за Дмитрия Николаевича. Потом позабавило. И я отбросил сомнения: вправе ли я выдавать себя за другого. Ведь я, собственно, намерен вести себя естественно и не имею в виду прикидываться другим. Да и она видит меня таким, каков я есть. Наконец, она мне очень понравилась. А когда вечером она пришла на место встречи, переодевшись и слегка изменив прическу, я совсем растерялся.

Входит  Л ю б а. Она несколько принарядилась.

Л ю б а. Что вы на меня так смотрите? Я опоздала?

И г о р ь. Вы знаете, я в растерянности. Мне каждый раз приходится заново с вами знакомиться. Что же это я раньше, дурак, к вам не приезжал?

Л ю б а. Перестаньте, Дмитрий Николаевич, меня смущать. А сейчас вы приехали по какому-нибудь делу? Надолго?

И г о р ь. Думаю, в неделю справлюсь. Но чтобы вас видеть — тоже… А как ваши дела?

Л ю б а. Благодарю за письмо с советами. И спасибо, что на мое последнее письмо вы не ответили.

И г о р ь. Не ответил?

Л ю б а. Во всяком случае, я не получила.

И г о р ь. Да, да, не ответил.

Л ю б а. Все правильно. Такие дела надо решать самой.

И г о р ь. И как вы решили?

Л ю б а. Переехала к маме. С Надюшей.

И г о р ь. Значит, все-таки переехали. И что дальше?

Л ю б а. Муж приходил дважды. Первый раз — навестить Надю. А второй — просил вернуться.

И г о р ь. И вы?

Л ю б а. Ответила, что сейчас не вернусь.

И г о р ь. Сейчас. А потом?

Л ю б а. Еще не знаю. Я проверяю себя.

И г о р ь. А почему вы не захотели прийти ко мне в гостиницу?

Л ю б а. А почему вы не захотели прийти ко мне домой?

И г о р ь. Я не предлагаю вам гулять. За день вы, наверное, нагулялись. Но, может, посидим где-нибудь в кафе?

Л ю б а. Посидим.

Кафе. Звучит тихая танцевальная мелодия.

И г о р ь. Итак?

Л ю б а. Вы себе не представляете, что для меня значили ваши письма.

И г о р ь. А может, хватит о письмах? Вот я сейчас перед вами живьем. В конце концов, эпистолярное искусство — это в какой-то мере суррогат. К тому же не очень современный. Сейчас век даже не телеграмм, а радиотелефонных разговоров. Снял трубку: алло, междугородная? Попрошу Симферополь. Номер такой-то. Любовь Сергеевну, пожалуйста. Да, именно ее, только ее и никого больше. Здравствуйте, Любочка. Отвечайте.

Л ю б а. Здравствуйте, Дмитрий Николаевич!

И г о р ь. Слушайте, а вы не можете называть меня… менее официально? Как-нибудь иначе.

Л ю б а. Димой? Митей? Не получится. Не привыкла. А чем плохо?

И г о р ь. Казенно. А Вася — получится? Или Петя? Или Игорь. Игорь — получится?

Л ю б а. А при чем тут Игорь?

И г о р ь. Мда… Тогда лучше безымянно. Итак, здравствуйте, Любочка.

Л ю б а (подумав). Привет.

И г о р ь. Скуповато.

Л ю б а. А я не умею разговаривать по телефону не по делу.

И г о р ь. Что же мне, переписываться сейчас с вами, что ли? А я не люблю писать не по делу.

Л ю б а. Вы? Да вы же сами…

И г о р ь. А теперь я сам здесь. (Берет ее за руку.) Ну никакого сравнения. Бумага или ваша теплая рука. Прелестной формы. Тонкие пальцы. Кстати, вы — бесспорно художественная натура.

Л ю б а. Откуда это видно?

И г о р ь. У вас безымянный палец длинней указательного.

Л ю б а (отнимая руку). Чепуха. Читаю экскурсантам стихи, а потом шпыняю себя: может, это им ни к чему? Может, я только себя ублажаю? А им надо: «Взгляните направо, налево. Построено тогда-то. В честь того-то».

И г о р ь. Это все в вас комплексы бушуют. Вы дивно читаете стихи. Ну честное слово, хотите, я вас мигом в местный театр устрою? Мне это…

Л ю б а. Вы уже предлагали. И в кино также.

И г о р ь. Ну, кино… Никогда не горюйте о том, что не состоялось.

Л ю б а. Как сказать. Но я давно успокоилась. Ваши письма помогли.

И г о р ь. Опять письма?

Л ю б а. На письмо можно опереться. В трудную минуту. Я ведь их постоянно перечитываю, знаете?

И г о р ь. Ну и перечитывайте себе на здоровье!

Л ю б а (улыбнувшись). Это смешно, что вы сердитесь.

И г о р ь. Я не сержусь, но…

Л ю б а. Могу вам кое-что даже по памяти повторить.

И г о р ь. Этого еще не хватало! Ненавижу цитаты! Вот я гляжу вам в глаза, и знаете, что думаю?

Л ю б а. Что?

И г о р ь. Почему бы нам не потанцевать?

Л ю б а. Что же, потанцуем.

Танцуют. Сели.

И г о р ь. Вот — танец. Тоже разговор. Живой. Правда, без слов. Но зато откровенный.

Л ю б а. Надо идти. Пошли.

И г о р ь. Еще чуточку.

Л ю б а (твердо). Нет. Мне пора. (Встает.)

Они идут молча. Взад и вперед.

Хватит. Проводите в последний раз, и все.

И г о р ь. Почему в последний?

Л ю б а. Так уж, ходили взад и вперед. Хватит.

И г о р ь. Ах, в этом смысле. Я что-то совсем с вами поглупел.

Л ю б а. За один вечер?

И г о р ь. Бывает.

Л ю б а. Мы почти дошли. Дальше не провожайте.

И г о р ь. Ох, Люба, а ведь я вас так просто не отпущу. (Притягивает ее к себе.) Вы слышите? Не отпущу — и все тут. Слышите?

Л ю б а. Да слышу, слышу. И все же… Зачем? (Освобождается.) Вы для этого сюда приехали, да?

И г о р ь. Оказывается, да.

Л ю б а. До свидания. (Медленно от него отходит.)

И г о р ь. А как же завтра?

Л ю б а. Увидимся. (Уходит.)

И г о р ь (зрителям). А назавтра мы опять встретились и бродили до поздней ночи. И говорили, говорили…

Л ю б а. А про свои два развода вы ни гугу.

И г о р ь. Какие два развода?

Л ю б а. Вы же писали…

И г о р ь. Ну, что там… Ничего интересного.

Пауза.

Да, плохо дело.

Л ю б а. Что случилось?

И г о р ь. Не могу оторвать от вас глаз.

Л ю б а (после паузы). До завтра.

И г о р ь. Разрешите хоть провожу вас. Все-таки поздно, ночью…

Л ю б а. Не надо. Это же мой родной город. (Уходит.)

И г о р ь (зрителям). Боже мой! Что я делаю? Что творю? Что со мной?

Пауза.

И мы встретились завтра, и послезавтра, и опять…

Появляется  Л ю б а. Они молча идут рядом. Затем оба внезапно останавливаются. Он обнимает ее, но она отталкивает его.

Л ю б а. Нет, это наваждение какое-то… Послушайте, а что, если я вас попрошу — отпустите вы мою душу!

И г о р ь. А что, если я вас попрошу о том же?

Л ю б а. Да перестаньте вы о себе! Вы — свободный человек. Мужчина. Приезжий. Уедете к себе в Москву, и все. Поминай как звали.

И г о р ь. Вы все наперед знаете?

Л ю б а. Не спорьте. И вообще не перебивайте. Ведь я вас ни о чем не спрашиваю. Дайте мне сказать. Про себя. А я — замужняя женщина. Вся в тенетах. В путах. С ног до головы. Муж. Дочь. Мои родные. Его… И мне тут оставаться после вас. Жить. Как мне жить дальше? Одной?

И г о р ь. Меня в расчет вы не принимаете?

Л ю б а. А кто вы мне? Знаете, я ведь вас даже вроде бы полюбила по письмам. Ну, как любят старшего брата или отца. И вдруг вы приехали и все перевернули. Абсолютно непохожий на свои письма.

И г о р ь. А почему я должен быть на них похож? Я похож на себя. Вам этого мало?

Л ю б а. Вот в том-то и беда, что как будто достаточно. (После паузы, вдруг.) Слушайте, а что вам от меня надо?

И г о р ь (растерянно). Вы не поверите… Первый раз в жизни — не знаю. Вот — хочу дотронуться… (Тянет к Любе руку.)

Люба отклоняется.

Ну, не буду, не буду… Хочу рассматривать ваше лицо, брови, губы… Да не отворачивайтесь, ведь я ни у кого ничего не отнимаю.

Л ю б а (повернувшись). Хорошо. Глядите. Насмотрелись?

И г о р ь. Нет. (После паузы.) Ну скажите что-нибудь?

Л ю б а. Зачем?

И г о р ь. Хочу слышать ваш голос.

Л ю б а. О господи! Все равно — надоест.

И г о р ь. Боюсь, что нет.

Л ю б а. Видите, уже боитесь. (Улыбнувшись.) Хотя это как раз не так уж плохо.

Игорь внезапно берет ее за плечи и несколько раз целует.

И это надоест. (Отталкивает его.) Когда вы уезжаете?

И г о р ь. Завтра. Но я вас сегодня никуда не отпущу. Не от-пу-щу. Слышите?

Л ю б а (тихо). Да слышу, слышу…

Они вместе уходят.

Появляется  Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч.

Листает толстое дело. Останавливается.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Что-то долго от Любы никаких вестей. Говорят, Игорь уехал в Симферополь. Почему-то ничего мне не сказал. Уже все сроки прошли, не возвращается. Странно… (Уходит.)

Появляется  И г о р ь.

И г о р ь (зрителям). Назавтра я не уехал. Я пробыл там еще несколько дней. И… Я приходил к ее дому. Поджидал на улице. Она прибегала ко мне в гостиницу. Мы встречались черт-те где и в любое время.

Появляется  Л ю б а  и бросается к нему.

Объятия.

Л ю б а. Та-ак… Ничего себе… Ты знаешь, мать и отчим уже в панике. (Смеется.)

И г о р ь. А как у тебя с работой?

Л ю б а (весело). Сказалась больной. Манкирую.

И г о р ь (весело). Умница!

Л ю б а. А твое дело?

И г о р ь. Провалил. Блистательнейшим образом! Так я не заваливался даже будучи стажером.

Оба хохочут.

Л ю б а (передохнув). А мужу мать сказала, что я в отъезде. Что они с отчимом врут Надюше — даже не представляю.

И г о р ь. У меня тоже будет хороший вид, когда я вернусь в Москву. Хочешь, представлю, как я приковыляю в консультацию?

Л ю б а. Нет. Мне не нужен твой другой вид. (Медленно подходит к нему и целует.)

И г о р ь. Ах, вот как…

Л ю б а. Теперь помолчи. Дай подумать.

И г о р ь. Вот увидишь. Как только вернусь — сразу же напишу тебе и…

Л ю б а. Ты же разлюбил писать.

И г о р ь. Позвоню… И мы все решим. Я решу. Я тебя вызову. Мы все устроим. Ты веришь мне? Нет, ты скажи — веришь?

Л ю б а. Да не волнуйся же так. Я верю, верю…

И г о р ь (зрителям). Но это уже мы говорили с нею на вокзале. Когда она провожала меня.

Они обнимаются и стоят неподвижно несколько секунд. Затем Люба медленно уходит, покачивая поднятой рукой.

(Зрителям.) А затем поезд тронулся, и я увидел, как она стоит, подняв на прощание свою тонкую руку. И я почувствовал тоску, точно в последний раз мимо меня проплыло нечто редкое и прекрасное. Но почему «в последний»? Разве уже что-то безвозвратно утрачено? И будто не от меня зависит все это продолжить? А потом ко мне вернулся вопрос, который я в эти дни как бы отталкивал: почему я так и не назвал ей своего подлинного имени? Почему не признался? Но ведь и тут не все потеряно, не правда ли? Неужели после всего, что было, это может иметь значение? Так я говорил себе, это успокаивало меня, и возникшее было чувство вины стало исчезать. Поезд шел, а я чувствовал все возрастающее облегчение, освобождение. Да, говорил я себе, я увлек молодую женщину. Да, я старше, опытнее ее. Но ведь можно взглянуть и по-иному. И она увлекла меня. Но потом я опять говорил себе: ты застал женщину врасплох. В состоянии душевного разброда. Как ты посмотришь ей в глаза когда-либо? И как взглянешь в глаза Дмитрию Николаевичу? А затем я подумал: все образуется. Так что, приехав в Москву, боялся только одного — встретиться с Дмитрием Николаевичем. Он не знал о моем приезде. А я не торопился ему позвонить. Я откладывал со дня на день письмо к Любе и объяснение с ним, хотя понимал, что этого не избежать. Как вдруг он неожиданно пришел ко мне домой.

Появляется  Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Извините, что без звонка.

И г о р ь. Это я виноват. Мне следовало по приезде вам сразу же…

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Я получил письмо от Любови Сергеевны. И ничего не понимаю. Объясните, пожалуйста, что все это значит? (Протягивает ему письмо.)

И г о р ь (беря письмо). Это длинная история. Я обязательно вам все подробно расскажу. Но не сейчас. Меня ждут. А завтра же я вам позвоню и…

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Прочтите письмо.

И г о р ь. Я же говорю: меня ждут. Опаздываю.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Я не уйду отсюда, пока не прочтете. И мне кажется, что изо всех ваших дел сейчас это — важнейшее. (Кладет письмо на стол.)

И г о р ь (берет письмо). Садитесь, пожалуйста.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Постою.

Справа появляется  Л ю б а.

Л ю б а. Мой любимый! Ты уехал, а я словно перестала жить. Или, наоборот, очнулась. Впервые счастье обрушилось на мою бедную голову, и я вдруг стала богатой. И не верю, не верю, что все это было. Я с удивлением рассматриваю себя в зеркало и спрашиваю: это что же, действительно со мной было? Ты уехал, а мне не верится, что ты вообще есть на свете. Все понимающий. И самый прекрасный. Я перечитала твои письма, и мне кажется, что я уже знаю их наизусть. И это все — мне? За что? Кто я такая, в конце концов? Неудавшаяся жена. Не очень-то заботливая мать. И, наверное, неважная дочь. И вдруг — ты. Значит, сбываются сказочные концы в жизни? Значит, теперь я могу ждать, что ты снова станешь явью? И от тебя придет письмо? И я снова буду поражаться тому, какой ты разный. Спокойный и терпеливый — в письмах. И нетерпеливый, ни с чем не считающийся — наяву. Но не сумасшедшая же я и не привиделся ведь ты мне во сне? Вот они, твои письма, лежат передо мной. Значит, я буду ждать тебя, пока живу. Мой муж приходил несколько раз. Молит вернуться. Свекровь тоже заходила и долго беседовала с моей матерью. Но я даже не захотела к ней выйти. Потом опять приходил муж, просил пожалеть его и Надюшу, говорил, что все будет как когда-то. А я заявила ему, что не вернусь. Что люблю другого. Но он не верит. Однако выслеживает меня, чтобы увидеть своего соперника. И, разумеется, никого увидеть не может. Значит, тем более не верит. Вчера поджидал меня на работе. На него было больно смотреть. Он плачет. Но что я могу поделать? Ведь теперь я уже не своя. Правда, я тоже как-то не могу поверить, что у меня есть ты. Что же, подождем твоего письма. Я даже не знаю, с чем сравнить это странное мое ожидание. У меня никогда ничего подобного не было. Я вот написала тебе, что ты — мой, и испугалась. По одно я могу написать твердо, что я — твоя. Л. (Уходит.)

Дмитрий Николаевич, видя, что Игорь отложил письмо, смотрит на него. Пауза.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Как вы посмели назваться мною?

И г о р ь. Это произошло само собой. Я даже в какой-то мере оказался ни при чем.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Даже ни при чем? Как вы намерены поступить дальше?

И г о р ь. Просто не знаю. Ничего в голову не приходит.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. У вас было время подумать.

И г о р ь. И все-таки не знаю.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Вы обязаны рассказать ей правду. Поймите, врать бесполезно. И прятать голову под крыло нечестно. Вы и так совершили достаточно.

И г о р ь. Я увлекся. Она действительно прелестна. Но я не могу сделать то, что она от меня ждет. Я просто не тот человек. И потом, вы же знаете, я связан. Я не женат, но у меня Тамара. Много лет…

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Вы обязаны найти выход.

И г о р ь. Однако она тоже не девочка. Взрослая, замужняя женщина. С ребенком. Она тоже должна была думать о себе.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Это вы так сейчас себя успокаиваете? И что же, помогает?

И г о р ь. А по какому, собственно, праву вы меня осуждаете? А вы-то сами? А ваши письма? Зачем писали? Я уже давно хотел вам сказать: все дело вообще в вашем подходе к жизни. Вы уж извините, дорогой Дмитрий Николаевич, но нельзя же так сегодня! Я знаю, вы полагаете, что Любовь Сергеевна так поступила, потому что я моложе. Само собой, это имело значение. Но не главное. А суть в том, что вы живете в прошлом веке. Нет, это просто чудо, что вы, адвокат, знающий изнанку жизни как никто, а живете в мире иллюзий. Страдания облагораживают, да? Справедливость торжествует. Скромность украшает. Будь хозяином своего слова. Ну и так далее, тому подобное. В общем — то, что родители обычно говорят детям. А потом на их же глазах делают обратное. А как же? Иначе не проживешь. Нет, все верно, но с поправками. Да, справедливость торжествует. Но вот проблема, как дожить до этого? И хозяева слов своих встречаются. В том смысле: хочу исполню, хочу наплюю. А уж то, что страдание облагораживает, — это точно. Но почему-то страдающих избегают или презирают. Спрашивается, что же им со своим благородством делать? А о скромности слышали, говорят: сам себя не похвалишь — сидишь как оплеванный? Вот и с Любовью Сергеевной вы оказались в плену собственных концепций. Вы ей: как Петрарка Лауре. А она не Лаура и даже не тургеневская женщина. А самая современная. Просто письма, одни письма? Сколько это могло продолжаться? Она вас ждала, а не ваши концепции. Но вы не ехали. И правильно делали. Ведь не женились бы? Зачем вам эта морока — молодая жена? Значит, приехали бы — и роману каюк. Да еще со слезами. А я взял все на себя. Вас уберег от угрызений совести. Она получила хоть что-то реальное. А я…

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Знаете, вот за это дают пощечину. Да не в моем характере мордобой. Жаль, нет дуэлей.

И г о р ь. А то вы бы меня…

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Обязательно.

И г о р ь. И подставили бы свой лоб под пулю?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Ваш тоже.

И г о р ь. Я же говорю — вам надо было родиться в прошлом веке.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. А вам?

И г о р ь. А мне и в нынешнем хорошо.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Неужели вы всерьез думаете, что на этом все может кончиться?

И г о р ь. Для меня — да.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. А для меня — нет. И для вас, хочу надеяться, тоже. Но главное, для нее. (Уходит.)

И г о р ь (после паузы). Да… Противная история. Обиделся старик. Ну и черт с ним. Выпить, что ли?.. Нет, он, конечно, мужик не вредный, но нельзя же так близко к сердцу!.. Ну ничего, обойдется. (Прохаживается взад и вперед. Затем останавливается.) И все-таки его занесло. Перестал он со мной здороваться. Вообще замечать меня.

Медленно входит  Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч и усаживается.

Здравствуйте, Дмитрий Николаевич.

Тот молчит.

Не хотите со мной разговаривать? (После паузы, пожав плечами, уходит.)

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч (зрителям). После этого я получил от нее еще письмо. Но уже не распечатывал его и содержания не знаю. Я не хотел бесполезных разговоров с Игорем. Все равно человека не заставишь быть честным, если в нем не возникло этой потребности. Выходит, надо взять объяснение с Любой на себя. Написать ей? Нет, это трусливый выход. Да и потом… Подумать только, что там с ней происходит? Тем более надо ехать. И немедленно. Не дай бог, если она приедет сама. Услышать все это, а потом возвращаться униженной обратно… Ни за что! И я поехал. Разумеется, без предупреждений. Еще не хватало, чтобы она меня встретила. Я хотел было пойти к ней на работу, но потом подумал, что ей будет легче, если встреча произойдет при случайных людях, в свободной обстановке. Поэтому, выяснив в турбюро ее маршрут и часы работы, я стал дожидаться, когда она появится с группой на том же месте, у памятника Пушкину. (Садится на скамью.) Я узнал ее сразу. Она шла впереди небольшой группы, глядя перед собой.

Появляется  Л ю б а. Говорит, обращаясь к невидимым экскурсантам.

Л ю б а. А теперь вы можете сделать несколько снимков и выпить водички. Видите, вон там киоск. Пять минут перерыва, а затем мы пойдем дальше. (Подходит к скамье и устало опускается на нее.)

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч (перед этим встал и отошел в сторону, теперь подходит к Любе). А куда мы пойдем дальше?

Л ю б а. О, у нас большой маршрут. (Взглянув на него.) Батюшки! Да я вас знаю. Постойте, постойте… «Погасло дневное светило…»

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч (просияв). «На море синее вечерний пал туман…»

Л ю б а. Ну правильно! Это были вы! Прошлым летом. Вместе с Дмитрием Николаевичем. Еще забавную историю мне рассказали. Про кота, помните? Я теперь всех в калошу сажаю! А Дмитрий Николаевич недавно приезжал. Да он вам, наверное, про меня говорил. Он мне после той, первой встречи стал писать, и я даже поначалу, признаться… А куда он, кстати, пропал? Что это вообще за манера? Надеюсь, не болен?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Нет.

Л ю б а. Или какая-нибудь секретная командировка? У вас бывают такие?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. У меня — нет.

Л ю б а (бросив взгляд на часы). Ой, мне же надо вести группу дальше! А может, и вы с нами пойдете?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Нет. Я должен… Мне надо…

Л ю б а. Рада была вас повидать. Увидите Дмитрия Николаевича, передайте, пожалуйста, что я на него очень сержусь. А вам спасибо. Это очень, очень мило с вашей стороны, что вы меня нашли. (Быстро целует его и исчезает.)

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч (после паузы). В тот же вечер я уехал обратно в Москву. Эта встреча, как ни странно, уменьшила мое ощущение ответственности за все происшедшее. Собственно, почему? Ведь ничего не изменилось. Но нет! Я ведь ожидал, что, увидев меня, она воскликнет: «Господи! Как же это я могла обмануться?! Ведь это вам, вам и только вам я могла писать». А она этого не сказала. И вот поди же ты! Таково, очевидно, свойство человеческой натуры: придавать слишком большое значение даже простительному невниманию к себе, — как я его тогда понимал. А затем оскорбиться и найти повод, дабы снять груз со своей души. Уж очень мы жалеем себя и готовы пощадить прежде всех. И за счет всех. Так что я хоть и не освободил свою душу целиком от этой истории, но уже значительно меньше стал ею тяготиться. А вспоминая о ней, все чаще ловить себя на том, что думаю о Любе с неприязнью. Вот, значит, до какой степени я был уязвлен тем, что она посмела обмануться! И даже при нашей встрече не угадала истины. Ну не негодяйка ли она после этого?! Я даже стал относиться к Игорю терпимее. И однажды, когда он со мной раскланялся, — а он не переставал этого делать, хотя я проходил мимо него не глядя, — так вот, я ответил ему чем-хо вроде кивка. Это дало ему основание в следующий раз, когда мой кивок стал определеннее, уже остановиться около меня.

Появляется  И г о р ь  и почтительно кланяется. Дмитрий Николаевич отвечает. Игорь подходит к Дмитрию Николаевичу с улыбкой.

И г о р ь. Ну, наконец-то, Дмитрий Николаевич, вы сменили гнев на милость. Я поступил тогда, конечно, плохо, очень дурно. Даже отвратительно. И, поверьте, поняв это, долго не находил себе места. Однако что сделано — сделано. Уж мы-то с вами знаем, что даже преступников за более тяжкие преступления хоть и карают, но не навсегда. На срок. Уж простите и вы меня. А она, я уверен, давно забыла. Женская память, знаете…

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Тем не менее от нее пришло еще одно письмо. Примерно с месяц назад.

И г о р ь. И что она пишет?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Это уже вы сами прочтите. Письмо адресовано ведь по существу вам.

И г о р ь. Но вы его прочли?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Разумеется, нет. Даже не распечатал.

И г о р ь. Хорошо. Я его заберу. Если разрешите, сегодня же. Вы на машине?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Да. И сейчас как раз еду домой. Так что, если вы свободны…

И г о р ь. Превосходно!

Пауза.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч (отдает Игорю письмо). Вот и все.

И г о р ь. Я его прочту дома.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Само собой. (Уходит.)

Игорь выходит на авансцену и распечатывает письмо. Затем начинает читать его. Справа появляется  Л ю б а.

Л ю б а. Милый, что случилось? Я беспокоюсь. С тех пор как ты уехал, от тебя ни слова. Я послала тебе письмо — нет ответа. Это — второе. Я понимаю — дела, но вдруг ты болен? В голову лезут самые нелепые мысли. Я тут расспрашивала людей, связанных с судом, и они сказали, что иногда преступники при допросах бросаются на следователей. Я, признаться, думала, что происходит наоборот. А на адвокатов? Идиотство, да? Но как объяснить твое молчание? Ты был всегда таким аккуратным в переписке. А может, ты хочешь все порвать? Ты не бойся, так и напиши об этом прямо. И, поверь, тебе не будет от меня никаких хлопот, никаких претензий. Потому что я не строила себе никаких планов. И вообще, я уже давно поняла, что планы — это чепуха. Все планы могут состояться, а счастья не будет. А ты — мое счастье, моя любовь, такой, какой ты есть. И это может продолжаться только — если от сердца. Без принуждения. Однако нужна ли я тебе, вот в чем загадка. Твоя Л. (Уходит.)

Игорь сидит некоторое время неподвижно, а затем набирает номер телефона.

И г о р ь. Примите заказ на Симферополь… Тогда — срочный. Буду ждать. (Кладет трубку, встает и прохаживается. Услышав резкий звонок, не берет трубку. Когда еще раз звонят, хватает трубку.) Да, заказывал, заказывал, но, извините, заказ отменяется. От-ме-ня-ется! (Кладет трубку, сидит неподвижно. Затем неторопливо набирает номер телефона.) Тамара, это я… А что, если я к тебе сейчас подъеду? Да минут за двадцать доберусь. Вот именно, не могу сидеть в одиночестве. Выпить у тебя найдется? Тогда ставь все на стол. Ну, нечего прибедняться, ты хозяйка хорошая. Короче — еду. (Быстро уходит.)

Появляется  Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Я, признаться, думал, что, получив письмо, он сразу поедет к Любе. Но время шло, при встречах Игорь стал прятать глаза, и я понял, что ничего он не сделает. Писем тоже больше не было. И у меня даже, признаюсь, мелькнула мысль, что, может быть, ничего не делать — это и есть в некоторых обстоятельствах самый легкий выход? Но пока я так размышлял, она сама приехала в Москву.

Звонок.

Войдите.

Входит  Л ю б а  в плаще, с небольшим чемоданчиком.

Л ю б а. Вот так так! Опять вы? Здравствуйте. А Дмитрий Николаевич разве не здесь живет?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Здесь.

Л ю б а. Могу я его видеть?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Конечно.

Л ю б а. Он сейчас дома?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Входите.

Л ю б а. А почему вы так странно отвечаете? Он что — болен? Занят? Спит? У него кто-то есть?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Не беспокойтесь. С ним все в порядке.

Л ю б а. Все-таки вы как-то странно… Случилось что-нибудь?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Да, собственно… Дело в том, видите ли, что Дмитрий Николаевич — это я.

Л ю б а. Что за шутки?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Поверьте, я ни в чем не виноват, но…

Л ю б а. Ничего не понимаю.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Тем не менее это так.

Л ю б а. О чем вы говорите?! Я его хорошо знаю. И мы…

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. К сожалению, тот человек всего лишь назвался мною.

Л ю б а. Зачем?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Так вышло. Он тоже не вполне виноват.

Л ю б а. Да погодите же! Еще никто никого… Но кто же он?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Мой коллега. Тоже адвокат. Игорь Михайлович.

Л ю б а. Но зачем, зачем он это сделал?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. А вот на это пусть он вам ответит сам. Надеюсь, вы понимаете, что он поступил так самовольно?

Л ю б а. Я вообще ничего не понимаю.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Я, разумеется, возмущен…

Л ю б а. О чем вы?..

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Но он говорит, что вы сами приняли его за меня.

Л ю б а. Сама?..

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Будто вы назвали его моим именем.

Л ю б а. О господи!.. Я думала… Я вспомнила… Но почему вы-то, вы-то…

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Я попытался…

Л ю б а. Вы же знали… Вы же только что были в Симферополе… И — ни слова?..

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Вы должны понять.

Л ю б а (прерывая). Должна? Я еще что-то должна?! Да вы оба друг друга стоите! И тот не виноват, и этот! Ну конечно! Это я, я во всем виновата! Приняла его за другого! Да мне и в голову не могло прийти… Ну ладно, он… Но вы-то, седой человек!.. Зачем вам-то нужно было это издевательство?! Переписка! Приезд! Вы только оба не подумали, что эта дура, идиотка, провинциалка… что я примчусь сюда… Нет, теперь все понятно. Его молчание… Ваше. Сама я до этого не додумалась бы!.. И вам не стыдно?! Какая гадость! Мерзость!.. А знаете что? Отдайте-ка мне все мои письма. Если вы их не выбросили. И я отсюда — сломя голову!..

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Я их не выбросил. Вот они. (Передает пачку.) Кроме последних. Они у того, кому были по существу посланы. Если хотите, я скажу ему, чтобы он…

Л ю б а. Я ничего не хочу о нем слышать. И о вас тоже. (Хочет уйти.)

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Минуту… Вы напрасно думаете, что меня не мучает эта история. Мне больно, я заставил вас страдать… Хотя, видит бог… Но я понимаю, в ваших глазах я как-то причастен ко всему этому… Однако поверьте… Впрочем, сейчас вы в таком состоянии… Но с перепиской — это совсем другое. Я был уверен, что вы отвечаете именно мне. Возможно, вы считаете, я не имел на это права. Я понял это лишь сейчас из ваших слов. Но если верить вам, они все-таки были вам нужны. Мои письма. Как и ваши — мне. А на большее я и не рассчитывал. Людям моего возраста, представьте, иногда бывает остро необходимо чувствовать себя нужными. Особенно тем, кто им нравится. Даже, если хотите, кого они полюбили. Ведь и это не запрещено в любом возрасте. Но до сего дня я почему-то упрямо думал, что отсутствие молодости — это не вина. Очевидно, вы другого мнения. Что же, возможно, я ошибался. Я вообще часто ошибаюсь. Особенно в людях. Но тем не менее предпочитаю ошибаться, чем быть безжалостно правым. (Кланяется.)

Л ю б а. Все ложь! При чем тут возраст? Просто вы все еще хотите… пытаетесь сохранить личину благородства! Не выйдет! «Откройте глаза» — вы писали! Я открыла! И что увидела?! Вы должны были… Вы обязаны были… в ту же секунду… Немедленно!.. А уж тогда, в Симферополе…

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч (прерывая, мучительно). Да поймите же… Я не мог причинить вам боли.

Л ю б а. А теперь можете? Когда я приехала сюда — можете?! Тогда вы… Вы хуже его… Вы садист! Лицемер! (Выбегает.)

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч (после паузы). Что же, если ей от этого легче… (Стоит неподвижно.)

Появляется  И г о р ь.

И г о р ь. Что-нибудь случилось, Дмитрий Николаевич?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. У меня была Любовь Сергеевна. Теперь она все знает. (Уходит.)

И г о р ь. Я тут же вылетел в Симферополь. Из аэропорта сразу же отправился, как в прошлый раз, в турбюро. Там мне сказали, что Любовь Сергеевна больна и живет у своей матери. Адрес я знал и немедленно бросился туда. На звонок дверь мне открыла ее мать и сразу узнала меня. Мы виделись с нею мельком в тот мой сумасшедший приезд. Она испугалась и, не предложив войти, закрыла за собой дверь, как бы боясь, чтобы я не ворвался. Затем минуты через две снова появилась, сказав, что Люба спит и ее нельзя будить. Я просил передать Любе, что приду завтра пораньше, если можно. Я хотел дать Любе время подумать и не действовать сгоряча. Мать пожала плечами и, ничего не сказав, закрыла дверь. Назавтра, когда я пришел, меня уже ждали. Ее мать сразу же открыла дверь и неприязненно заявила, что Люба больна и принять меня не может. Тогда я сказал, что уезжаю завтра, что приехал специально, чтобы повидать ее и что, к сожалению, не могу более задержаться. Так что, может, она скажет, когда мне прийти завтра? Мать Любы ушла, и ее долго не было. А в дверь просунула голову маленькая девочка и уставилась на меня. «Здравствуй, Надюша», — сказал я. «Здравствуйте, — ответила она. — А откуда вы меня знаете? Вы от папы?» — «Нет». — «А мы с папой разводимся, — сказала она, — и мама себя плохо чувствует». — «Очень жаль. А что с ней?» Но тут девочка исчезла, а на ее месте появилась мать Любы. «Нет, — сказала она, — и завтра тоже вам к ней нельзя». — «А когда будет можно? — спросил я. — И вообще, что с ней?» Но ее мать ничего не ответила, только отрицательно покачала головой и решительно закрыла передо мной дверь. И я уехал.

Пауза.

А пожалуй, это и к лучшему, что мы не встретились. Что я мог ей сказать? Что обещать? Да, была любовь… Так захлестнуло, что… И девочка у нее прелестная… Но с какой, в конце концов, стати?! И ведь вся жизнь тогда наперекосяк!

Пауза.

Да и вообще, зачем я поехал? Бессмысленное дело! Сгоряча сорвался, ринулся — куда? К чему?! (После паузы.) Ах, все проходит… И не такое забывается… (После паузы.) А я что — не страдаю? Но раз ничего нельзя исправить, так зачем же точить душу? (После паузы.) Ну и хватит, ну и проще надо глядеть на жизнь, проще… Безо всяких этих рефлексий и тому подобного… А приехав, я тут же зашел к Дмитрию Николаевичу.

Появляется  Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Слушаю вас, Игорь. Чем могу быть полезен?

И г о р ь. Ох уж эта ваша вечная присказка! А что, если я тоже хочу быть вам полезен? Или вы исключаете такую возможность?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Так все-таки? Слушаю вас, Игорь.

И г о р ь (после паузы). Я был в Симферополе. Дважды пытался объясниться с Любовью Сергеевной. Но она меня не приняла. Что же, ее право. Я виноват перед нею. Я виноват и перед вами, что поделаешь. А может, когда-нибудь окажусь и вам полезным. Поверьте, очень хотел бы.

Дмитрий Николаевич молчит.

Молчите. Хорошо. Но если я вам понадоблюсь — свистнете?

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч. Не свистну.

Игорь уходит.

А потом пришло от нее письмо.

Появляется  Л ю б а.

Л ю б а. Дорогой и глубокоуважаемый Дмитрий Николаевич! Это я  в а м, в а м  пишу. Именно вам. Теперь-то я знаю, кому пишу. Знаю и помню также и то, что в мой тогдашний приезд омерзительно грубо себя вела и незаслуженно вас оскорбила. Я могу лишь сказать в свое оправдание, что тогда была не в себе, а очнулась только в поезде. Однако всю дорогу я металась, все хотела куда-то выскочить, даже что-то над собой сделать. Вот в таком состоянии я и приехала домой. И заболела. Я лежала в темной комнате и просила даже на минуту не зажигать свет. Меня грызла обида. Я хотела уморить себя голодом. Но постепенно сквозь мою обиду стало просачиваться сознание, как я жестоко оскорбила вас. Без права, без истинного повода. И мне стыдно в этом признаться, но именно это сознание спасло меня. Это ужасно, что через обиду другому начинаешь примиряться со своим горем, — но так было. Время идет, но меня неотвязно все более и более мучает мысль, что я виновата перед вами, а вы даже не знаете, что я это поняла. И вот с тех пор я все пишу вам это письмо. Напишу черновик, перечту и разорву. Так что простите за ошибки и описки, но я пошлю это письмо не перебеляя, а то опять разорву. Все мне кажется, что я вам говорю не так и не то. Но ведь как-то сказать надо. Мне надо, даже если вам это теперь уже ни к чему. Нет, не думайте, моя жизнь не разбита. Я усиленно занимаюсь английским. Скоро буду ездить по Крыму не только с нашими группами, но и с интуристами. Стараюсь уделять больше времени дочери. К мужу я, как он ни просил, не вернулась. И не вернусь ни за что. Хотя, когда я болела, он был трогательно заботлив. Теперь-то я понимаю: он не из худших. Он к нам ходит — все-таки общая дочь — и, наверное, еще любит. Но у меня пусто. Да и вообще никогда, больше никогда не поддамся я никакому чувству! Это точно. С меня хватит. Теперь, после всего, что было и чего не было, я могу сказать с полным пониманием того, что говорю: это не его — вас я потеряла. Во всяком случае, знайте, я всегда буду ждать от вас ответа. Ваша Люба.

Люба уходит.

Д м и т р и й  Н и к о л а е в и ч (медленно идет на авансцену, зрителям). Итак, вот ее письмо, а я не знаю, что ответить. И надо ли отвечать? И что это было? Остаток любви, так и не израсходованный за всю мою жизнь? Стремление к молодости, ради которой даже рискуешь оказаться смешным? Или боязнь одиночества, которое с годами ощущаешь все сильнее? Но вот полгода, как все кончилось, а даже не знаю — кончилось ли?.. И нейдут из головы эти слова: «Или воспоминание — самая сильная способность души нашей?..»

Конец

1979

ВОСЕМНАДЦАТЫЙ ВЕРБЛЮД

Комедия в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

П е т р  Е в г р а ф о в и ч  П р о н и н.

А г н е с с а  П а в л о в н а.

В а р я.

В л а д и м и р.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Однокомнатная квартира. Небольшая прихожая. Свет горит только в комнате. В ванной, дверь из которой выходит в прихожую, шумит душ. В комнате включено радио и слышится тихая танцевальная музыка.

На лестничной площадке хлопнула дверца поднявшегося лифта, и наружная дверь квартиры, после возни с ключами, открывается. Входит  м у ж ч и н а  и зажигает свет в прихожей. Ему лет двадцать пять, он в меховой куртке, ушанке и с огромным рюкзаком за плечами. Он снимает рюкзак и проходит в комнату. Его удивляет все — музыка, свет в комнате, а вернувшись в прихожую, он растерянно трогает висящее там женское пальто, которого раньше не заметил. Вешает рядом куртку, шапку и, услышав журчание воды в ванной, приоткрывает дверь туда. Раздается женский крик: «Ой, кто там?!» Пожав плечами, мужчина проходит в комнату и садится в кресло, выжидательно поглядывая на дверь в ванную. Осматриваясь, с интересом обнаруживает предметы женского туалета, аккуратно повешенные на спинку стула. Наконец из ванной в комнату входит молодая женщина в халате. Мужчина с любопытством смотрит на нее, а она на него — испуганно.

Ж е н щ и н а. Как вы сюда попали?

М у ж ч и н а. Это я вас хочу спросить — как вы сюда попали?

Ж е н щ и н а. Ой, вы Володя? Вова?

М у ж ч и н а. Я-то Вова. Даже Владимир Николаевич, если на то пошло. А вы кто?

Ж е н щ и н а. А я Варя.

В л а д и м и р. Этого недостаточно.

В а р я. А разве вам тетя ничего не говорила?

В л а д и м и р. Чья тетя?

В а р я. Ой, ваша, конечно.

В л а д и м и р. Когда? Я только что приехал.

В а р я. Ну, писала?

В л а д и м и р. Куда?

В а р я. Ой, ну откуда я знаю!

В л а д и м и р. Вот что, Варя. Давайте договоримся. Вы мне сейчас все сами расскажете. По порядку. И не надо каждую фразу начинать с «ой».

В а р я (усмехнувшись, спокойно). Это я от растерянности. Ну что вам сказать… Я работаю у вашей тети. «Заря» — знаете такую организацию? Обслуживает на дому. Неужели тетя вам ничего не рассказывала? Я ведь у нее давно. Месяца три.

В л а д и м и р. Представьте, нет. Я полгода был в экспедиции. Так что же должна была рассказать мне тетя?

В а р я. Мы там в общежитии живем. В «Заре». По две девушки в комнате и временная прописка. А как отработаем три с половиной года — постоянная в Москве. Вот девушки с периферии и приезжают. А иначе как в Москве пропишешься? Только если замуж за москвича выйдешь. А где его в провинции подцепишь? Понятно?

В л а д и м и р. Это как раз понятно. Непонятно, как вы в моей квартире очутились?

В а р я. Ой, я же говорю — тетя.

В л а д и м и р. Опять «ой».

В а р я. Это по инерции. А просто ваша тетя — очень хорошая женщина, между прочим, — когда я у нее задержалась, возьми да и скажи мне: «Варя, чего тебе на ночь глядя через всю Москву в общежитие переть?» Ну, она не сказала «переть», это уж я так, по-свойски.

В л а д и м и р. Это я докумекал. Допер, так сказать.

В а р я. «Поживи, говорит, пока у Володи. Все равно квартира пустует. А ты ему ее кстати приберешь. Представляю, говорит, какой у него там беспорядок». Видите — прибрала.

В л а д и м и р. Мерси боку. Это я — по-мушкетерски.

В а р я. Я поняла. «Я думаю, он ничего не будет иметь против».

В л а д и м и р. Это кто так думает?

В а р я. Ну тетя, кто.

В л а д и м и р. А ты как думаешь?

В а р я. Насчет чего?

В л а д и м и р. Насчет картошки дров поджарить. Толковый разговор у нас с тобой получается. Интеллектуальный. Вроде бы на разных языках шпрехаем. Ну ладно, как ты думаешь — мне ясно. Иначе ты бы тут душ не принимала.

В а р я. А вы посмотрите, какая в ванной чистота! Я знаете сколько ее отдирала? Жуть! Вы что, в ней корову держали, что ли?

В л а д и м и р. Провинция. У меня там орел жил. Я его из экспедиции в прошлом году привез. Еле в зоопарк потом удалось подарить.

В а р я. Но вообще можете проверить, я у вас ничего не тронула. Только чистоту навела. А сколько бутылок выбросила!

В л а д и м и р. Это зря. Пять бутылок — рупь. Большое подспорье в минуту жизни трудную. Ты как, стихи обожаешь?

В а р я. А при чем тут стихи?

В л а д и м и р. Ясно. Интеллектуальный уровень на грани фантастики. Значит, так, Варя. Во-первых, можешь говорить мне «ты». Не люблю эту барскую манеру: я тебе «ты», а ты мне «вы». Во-вторых, поставь чайник для неженатого, озябшего молодого человека.

Варя делает движение — на кухню.

Не суетись. И третье. Забери эти свои шмутки. (Поднимает бюстгальтер и трусики.) А то все-таки, знаешь, шесть месяцев экспедиции, абсолютно почти, в какой-то мере, без женской ласки, ву компроне? И это меня как-то будоражит. Усекла?

В а р я (запахивает халат плотнее). Да.

В л а д и м и р. А ты что, под халатом совсем о натюрель?

В а р я. Что?

В л а д и м и р. Я имею в виду — абсолютно голая?

В а р я (агрессивно). А вы что, под костюмом не голый, что ли?

В л а д и м и р (подумав). Находчиво. Остроумно. Итак, собери шмутки, и прошу чаю.

Варя, собрав вещи, выходит на кухню.

(Пройдясь по комнате, заглядывает в ванную. Возвращается. Восклицает.) Фантастика! (Набирает номер по телефону. В трубку.) Тетечка? Это я. Вот, прибыл. Спасибо за сюрприз. Нет, я не в претензии, но… Как съездил? Приду — расскажу. Нет, не маета, с толком. Кое-что нашли. Пошла чай готовить. Вот только что мне с ней дальше делать — не соображу. А где ее общежитие? Ух ты! Ну да ладно, что-нибудь скумекаем. А как твои модели? На какой выставке? В Монреале? Ну, ты у меня прямо вся в дипломах! Да ладно, не обижу я твою протеже. Это ты мне кстати проблему подкинула… На днях забегу, сувенирчик у меня для тебя есть. Надо бы, конечно, в отместку тебе какого-нибудь старикашку из Верхоянья подбросить. Ну что может геолог привезти любимой тете? Камешек. Фиолетовый чароит. Нет, не драгоценный, а просто красивый. Обнимаю. Целую.

Кладет трубку, поворачивается и видит, что Варя стоит в дверях, в свитере, и слушает.

В а р я. Чай готов. Сюда принести или на кухне пить будете?

В л а д и м и р. Эх, Варя, Варя! Ведь договорились. Во-первых, на «ты». Во-вторых, чай пить будем вдвоем и здесь. А в-третьих, могла бы не одеваться. Ты и в халатике хорошо смотришься. Я ведь не дикий зверь все-таки.

В а р я. Видали мы. (Выходит и возвращается с подносом, на котором две чашки, варенье и кусок пирога. Ставит все на столик и сама садится.)

В л а д и м и р. Очень мило! Откуда это? Варенье, пирог…

В а р я. Я же тут как-никак жила. Только вот пирога вам мало осталось.

В л а д и м и р. Разделим по-братски.

В а р я. Я уж им объелась. Это все вам.

В л а д и м и р. Не «вам», а «тебе». (Садится. Ест.)

Оба пьют чай.

Ты скажи, что делается! Никогда такого пирога ни в мою женатую жизнь, ни в холостую у меня не водилось! Сама делала?

В а р я. Неужели купила?

В л а д и м и р. Жена у меня тоже геологиня была. Ничего этого не умела. Костер в дождь разжечь, руду унюхать — это да. А все прочее… (Махнул рукой.)

В а р я. Где жена потерялась?

В л а д и м и р. Не она потерялась, я нашелся. Знаешь, как говорят, лучше идти одному, чем с плохим попутчиком. Вот так и с женами.

В а р я. И с мужьями.

В л а д и м и р. Ого! А я так понял, ты приехала замуж выйти. Не так?

В а р я. По разным причинам.

В л а д и м и р. Понимаю. Ограбление банка. Скрываешься от всесоюзного розыска.

В а р я. В этом духе.

В л а д и м и р. Шутишь?

В а р я. А вы — нет?

В л а д и м и р. Да ты, как я посмотрю, загадочная женщина.

В а р я. А вы думали! Пейте чай, а то остынет.

В л а д и м и р. А если что-нибудь покрепче? Кое-что должно быть в запасе.

В а р я. Это уже вы без меня. И вообще мне пора.

В л а д и м и р. Куда?

В а р я. Пейте, ешьте, а я соберусь и пойду.

В л а д и м и р. Куда, спрашиваю?

В а р я. К себе в общежитие, куда!

В л а д и м и р. На ночь глядя, как сказала некогда та же тетя? Так и быть, переночуй сегодня здесь.

В а р я. Так и быть — не переночую.

В л а д и м и р. Ну почему? Я же от чистого сердца.

В а р я. Так и поняла. Нет. Это непорядок.

В л а д и м и р. Милая, а где сейчас порядок?

В а р я. У кого голова соображает — там порядок.

В л а д и м и р. Нет, ты меня просто… в тупик. Да ты не бойся, я тебя не трону.

В а р я (иронически). Вы меня? А я и не боюсь.

В л а д и м и р. Но хоть чай допей.

В а р я. Чай допью. А вы пирог доешьте.

В л а д и м и р. Ну, пирог! Красота!.. А знаешь — не дури. Переночуешь на тахте, а я себе раскладушку поставлю вон там в углу. Или на кухне. Так и быть. Как хочешь.

В а р я. Так и быть или как хочешь?

В л а д и м и р (удивленно). Как хочешь.

В а р я. Ну, тогда так и быть!

Пьют чай и внимательно смотрят друг на друга. Владимир включает танцевальную музыку погромче. Подходит к Варе и церемонно приглашает ее. Танцуют.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Квартира Агнессы Павловны — художника-модельера, женщины моложавой и привлекательной. Она сидит на тахте, около нее груда журналов, перелистывая которые  А г н е с с а  П а в л о в н а  делает зарисовки в большом блокноте. В а р я  в халатике в это время производит уборку квартиры.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Ну-ка, Варя, посмотри.

Варя подходит и рассматривает рисунок в альбоме.

Как на твой вкус? Вроде миленькое, да?

В а р я. Миленькое-то оно миленькое, а где его носить?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Как где? На улице.

В а р я. С таким-то вырезом? Приставать будут.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Ты думаешь?

В а р я. Вы что, Агнесса Павловна, маленькая?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Ну и пусть. Мне казалось, девушкам это должно нравиться. Разве нет?

В а р я. А зачем мне это надо?

А г н е с с а  П а в л о в н а. А что тебе надо?

В а р я. Выйти замуж за серьезного человека.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Что значит — серьезный?

В а р я. Многое. С положением. В возрасте.

А г н е с с а  П а в л о в н а. В каком это возрасте?

В а р я. Ну, лет этак под шестьдесят.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Бред какой-то! А помоложе — это уже тебе не годится?

В а р я. Нет уж, хватит. Видели мы варианты. Компании, выпивки. У самого ничего нет, одна фанаберия. Все папино. Еле избавилась. Слава богу, ребенка не родила. А если человек в возрасте… Уж что есть — есть. С открытыми глазами идешь.

А г н е с с а  П а в л о в н а. А как же любовь?

В а р я. Ах, Агнесса Павловна, а много вы этой любви в своей жизни видели?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Ишь ты чего захотела… Тут, дай бог… Однако — видела.

В а р я. Что же не замужем?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Была.

В а р я. И что же?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Не сложилось.

В а р я. А муж был вашего возраста, так?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Чуть постарше.

В а р я. Вот! Самое непрочное дело. А за человека в годах — тут уж никто никому мозги не пудрит. Зато культурный. С таким и говорить есть о чем. Посоветоваться. А молодой что? Футбол, хоккей? Только и темы для разговора. Упрется в телевизор и вопит как псих. А в остальном — от всех все требует, а у самого руки дырявые.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Не все же такие.

В а р я. Не все. Есть пробойные ребята. На лету подметки срежут. Только не дай бог с такими заболеть или состариться.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Ну прямо безвыходное положение.

В а р я. А вы думаете. Мне уже сколько лет, вы знаете?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Лет двадцать пять.

В а р я. Это по паспорту. А так — все двадцать семь. Как отдать. Для меня человек в возрасте — это… Вы бы его послушали!

А г н е с с а  П а в л о в н а. Ты так говоришь, будто у тебя есть кто-то на примете.

В а р я. Есть, есть один дядечка. Только он и не старик вовсе. Живой. Крепкий. Веселый. Я у него тоже работаю. Но к нему подход найти — проблема. Я имею в виду — произвести впечатление. Нет, вы не думайте, не охмурить. Мне до него как до неба. А чтобы ему вроде бы самому это в голову пришло. А я бы ему: «Это невозможно! Вы человек знаменитый, а я простая девчонка. Вам будет со мной неинтересно. И вообще все будут говорить, что я с вами из-за вашего богатства, из-за квартиры…» Ну и так далее. Надо все ему наперед самой выложить, чтобы у других ничего не осталось. Ну и выглядеть, конечно, скромно. Хотя и без лифчика иногда не повредит. Надо его так подвести, чтобы у него на все был ответ. Вот тогда он задымит.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Целая программа.

В а р я. А как же? Но это все так — мечты, мечты, где ваша сладость. Нет, это самый лучший вариант. Для обоих. Не согласны?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Ты, Варя, меня озадачила. Я тебе не советчик.

В а р я. Это точно. Меня жизнь научила — чужим опытом сыта не будешь. Сама разберусь, что где главное. (Продолжает уборку.)

А г н е с с а  П а в л о в н а (подправляя рисунок в альбоме). Как ты там с Володей, не поссорились?

В а р я. А что нам делить?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Не рассердился он, что ты у него жила?

В а р я (усмехнулась). Он-то? А он вам ничего не рассказывал?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Нет. Только позвонил, когда приехал. Поблагодарил за сюрприз. Это за тебя, значит. И все. А что? Вышло недоразумение?

В а р я (продолжая уборку, посмеивается). Нет, он парень ничего. Самоуверенный. Забавный паренек.

А г н е с с а  П а в л о в н а. А чего смеешься? Все-таки что-то произошло?

В а р я. Ах, Агнесса Павловна, смешное ваше поколение. Ну что там у нас могло произойти? Ничего особенного. Он как увидел меня в халате… Я ванну принимала… (Смеется.) Да что там, парень молодой, полгода бабы не видал. Понять можно. (Хохочет.) Ох и смеху с ним было!

А г н е с с а  П а в л о в н а. Он что, позволил себе лишнее?

В а р я (серьезно). Со мной, Агнесса Павловна, позволишь только то, что я захочу. Переночевала у него, и все. А наутро ушла. Вот он потом и бросился меня разыскивать. Девчата из общежития передавали.

А г н е с с а  П а в л о в н а. И что же? Нашел он тебя?

В а р я. Он даже два раза у подъезда чуть не всю ночь меня сторожил. А я — через другой подъезд и чердаком.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Не понимаю. Он все-таки обидел тебя?

В а р я. Да хороший он парень, Агнесса Павловна. Но теленок. Ему бы — женщину в возрасте. Она бы его тянула.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Бог с тобой, Варя, что ты говоришь? Ему — в возрасте, тебе — в возрасте. Зачем же всех вверх тормашками? В наше время…

В а р я. Я в ваше время не жила. Но вот в одном журнале прочла, что сейчас на сто молодых пар семьдесят пять разводятся. В ваше время у людей, наверное, больше терпения было. А сейчас все хотят, чтобы все сразу. Я не такая. Но я в это время живу.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Однако во все времена любовь…

В а р я. Да бросьте вы эту любовь, честное слово! Ваш племянничек, Вова, сразу же ко мне полез — по любви, что ли? А ведь не пьяный был. И по всему видать — порядочный, интеллигентный мальчик.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Ах он мерзавец!

В а р я. И он не мерзавец. И я не мерзавка. А просто такая сейчас любовь. Не всерьез.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Но ты говоришь — сторожит тебя у подъезда. Значит, всерьез?

В а р я. Интересно, что же это ему во мне этакое открылось, что он так сразу загорелся? Нет во мне ничего особенного. Просто ему так проще. Не надо искать. Ну, а мне проще — не привыкать к нему. Незачем.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Грустно это, Варя.

В а р я. Нормально. А вот связалась бы я с ним покрепче, вот тогда было бы грустно. (Взглянув на часы.) Батюшки, как я у вас задержалась-то! Мне бежать пора.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Я тебе заплачу за лишний час.

В а р я. Не в том дело. Опаздываю я к своему-то. К дядечке. А он, как и все в возрасте, с бзиком. Любит точность. Можно, я ему от вас позвоню?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Звони.

В а р я (набирает номер несколько раз). И, как назло, занято! А мне еще переодеться надо…

А г н е с с а  П а в л о в н а. Иди переодевайся. Я позвоню. Пиши номер. (Протягивает блокнот.)

В а р я. Спасибочки, выручили. (Записывает.) Спросить Петра Евграфовича. Отчество у него маленько того… (Выходит.)

А г н е с с а  П а в л о в н а (удивленно). Да, редко встречается. (Набирает несколько раз.) Все занято, занято. (Громко.) А что сказать?

Голос Вари: «Ну, что-нибудь вроде… Скажите, вам плохо было. С сердцем. А я в аптеку бегала, вам помогала».

Ишь ты, как ты лихо со мной… Нет уж, лучше я скажу, что было плохо тебе.

Голос Вари: «Хуже. Выходит, я больная? Это ему ни к чему. А так — значит, заботливая».

(Набирая.) Придумай что-нибудь другое. Занято.

Появляется  В а р я. Она сняла халатик, и на ней свитер.

В а р я. Давайте я попробую. (Набирает.) Можно и другое… Ох, свободно! Петр Евграфович? Это Варя говорит. Извините, пожалуйста, что запаздываю. Тут в подъезде человек упал, ногу подвернул, так я его до дома проводила. Больше некому было. А сейчас я бегу к вам! Уж вы меня извините. (Кладет трубку.) Все в порядке! Он сказал: «Молодец. Сама ногу не подверни». Ну, я пошла.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Побежала.

В а р я. Теперь можно и не торопиться. Значит, в следующий раз — как обычно?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Да. И если не трудно — купи тогда по дороге хлеба.

В а р я. Обязательно. До свидания.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Будь здорова.

Варя выходит. Слышно, как хлопнула входная дверь.

(Сидит некоторое время в задумчивости, а затем набирает номер, поглядывая в блокнот. Слушает, затем кладет трубку.) Неужели это он? И голос похож. Сколько лет прошло! Почти двадцать. Может, увидела бы и не узнала? Да какое это уже имеет значение…

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Квартира Петра Евграфовича — театроведа, доктора искусствоведения. Все стены кабинета в полках с книгами, нет свободного места. Над диваном — гитара. П е т р  Е в г р а ф о в и ч — ему под шестьдесят — в вязаной кофте, сидит за письменным столом и пишет. Входит  В а р я  со стремянкой.

В а р я. Не помешаю?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. А что ты собираешься делать?

В а р я. Окна надо протереть. А потом заклеить. А то вам надует.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Ну, протирай. (Продолжает работать.)

Варя устанавливает у окна стремянку, влезает на нее, протирает стекло.

В а р я. Ну и ну!

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Что такое?

В а р я. Ох, простите, помешала вам.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Да пустяки. Я всегда рад, когда меня отрывают от работы. Что случилось?

В а р я. Окна у вас, наверное, с прошлого века не протирали?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Вот не скажу… Я, видишь ли, уже в этом веке родился.

В а р я. Юмор. Это мы понимаем. Ну, а в этом веке точно — женская рука не касалась. (Размашисто протирает.)

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Не упадешь?

В а р я. Ни за что.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. А вдруг?

В а р я. Не беспокойтесь. Я женщина устойчивая.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. В каком смысле?

В а р я. В любом.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Во всяком случае, за словом в карман не лезешь.

В а р я. Пришлось выучиться.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Что так?

В а р я. А кто меня защитит, если не я сама?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Была надобность защищаться?

В а р я. А как вы думаете, Петр Евграфович? Я еще не старуха. Прямо скажем, не урод. Даже ничего себе. Сейчас не замужем. Вот и липнут. А в этих делах только палец протяни — и все!

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. А была замужем?

В а р я. Конечно. У нас в городке я в самодеятельности участвовала. Так после концерта, бывало, провожают… Ладно, вышла за одного. Я тогда медсестрой работала, на врача собиралась учиться. А он на инженера учился. Все про нас говорили: «Пара — загляденье!»

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. В чем же дело?

В а р я. Родители. Отец его в горисполкоме был шишка. Ну и решили, что я за них вышла. И вообще, мать у меня была без образования, отца нету и так далее… Я и говорю Мите: «Давай жить на свои, самостоятельно». А он ни в какую. Ну, я и ушла. Так он, верите, приходил, в ногах валялся, умолял вернуться.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. А ты?

В а р я. Развелась. Зачем мне муж, у которого своей головы нет? Вот и пришлось уехать — проходу не давал. А куда здесь? Только в «Зарю». Осмотрюсь, может, опять медсестрой устроюсь. Только неохота. Не мое это дело — медицина. Да и учиться — годы ушли. Мне ведь уже двадцать пять.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Это не «уже», а «еще».

В а р я. Меня другое манит. Я в библиотечный техникум нацелилась. Вечерний. Очень книги люблю. Вот я что хотела, Петр Евграфович, вас попросить, да не решалась. Можно я ваши книжки возьму почитать? Я аккуратная!

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Да ради бога! Тебе что — классиков, детективы?

В а р я. Нет, я имею в виду те, что вы пишете. Сидите и пишете. Мне любопытно.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Это тебе будет неинтересно, Варя. Очень специальные книги. И, сказать откровенно, сложные для тебя.

В а р я. А вы дайте сперва которые полегче. Интересно. Как же так, сидит человек и при мне пишет. А для меня открытку написать — проблема. Мусолю-мусолю…

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Ладно. Я тебе сейчас кое-что подберу. Только для начала все же не мое. А пьесы. Пьесы тоже не все читать умеют. Посмотрим, как ты с этим справишься. А уж потом видно будет. (Подходит к полке около Вари и роется в книгах.)

В а р я. Ох!

Стремянка покачнулась, но Петр Евграфович успел удержать ее.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. А говоришь — устойчивая.

В а р я. В чем устойчивая, а в чем, оказывается… Зря хвалилась. Спасибочки, выручили. Ну, с этим окном все. Сейчас заклеивать буду.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. В другой раз. Еще не холодно. И вообще на сегодня с окнами хватит. Есть хочу.

В а р я. Сейчас пойду курицу проверю. Варю ее, варю, прямо железная. Это я бульон надумала сделать. А в следующий раз, хотите, суп с сыром сварю? Я умею, очень вкусно. Я все могу, вы заказывайте. Люблю готовить. У меня к этому делу талант.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Раз талант — готовь что хочешь.

В а р я. Правильно. В бабьи дела не лезете.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Не в бабьи, а в талантливые.

В а р я. А к таланту, значит, не надо лезть?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Бессмысленно. И бесполезно.

Варя выходит.

Ну, что ей дать? (Отбирает две книги.)

Возвращается  В а р я. Забирает стремянку.

В а р я. Да, это я гробанулась бы. А вы, оказывается, сильный. Одной рукой удержали.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. А ты думала — развалина?

В а р я (смеясь). Вот уж этого про вас не скажешь. Я здесь накрою. А то на кухне от этой курицы запах.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Накрывай здесь. Вот тебе Чехов и Шоу. Английский писатель. По его пьесе «Пигмалион» фильм шел.

В а р я. Неужели не знаю? (Напевает.) Та-ра-ра-ри-ра-ра.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Только здесь другие еще восемь совсем неплохих пьес.

В а р я. И другие не проблема. (Выходит.)

Петр Евграфович садится за письменный стол и продолжает писать. В а р я  возвращается, но уже не в халатике, а в свитере. Тихо и аккуратно накрывает на стол. Это она делает бесшумно и очень увлеченно, тихо мурлыча песенку из «Май фер леди». В конце концов на столе появляется кувшин с соком, тарелки глубокая и плоская, нож, вилка, ложка, стакан, салфетка, соль в солонке. Все это она раскладывает как полагается и очень красиво. На Петра Евграфовича Варя даже не смотрит и старается появляться и исчезать незаметно, при этом поглядывая на стол, как художник на картину.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Опять накрываешь на одного?

В а р я. А вы кого ждете?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Хватит придуриваться. Я тебе прошлый раз что сказал?

В а р я. Ох, Петр Евграфович, неудобно это.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Кому неудобно?

В а р я. Сперва я за вами поухаживаю, а потом сама на кухне поем.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Кривляка ты, вот что я тебе скажу. И вообще не спорь. Уважай старика.

В а р я. Какой же вы старик? Сейчас молодые — старики.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. И не льсти.

В а р я (накрывает и говорит). А мне вам льстить ни к чему. Больше вы мне за работу не заплатите. Меньше — не соглашусь. (Выходит и приносит на подносе миску с первым, второе и третье. Накрывает себе, разливает.)

Оба едят.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. А на курицу ты зря грешила. Курица съедобная, мягкая.

В а р я. Так я ее сколько варила?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Хозяйка ты, видать, хорошая. Для мужа находка.

В а р я. Замуж — это я на всю жизнь хлебнула.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. На всю жизнь не загадывай. Встретишь хорошего парня — и все будет у тебя.

В а р я. Ни за что! Встретить надо человека, в котором навсегда уверена. А хорошего парня… Вот сейчас за мной очень приличный парнишка ухаживает. Геолог. Около общежития дежурит, все меня поджидает. Это не проблема.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. А что проблема? Я думал — выйти замуж.

В а р я. Для тех, кто об этом мечтает. А для меня — прожить жизнь, чтобы ни от кого не зависеть. Я так думаю, если у меня с библиотечным техникумом получится, все будет в порядке. А вообще я никакой работы не боюсь. Я шью, вяжу, голова у меня тоже варит.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Постараюсь помочь тебе с техникумом.

В а р я. Сама все сделаю. (Уносит посуду со стола на кухню.)

Звонит телефон.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч (берет трубку). Да? Слушаю. Да говорите же… (Кладет трубку.) Молчат и дышат. Ерунда какая-то. (Садится за письменный стол.)

Возвращается  В а р я, неслышно собирает оставшуюся посуду, убирает со стола и на цыпочках направляется на кухню.

Слушай, Варя, это не тебе звонят? Дышит кто-то в трубку и молчит. Раньше этого не бывало. Может, твой геолог? Ты скажи, я позову.

В а р я. Да вы что? Я никому ваш телефон не давала. И если кто меня спросит — вы сразу же кладите трубку. Разве что из «Зари» проверка?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Молчит и дышит.

В а р я (улыбнувшись). Это, скорее всего, ваши, Петр Евграфович, поклонницы звонят. Услышать голос хотят. А поговорить боятся.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Чего?

В а р я. Мало ли. Я бы на их месте тоже боялась.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Но вот говоришь ведь ты со мной и не боишься.

В а р я. Это вы со мной говорите, а не я с вами. Разница.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Любопытно. А если бы ты со мной говорила, что сказала бы?

В а р я. А я спросила бы… Ну, я, конечно, читала: театр должен воспитывать и все такое прочее. Хотя вон подруги сходили, обрыдались, говорят, а потом как с гуся вода. Значит, и театр их не берет. А вы книги специальные о театре пишете. Так на что надеетесь?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Ты притчу о восемнадцатом верблюде слышала?

В а р я. О каком?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Есть такая притча. Умирал старый араб. Было у него три сына и стадо из семнадцати верблюдов. Вот он и распорядился: старшему сыну — полстада, среднему — треть, а младшему — девятая часть. Сказал и помер. Стали делить — ничего не выходит. Семнадцать на два делится?

В а р я. Нет.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. На три делится?

В а р я. Нет. Ни на что не делится. Как же быть? Не рубить же верблюдов?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. То-то и оно. Но тут, к счастью, показался дервиш. Братья к нему — помоги. Дал он им своего верблюда, стало восемнадцать. «А теперь, говорит, делите». Восемнадцать пополам — старшему девять. Среднему шесть. Младшему два. А в сумме?

В а р я. Девять плюс шесть плюс два… Итого семнадцать.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Все правильно. Остался верблюд дервиша. Он сел на верблюда и уехал. Все довольны.

В а р я. Ну и ну! Точно. Ловко.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Вот я и хочу, чтобы каждая моя книга была как тот восемнадцатый верблюд.

В а р я. И нравится вам это дело — своим верблюдом другим помогать?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Обожаю. Вот так всем все объяснишь, глядишь — и сам что-нибудь поймешь.

В а р я. Вы себе помогите! Я уж не говорю — сервиза порядочного нет, тарелки сборные, но даже полуботинки у вас… Знаете, какие в этом году носят?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Дело в том, Варя, что у меня ноги прошлогодние.

В а р я (мрачно). Юмор. (Вздохнув.) Ну, я все сделала. Если вам ничего не нужно, я пойду.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Книги не забудь.

Варя берет.

Слушай, Варя, а что ты делала в самодеятельности?

В а р я. Чечетку отбивала. Под «Дунайские волны». Очень люблю это дело. Хоть до утра. Сплясать?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. А ты не устала?

В а р я. При чем тут?.. Жаль только, аккомпанемента нету.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Могу подыграть. (Снимает гитару.)

В а р я. А вы умеете?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. «Дунайские волны»? Кто же их не умеет? (Начинает играть.)

Варя сначала тихо, а затем все более громко отбивает под музыку чечетку.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Квартира Агнессы Павловны. Раздаются звонки, но в квартире никого нет. Через небольшую паузу — опять звонки. Слышно, как открывается входная дверь, и в комнату поспешно, в пальто, входит  А г н е с с а  П а в л о в н а. Хватает трубку.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Слушаю вас… Ах, это ты, Вова! Только зашла и через час улетучиваюсь. Что-нибудь срочное? Хорошо. Но учти, я зашла буквально… А ты где? Ах, из автомата. Жду. (Быстро снимает пальто, бросает его тут же на кресло и выходит на кухню. Возвращается со стаканом кефира в руке. Пьет и одновременно просматривает журналы мод. Отобрав несколько штук, кладет их в сумку и подходит к зеркалу.) Боже, на кого я стала… (Причесывается.)

Звонок в дверь.

(Идет открывать. Возвращаясь, говорит в дверь.) Раздевайся и заходи. Только в темпе. Чаю хочешь? Тогда поставлю.

Входит  В л а д и м и р. В руках три гвоздики.

В л а д и м и р. Ничего не хочу. Это тебе. (Передает цветы.)

А г н е с с а  П а в л о в н а. Спасибо. (Выходит.)

Владимир нервно ходит по комнате.

(Возвращается с вазочкой, в которой цветы.) Ну и что за пожар? Не теряй времени. Тебе что — деньги нужны?

В л а д и м и р. При чем тут деньги? Ты же все знаешь.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Ты эту свою манеру, Вовочка, — заставлять рассказывать за себя — брось! Ты зачем пришел?

В л а д и м и р. Ну, как бы это сказать… Идиотская, понимаешь, сложилась ситуация. И не понимаю, как быть… Ну?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Слушай, ты можешь говорить по-человечески? Я знаю, вы не любите называть неприятные для себя вещи своими именами. Предпочитаете, чтобы их угадывали. А мы, дураки, идем вам навстречу. Сейчас этот номер не пройдет.

В л а д и м и р. «Вы», «мы». Кто это? Ты со мной на «вы»? И с собой тоже?

А г н е с с а  П а в л о в н а. «Вы» — ваше поколение. Хотите, чтобы мы за вас все разжевывали. А «мы» — это наше поколение. Жуем, жуем… А вы потом проглатываете и даже спасибо не скажете. Принимаете как должное. Мы в вашем возрасте сами все расхлебывали!

В л а д и м и р. Ну, тетя Ася, ты сегодня в агрессивном настроении.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Не нравится — можешь отправиться. (Взглянув на часы.) Тем более времени в обрез.

В л а д и м и р. Ты хочешь, чтобы я тебе все рассказал с самого начала?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Ни малейшего желания. Это ты хочешь, чтобы я тебя выслушала.

В л а д и м и р (решившись). Тетя, тут одна девица выкинула нелепый номер.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Скатертью дорога.

В л а д и м и р. Это по другому поводу надо говорить…

А г н е с с а  П а в л о в н а. Ты пришел меня учить?

В л а д и м и р. А почему ты не спросишь — кто она?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Не интересуюсь.

В л а д и м и р. Та самая девица, которую ты мне подкинула.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Та-ак. Я, значит, виновата.

В л а д и м и р. Я ни в чем тебя не виню.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Спасибо, дорогой. Прямо гора с плеч.

В л а д и м и р. Нет, это черт знает что! Простая, понимаешь, девчонка с какой-то чертовой фирмы «Заря» и позволяет себе!.. Уверен, она тебе все рассказала. Но, поверь, все было не так. А просто — идти ей было далеко, машина не на ходу, вот она сама и осталась. То есть я ей, конечно, предложил — не гнать же ее на ночь глядя на улицу? Но, разумеется, не уговаривал. Ну и так далее.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Что — так далее?

В л а д и м и р. Ой, тетя, только не строй из себя, будто ты только что родилась. Что так далее? Все так далее.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Та-ак.

В л а д и м и р. А наутро ушла. Даже не разбудила. То есть вообще-то все нормально. Я как обнаружил, что ее нет и ключи на столе, первая мысль — слава богу! Никаких претензий! Я и теперь так считаю.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Так в чем же дело? Твоего, надеюсь, она ничего не взяла?

В л а д и м и р. Вот в том-то и дело! Наоборот! Свое оставила. Какие-то шмутки. Продукты. Хоть бы записку оставила — дескать, зайду, заберу. И как в воду канула!

А г н е с с а  П а в л о в н а. А почему это тебя, собственно, беспокоит?

В л а д и м и р. Мне абсолютно наплевать. Но продукты — ведь портятся!

А г н е с с а  П а в л о в н а. А ты съешь.

В л а д и м и р. Я и съел. Что, я церемониться буду, что ли?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Так о чем разговор?

В л а д и м и р. А тряпки? Барахло разное?! Платья не съешь.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Отвези ей. Сдай в общежитие.

В л а д и м и р. Куда, кому? А пропадут?!

А г н е с с а  П а в л о в н а. Ну хорошо. Привези мне. Я ей передам.

В л а д и м и р. Этого еще не хватало! И вообще — много чести, чтобы я возился с ее вещами.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Тогда жди. Когда-нибудь заберет. А что — загромождают комнату?

В л а д и м и р. Да, загромождают. И вообще — у меня не склад забытых вещей!

А г н е с с а  П а в л о в н а (следит за тем, как Владимир возмущенно ходит по комнате). Так что ты хочешь от меня?

В л а д и м и р. Скажи ей, чтобы забрала! Немедленно!

А г н е с с а  П а в л о в н а. А ты что — уезжаешь, что ли?

В л а д и м и р. Не в этом дело! А вообще! В принципе — безобразие!

А г н е с с а  П а в л о в н а. Ладно. Я скажу. И это все?

В л а д и м и р. А что еще?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Нет, я, конечно, понимаю: можно полюбить с первого взгляда, это бывает. Но разобраться в человеке с первого взгляда разве можно?

В л а д и м и р. Ты что, издеваешься надо мной, что ли? А кстати, если на то пошло, с какого взгляда можно разобраться, тетя? Это я так, чисто теоретически. С сотого, тысячного? Вот тебе пример — Геннадий и Нина. Их со школьной скамьи дразнили женихом и невестой. Поженились. А через три месяца разошлись. А потом переженились на других. И счастливы. Так какие тут могут быть правила?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Ну уговаривай себя, уговаривай.

В л а д и м и р. Тетя Ася! Я уже и не рад, что зашел к тебе! Все! Не хочешь — не говори. Я выброшу все ее вещи на помойку!

А г н е с с а  П а в л о в н а. Эк тебе приспичило. Ладно — приедет и заберет. Ты мне лучше вот что скажи. Ты принес мне тот камушек, что обещал в подарок? Метеорит, гайморит, как его?

В л а д и м и р. Чароит! Фу, черт, забыл! И ведь специально положил на стол, чтоб бросился в глаза…

А г н е с с а  П а в л о в н а. А он не бросился.

В л а д и м и р. Но ты тоже хороша. Могла бы напомнить, когда узнала, что я к тебе еду.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Откуда? Из автомата? И опять я виновата? Ну нахал. Да я его вообще теперь не возьму.

В л а д и м и р. Не сердись, тетечка. В следующий раз — обязательно. Я осознал. Вот любит ваше поколение обязательно ткнуть человека носом…

А г н е с с а  П а в л о в н а. Да, наше поколение это любит. И не любит забывать и опаздывать. Ты на машине?

В л а д и м и р. Нет. Она еще не на ходу.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Тогда — привет.

В л а д и м и р. Так, значит?..

А г н е с с а  П а в л о в н а. Скажу, скажу. Не задерживай меня.

Владимир целует Агнессу Павловну в щеку и уходит.

(Сняв трубку телефона, набирает номер. Слушает. Кладет трубку.) Черт! Ну конечно, это он. Его манера. Интонация. И даже голос не изменился. Как будто это было вчера…

КАРТИНА ПЯТАЯ

Обстановка первой картины. В л а д и м и р  накрывает стол на двоих. Ставит бутылку вина, два стакана, торт, режет колбасу, сыр. В центре стола — миска с салатом, и перед одним из стульев три цветочка в банке из-под майонеза. Звонок в дверь. Бросается открывать. Заминка в прихожей. Затем входит Варя, за ней  В л а д и м и р. На Варе очень открытое платье, она затейливо причесана и подмазана.

В л а д и м и р. Ух ты, какая ты сегодня красотка!

В а р я (подойдя к зеркалу, критически себя рассматривает). Немного чересчур. Перемазалась.

В л а д и м и р. Перестаралась?

В а р я. Было бы из-за чего. Это я сослепу. А платье сама сшила. По модели твоей тети. Ну как?

В л а д и м и р. Супер.

В а р я (взглянув на стол). А ради кого такой парад?

В л а д и м и р. Ради тебя.

В а р я. Даже цветочки.

В л а д и м и р. Дирекция, как говорится, не останавливается…

В а р я. Знаем, слышали. А зачем это? Я пришла только забрать вещи. И все.

В л а д и м и р. Так-таки все?

В а р я. Только.

В л а д и м и р. А для чего причепурилась?

В а р я. Неужели не ясно? Произвести впечатление.

В л а д и м и р. Ты сядь. Поговорим.

В а р я. О чем?

В л а д и м и р. Ты почему от меня пряталась?

В а р я. И не думала.

В л а д и м и р. Пряталась, пряталась. Мне девчата в общежитии сказали.

В а р я. Мало ли что эти дуры наплетут! Да я о тебе и думать забыла.

В л а д и м и р. А вот я не забыл.

В а р я. Ну и что? Это мы тоже проходили. Давай вещи, и я пойду.

В л а д и м и р. А может, мне есть что тебе сказать. Ты можешь посидеть немного по-человечески? Ты сядь.

В а р я. Ну, села. (Садится.)

В л а д и м и р. Фу-ты, боже мой! То все фразы начинала с «ой», а теперь с «ну».

В а р я (поглядела на него внимательно). Ты лучше не придирайся. Я-то знаю, с чего начать. И чем кончить. А ты — нет.

В л а д и м и р (слегка смутившись). Ладно. Хватит препираться. Ты бы хоть мой салат оценила.

В а р я. Собственного изготовления?

В л а д и м и р. Разумеется.

В а р я. Мало ли кто у холостяков ночует. Я, например. Только кто же так ножи-вилки кладет, милый? (Перекладывает.) И тут же и сладкое, и колбаса. Это у вас, геологов, так принято?

В л а д и м и р. Как умеем. В официантах не служил.

В а р я. Ты не обижайся. Я — любя.

В л а д и м и р. Правда?

В а р я. Что?

В л а д и м и р. Любя?

В а р я. Конечно, правда. Парень ты хороший. Добрый. Нежный. Одна беда — молодой.

В л а д и м и р. Беда?

В а р я. А как же? Что ты можешь?

В л а д и м и р. А что тебе надо?

В а р я. Многое, Вова, многое. Я женщина немолодая. Мне двадцать пять лет. Это по паспорту. А на самом деле двадцать семь. Поздно с нуля начинать. Ну вот, попросила меня твоя тетя, чтобы я пришла забрать вещи. Пришла. Ты просишь присесть. Сижу. Что дальше? Угощать салатом собственного изготовления будешь?

В л а д и м и р. Всем, что есть.

В а р я. Спасибочки. И за цветочки. В общем, все как у людей.

В л а д и м и р. Могу музыку включить.

В а р я. Не надо. Было уже все это в моей жизни, Вова. Даже цветомузыка была. Какой-то псих светофильтры раздобыл, и как в комнате замелькало — красное, желтое, зеленое, — так он и полез. Считал, что я доспела. А как по морде получил — удивился. По его расчету — предел мечтаний. И я уйти должна была бы довольная.

В л а д и м и р. Зачем ты мне все это рассказываешь?

В а р я. А чтобы не повторял. Ну давай, давай попробуем, что за салат ты смастерил.

Оба едят.

В л а д и м и р. Ну как?

В а р я. Съедобно. Даже удивительно. А знаешь, некоторые норовят вообще без человеческого голоса обойтись. Включил магнитофон, свет пригасил — и ладно. Зачем усложнять? А потом, особенно если выпили… Что это у тебя? Грузинское? Скажите! У нас в провинции и на бормотуху не всякий раскошелится. И есть девушки, не самые последние, за внимание считают. А то и сами приносят. Ты думаешь, это анекдот? Это жизнь. Так что убери, дружок, свое вино, еще пригодится. А я не пью. Только чай. Хочешь, по старой памяти поставлю?

В л а д и м и р. Зачем же? Ты — гость. (Выходит и возвращается.) Поставил.

В а р я. Вот и чудненько. Попьем чайку, закусим колбаской с тортом, и лады. Хотя торта есть не буду. Мне надо талию сохранить. Знаешь, какая у меня талия? Не мерил? А я меряю. Мне с нею замуж выходить. А затем скажешь ты мне все, что хотел сказать. А потом будет у нас с тобой все, что было. Заберу я свои вещи. И мы расстанемся. Навсегда. Ты уже не ходи тогда ко мне в общежитие, не подстерегай у подъезда, ладно?

В л а д и м и р. Почему?

В а р я. Потому что надоело мне прятаться от тебя и лазить домой через чердак. И девчатам из общежития тоже надоело тебе врать.

В л а д и м и р. Нет, я спрашиваю — почему расстанемся?

В а р я. Вишь ты какой! Почему расстанемся — это его беспокоит. А как до этого прощаться будем, это он считает нормальным. Любопытный ты парнишка, оказывается. Сходи за чайником, а то выкипит.

В л а д и м и р (выходит и возвращается с двумя чашками чаю). Чай хороший, краснодарский. Из экспедиции привез.

В а р я. Знаешь анекдот? Грузинские чаеводы спрашивают краснодарских: «Почему наш чай не покупают, а ваш нарасхват? Как делаете? Какой секрет?» А те отвечают: «Никакого секрета. Берем солому, мелко режем, потом в нее немного чайного листа добавляем…» — «Ах так, — говорят грузины, — вы еще, оказывается, и чайный лист добавляете!» Смешно, да?

В л а д и м и р. А зачем тебе вообще со мной прощаться? Почему не остаться у меня вообще?

В а р я. Это ты хорошее словцо подобрал — «остаться». Все правильно. Зачем тебе для меня салат готовить? И колбасу покупать? И сыр? Лучше — наоборот. И стирать будет кому на тебя. А там, глядишь, на телевизор скопим, будешь с приятелями по вечерам хоккей смотреть. А ночью опять же я всегда под боком. Можно и на цветы не тратиться. А когда уедешь в эту свою экспедицию, есть кому квартиру постеречь. Не сложа руки, конечно. А потом, когда ты из экспедиции какую-нибудь геологиню приведешь, — меня обратно в общежитие, в «Зарю», благо там кадры всегда нужны. А можно и так: пока ты в экспедиции, мне в той же «Заре» работать, чтоб стаж не прерывался. Так, Вова, да? Ты для этого предлагаешь мне остаться?

В л а д и м и р. Ну хорошо, это все были так, разговорчики. А если без дураков… А если я тебя люблю?

В а р я. Да-а… Подбавил-таки чайного листа, голубчик. Решился. Дирекция действительно не останавливается перед затратами. Ясненько. А знаешь, что я тебе на это скажу?

В л а д и м и р. Нет.

В а р я (вздохнув). Давай чай пить, вот что. А то у меня от этого всего разговора в горле пересохло.

В л а д и м и р. Это не ответ.

В а р я. Будет тебе и ответ. Пей, а то остынет.

Оба пьют чай.

Значит, салат, говоришь, сам делал?

В л а д и м и р. Сам.

В а р я. А я думала — тетя прислала. А родители где?

В л а д и м и р. В Апатитах.

В а р я. А квартиру они тебе построили?

В л а д и м и р. Да.

В а р я. А кто они у тебя? Небось начальство?

В л а д и м и р. Почему? Тоже геологи. Мать с трех лет меня с собой по тайге таскала.

В а р я. А машину тоже они тебе купили?

В л а д и м и р. Они.

В а р я. Ну-ну. Продолжай.

В л а д и м и р. О чем?

В а р я. Ты о любви начал говорить. Или все? Исчерпал тему?

В л а д и м и р. А на эту тему вообще, я так считаю, много говорить не надо. Сказал — и все. И хватит. А если тебе это ни к чему, нечего было приходить. Тогда зачем, когда мы были с тобой прошлый раз…

В а р я. Стоп-стоп-стоп! О том, что было да что будет, — не говори. Ты лучше скажи, что мне с твоей любовью делать? Ты зачем мне о ней сказал?

В л а д и м и р. Ну, если хочешь, поженимся.

В а р я. Это если я хочу, да?

В л а д и м и р. Не передергивай. Я сказал ясно — поженимся.

В а р я. А ты, оказывается, Вова, несерьезный человек.

В л а д и м и р. Что за вывод?

В а р я. Был у моей подруги, Кати, знакомый. И вот она его спросила: «Вы с какой целью за мной ухаживаете, Виктор?» А он ответил: «С самой серьезной, Катенька. А не чтобы жениться». Это точно с подругой было, а не со мной. А то обычно когда врут, то на подруг валят. Вот, значит, Вова, как сейчас серьезные люди прямо в глаза девушкам говорят. А ты, выходит, несерьезный.

В л а д и м и р. Ну, а если без анекдотов? Я не Виктор, а ты не твоя подруга Катя. Нет так нет. А смеяться, когда человек с тобой серьезно говорит, не надо.

В а р я. Ох, Вовочка, надо! Приходится, чтобы не плакать. Я тебе тоже честно скажу. Нравишься ты мне. Даже очень. Как глянула — сразу запал в душу. Иначе не пришла бы я сегодня к тебе, хоть сто раз меня об этом Агнесса Павловна проси. Но не выйду я за тебя, Вова. А вот почему не выйду — это особый разговор. Если хочешь, скажу. Только не обижайся. Так что лучше не говорить. А проведем время — и будь здоров. Согласен?

В л а д и м и р. Нет. Говори все.

В а р я. Пеняй на себя. Значит, так: тебе уже двадцать пять, а все, что у тебя есть, папино да мамино. Ты, конечно, скажешь, что на свои заработки приобрести этого не мог бы, хоть расшибись. Согласна. Я вот зарабатываю не меньше твоего, а машину и квартиру пока не купила. Но что поделаешь, Вова, живу без этого. Не помираю. Нет, ты не думай, машина и квартира — хорошо. Но я не та девочка, которая клюет на это. Мне сервизов не надо. Я и на сборных тарелках не подавлюсь. Ты-то сам что можешь?

В л а д и м и р. А быть геологом — это тебе не прогулочки совершать! Я по полгода по такой глуши шастаю!.. Попробуй походи, да чтобы еще и гнус ел! И не просто ходи, а ищи. И находи. Иначе грош цена твоим походам! И если мне за это платят меньше, чем за другую работу, я не виноват. Что получу — все твое. А насчет родителей — так я ведь не просил у них. И не последнее отрывают. Сами дали.

В а р я. Они-то сами. А ты сам? Принимаешь как должное. Видели мы этот вариант. Хлебнула от чужих щедрот! Нет уж, меня жизнь выучила. Отца я не знала. Мать рано умерла. Вот я сама и пробивалась. Сначала в медсестры. Теперь в библиотекари пробьюсь. Тоже не золотые горы. И семья у меня будет. С настоящим человеком. Не век же от родителей пользоваться. Пора бы и им помочь. А ты… Только и мужчина, что в постели. А в жизни?

В л а д и м и р. Что ты несешь? Нахваталась прописных истин и вещает! То, что ты росла без отца и матери, — твоя беда! Прими, как говорится, искреннее и тому подобное, раз уж ты так любишь стереотипы. Но зачем свою беду за норму выставлять?! Наслушалась пошлостей и лезет с ними!

В а р я. Я лезу?! Да пошел ты знаешь куда?!

В л а д и м и р. Ну куда, куда? Только придумай что-нибудь свое, а не из лексикона своего общежития!

В а р я. И не суйся к нам в общежитие! (Выбегает, хлопнув дверью.)

В л а д и м и р (бросается ей вдогонку). А вещи? Сумку возьми!

Возвращается  В а р я.

В а р я. А вещи, между прочим, достались на заработанные, кровные. Не мама с папой подарили! (Берет сумку и хочет уйти.)

В л а д и м и р (удерживая ее). Ну, прости, прости. Я не то сказал. Я грубо сказал. Я ведь действительно… Стал бы я, понимаешь, к черту на рога в это общежитие бегать…

В а р я. А бешеной собаке пять километров не крюк.

В л а д и м и р. Ну, хватит. Успокойся.

Пауза.

В а р я (тихо). Ты пойми, Вова, как начнут твои родители: «Кто такая? Из каких? Не на уровне!»

В л а д и м и р. При чем тут родители?! Не полезут они в мою жизнь! И что это еще за чушь собачья — уровень?!

В а р я (спокойно). Тихо, тихо. Не заводись. А лучше давай допьем чай… ох, остыл, и допивать не надо.

В л а д и м и р (поспешно). Я подогрею. (Берет чашки и выходит на кухню.)

Варя, взяв сумку, уходит.

(Появляется с чашками.) Свежего заварил. (Ставит чашки.) Варя, ты где? Варя! (Видит, что ни Вари, ни ее сумки нет. Растерян.)

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Квартира Петра Евграфовича. О н  сидит на диване и, наигрывая на гитаре мелодию «Когда мы были молодые», напевает эту песню. Не слышит, как тихо открывается входная дверь, и не замечает, что на пороге появляется в пальто  В а р я. Она стоит и слушает, как он поет. Закончив песню, Петр Евграфович поднимает голову и видит Варю.

В а р я. Здорово у вас получается. Я еще прошлый раз хотела сказать, да не решилась. Опять скажете — лесть.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. А поздороваться не надо?

В а р я. Здравствуйте, Петр Евграфович. Я вам кофе купила, какой вы любите. Растворимый.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Ну, правильно. Здравствуй, Варя.

В а р я. И часто вы так поете?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Нет. Все реже и реже.

В а р я. А выступать не пробовали? Не потянуло вас в артисты?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Пробовать всякий дурак может. Пустой номер. Между желаемым и действительным — пропасть. Не каждый перешагнуть может. Для каждого замка, Варя, нужны свои ключи.

В а р я. Наверное. Счастливый вы человек.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Ты думаешь?

В а р я. Конечно. Нашли свои ключи. Это вам повезло. Удача привалила.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Забудь раз и навсегда эти слова: повезло, удача. Есть труд, терпение и воля. Раз ты родилась — тебе уже повезло. А дальше… нитка рвется только в плохих руках. Кому не везет — либо лентяй, либо безвольный человек.

В а р я. Если так — упорства у меня хватает. Но я уже двадцать пять лет отмахала, а кто я и для чего на свет родилась, не знаю. И ниоткуда это не вычитаешь. Я вам, кстати, верну только одну книгу. Шоу. Чехова не успела.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Ну и что скажешь?

В а р я. Сейчас поставлю все варить, тогда выложу. (Уходит на кухню.)

П е т р  Е в г р а ф о в и ч (звонит по телефону). Библиотека? Добрый день. Нину Петровну можно? Вышла? Передайте, пожалуйста, что звонил Пронин. У вас этих книг нет, я знаю, но она обещала заказать по межбиблиотечному. Проверьте, пожалуйста.

Пауза, во время которой появляется  В а р я  с книгой в руке. Ставит книгу на полку.

Эй-эй, погоди! Это я не вам… Тебе, Варя. Ты не туда ее поставишь.

В а р я. Прекрасно туда.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч (в трубку). Да? Тогда я постараюсь забрать их. Правда, сегодня у меня со временем…

В а р я. А чего вам беспокоиться? Я заеду, заберу.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч (в трубку). Или девушку одну толковую подошлю. С запиской. (Кладет трубку.) Сейчас проверим, действительно ли ты толковая девушка. (Идет к полкам и смотрит, куда Варя поставила книгу.) Так. Все точно. Ну и как тебе Шоу?

В а р я. Мне больше всего «Кандида» понравилась. Очень жизненная вещь. Но я одного не поняла. Как же так? Есть у этой Кандиды муж. Очень солидный человек, хоть и священник. И влюбляется в нее парнишка. Прямо скажем, еще никакой. Но лезет напролом. Парень симпатичный, и ей нравится. Но когда надо решать «или — или», она, само собой, остается с мужем. Это все по жизни. А вот почему она при этом говорит, будто выбрала слабого? Не понимаю.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. А ты заметила, что ее муж тоже этого не понял?

В а р я. Точно.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Вот и подумай.

В а р я. Выходит, я чего-то недотумкала?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Выходит, так.

Варя уходит на кухню, а Петр Евграфович садится за письменный стол и пишет записку. Звонит телефон.

(В трубку.) Да? Звонил, Нина Петровна, звонил. Нет, я не сам приду, а подошлю одну девушку с запиской. У меня к вам, кстати, просьба. Не могли бы вы ее к себе пристроить по библиотечному делу? Могу рекомендовать. Знаний не густо, однако есть охота и сообразительность, а это уже кое-что. Учится в библиотечном техникуме. Спасибо. Будьте здоровы. (Кладет трубку и зовет.) Варя!

Голос Вари: «Сейчас не могу. Убежит тут у меня».

Как освободишься, заходи.

Голос Вари: «Ладно».

Петр Евграфович вешает гитару на стену и стоит задумавшись.

Входит  В а р я, вытирая полотенцем руки.

В а р я. Ну вот, я пока освободилась. Звали?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Значит, так. Вот записка. Спросишь Нину Петровну. Тут я написал о тебе: рекомендую.

В а р я (взяв записку). Спасибочки! А насчет Кандиды я дотумкала. Муж-то ее хоть и с положением, а без Кандиды не фурычит.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Вот именно.

В а р я. Соображать соображает, а без нее пропадет. А парнишка — человек с мозгами. Так что все сходится.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Вот видишь, ты во всем и разобралась.

В а р я. Да? Но тогда у меня встречный вопрос. Как вы считаете, правильно она поступила, Кандида эта, что выбрала слабого?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. А ты как считаешь?

В а р я. Вот — думаю. Все на себя прикидываю.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Шоу считал — правильно. И я с ним согласен.

В а р я. Вам, мужикам — ох, простите, мужчинам, — все это кажется правильным. А попробовали бы в бабью шкуру залезть. Особенно в наших условиях. Это какую силу воли надо иметь, чтобы выбрать слабого.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Или какую любовь.

В а р я. Да? (Подумав.) А вообще этой Кандиде легко живется. В часы «пик» в метро не ездит. В очередях не стоит. Может себе позволить со слабым возиться. А какой смысл? Взрослого человека за ручку водить!

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Да, помогать слабому вроде бы бессмысленно. Но, во-первых, любовь смысла не ищет. А во-вторых… Слушай, Варя, а тебе не кажется, что самые лучшие, самые чистые поступки человек совершает не из выгоды, а подчас даже в ущерб себе? И, представь, испытывает от этого удовлетворение наивысшее. Ты угадай, угадай в человеке силу! Сила-то ведь тоже бывает разная. Один родился, чтобы брать, а другой — отдавать. Что, не согласна?

В а р я. Нет, почему. Но вы поймите, Петр Евграфович, надоело все решать самой! Интересно, как эта Кандида на моем месте крутилась бы? Только про таких, как я, не пишут. Ничего героического. Варим борщи, убираем квартиры…

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. А кормить людей и наводить порядок едва ли не самое сложное дело на свете. Сегодня, кстати, можешь не убирать.

В а р я. Но ведь для чего-то мы родились? Вот я в каком-то клубе прочла надпись: «Человек рожден для счастья». Здрасте. А кто возражает? Вот вы — счастливы или нет?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Иногда, представь себе, бываю счастлив.

В а р я. А поете под гитару все реже и реже. Сами сказали. Это что? То-то. (Поворачивается идти на кухню.)

Звонит телефон.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч (снимает трубку). Да. (Удивленно.) Тебя, Варя.

В а р я. Меня?! Кто же это?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Женский голос.

В а р я. Извините, Петр Евграфович. (В трубку.) Кто это? Кто пришел? Ну и что он делает? А вы и рады? Ты откуда телефон взяла?.. Ну, я им в «Заре» задам! Что?! И не подумаю прийти! И чтобы по этому телефону больше не звонила, слышишь?! (Кладет трубку.) Ну и дела!

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Что там стряслось?

В а р я. Понимаете, пришел один человек…

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Пьяный, что ли?

В а р я. В том-то и дело, что трезвый! Девушкам надо уходить, а он сабантуй устроил. Принес вино, цветы, фрукты. Магнитофон включил, и вот теперь они…

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Остальное я понял.

В а р я. Взрослые люди, а не могут сами справиться.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Так иди. Справляйся.

В а р я. А как же вы тут без меня? С обедом?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Взрослый человек. Справлюсь.

В а р я. Борщ я вам в тот раз сварила. Пельмени приготовила…

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Ну, а уж съесть я как-нибудь сумею. Не впервой.

В а р я. Вы шутите, а мне перед вами знаете как неловко?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Только не надо преувеличивать масштаб бедствия. Просто какой-то твой поклонник проявил излишнюю настойчивость. В этом есть даже что-то привлекательное. Иди повеселись.

В а р я. Какое веселье? Это же надо — с человеком не хотят встречаться, так он в общежитие заявился. Вы бы никогда так не поступили. Вы меня, конечно, извините за сравнение.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Ох, не говори. Но ты вот что — времени не теряй. Пойди помоги подругам.

В а р я. Нет. Пошла за книгами. (Поворачивается, чтобы уйти.)

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. А записка?

В а р я. Ох! Ну совсем они мне башку задурили! Прямо выгоняйте меня вон, и все! (Берет записку.) Спасибочки вам, что напомнили.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. На здоровьечко вам. А то, может, сначала в общежитие?

В а р я (твердо). Ни за что! Без меня обойдутся! (Уходит.)

КАРТИНА СЕДЬМАЯ

Квартира Агнессы Павловны. Взяв со стола кусок материи, А г н е с с а  П а в л о в н а  подходит к зеркалу и драпирует материю на себе. Из кухни входит  В а р я.

В а р я. Агнесса Павловна, у меня все. Я могу идти?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Да, иди, Варя. Хотя постой. Можешь на минутку задержаться?

В а р я. Само собой.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Тогда сними халат.

Варя выходит и возвращается в свитере. У плеча приколота брошка.

Ну-ка стань к зеркалу. Я хочу на тебе кое-что прикинуть.

В а р я. И это можно.

Агнесса Павловна подходит к ней сзади с куском материи и видит в зеркале отражение Вари с брошкой.

А г н е с с а  П а в л о в н а. А откуда эта брошка?

В а р я. Красивая, верно?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Да. Старинная вещь. Но знаешь, гранат — он больше брюнеткам идет. Так откуда она у тебя? Купила?

В а р я. Куда мне? Сами же говорите — старинная. Подарили.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Интересно, кто? Если не секрет.

В а р я. Какой секрет — дядечка. Тот самый. Евграфыч. Я вам говорила.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Скажите! С чего вдруг?

В а р я. А я ему сдуру сболтнула, что мне двадцать пять бабахнуло. В день рожденья. Он возьми и подари. Вот такой дядечка.

А г н е с с а  П а в л о в н а. А тебе разве двадцать пять?

В а р я. Округлила. В меньшую сторону. Что мне, жалко, что ли? Не торговая сеть.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Понятно. (Набрасывает на нее материю.) Ну и как у тебя с ним? Ты как будто имела на него виды.

В а р я. Эх, мне бы лет на тридцать раньше родиться! Даже на двадцать… Ведь седой черт, а гитару возьмет и как замурлычет…

А г н е с с а  П а в л о в н а. Ах, так он тебе и на гитаре играет?

В а р я (улыбнувшись). Было дело. Он ведь заводной.

А г н е с с а  П а в л о в н а (после паузы). Мда… Ну ладно. Мы отвлеклись. Разреши, я еще кое-что прикину.

В а р я. Прикидываете на меня, а шьете на манекенщиц.

А г н е с с а  П а в л о в н а. А чем тебе манекенщицы не нравятся?

В а р я. Очень нравятся. Но манекенщица — она и есть манекенщица. Только на эту работу и годится. А вы посмотрите, какие женщины вокруг вас ходят. Та же я.

А г н е с с а  П а в л о в н а. А что? Если тебя выучить ходить, так и ты можешь стать манекенщицей.

В а р я. Что же, я ходить не умею?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Там другая походка нужна. Я тебя как-нибудь возьму на показ мод, посмотришь. Этому учиться надо. Хочешь? У тебя, мне кажется, пойдет. Конечно, кое-где лишний жирок есть. Похудеть немного придется. Так что, если ты…

В а р я. Похудеть — это не проблема. Но манекенщица — не для меня. Я, например, ничего не боюсь. А манекенщица — ножку не подверни, лишнего не съешь. И все ходи, показывай толстым бабам, какими они когда-то были. Но тогда им все это было не по карману. Да я, хоть наизнанку вывернись, разве куплю? А когда смогу, так уж, наверное, и не захочу.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Так бывает. Когда хочешь — не можешь, а когда могла… Пролитую воду, как говорится, не соберешь.

В а р я. Ну, вам рано итоги подбивать. Вы еще очень молодо выглядите. У вас лицо…

А г н е с с а  П а в л о в н а. Ах, лицо! Шея — вот женский паспорт. (Наколов на ней материю.) А ну, пройдись!

В а р я (прогуливается и поворачивается). Так?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Тебя что — учил кто-нибудь?

В а р я. В фильме каком-то видела.

А г н е с с а  П а в л о в н а. У тебя своеобразный стиль может получиться.

В а р я. Да мне какой есть, другого не надо.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Не говори. Будешь всегда знать, что уместно и модно.

В а р я. А я и так знаю. Модно не быть толстой.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Легко сказать. Ну-ка, еще пройдись.

Варя прохаживается.

Успех у мужчин обеспечен. Кстати, виделась с Володей? Вещи взяла?

В а р я. Я человек слова. Обещала — выполнила.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Тогда все. (Снимает с нее материю.) Ну и что Володя?

В а р я. А ничего. Сделал мне предложение.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Вот как?! И ты?

В а р я. Отказала.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Почему?

В а р я. Хороший он мальчик, ваш Вова. Но в двадцать пять быть только хорошим мальчиком маловато. Задержался он малость в этой профессии. А тут еще такую карусель у меня в общежитии устроил, что еле его девчата выдворили.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Неужели пьяный пришел?

В а р я. Если бы! Да чего там… Можно я смажу руки вашим кремом? У меня кончился.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Да ради бога!

В а р я. А какой крем вам не жалко?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Я бы тебе посоветовала этот. (Смотрит, как Варя массирует себе руки.) И все-то ты умеешь. Все знаешь.

В а р я. А как же? За меня ведь никто никогда ничего не делал. Что-то вы меня сегодня перехваливаете. К чему бы это?

А г н е с с а  П а в л о в н а. А ты подозрительная. Всюду подвох ищешь. А что, если я искренне?

В а р я. Бывает и это. За крем спасибочки.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Так, значит, брошку тебе твой клиент подарил? Щедрый.

В а р я. Евграфыч? Дядечка что надо!

А г н е с с а  П а в л о в н а. Ему сколько?

В а р я. А какое это имеет значение?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Уже не имеет?

В а р я. Для меня — нет.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Так за чем же дело стало?

В а р я. Да уж я перед ним и так и этак. Один раз даже нарочно на него спикировала.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Как это?

В а р я. Залезла на стремянку, а он рядом. Дай, думаю, на него плюхнусь. Авось воспользуется.

А г н е с с а  П а в л о в н а. А он?

В а р я. Как говорится, мимо денег. И всякий раз моя инициатива пропадает. А жаль. Уж больно мужик хороший.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Только беспощадный.

В а р я. А вы откуда знаете?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Слышала. Он ведь человек известный. С первой женой, говорят, не ужился. А вторая умерла. Жестокий человек, говорят.

В а р я. Мало ли что говорят. А первая-то жива?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Говорят, да.

В а р я. Эх, Агнесса Павловна, все-то у вас «говорят». В наше время все надо знать точно. Ладно. Я пойду.

А г н е с с а  П а в л о в н а. До свидания.

Варя уходит.

(Сидит некоторое время неподвижно, затем набирает номер по телефону. В трубку.) Вова, ты? Ты мог бы сейчас ко мне подъехать? Нет, ничего катастрофического, но просто мне кажется, тебе кое-что надо знать. Да, касается Вари. Ну, жду, жду. (Кладет трубку, и сейчас же раздается звонок. Снимает трубку.) Слушаю вас. Сейчас посмотрю. (Перелистывает календарь.) Смогу. Только у меня просьба. Будете печатать пригласительный, обязательно укажите в подзаголовке: «Модно — не быть толстой». Что? При чем тут ГОСТ? Слушайте, вы понимаете, что такое мода? Стандарт в нашем деле — это смерть! Сегодня один покрой рукава, а завтра другой. И это надо вводить немедленно! Пока мы все будем проволакивать через инстанции — мода сдохнет! И никто покупать наше добро не станет! А вы будете собирать совещания и спрашивать, почему у нас склады забиты, а за импортными тряпками душатся!

Звонок в дверь.

Простите, ко мне пришли. До свидания. (Кладет трубку, спешит открыть дверь и возвращается.)

Входит  В л а д и м и р.

Голоден? Есть хочешь?

В л а д и м и р. Спасибо.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Спасибо — «нет» или спасибо — «да»?

В л а д и м и р. Спасибо — нет.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Зря отказываешься. Варя очень вкусно готовит.

В л а д и м и р. Так что ты хотела мне сказать?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Я все знаю. Ты получил отставку.

В л а д и м и р. Ерунда! Это у нее бзик какой-то! Комплекс от предыдущего брака!

А г н е с с а  П а в л о в н а. Нет, ты действительно мальчик. У нее другие планы. Она, извини меня, метит повыше. Дело в том, что ученый, к которому она ходит от «Зари»…

В л а д и м и р. Какой ученый?

А г н е с с а  П а в л о в н а. А ты не знаешь? Известный театровед.

В л а д и м и р. Постой, постой! То-то мне ее подружки из общежития сболтнули: «Смотри, Володя, перекупят у тебя твою Варю».

А г н е с с а  П а в л о в н а. Ерунда! Никто ее, разумеется, перекупать не станет. Но знаки внимания… Подарки. Брошь, например. Он ей дает книги, билеты в театр. А может, и ходят вместе. Вот она и решила…

В л а д и м и р. Чушь! Варя порядочный человек. Без расчетов. И не дура.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Ну, знаешь, когда такие цели, то женский ум… Конфуций сказал: «У обыкновенной женщины ум как у курицы, а у необыкновенной — как у двух кур».

В л а д и м и р. Петух твой Конфуций! Да Варя умней меня!

А г н е с с а  П а в л о в н а. Безусловно.

В л а д и м и р. Нет, я понимаю, любого человека можно сбить с толку!

А г н е с с а  П а в л о в н а. Еще неизвестно, кто из них кого сбивает. Она мне тут такую картину действий нарисовала…

В л а д и м и р. О чем ты говоришь! Девчонка из провинции и столичный театральный гусь!

А г н е с с а  П а в л о в н а. Она тоже далеко не ребенок. Нет, я не исключаю, что он мог увлечься. Варя действительно девушка незаурядная. Все схватывает на лету. Она мила. В ней есть манок. Знаешь, то, что французы называют «поди сюда». И когда рядом с мужчиной такое привлекательное существо… Боже, какие только нелепые поступки не совершают, причем умнейшие и почтеннейшие, люди.

В л а д и м и р (после паузы). Что же, спасибо, тетя Ася, за информейшен.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Ты только пойми меня правильно. Я просто хочу, чтобы ты все знал и не ставил себя в смешное положение.

В л а д и м и р. Ну-ну.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Да, между прочим, а как мой камушек?

В л а д и м и р. Что? Какой? Ах, чароит! Но на этот раз ты сама виновата. Сказала «срочно», я бросил все и помчался к тебе. Ну хочешь, я его сейчас привезу?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Ах, боже мой — в другой раз.

В л а д и м и р. Тогда я поехал. (Целует Агнессу Павловну и уходит.)

А г н е с с а  П а в л о в н а (подходит к телефону). Ах, была не была! (Набирает номер. В трубку.) Скажите, это квартира Пронина? Это вы? Петр Евграфович? (В панике.) Простите, я не туда попала! (Поспешно кладет трубку.) Господи, какая идиотка! Нет, я все-таки редкая психопатка!

КАРТИНА ВОСЬМАЯ

Квартира Петра Евграфовича. На стремянке около книжных полок стоит  В а р я. Она вынимает по очереди книги и протирает их. Заглядывая в бумажку, откладывает некоторые книги в сторону. Звонит телефон. Варя спускается с лесенки и берет трубку.

В а р я (в трубку). Алло? Я вас слушаю. Его нет дома. А кто спрашивает? (Записывает.) Что передать? (Записывает.) Нет. Это не его секретарь. И вам того же. (Кладет трубку и только хочет пойти к стремянке, как опять — телефон. В трубку.) Алло? Нет дома. Кто спрашивает? Что передать? (Записывает.) Пожалуйста. (Кладет трубку и лезет на стремянку. Продолжает свое дело.)

Щелкает входная дверь, и после небольшой паузы появляется  П е т р  Е в г р а ф о в и ч.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. А, ты уже здесь? Здравствуй.

В а р я. Добрый день. Вот, разыскала и отложила книги, как вы просили.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Кто-нибудь звонил?

В а р я. Несколько человек. Я записала. Спросили, не секретарь ли я ваш.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. И что ты ответила?

В а р я. Сказала — пока еще нет. А что? Я через некоторое время, может, и в секретари выйду. Освою это дело — и бонжур покеда.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Как это понимать?

В а р я. Гуд бай.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Да ты, как я посмотрю, уже на нескольких языках изъясняешься!

В а р я. Дело наживное. Шучу, шучу, я от библиотечного дела никуда. Выучусь — и прощевайте.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Зачем же «прощевайте»? А ты оставайся.

В а р я. Ишь вы какой ловкий. И домработница, и библиотекарь. Этак вы меня совсем закабалите. На личную жизнь времени не останется.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Личная жизнь — это, знаешь, штука непредсказуемая. Тебе кажется, она у тебя есть, а на поверку — нет.

В а р я. А вы откуда знаете? Вас вроде эта каторга миновала.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Необязательно самому бочку горчицы съесть. Достаточно посмотреть, как другие давятся. Да и всякое было в моей жизни. Так что и я не только зритель. Ты, кстати, была в театре?

В а р я. Была, была. Спасибочки за билеты.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. На здоровьечко. Ну и как «Вишневый сад» тебе и твоему геологу?

В а р я. А при чем тут геолог? Я с подругой была. Из общежития. Ей очень понравилось. Она только спрашивала: «И чего этот Гаев к Яше придирается — курицей пахнет? Ну и хорошо, что курицей пахнет».

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. А ты все поняла?

В а р я. Вроде все. Я только одно скажу: теперь таких неделовых женщин не бывает.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Хорошо это или плохо?

В а р я. С одной стороны, вроде хорошо. Не деловая — не сумела вишневый сад сохранить. А с другой — деловые его порубят.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Так уж порубили.

В а р я. Жалко. Ну что, дадите мне теперь свою книгу? Вы обещали. Меня знаете как в библиотечном техникуме сейчас хвалят? Вот хоть я и старая…

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Какая же ты старая? Девчонка.

В а р я. Это с лица. Подруги в общежитии даже завидуют. А в душе морщин хватает. Старуха.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Слушай, старуха, ты меня сегодня обедом кормить будешь?

В а р я. А как же. Я вам сегодня такое приготовила! Сюрприз. Сейчас подам.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Нет. Сегодня я на кухне обедать буду. Накрывай там и позови, когда все будет готово.

В а р я. О’кей!

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Ты смотри что делается!

В а р я. Вот услышала где-то и взяла на вооружение. (Выходит.)

Петр Евграфович берет отложенные книги, кладет их на письменный стол. Затем подходит к полке, выбирает одну из книг и делает на ней надпись.

(Появляясь.) Все на столе.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Вот тебе моя книга. С надписью.

Варя берет книгу, раскрывает, читает надпись и смотрит на Петра Евграфовича.

В а р я. «Ходи в театр, Варя, и ты проживешь много жизней». Ну уж эту-то книгу я наизусть…

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Да будет тебе! Я ведь все-таки кое-что соображаю.

В а р я. Спасибочки вам.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. На здоровьечко вам.

В а р я. А можно, я вас за нее поцелую?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Что с тобой поделаешь, целуй.

Варя целует его. Медленно отодвигается.

В а р я. Ну и нахалка я! Извините, если противно. Я от души.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Кто же так от души обнимает? Вот как надо! (Крепко обнимает Варю и пристально смотрит в глаза.) Что, испугалась? (Отпускает ее.)

В а р я (шепотом). Ни капельки.

Звонок в дверь.

Я отворю! (Бежит в прихожую.)

В прихожей слышен шум и голос Вари: «Это еще что?! Ты зачем сюда пришел! Уходи! Уходи сейчас же!»

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Что происходит? Кто пришел, Варя?

Голос Вари: «Да тут… Он сейчас уйдет».

Появляется  В л а д и м и р, за ним  В а р я.

Вам кого, молодой человек?

В л а д и м и р. Вас!

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. А вы, собственно, кто?

В л а д и м и р. А я, собственно, муж!

В а р я. Ну ложь все это, брехня!

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Погоди, Варя. (Владимиру.) Что вам от меня надо?

В л а д и м и р. А чтобы вы оставили ее в покое!

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Что-то я вас не понимаю. Варя работает здесь от фирмы «Заря». Даже если вы ее муж…

В а р я (отчаянно). Да не муж он мне вовсе!

П е т р  Е в г р а ф о в и ч (не обращая внимания). Если вы имеете что-то против, заявите в «Зарю». Вы меня поняли?

В л а д и м и р. Слушайте вы, сластолюбивый старец! Вы прекрасно поняли, что я имею в виду! Она здесь от «Зари» не для того, чтобы таскаться с вами по театрам! И вообще я как ее муж!..

В а р я. Ну не муж он мне, не муж! Просто хулиган! Я его сейчас выведу!

В л а д и м и р. Никуда она меня не выведет! И никуда я не выйду, пока не скажу все, что я о вас думаю!

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Присаживайтесь.

В а р я. Петр Евграфович! Да что его слушать?! Просто сошел с ума человек! Я его и всего-то раза два видела! Да чего там! Я его сама отсюда вышвырну! (Бросается на Владимира и начинает его бить в грудь кулаками.) Уходи! Не позорь меня перед хорошим человеком!

В л а д и м и р. Всего два раза, да? И между нами ничего не было, да? Эх, ты! Я сам уйду! Но сначала все скажу твоему хорошему человеку. Постыдились бы. Это не я свихнулся, а она позарилась на все ваши блага! Ей и в голову все это не пришло, если бы вы не заманивали ее книжечками, билетиками, да и вообще всякими своими возможностями. А любит она меня! Что бы она сейчас вам тут ни твердила! Она любит меня, вы это понимаете? А все остальное вранье!

Петр Евграфович начинает смеяться.

Что тут смешного?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч (превозмогая смех). Что же вы все кричите: «Она любит меня, она любит меня!» Ясно же, это вы любите ее. Так зачем кричать? Варя сама во всем разберется. Без нас с вами. (Садится, прикрыв ладонью глаза.)

В а р я (встревоженно). Петр Евграфович, вы что?!

В л а д и м и р. Вам плохо?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч (холодно). Мне прекрасно.

Владимир резко поворачивается и уходит.

В а р я. Что мне теперь делать, Петр Евграфович? Уходить?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч (после паузы). Ты мне вот что скажи: кем он тебе все-таки приходится?

В а р я. Да никем! Случайно познакомились. Я его всего два-три раза видела. А он вдруг себе в голову вбил… Ну, влюбился, что ли… Предложение сделал. А я сказала: «Не пойду». И все. Чистая правда. Вот, клянусь.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. И все?

В а р я. И вдруг взревновал! Придумал, будто у нас с вами… черт-те что!

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Ты иди, Варя.

В а р я. Ну и… больше мне к вам не приходить?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Пожалуй, не приходи. Лучше не надо. Чтобы твой… ну, не муж, так жених, или я уж не знаю кто, не мучился.

В а р я. Эх, Петр Евграфович! Не хотите вы меня понять. Удивительное дело! Какую-то Кандиду, англичанку с прошлого века, — понимаете! Чеховских блажных дамочек — ах, вишневый сад, ах, в Москву, ах, трудно до двенадцати в постели валяться, ах, хочу на кирпичный завод! — этих вы понимаете! А в чем дело? Бери билет и кати в Москву, тут с тех пор, наверное, на кирпичном объявление висит: «Требуется». Так не едут. Им сочувствуете. А вот я в этой самой «Заре» чего только к двенадцати не наворочаю! Подумаешь, кирпичи! Меня вы не понимаете. Чем живу, о чем мечтаю, — это вас не колышет.

Звонок телефона.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч (берет трубку). Перезвоните позже. (Кладет трубку.)

В а р я. Как же так? В прошлом веке разбираетесь, в сказку о верблюдах верите! А я рядом стою — и как за стеной. И про Вову тоже. «Позарилась»?! Да мало ли что он наболтал! А вы поверили? А что с ним — это вы понимаете? Я на Вову даже не в обиде. А вот мне… (Тихо.) Прощайте. (Уходит.)

П е т р  Е в г р а ф о в и ч (один). Мда… Это она меня… (Перебирает пачку книг, отложенных для него Варей.) Вот тебе, бабушка, и восемнадцатый верблюд… (Взволнованно ходит.)

Звонок телефона.

(Снимает трубку.) Да? Слушаю. Ох, знаете, надоело мне ваше молчание и дыхание! Говорите, или кладу трубку. Какая Агнесса?.. Кто?.. Это вы?.. Ты?.. Асенька?.. (Прикрывает глаза ладонью и молча слушает.)

КАРТИНА ДЕВЯТАЯ

Квартира Агнессы Павловны. О н а  одна. Наводит порядок, накрывает на стол, явно готовясь к приему гостя. Сама одета и причесана очень нарядно. Время от времени подходит к зеркалу и что-нибудь поправляет в прическе, косметике или платье. Оглядывает себя со всех сторон. Посмотрев на ручные часы, прислушивается, идут ли они. Смотрит в окно. Вообще видно, что она не только взволнована ожиданием, но и в какой-то мере потеряла самообладание, а потому совершает неконтролируемые поступки: иногда на полдороге останавливается, теряет определенность в движениях.

А г н е с с а  П а в л о в н а (остановившись). Да… Что же я еще хотела? Хоть убей, не помню. Вот, должно быть, еще что-то… А, вспомнила! (Уходит на кухню и возвращается с солонкой.) Соль. Он же любит все соленое. (Смотрит на себя в зеркало.) Господи, рожа красная! Ну, что делать? Может, холодный компресс? И накрасилась как… А прическа-то, господи!

Звонок в дверь.

(В панике.) Что такое? Раньше времени? На него непохоже. (Махнув рукой, идет открывать, возвращается с Владимиром. Возбужденно.) Нет, а все-таки? Почему без звонка? Что это за провинциальная манера? Не в деревне живем!

В л а д и м и р (увидев накрытый стол). Э-э! Да мы ждем кого-то?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Ну и что?

В л а д и м и р. Ясно. Я некстати.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Да, ты некстати!

В л а д и м и р (осматривает ее с деланным восхищением). Тетечка! Как говорит Варя — ради чего такой парад?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Я не обязана давать тебе отчет. Извини, Вова, но я тебя сейчас принять не могу.

В л а д и м и р. Боже, как официально! Сказала бы попросту: выметайся.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Ну, выметайся.

В л а д и м и р. Тетя, в первый раз вижу тебя в таком состоянии. Что случилось?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Не твое дело. Уходи, Вова.

В л а д и м и р. Я только на одну секунду. Вот он. (Передает ей коробочку.) Это и есть фиолетовый чароит. Извини за задержку. И это — раз.

А г н е с с а  П а в л о в н а (открывает коробочку). Ах, какая прелесть! Спасибо, дорогой, за камушек. А есть еще — «два»?

В л а д и м и р (вид взволнованной тетки его все более веселит). Тетечка, ты положительно на себя не похожа! Нет, ты выглядишь великолепно! Лет этак на тридцать, от силы — тридцать пять, но…

А г н е с с а  П а в л о в н а. Ради бога, Вова, выкладывай, что тебе нужно, и убирайся. Я тебе ясно говорю?

В л а д и м и р. Ясней некуда. Айн момент, и я испарюсь. Спешу доложить, что я выложил все этому маразматику, и он отвалил.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Какому маразматику?

В л а д и м и р. Ну, к которому Варя ходила от «Зари». Который ее обольщал. Фу, слово-то какое старомодное!

А г н е с с а  П а в л о в н а. И ты посмел?! Ну, ты герой! Как же ты?.. Какое право?..

В л а д и м и р. Права берут. Ничего страшного. Все в порядке.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Все в порядке? Ну что ты мелешь? Зачем ты это сделал?

В л а д и м и р. А он все усек.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Нет, ты просто подонок! И что он тебе ответил?

В л а д и м и р. А что он мог ответить? Что-то там булькал. Я и не слушал. Мое дело было все выложить и уйти.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Ты ушел или он тебя выгнал?

В л а д и м и р. А какая разница? Ну, произнес что-то в стиле ретро. Что-то вроде: «Присаживайтесь… Варя, разберитесь…» Ну и так далее. За точность не ручаюсь.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Ах, так при этом была и Варя? Нет, все-таки как ты посмел?!

В л а д и м и р. Но ты же сама мне настучала.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Что? И опять я виновата? Да я и подумать не могла, что ты устроишь скандал человеку, который старше тебя, умнее, воспитанней, да и вообще… В наше время…

В л а д и м и р. Только не надо этих присказок: «в наше время». Я уверен, тетя, что в ваше время все было, как и теперь. Просто наша жизнь проходит у вас на глазах. А мы вашу не видели. И ткнуть носом в ваши прегрешения не в состоянии. Вот и вся разница. Ухожу, ухожу, а то, я чувствую, ты как на иголках.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Потому что ко мне сейчас придет Петр Евграфович. Да-да, которому ты нахамил!

В л а д и м и р. Слушай! Так это же твой бывший муж! Клянусь, мне даже в голову не пришло!..

А г н е с с а  П а в л о в н а. Тебе многое что в голову не пришло. Но сейчас не время распространяться об этом.

В л а д и м и р. Понимаю. И смываюсь.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Но ты извинишься перед ним. Иначе я тебя знать не хочу, и забирай свой камень обратно.

В л а д и м и р. Тогда я остаюсь. (Разваливается в кресле.) Чего не сделаешь ради любимой тети.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Нет, ты уйдешь, а вернешься через час. Мне надо с ним поговорить.

В л а д и м и р. Я могу извиниться по телефону. Или письменно. Или телеграммой. Или звуковым письмом.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Нет. Нахамил публично и будешь извиняться при людях.

В л а д и м и р. А ты знаешь, это уже мысль. (Взглянув на часы.) Значит, через час? Засечем время.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Убирайся!

В л а д и м и р. Засек. (Встает. Быстро целует Агнессу Павловну и уходит.)

А г н е с с а  П а в л о в н а (одна). А теперь я и вообще не знаю, с чего начать разговор. Ну, все, все, все, все!.. Не об этом сейчас надо думать. С чего же начать?.. А-а, пусть все идет, как идет! А что, если отменить сейчас все?.. (Бросается к телефону и поспешно набирает номер.) Уже вышел, наверное. (Снова набирает номер. В трубку.) Это Агнесса Павловна говорит. Вы предупредите, пожалуйста, что я сегодня на просмотр не приду. Да, нездоровится. Надеюсь, ничего серьезного.

Звонок в дверь.

Ох, это как раз, очевидно, доктор! Так что извините. (Кладет трубку и идет открывать дверь.)

Из прихожей слышен голос Агнессы Павловны: «Раздевайтесь. То есть раздевайся». Она возвращается и стоит неподвижно. Медленно входит  П е т р  Е в г р а ф о в и ч.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Ну-ка, дай на тебя посмотреть.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Смотри.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч (откровенно рассматривая ее). Ты чудно выглядишь. Тебе больше сорока не дашь.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Мне уже сегодня давали тридцать пять.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Тем более. А цвет лица!

А г н е с с а  П а в л о в н а. Это из баночки. Косметика. Разные ухищрения. Ну и, естественно, я взволнована. Это молодит.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Ты так думаешь?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Знаю. Это моя профессия.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Ты косметичка?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Модельерша. Ну, а ты? Каков ты сейчас?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Увы, баночкой не пользуюсь. Так что все годы при мне. А в остальном все тот же.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Нет, я знаю, ты набрал всяких чинов, званий. Читала, слышала.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Это не должно менять человека.

А г н е с с а  П а в л о в н а. А что меняет?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Поступки. Так что же ты хотела мне сказать?

А г н е с с а  П а в л о в н а. А может, сначала перекусим?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч (взглянув на стол). У тебя какое-нибудь торжество? Дата?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Никакой даты. Все для тебя.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Тронут. Но такой стол, да еще к вечеру…

А г н е с с а  П а в л о в н а. Съешь сколько захочешь.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Гуманно. Подумать, столько хлопот — и все из-за меня!

Звонит телефон. Агнесса Павловна выключает его.

Даже так? Полная изоляция. Что же, я весь внимание.

А г н е с с а  П а в л о в н а. А может, сначала все-таки за стол?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Жаль, конечно, твоих трудов. Но будем считать, что я насладился уже одним видом. А питание потом. Если заслужу.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Ну, хоть рюмку вина «со свиданьицем» ты выпьешь?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Разве что со свиданьицем.

Агнесса Павловна наливает ему и себе, и они, чокнувшись, выпивают.

А г н е с с а  П а в л о в н а. А закусить? Хоть чем-нибудь?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Все потом. У меня кусок в горло не полезет. Я заинтригован. Разреши сесть, а то ноги подкашиваются.

А г н е с с а  П а в л о в н а. А ты все такой же.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Увы.

Они садятся в кресла.

Итак?

Пауза.

А г н е с с а  П а в л о в н а. А представить себе, что мне просто очень захотелось тебя увидеть, ты не можешь?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Долго же ты боролась с этим чувством. Меня увидеть — не проблема. Я выступаю, читаю лекции.

А г н е с с а  П а в л о в н а. При чем тут лекции? Я хотела поговорить с тобой, один на один.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. И вот, наконец, ты имеешь эту возможность. Воспользуйся ею.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Это непросто! Не знаю, как и приступить.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. А вот так прямо, как раньше, и лупи безо всяких подходов.

Пауза.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Хорошо. Я скажу. Так вот, мой племянник и твоя Варя из «Зари»… Она, кстати, и ко мне приходит. Такое совпадение. У них роман. И мой племянник вбил себе в голову, что ты мешаешь его счастью. Извини, бред, конечно, но…

П е т р  Е в г р а ф о в и ч (улыбаясь). Ах, так, значит, это был твой племянничек? Ну так что же? Теперь, после скандала, я надеюсь, он успокоился?

А г н е с с а  П а в л о в н а (взволнованно). Собирается просить у тебя прощения.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Да не нужны мне его извинения! Но ты не волнуйся. Моя корона не пошатнулась. И ради этого ты меня позвала?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Нет. Но ты разрешил говорить все прямо. Я и говорю без обиняков.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Слушаю.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Видишь ли, как бы нелепо, даже хамски ни вел себя мой племянник, боюсь, в его подозрениях была доля истины.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Ты опять об этом?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Нет, но… Варя была со мной откровенна. Я тогда не знала, что речь шла о тебе. Она не понимала нелепость своего замысла. Но зато понимала его выгоду. Мой племянник…

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Стоит ли нам об этом говорить?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Ты прав. Но неужели ты мог бы на ней жениться?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. А почему нет? Чем она хуже других? Тебя, например? Ведь она еще не успела меня предать. Она, как я понимаю, никого не собиралась обманывать. Что касается разницы в возрасте, то я видел твоего племянника. Если он не излечится от неврастении, то, право же, неизвестно, кто из нас раньше, как ныне говорят, «отбросит копыта». Молодые сейчас частенько, отличаются хлипким здоровьем. А мы, старики, — черт бы нас побрал! — держимся. Вот ты, например, выглядишь для своих лет совсем недурно.

А г н е с с а  П а в л о в н а (уязвленная). Благодарю. Не совсем уродина, ты хочешь сказать.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Я бы переставил слова: совсем не уродина.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Еще раз спасибо. Я оценила всю тонкость комплимента. Разумеется, я понимаю, что постарела и выгляжу не так, как тогда.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. О, тогда ты была… Я имею в виду, когда ты меня предала.

А г н е с с а  П а в л о в н а. А почему предала? Я им увлеклась. И поехали мы с ним не в Париж, а на Сахалин.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Ну еще бы! Ему открывался путь в Академию. А я был никто. Простой театровед, который писал, что Отелло может душить Дездемону, но если на сцену зайдет кошка — переиграет. Как не увлечься.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Ну, не так, не так все просто. Ты же деятель искусства, должен понимать. Он меня ослепил, заворожил, и прошло время, пока я разобралась, что совершила ошибку.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Ай-яй-яй! Что же ты не сообщила мне об этом? Ты ведь, возможно, слышала, что я после твоего отъезда чуть было не помре?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Я узнала об этом много позже… Я никогда не думала, что для тебя я… Но когда мы вернулись, ты уже был женат. И я не считала себя вправе мешать, мучить тебя.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Благородно. И что дальше?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Обычная рутина семейной жизни.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Понимаю. Утомительно… Надеюсь, твой муж здоров?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Он умер. Не так давно. Как и твоя жена.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Сочувствую. Что же, не знаю, утешит ли это тебя, но — все умрем, Агнесса. Однако, знаешь, человек в этом отношении довольно забавно устроен. Есть, пожалуй, только два несомненных жизненных обстоятельства, в истинности которых можно быть абсолютно уверенным. Это рождение и смерть. Все остальное сомнительно, да и цена прочему условна. Но человеку свойственно гоняться за всеми сомнительными ценностями, которые он подчас сам же и придумал. Это, разумеется, не рекомендует наши умственные способности с наилучшей стороны. Но что поделаешь. Вот и я такой же, как все прочие. А потому готов пойти на любую авантюру. Даже на такую, нелепую с твоей точки зрения, как брак с молодой женщиной.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Ты шутишь, конечно?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. А если не шучу?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Значит, ты можешь еще повернуть все в другую сторону?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. А почему бы и нет? И почему это тебя волнует?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Да потому что… И тебя не оскорбит, что ты свяжешься с человеком, которому не нужны ни твои знания, ни твой ум, ни чувства, ни вообще все то, что вызывает в других людях к тебе любовь и уважение, а то, что ты… что тебя… что ты понадобишься только как ступень к достатку?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Это еще надо доказать. Почему ты думаешь, что молодую женщину к весьма немолодому мужчине или, наоборот, молодого мужчину к женщине, которая его значительно старше — теперь это не редкость, — не могут привлекать и любовь, и уважение, и духовное родство, и стремление взаимно опереться и на молодость и на жизненный опыт? Ведь опыт сверстников частенько не обогащает хотя бы потому, что сходен с твоим.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Я знаю, ты меня переговоришь. Но факты — за меня. Молодое должно соединяться с молодым, а старое.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Повторяю, в каждом случае это требует доказательств. И пока их нет… (Иронически.) А тут реальность. (Пауза.) Но мне, пожалуй, пора.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Минутку. Скажи, а ты никогда не чувствуешь себя одиноким?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Нет. Я считаю — одиночество внутри человека. Мне, например, никогда не бывает с собой скучно. Мне всегда есть о чем с собой поговорить.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Петя, а ведь я все еще люблю тебя… И я… сохну от одиночества. Неужели ты меня никогда не простишь?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч (поспешно). Простил, простил. В этом не сомневайся. Не мучай себя. Совсем простил. И все забыл.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Все?

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Все.

А г н е с с а  П а в л о в н а. А я все помню. И твои белые брезентовые туфли со сбитыми каблуками…

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Это помню.

А г н е с с а  П а в л о в н а. …и как ты впервые мне сказал…

П е т р  Е в г р а ф о в и ч (прерывая). Это забыл. Я тебе вот что хочу сказать, Ася. Я шел сюда и очень боялся. Видишь ли, все эти годы я каким-то чертом все время тебя помнил. И боялся — приду, а все сызнова. А с годами я уже как-то, знаешь, притерпелся. А когда пришел, что-то словно отвалило. Впервые освободился. Может, это жестоко, но не хочу лукавить, это честно. Но ты знай — я тут. Пока жив, для тебя я тут, рядом. Это я к тому, что ты сказала: одиноко тебе. Все-таки ведь было у нас с тобой и хорошее. Так что — не скорби. (Поцеловав ее, идет к двери.)

А г н е с с а  П а в л о в н а. Я провожу тебя. (Встает.)

Звонок в дверь.

Кого это еще нелегкая?.. Ах да, из головы вон. Погоди. (Выходит открывать дверь. Слышен ее голос: «Вот как?» Возвращается.)

Входят  В л а д и м и р  и  В а р я.

Ну, вас как будто знакомить не надо.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Не надо. И я, кстати, ухожу.

В л а д и м и р. Петр Евграфович, прошу, задержитесь на секунду. Я специально заскочил за Варей, чтобы при ней принести вам свои глубочайшие извинения. Простите великодушно. Я вел себя тогда как самый последний хам.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Не скромничайте.

В л а д и м и р. Нет, правда. Исключительно по серости.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. И не прибедняйтесь.

В л а д и м и р. Вот Варя тоже хочет произнести какие-то слова.

В а р я. Да я, собственно… Вова заехал за мной в общежитие неожиданно… Но я все равно, Агнесса Павловна, собиралась вам сказать. Не смогу я больше к вам ходить. Сами понимаете — работа в библиотеке, учеба… Времени совсем…

А г н е с с а  П а в л о в н а. Жаль, очень жаль.

В а р я. Но я очень, очень рада, что у вас тут все так… И вам, Петр Евграфович, спасибочки. Вы были для меня…

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Всего лишь восемнадцатым верблюдом, Варя.

В л а д и м и р. Каким, каким?

А г н е с с а  П а в л о в н а. И я не поняла.

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Это наши с Варей сказочки. Но мне действительно уже пора.

В л а д и м и р. Петр Евграфович, а может, в знак полного прощения, буквально на одну минутку, чисто символически — присядете с нами к столу? Тетечка, приглашаешь?

А г н е с с а  П а в л о в н а. Петр Евграфович, Варя, — прошу.

Все садятся за стол. Варя и Владимир рядом, Агнесса Павловна и Петр Евграфович по краям, друг против друга.

В л а д и м и р (он в отличном настроении). Внимание! Назревает тост.

А г н е с с а  П а в л о в н а. Только без тостов.

В л а д и м и р. Все понял. Не упреждать событий. Тогда так. Петр Евграфович, мы все счастливы видеть вас здесь. Короче — ура!

П е т р  Е в г р а ф о в и ч. Спасибо. Счастливо оставаться. Не вставайте, не провожайте. (Идет к двери.)

А г н е с с а  П а в л о в н а. Я все же провожу вас.

Оба выходят.

В л а д и м и р (потирая руки). Варвара, за работу! (Ест с аппетитом.)

Варя сидит задумавшись. Возвращается  А г н е с с а  П а в л о в н а, присаживается к столу и сидит неподвижно.

А г н е с с а  П а в л о в н а (заметив выжидательный взгляд Вари). Вы ешьте, Варя, ешьте. Не стесняйтесь. Все нормально.

В л а д и м и р (перестав есть, Варе). Так что же это все-таки за восемнадцатый верблюд?!

Конец

1982

КСАНТИППА И ЭТОТ, КАК ЕГО…

Трагикомедия в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Х о р.

К с а н т и п п а.

С о к р а т.

К е ф а л.

М и р е н а.

Ф е д о н.

А г и р р и й.

Г о р г и й.

П е р в ы й }

В т о р о й }

Т р е т и й } ученики Сократа.

С т р а ж.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ. — В МУЗЕЕ. ЗАТЕМ — У СОКРАТА

Зал Русского музея в Ленинграде. Статуя Сократа работы Антокольского. В глубине зала, на постаменте, — модель Парфенона на Акрополе, такого, каков он в настоящее время, — со следами разрушении. На стуле, спиной к залу, положив ногу на ногу, сидит  м у ж ч и н а  средних лет — Хор. Обернувшись, смотрит с досадой на зрителей.

Х о р (зрителям). Ну? Чего смотрите? Соображаете, наверное, кто я, да? Не угадаете. Я, что называется, «прислуга за все». Вол, с которого дерут три шкуры. Мало того, что я должен вам кое-что сообщить о Сократе, — дело-то было двадцать пять веков назад, а память у меня — никуда, но поскольку все происходило в Древней Греции, то полагается хор. Вот и это еще взвалили на мои плечи. Хор из одного человека, смехота, да? Экономят на штатах. И ко всему этому — не выходи за рамки роли. (За кулисы.) Дудки! Слышите, вы?! Буду говорить что хочу! (Зрителям.) Делают вид, что не слышат.

Значит, так. (Указывает на скульптуру.) Сократ. Кто знает что-нибудь о Сократе, поднимите руку. (Пауза.) Ни одного. Ну и публичка мне сегодня досталась. (Читает по бумаге.) «Философ. Родился в 469 году, умер в 399». (Зрителям.) Думаете, наоборот? Все о’кей. До нашей эры — вот в чем суть. Понятно? Ну, кто из вас помнит, что было двадцать пять веков назад? Женщины, например. (Усмехнувшись.) Шутка, шутка. (Читает дальше.) «Идеалист. Против демократии». Стало быть, это надо понимать так: дескать, плохой человек. Ну, не впрямую, а намек, ясно? А я вот с этим не согласен. А если материалист — жулик, а идеалист — честный человек, — не может быть? Еще как бывает. А в тюрьмах кто сидит? Одни идеалисты, да? Это я не по роли говорю, а от себя, разумеется. Другой кричит: «Я материалист! Я демократ!» А на деле такая… Тут же сидят взрослые люди, все понимают. Но не будем отвлекаться.

Значит, то, что вы сейчас увидите, произошло двадцать пять веков назад. Тютелька в тютельку. Некоторые ученые, конечно, сочтут, что все не совсем так было. Обычная история. Этих не ублажишь. Для них верно только то, что они сами открыли. (Смотрит в бумагу.) Тут еще немного осталось. Сам он, значит, ничего не писал, ответов не давал — осторожный был, — а только спрашивал. Но так, что хочешь не хочешь… Ну, это мы понимаем. Вроде следователя. (Читает, скороговоркой.) «Противоречия между Сократом и правящей верхушкой Афин, а также философами-софистами привели к суду над Сократом, по приговору которого он выпил яд». «Их нравы», как говорится. «Великий русский скульптор Антокольский как раз и изобразил момент…» Вот, значит, этот самый момент. (Задумчиво обходит скульптуру, рассматривая ее.) Вопросы есть? Что за здание? Парфенон. На холме Акрополь. Это оно сейчас в таком безобразном состоянии. А тогда, наверное, было с иголочки. Вот, пожалуй, и все.

Уходит, но тут же возвращается.

Да, чуть не забыл. Была у него жена, Ксантиппа. Очень сварливая женщина. (Смотрит в бумажку.) Тут так прямо и сказано: «Имя ее с тех пор стало нарицательным». Так что если у вас дома дело, как говорится, «пошло на принцип», то вы ей: «Ксантиппа ты!» — и привет. (Уходит.)

Затемнение Когда становится светло, то перед нами небольшая каменная терраса, примыкающая к дому, от которой идут ступени вниз, так как дом да и постройки вокруг расположены на склоне холма. На горизонте — Парфенон, но без следов разрушения. Неподалеку — темно-зеленые кипарисы и тисы вперемежку с ярко-зелеными тополями. Под ногами — оранжево-розовый песок. И над всем этим — густо-синее небо без единого облачка.

На террасе в кресле дремлет  С о к р а т. Ему семьдесят лет. Он лыс, с огромным лбом, курчавой небольшой бородой, очень курнос. На нем простой хитон. Сократ бос.

Входит молодой человек — Ф е д о н. Он красив, мужествен, его лицо мрачно. Он молча опускается у ног Сократа.

С о к р а т. Что с тобой, Федон? Где ты пропадал?

Ф е д о н (тихо). Я не хочу больше жить.

С о к р а т. Это пройдет. В твоем возрасте.

Ф е д о н. Предательство… Невыносимо… Как могла она так поступить? Скажи, Сократ, знал ли ты, что я любил женщину по имени…

С о к р а т (прерывая). Не называй ее.

Ф е д о н. Значит, знал.

С о к р а т. Просто тебе будет не так больно рассказывать мне, не называя имен. Не ты любил эту женщину. И не тебя она предала. Пусть это будут какие-то двое других людей. Ведь от этого ничего не изменится, не так ли? Ибо то, что случилось с тобой — что бы ни случилось, — уже было и будет. Мужчины и женщины предавали, предают и будут предавать любовь друг друга — самое прекрасное, что есть на земле.

Ф е д о н. Мне трудно говорить… Трудно начать…

С о к р а т. Я помогу тебе. Некто любил женщину. Скажем, танцовщицу. И она полюбила его. Или, во всяком случае, очень умело притворялась, что любит.

Ф е д о н. Нет, любила, любила! Никогда ни одно ее движение, ни ласка, ни голос не задевали меня и не были фальшивы. В ее жизни были до меня мужчины. Но когда появился я, людская молва, эта злобная сплетница, и та замолчала, так мы были преданы друг другу.

С о к р а т. Она хотела, чтобы он женился на ней?

Ф е д о н. Кто?

С о к р а т. Тот молодой человек, о котором мы говорим.

Ф е д о н. Да. Она беспрерывно говорила об этом. Но мои родители, зная, кто она, были против. И вот, когда я их почти уговорил, проходя от нее к себе ночью, я услышал обрывок разговора двух прохожих. Они называли ее имя и сказали, что она новая любовница Кефала. Это было так невероятно, что я рассмеялся. Мы не раз говорили с ней о Кефале. Она всегда отзывалась о нем с презрением. Он не гнушался предавать своих друзей, чтобы добиться богатства и власти. Я тут же бросился обратно, чтобы рассказать ей о вздорной молве, и… И застал у нее… Я застал у нее…

С о к р а т. Можешь дальше не говорить.

Ф е д о н. Тогда я бежал. Я был нем, слеп и глух от горя. Я бежал, не разбирая дороги, и меня сшибла проезжающая мимо повозка. Возница, добрый человек, подобрал меня, отвез к себе и вылечил насильно, так как я не хотел жить.

С о к р а т. Вот, значит, почему ты пропадал целый месяц.

Ф е д о н. Да. Разве стоит жить после этого? Я верил ей как ребенок. Обмануть меня — нет доблести. И нет хуже подлости. Как дальше верить людям? Как жить без веры?

С о к р а т (после паузы). Без веры жить нельзя, ты прав. Человек, перестав верить людям, становится зверем. Но надо знать, во что верить. Ведь люди совершают преступления и проступки либо вынужденно, либо по незнанию. Так и твоя женщина.

Ф е д о н (в отчаянии). Она уже не моя! И не нужна мне больше!

С о к р а т. Беда не в этом. А в том, что хотя  т ы — ее счастье, она выбрала Кефала. Ибо думает, что он — г о т о в о е  счастье. Она не знает, что счастье надо выстрадать. Женщины познают материнскую любовь именно потому, что вынашивают и рожают детей, а не получают готовыми.

Ф е д о н. Он женился на ней. И теперь ей завидуют другие женщины.

С о к р а т. Возможно. Однако нельзя быть счастливым на чужой вкус. Если она любит тебя, она несчастна. Это тебя утешит? Ведь люди часто утешаются чужим горем.

Ф е д о н. Я не хочу сейчас думать о ней. Я желаю знать — как мне жить?

С о к р а т. Как жил. Умерла лишь вера в одну женщину. Но если ты не закроешь своего сердца, найдется другая, достойная новой веры. Таков мой опыт.

Ф е д о н. Прости, Сократ, но все говорят, что ты и Ксантиппа…

С о к р а т. Все говорят, что звезды горят ночью и гаснут днем. Но то, что мы видим, не всегда то, что есть на самом деле. Надо знать.

Ф е д о н. Смотри, один из прихлебателей Кефала — Агиррий идет сюда. Я уйду. Не могу видеть кого-либо, связанного с ним.

С о к р а т. Но не исчезай надолго. И не предпринимай ничего сгоряча. Даже если она позовет тебя.

Ф е д о н. Разве это возможно?

С о к р а т. Она уже, наверное, зовет тебя с той минуты, как ты убежал от нее.

Ф е д о н. Но я никогда не захочу ее даже видеть! Клянусь!

С о к р а т. Не торопись. Самые крепкие клятвы те, которые не произносят. Их иногда не нарушают.

Федон уходит. С другой стороны неторопливо появляется военный средних лет — А г и р р и й. Держится самодовольно.

А г и р р и й. Сократу, сыну Софрониска, привет!

С о к р а т. И тебе привет, Агиррий.

А г и р р и й. А где твои птенцы? Не распугал я их? Мне кажется, кто-то упорхнул при моем приближении.

С о к р а т. Одни летают, другие ползают. У каждого своя судьба. Не беспокойся о них, Агиррий.

А г и р р и й. Я беспокоился не о них — о тебе. Не лишил ли я тебя заработка?

С о к р а т. А разве ты не знаешь, что я не беру ни с кого денег?

А г и р р и й. Слышал об этом. На что же ты живешь?

С о к р а т. Я умею работать. Лепить, чинить обувь.

А г и р р и й. За работу платят гроши. Бедная Ксантиппа. И потом, у тебя же трое детей.

С о к р а т. Не беспокойся и о них. Каждый должен нести свой груз.

А г и р р и й. Но ведь другие софисты берут плату за уроки. И получают изрядно.

С о к р а т. Я не софист. Мне не за что платить. Я не учу. Я сам учусь у тех, с кем беседую.

А г и р р и й. Но тебе нужны деньги?

С о к р а т. Очень.

А г и р р и й (вынимает кошель и бросает его на стол). Вот они. Тут пять мин. Они твои.

Х о р. Между прочим, пять мин — это хорошие деньги. У меня тут переводная таблица. (Вынимает.) Значит, так. Одна мина — это сто драхм. Одна драхма — шесть оболов. А на один-два обола можно неплохо, как тут сказано, в день прокормиться. Не в ресторане, конечно. Значит, шестью сто — это шестьсот. Да еще на пять — три тысячи. Да еще учтите за двадцать пять веков инфляцию,-то получается на наши деньги… Получается, прямо скажем, кругленькая сумма!

С о к р а т. За что?

А г и р р и й. Пустяки. Скажешь несколько слов на площади перед народом — и делу конец. Ты ведь в свое время воевал?

С о к р а т. Да. Я был гоплитом. Но теперь я слишком стар, чтобы держать в руках оружие.

А г и р р и й. Тебе и не придется воевать. Сражаться будем мы.

С о к р а т. То есть граждане Афин?

А г и р р и й. Само собой.

С о к р а т. А с кем?

А г и р р и й. Со спартанцами, разумеется.

С о к р а т. А что плохого сделали нам спартанцы?

А г и р р и й. Ты меня удивляешь, Сократ. А еще пифия назвала тебя мудрейшим из мудрых. Впрочем, ты не политик. Война — это самый простой способ разбогатеть.

С о к р а т. Для тех, кто победил.

А г и р р и й. Разумеется. А ты сомневаешься, что это будем мы, афиняне?

С о к р а т. Как я могу сомневаться в том, что боги отметят достойных?

А г и р р и й. Для мудреца ты соображаешь медленно. Я солдат, а улавливаю все сразу же.

С о к р а т. Потому ты и богат.

А г и р р и й. Выступи как следует, и этот кошель станет твоим. Через несколько дней мы соберем народное собрание. Все софисты уже дали согласие сказать свое слово. Ну и тебе нельзя отмолчаться, раз идет слава, что ты мудрейший. По совести говоря, это меня удивляет. Но таково мнение пифии, и народ в это верит. Вот Кефал и полагает, что без тебя дело не обойдется. Он политик, ему видней. Договорились?

С о к р а т. Я подумаю.

А г и р р и й. Вот именно. Как следует подумай. Учти, у тебя много врагов. Софисты тебя не любят. Их можно понять. Кому приятно, когда их профессия — торговать мудростью, а мудрейшим называют Сократа. Только Кефал и может оградить тебя от их преследований. Так что не ссорься с ним.

С о к р а т. Я подумаю.

А г и р р и й. Твоя семья живет впроголодь. Дети ходят голые, оборванные. Жена сварлива. А при деньгах любая женщина становится ласковой. Поверь мне. (Подмигнул Сократу, толкает его фамильярно.)

С о к р а т. Я подумаю.

А г и р р и й. Думай, думай. Ну, несколько слов, чтобы не щадя своей жизни и так далее…

С о к р а т. А теперь я пойду прилягу. Мой возраст требует отдыха.

А г и р р и й. Ты спрячь деньги.

С о к р а т. Нет.

А г и р р и й. А если украдут?

С о к р а т. Еще никому не приходило в голову украсть у меня что-либо.

А г и р р и й. Не скажешь ли ты своей жене, чтобы она принесла мне воды? Хочу пить.

С о к р а т. Скажу. (Выходит.)

А г и р р и й (один). Никто ничего не украл у тебя, говоришь? Ну так это сделает Агиррий. Правда, Ксантиппа так сварлива, что отобьет охоту у каждого. Ну да я знаю, что сказать женщине, чтобы она… Да и зачем говорить?

Из дома раздается крик Ксантиппы: «А ты что, сам не мог дать ему воды?!» Слышен грохот, после чего появляется  К с а н т и п п а, держа в одной руке гитрию — продолговатый кувшин с узким горлышком, а в другой руке килику — небольшой плоский сосуд. Ксантиппа выглядит моложе своих сорока девяти лет. Она внешне привлекательна, держится сурово. На ней пеплос — женское платье, нечто вроде мужского хитона, но открытое сбоку.

Спасибо, Ксантиппа.

К с а н т и п п а (наливает). Пей и выметайся.

А г и р р и й (выпив). А если я хочу еще?

К с а н т и п п а (наливает). Не лопни.

А г и р р и й (выпив). А если я хочу тебя? (Пытается ее обнять.)

К с а н т и п п а (выплеснув ему воду в лицо). Это тебя охладит.

А г и р р и й (вытирает лицо, со смехом). Слушай, я знаю, почему женщины бывают сварливыми, и умею делать их покладистыми.

К с а н т и п п а. Мало мне одного козла, так ко мне еще другой лезет.

А г и р р и й. Зачем же ты вообще вышла замуж, если ненавидишь мужчин?

К с а н т и п п а. Чтобы родить.

А г и р р и й. Но не три раза.

К с а н т и п п а. Тут не угадаешь. Муж для женщины — это ярмо. И нет смысла менять старое ярмо на новое или одно на несколько.

А г и р р и й. Выходит, ты даже счастлива со своим Сократом?

К с а н т и п п а. Я? Чтоб он околел, этот болтун!

А г и р р и й. Что же, это как раз может произойти.

К с а н т и п п а. Ты сошел с ума!

А г и р р и й. А чего ты испугалась?

К с а н т и п п а. Не хочу, чтобы мои дети остались без отца.

А г и р р и й. Тогда посоветуй ему пораскинуть мозгами как следует. А с тобой мы еще все доведем до конца. В другой раз. (Хочет уйти.)

К с а н т и п п а. Ты забыл свой кошель.

А г и р р и й. Я ничего не забываю. (Уходит.)

Ксантиппа берет кошель. Входит  С о к р а т.

С о к р а т. Наконец-то ушел.

К с а н т и п п а (взвешивая кошель). Чьи это деньги?

С о к р а т. Могут быть нашими.

К с а н т и п п а. И что для этого надо сделать?

С о к р а т. Кое-что продать.

К с а н т и п п а. У нас ничего нет.

С о к р а т. Это есть у каждого.

К с а н т и п п а. Надоели твои загадки! Я — не твои ученики, которые ходят за тобой как опоенные. Я твоя жена и мать твоих детей. А с твоих разглагольствований только сдохнешь с голоду! Что хочет этот негодяй?

С о к р а т. Не хуже он тех, кто его послал.

К с а н т и п п а. Не увиливай! Что им нужно?

С о к р а т. Ты еще не поняла?

К с а н т и п п а. Брось свои вопросики! Неужели ты не можешь говорить по-человечески?!

С о к р а т. Ты только не волнуйся.

К с а н т и п п а (распаляясь). А когда это я с тобой, старым бараном, не волновалась?! Была у меня хоть одна минута покоя? Вечно ты влипаешь во всякие передряги. А вытягивать тебя за твои ослиные уши — мне!

С о к р а т. Остановись на чем-нибудь одном. Либо баран, либо осел.

К с а н т и п п а. И это называется мудрейший из мудрых. Ну тогда я — мудрейшая в этом доме! Последний раз спрашиваю: за что деньги? (Пауза.) Ты онемел? Оглох?

С о к р а т. Наоборот. Я слушаю.

К с а н т и п п а. Что?

С о к р а т. Твой голос. Клянусь бедрами Клеопатры, он особенно хорош, когда ты его повышаешь.

К с а н т и п п а. Ну что мне, ударить тебя, что ли? Не хочешь говорить? Тогда я этому Агиррию ноги повыдергиваю, но узнаю, что им от тебя надо! Ты забыл, кто я такая?!

С о к р а т. Могу ли я забыть? А кто ты?

К с а н т и п п а. Самая сварливая женщина Афин!

С о к р а т. И это еще не главное твое достоинство.

К с а н т и п п а. А какое главное?

С о к р а т. Красота.

К с а н т и п п а. Тьфу! (Заглядывает в кошелек.) Не поскупились. Плохо дело, да? Значит, надо продать?..

С о к р а т. Ты угадала — совесть.

К с а н т и п п а. А обхитрить их не удастся?

С о к р а т. Не умею.

К с а н т и п п а. Научись.

С о к р а т. Поздно.

К с а н т и п п а. Ах ты, старый сладострастник! Спать с женой не поздно, а пошевелить вместе с нею мозгами — поздно? Ладно. Что-нибудь придумаю.

С о к р а т. А теперь налей мне воды. (Протягивает руку к килике.)

К с а н т и п п а. Не в эту. Из этой пил он. Я принесу тебе другую.

С о к р а т. Сполосни ее. Вода смывает все. Даже следы человеческой подлости.

Ксантиппа наливает. Сократ пьет.

К с а н т и п п а. Вкусная?

С о к р а т. Как ты.

К с а н т и п п а. Свежая?

С о к р а т. Как ты.

К с а н т и п п а. Идем. Я приготовила тебе поесть. Ты, наверное, голоден?

С о к р а т (не двигаясь). Да.

К с а н т и п п а. Сегодня мне удалось сделать настоящий обед. Я купила несколько превосходных миног. Всего за драхму. Ты прости, но у нас осталось только три драхмы и пять оболов. А на них мы должны прожить еще дней двадцать. Тогда мне обещали заплатить за корзины, которые я сплела.

С о к р а т. Да.

К с а н т и п п а. Скоро придут дети. Просто ума не приложу, из чего сшить старшему хитон?

С о к р а т. Тебе самой давно нужен новый пеплос.

К с а н т и п п а. А тебе — новые сандалии.

С о к р а т. Я люблю ходить босым.

К с а н т и п п а (улыбнувшись). И голодным. (Встряхнув кошелек.) Тут столько, что нам хватит на полгода.

С о к р а т. Даже больше.

К с а н т и п п а. А что, если я сейчас же побегу и куплю мяса? Сварю настоящий обед! Выкину эту мерзкую вонючую рыбу, которой брезгуют даже собаки! Выброшу эти тряпки, которые уродуют меня! Куплю нашим детям новую одежду, а тебе — сандалии. Куплю украшения для себя и мазь для лица, а то моя кожа скоро совсем увянет! Я куплю… (Остановившись.) А ты не преувеличиваешь?

С о к р а т. Преуменьшаю.

К с а н т и п п а (положила кошелек в сторону). Ладно. Миноги, что я купила, очень питательны и не повредят твоему здоровью.

С о к р а т. Это очень важно — беречь мое здоровье.

К с а н т и п п а. А как же. И дети любят этот суп. И я…

С о к р а т. Твой пеплос совсем пришел в негодность.

К с а н т и п п а. Но если бы ты знал, как я ловко придумала его переделать. Он станет как новый. Лучше, чем новый…

С о к р а т (прерывая). Дай руку.

К с а н т и п п а (тихо). Нет таких денег, которые могли бы купить твою совесть.

С о к р а т. А мою жизнь?

К с а н т и п п а. Но разве они покупают жизнь?

С о к р а т. Нет. Иногда ее приходится отдать самому. (Шутливо.) Или помереть с голоду в ожидании обеда.

К с а н т и п п а. Ты хочешь есть? Тогда пошли.

С о к р а т. Пошли. (Не двигается.)

К с а н т и п п а (тихо). Ты ведь голоден?

С о к р а т. Всегда.

К с а н т и п п а (еще тише). Это хорошо.

С о к р а т. Да.

Х о р. Ну, что скажете? Не успели мы переместиться на двадцать пять веков назад, как сразу же обнаружили… Вот вам и историческая правда!

КАРТИНА ВТОРАЯ. — У КЕФАЛА

Покои Мирены. На возвышении — огромное квадратное ложе. На нем — М и р е н а, молодая красивая женщина. К е ф а л, поглядывая на себя в зеркало из полированного металла, заканчивает туалет, застегивая сандалии. Он некрасив, немолод, но имеет внушительный и властный вид.

М и р е н а. Побудь еще немного со мной, счастье мое. Вот здесь. (Гладит рукой ложе.)

К е ф а л. Ты всегда это говоришь, когда я уже застегиваю сандалии.

М и р е н а. Потому что тогда я особенно остро чувствую, что ты уходишь. А мне никогда ни с кем не было так хорошо, как с тобой.

К е ф а л. Хотелось бы поверить, что это правда. Пусть хотя бы ты даже так лжешь в первый раз.

М и р е н а (поспешно). Верь.

К е ф а л. Но все равно мужчина не должен тратить на женщину в день более двух часов. Тем более — государственный деятель.

М и р е н а. Ты прав, как всегда, мое счастье. Но я и не думала еще отнимать тебя у народа для любовных утех. Мне пришла в голову мысль — не захочешь ли ты вот здесь (проводит рукой по ложу) думать о своих государственных делах вслух, как ты это иногда делаешь.

К е ф а л. Женщина, твое место в сердце мужчины. Не в его голове.

М и р е н а. Но если бы ты знал, какое наслаждение для меня, не для женщины, а просто для человека, наблюдать, как действует твой могучий ум, ты не лишал бы меня этого. Меня, которая, может быть единственная изо всех окружающих тебя, радуется твоему гению без зависти. Разве не так?

К е ф а л. Возможно, ты права.

М и р е н а. Так почему ты не хочешь думать при мне? Может, ты не доверяешь мне?

К е ф а л. Просто дела невеселы.

М и р е н а. Счастье мое, тогда тем более есть смысл думать вслух. Конечно, я ничто перед тобой. Я всего лишь женщина, и не мне советовать тебе. Да и не нужны тебе ничьи советы. Но, быть может, простое внимание женщины, может, мой восторг и влюбленный лепет развлекут и рассеют тебя, и ты, разгладив морщины раздумий, вновь обретешь свежий взгляд на свои заботы и увидишь то, на что не смотрел ранее?

К е ф а л. Ты так красиво говоришь, что я иногда начинаю в твоих словах сомневаться.

М и р е н а. Ты не веришь мне? Тогда я умру. (Ложится навзничь.)

К е ф а л. Я пошутил. Просто ни одна из тех женщин, которых я знал, так со мной не говорила.

М и р е н а. Потому что они не понимали тебя так, как я.

К е ф а л. Допустим. Тогда слушай. Мы в сложном положении. В течение длительного времени мы убеждали афинян, что их благосостояние растет, а наша военная мощь крепнет.

М и р е н а. И это, разумеется, правда?.

К е ф а л. Не совсем. Скорее, наоборот.

М и р е н а. Почему же так получилось?

К е ф а л. Когда управляешь государством твердой рукой, то это имеет свое преимущество и недостаток. Преимущество: ты можешь утверждать что угодно, и никто не смеет тебя опровергнуть. Недостаток: ты сам никогда не узнаешь истинного состояния дел. И маленькая ошибка в управлении государством неизбежно приводит к тяжелым последствиям, так как ее никогда не удается вовремя исправить.

М и р е н а. Зачем же говорить народу неправду?

К е ф а л. Это неизбежно. Всем государственным деятелям приходится так поступать. Ибо правда, как правило, неприятна. А ложь все глотают охотно. Собственно, приукрашивать действительность — это и есть основной способ управлять государством. Но этого нельзя делать до бесконечности. Разница между тем, что говоришь и что все видят, становится подчас слишком издевательской. Тогда приходится искать выход из положения. И наилучший, который мне известен, — война.

М и р е н а. А ты не боишься проиграть?

К е ф а л. Риск всегда есть. Но напасть первым — залог успеха. А выиграв, можно очень долго существовать за счет грабежа. И потом, победа сулит мне необычайный рост популярности. А популярность — это власть.

М и р е н а. Но ты сам говоришь о риске. Так, может, лучше рискнуть и с первых же дней правления говорить народу все, как есть? Тогда можно бы вырваться из этого заколдованного круга и не ввязываться в войну.

К е ф а л. В том-то и дело, что, придя к власти, надо сгущать краски. Необходимо иметь некоторый запас. Нет! Правду говорят только сумасшедшие или пророки. Что, по существу, одно и то же. Первых за это сажают на цепь, подальше от людей. Вторых побивают камнями или распинают. В общем, приговаривают к смерти. Но, само собой, за какое-нибудь другое вымышленное преступление.

М и р е н а. Я потрясена. Ты открыл мне глаза. Я прозрела. Счастье мое, как приятно и полезно слушать тебя и упиваться мудростью, которая струится из твоих уст. Но тогда что же тебя беспокоит? Почему твой лоб хмур, а глаза мрачны?

К е ф а л. Для того чтобы начать войну, надо внушить афинянам, будто они вынуждены защищаться. А чтобы победить, надо напасть первым. Как видишь, тут есть противоречие, которое необходимо сделать незаметным.

М и р е н а. То есть обмануть?

К е ф а л. Ни в коем случае. Просто когда говоришь с людьми, следует понимать их натуру. А именно: если потворствуешь людской лени, верят охотно, кто бы ни выступал. Если же надо звать людей на смерть, то призывать должны те, кого чтут искренне, не на словах. Но такие частенько неподкупны, то есть независимы. Так что возможны неожиданности.

М и р е н а. Какой же выход?

К е ф а л. Сделать их зависимыми. Однако в глазах народа они должны быть свободны и служить не мне, а только истине. Вот потому я и обратился к философам.

М и р е н а. Понимаю. А философы — это нечто вроде пророков.

К е ф а л (усмехнувшись). Наоборот. Философы — это ручные, дрессированные пророки. Они скажут то, что я хочу. Они именно тем и отличаются от пророков, что говорят ложь под видом правды. Иначе их давно побили бы камнями. Меня смущает другое. Позвав философов, я не могу не позвать Сократа, так как народу известно, что оракул назвал Сократа мудрейшим. Да и слава Сократа соответствует этим словам. А имея с ним дело, никогда наперед не знаешь, чем это кончится.

М и р е н а. Он может сказать правду?

К е ф а л. Хуже. (С сильным раздражением.) В том-то и дело, что он сам ничего не утверждает. Только спрашивает. И, отвечая ему, ты никогда не знаешь, к какому выводу придешь.

М и р е н а. Но ты говорил, что философы — ручные. Так разве нельзя приручить и его?

К е ф а л. Они ручные потому, что торгуют своей мудростью. Кто купил, тот и приручил. А Сократ бескорыстен. Хуже нет для государства бескорыстных людей. Ты думаешь, жулики и бездари враги государства? Нет. Они обрывают листочки с государственного древа. А бескорыстные подрывают его корни. И ты не можешь взять их за горло иначе чем рукой. Ты их можешь задушить, но тогда за них начинает говорить их слава, причем иногда громче, чем при жизни. А ее не задушишь. Нет. Мне надо, чтобы он говорил. И то, что я хочу. Вот задача.

Три стука в дверь.

Это Агиррий. Я велел ему явиться в любое время. Он был у Сократа. Придется мне тебя покинуть.

М и р е н а. Счастье мое, а ты не мог бы продлить минуты мои с тобой и позволить услышать, как ты будешь дальше решать свою задачу? Позови Агиррия. Если хочешь, я опущу занавеску. (Опускает полог, отделяющий ложе от прочего помещения.) Вот так. (Привлекает Кефала за полог и целует его.)

К е ф а л. Тебе трудно отказать. (Приоткрыв дверь.) Войди, любезный.

Появляется  А г и р р и й.

А г и р р и й. Уважаемому Кефалу — привет!

К е ф а л. Говори.

А г и р р и й. Мы одни?

К е ф а л. Да.

А г и р р и й. Этот ублюдок Сократ, эта старая немочь, неспособная, наверное, переспать с женщиной так, чтобы она не бесилась от злости, этот…

К е ф а л (прерывая). Говори по делу.

А г и р р и й (покосясь на занавеску). Я передал деньги Сократу.

К е ф а л. Прекрасно.

А г и р р и й. Он их не тронул. Они остались лежать на столе.

К е ф а л. А что он сказал, услышав мое предложение?

А г и р р и й. Сказал, что подумает.

К е ф а л. Чем же ты недоволен?

А г и р р и й. Он обманщик. Нельзя доверять ни одному его слову.

К е ф а л. О, если бы это было так, я был бы спокоен.

А г и р р и й. Он лгун! И его жена также! Они обманывают всех!

К е ф а л. Почему ты так думаешь?

А г и р р и й. Когда нищему человеку дают деньги, он их берет и благодарит. А не говорит, что подумает.

К е ф а л. Это не обычный человек. Это Сократ. А Ксантиппа тоже увидела деньги, как я тебе приказал?

А г и р р и й. Да. Знаешь, Кефал, думаю, Сократ все-таки получает деньги за свою болтовню. Иначе Ксантиппа не держалась бы за него. Женщин привязывают к мужчине либо деньги, либо власть. Власти у него нет, значит…

К е ф а л. Довольно. Я знаю, что ты звезд с неба не хватаешь, но… Не возражай. Ты выполнил мое поручение и можешь идти.

А г и р р и й. А все-таки я прав.

К е ф а л. Хватит! Не думай об этом. Иди.

Агиррий выходит.

(Отдергивая занавеску.) Что ты скажешь об этом дураке? Когда всем в Афинах известно, что Сократ бессребреник! И еще осмеливается спорить!

М и р е н а (она очень внимательно слушала этот разговор). Разумеется, ты прав, счастье мое. Но стоит ли гневаться на того, кто глупее тебя? Тогда ты станешь сердит на всех нас. И на меня, твою рабу, в том числе.

К е ф а л. На тебя я никогда не буду сердиться.

М и р е н а. Никогда? Какое прекрасное, твердое слово. И какое счастье слышать его в устах такого великого человека, как ты. Твое слово — скала. На ней можно спокойно и твердо стоять всю жизнь. Но, прости за вопрос, а что, если Сократ не захочет тебя поддержать? Или выступит против?

К е ф а л. В истинно демократическом государстве все должны быть либо управляемы, либо мертвы. (Выходит.)

М и р е н а (подходит к зеркалу и рассматривает себя). И это ради него ты оставила Федона. Да… Этому не жалко даже толкнуть народ на самоубийство. Лишь бы удержаться на месте. Агиррий дурак, ты говоришь? Но и ты не умнее, если позволяешь себе со мной так откровенно… А может, он не считает меня за человека?.. И ведь никто мне не посочувствует!..

Х о р. Удивительное все-таки создание — человек. Продался — хочет, чтобы ему сочувствовали. Не продался — ждет, чтобы его похвалили!

КАРТИНА ТРЕТЬЯ. — У СОКРАТА

К с а н т и п п а  сидит у себя во дворике и шьет.

Появляется  М и р е н а.

М и р е н а. Разреши войти к тебе, Ксантиппа?

К с а н т и п п а. Входи, но Сократа нет дома.

М и р е н а. Я пришла к тебе. Просить о помощи.

К с а н т и п п а. А что я могу — старая, глупая женщина? У меня на плечах трое детей и старик муж, который только и делает, что шляется повсюду и болтает.

М и р е н а. И твой муж не болтун. И ты не стара. И тем более не глупа. Да и я не так глупа, чтобы поверить в это. Ты знаешь, кто я?

К с а н т и п п а. Откуда мне знать? Я только и знаю, что торговок на рынке, да своих трех детей, да еще бездельника мужа, который с утра до ночи…

М и р е н а. Я — Мирена, жена Кефала.

К с а н т и п п а. Самого Кефала?! И ты просишь у меня помощи? У нищей женщины, которая только и думает, как прокормить четыре рта. Я уж не говорю о себе. Я давно согласна сдохнуть с голоду.

М и р е н а. Жена Сократа, ты положительно считаешь меня дурой. Если ты поможешь мне, я заплачу тебе хорошими деньгами и новостью.

К с а н т и п п а. Я бы взяла и то и другое, да боюсь, тебе не будет от меня толку. Ты разгневаешься, отберешь все, да еще и накажешь меня, жена Кефала.

М и р е н а. Перестань говорить со мной как с идиоткой. Толк будет, если ты захочешь.

К с а н т и п п а. Одного хотенья мало. Я вот хочу, чтобы четыре лоботряса, которые висят на моей шее…

М и р е н а. Хватит, Ксантиппа! Выслушай меня.

К с а н т и п п а. А что я делаю? Жену Кефала да не выслушать — себе дороже.

М и р е н а. Сейчас я пришла к тебе не как жена Кефала, а как женщина к женщине. И пришла не только за помощью, а сказать, что Сократу грозит беда.

К с а н т и п п а. А что он натворил, этот Сократ?

М и р е н а. Ты думаешь, можно ходить повсюду, говорить все, что хочешь, отказываться лгать за деньги и чувствовать себя в безопасности?

К с а н т и п п а. Уж кажется, он и мухи не обидит.

М и р е н а. Мухи ему не угрожают. Кефал хотел бы, чтобы Сократ призвал граждан Афин к войне со спартанцами. Кефал утверждает, что они собираются на нас напасть. И слово Сократа.

К с а н т и п п а. Так ведь Сократ вообще никогда не говорит ни «да», ни «нет».

М и р е н а. Это всем известно. Но, думаю, тут ему не уклониться. А если он попытается, ему будет плохо.

К с а н т и п п а. Так уж хуже, чем есть, не бывает. У нас нет ничего. Ты взгляни, как я одета. Что мы едим! Этот лысый бездельник…

М и р е н а (устало). Перестань играть передо мной эту роль. Ты прекрасно знаешь, что, когда у человека нет ничего, у него можно отнять жизнь.

К с а н т и п п а. Но кому нужна жизнь Сократа?

М и р е н а. Вот именно — не нужна. Мешает. Людям мешают те, с кем приходится считаться. Вот и Кефал хочет прибрать Сократа к рукам.

К с а н т и п п а. Что это значит?

М и р е н а. Все, что угодно.

К с а н т и п п а. Какой же выход?

М и р е н а. Не знаю. Но Сократ, наверное, найдет выход. Я сказала тебе все, что знаю. А теперь и ты помоги мне.

К с а н т и п п а. Как?

М и р е н а. Я хочу встретиться с Федоном.

К с а н т и п п а. Чего проще? Прикажи ему явиться. Ты ведь жена самого Кефала.

М и р е н а. Я не хочу, чтобы он встретился с женой Кефала. Я хочу, чтобы он пришел к Мирене. Но он не желает меня видеть. А если Сократ замолвит за меня доброе слово, Федон согласится. Умоляю, уговори Сократа.

К с а н т и п п а. Я лучше сама поговорю с Федоном. А добиться чего-либо от Сократа — это уж попробуй ты.

М и р е н а. Да благословят тебя боги за помощь. (Протягивает кошелек.)

К с а н т и п п а. Деньги надо брать за работу, а не за помощь. Убери кошелек.

Входит  С о к р а т  с сандалиями в руках.

С о к р а т. Все починил. И тебе, и ребятам.

К с а н т и п п а. А себе? Почему ты не починил себе?

С о к р а т. Сколько раз тебе твердить: я люблю ходить босым.

К с а н т и п п а. Да, знаю. И голодным. (Выходит.)

Сократ рассматривает сандалии.

С о к р а т. Тут работы…

М и р е н а. Мирена, дочь Салюстия, приветствует тебя!

С о к р а т. И жена Кефала, забыла ты добавить.

М и р е н а. Не с Сократом ли, мудрейшим из мудрых, я разговариваю?

С о к р а т. С ним, с ним.

М и р е н а. А ты согласен с тем, как тебя назвала пифия?

С о к р а т. Сначала протестовал. Затем стал сомневаться. А потом пришлось согласиться.

М и р е н а. Что же заставило тебя изменить мнение?

С о к р а т. А что заставляет всех, нас что-то делать? Жизнь.

М и р е н а. Будь любезен, поясни.

С о к р а т. Сперва, услышав слова пифии, я бросился к философам, чтобы убедиться, что недостоин такой оценки. И что же? Оказалось, они не знают того же, чего не знаю и я. Но мне известно это, а потому я ищу истину. А они считают, что все знают, довольны этим и ничего не ищут. Вот и получается, что я знаю кое-что сверх того, что известно им. И это кое-что — главное. Но ты пришла ко мне, Мирена, не затем, чтобы говорить обо мне. Так приступим к делу. Ибо твое время дорого — оно принадлежит Кефалу.

М и р е н а. Ты прав, я пришла по другой причине. Ты прав и в том, что время мое, да и вся я принадлежу Кефалу. Ты прав во всем, и в том, что думаешь обо мне дурно, о Сократ, учитель Федона.

С о к р а т. Я не сказал тебе ничего, ни хорошего, ни дурного. И я не являюсь чьим-либо учителем и никогда не называю себя так.

М и р е н а. Зато я назвала имя Федона. Мы поговорим и о деле, Сократ. Но если ты позволишь, то поговорим сначала обо мне.

С о к р а т. Мое время принадлежит всем, следовательно, и тебе.

М и р е н а (кивает на сандалии). Жаль, что тебе приходится заниматься сапожным ремеслом.

С о к р а т. Я рад им заниматься. Это обувь моих детей. Кто же лучше и терпеливей меня починит их сандалии? Да и вообще сапожное дело — настоящее дело.

М и р е н а. Я просто пожалела твое время.

С о к р а т. Время, которое мы тратим на детей, — найденное время. Слушаю тебя, Мирена.

М и р е н а. Конечно, Федон говорил тебе про меня. И только плохое, не так ли?

С о к р а т. Федон не просил меня сообщать никому, о чем он со мной говорил. Но если ты пришла задавать вопросы Сократу, то потратишь время зря. Я умею только спрашивать. Умеют отвечать все прочие.

М и р е н а. Пусть так. Я все равно знаю, ч т о  он говорил обо мне. Что я продажная. Что предала его любовь. Что польстилась на положение жены Кефала. Что я распутная. А вот ты, Сократ, понимаешь, зачем я так поступила?

С о к р а т. Мне не приходилось думать о тебе, Мирена. Почему же я должен считать, что у тебя есть какие-то иные желания, чем у прочих?.. (Замялся.)

М и р е н а. Договаривай. Чем у прочих продажных женщин, да? И, однако, я не такая, как они. Уж одно то, что я говорю с тобой об этом, означает, что не такая. Даже Федон, даже он, приходя ко мне, не потрудился понять, чего я хочу. Что же говорить о прочих?

С о к р а т. Чего же ты хочешь?

М и р е н а. Права быть собою, а не только чьей-то. Чтобы меня спрашивали — что я хочу. А если не так — я выбираю, другой путь. Уж лучше быть тогда продажной. Ибо тогда я не принадлежу никому. Тогда я владею тем, кто меня покупает. И чем больше на меня тратят, тем больше ценят. Это в природе мужчин. И теперь деньги Кефала — мои деньги. Его власть — моя власть. А его любовь, в которой я никогда не буду сомневаться, так как не полюблю его, — моя сила. Достаточная, чтобы даже стать его женой. Пойми меня, Сократ, и не осуди.

С о к р а т. Кто я такой, чтобы судить тебя? Но скажи, Мирена, вот ты получила и права, и власть, и деньги. Что же ты собираешься с этим делать? Ведь мало иметь, надо употребить.

М и р е н а. Я хотела бы рассказать тебе, почему Кефал готовит войну со Спартой.

С о к р а т. Не надо. Я догадываюсь.

М и р е н а. Может, я плохая женщина, но хочу быть хорошей афинянкой. Как мне помешать Кефалу? Какие слова сказать ему, чтобы он понял…

С о к р а т. А ты думаешь, есть такие для него слова?

М и р е н а. Он любит меня. Очень. И ради меня…

С о к р а т. А разве у тебя нет соперницы? Это — власть. И ты надеешься с нею совладать?

М и р е н а. Но если я напрасно… Тогда что же мне делать?

С о к р а т. А может, стоит поискать слова не для Кефала, а для тех, кому придется сражаться и умирать?

М и р е н а. Кто меня послушает? Даже Федон не хочет меня знать. Вот если бы ты замолвил за меня перед ним словечко.

С о к р а т. Скажи, ты умеешь чинить сандалии?

М и р е н а. Нет.

С о к р а т. Вот так и я не умею развязывать узлы, которые завязали другие. (Зовет.) Ксантиппа! Куда же ты пропала? Угости чем-нибудь нашу гостью.

Появляется  К с а н т и п п а  с гитрией и киликой.

К с а н т и п п а. Вода. Это все, что у нас есть.

М и р е н а (приняв килику, пьет). Спасибо за все. (Поклонившись, уходит.)

С о к р а т. Ну, а что ей на самом деле было нужно?

К с а н т и п п а (после паузы). Я скажу. Но сначала объясни мне, почему ты не можешь быть, как все?

С о к р а т. Это она спросила? Или Кефал?

К с а н т и п п а. Я спрашиваю. Это плохо кончится.

С о к р а т. Что именно?

К с а н т и п п а. Твои беседы. Зачем ты раздражаешь людей? Нет, не только философов, но и вообще всех окружающих. Даже своих учеников.

С о к р а т. Я только ищу вместе с ними истину.

К с а н т и п п а. А с чего ты взял, что они хотят ее найти?

С о к р а т. Они так говорят.

К с а н т и п п а. А ты, мудрец, веришь? Неужели ты не знаешь, что люди ленивы? А чтобы искать истину, надо шевелить мозгами. Это работа. Мучительная.

С о к р а т. Тем не менее они идут ко мне. По доброй воле.

К с а н т и п п а. Из жадности. А вдруг ты пошевелишь мозгами за них. И они получат результат даром.

С о к р а т. Повторяю, мы вместе делаем эту работу.

К с а н т и п п а. Не обманывай себя. Их тебе легко обмануть. Они хотят обмануться. Им лестно думать, что они пришли к истине сами, а не ты привел их к ней за ручку.

С о к р а т. Пусть так. Важно, что  п р и ш л и. Тем больше они станут ценить то, что сочтут результатом своих усилий.

К с а н т и п п а. Но в глубине-то души они знают, что всем обязаны тебе. Им это неприятно. Так бери хоть за свои труды деньги.

С о к р а т. Тебе не хватает?

К с а н т и п п а. Если бы ты брал плату — люди считали, что сквитались с тобой. Пойми, чувство долга невыносимо.

С о к р а т. Есть же, однако, еще и чувство благодарности.

К с а н т и п п а. А оно для некоторых еще невыносимей. Тебе семьдесят, а мне под пятьдесят, и я знаю это, а ты, мудрец, нет?

С о к р а т. Я не хочу этого знать.

К с а н т и п п а. Этим ты ничего не изменишь. Чем больше ты будешь с людей брать, тем больше они станут тебя ценить.

С о к р а т. И тем больше я буду себя презирать.

К с а н т и п п а. Знаешь, Сократ, я тебе удивляюсь. Ты как ребенок.

С о к р а т. Лысый ребенок. Даже, наверное, еще более лысый, чем при рождении. А чем, кстати, плохо сохранить чистый, детский, незамутненный взгляд на жизнь?

К с а н т и п п а. Очень плохо. Вот, к примеру, Кефал хочет, чтобы ты сейчас выступил перед народом. Как ты думаешь, чего он ждет от тебя?

С о к р а т. Чтобы я сказал свое мнение.

К с а н т и п п а. Ты плохо шутишь, Сократ. Ты прекрасно понимаешь — он хочет, чтобы ты угадал  е г о  мнение. И повторил как свое.

С о к р а т. Да. Но я не хочу с этим считаться. Я свободный человек. И если Кефал не прав…

К с а н т и п п а. То он тем не менее Кефал. Нельзя жить среди людей и быть свободным от людей.

Х о р. Как говорится, свободен только мертвый.

С о к р а т. Выходит, свободен только мертвый? Что же, пусть так.

К с а н т и п п а. Надеюсь, ты не хочешь оставить меня вдовой?

С о к р а т. Не хочу. Хотя, рано или поздно, придется. Я намного старше тебя. И вообще брось эту женскую манеру переделывать мужа. Переделают, а потом выбрасывают за ненадобностью.

К с а н т и п п а. Такое старое бревно, как ты, с какой стороны ни стругай, толку не будет. (Ласково.) Поверь, за мной здравый смысл!

С о к р а т. Но здравого смысла мало. Надо еще знать. И иметь волю следовать знанию.

К с а н т и п п а. Надо жить. Как все. Пойми, быть  д р у г и м  опасно. У  д р у г о г о  одна задача — не как жить, а как  в ы ж и т ь.

С о к р а т. Теперь я понял, зачем приходила та женщина.

К с а н т и п п а. Не только. Скажи о ней доброе слово Федону.

С о к р а т. Еще ей надо разобраться, что она ищет: истину или оболочку для лжи.

К с а н т и п п а. А кто ей поможет в этом?

С о к р а т. У всех у нас один учитель — жизнь.

К с а н т и п п а. И зачем я только связалась с этим старым… (Ищет, как бы его обозвать.)

С о к р а т. Осел, баран и козел уже были. А почему не сказать попросту: с этим старым Сократом?

К с а н т и п п а. О боги!

Х о р. Действительно, с таким мужем только к богам и обращаться. Человеку повезло: досталась умная жена. Так слушайся ее. А он? Вот и получится то, что вы дальше увидите!

Махнув рукой, уходит.

Конец первого действия

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ. — НА УЛИЦЕ

Х о р. Скажите, а вам не приходило в голову задуматься, почему мы часто делаем не то, что хотим? И наоборот, не делаем того, что считаем нужным? Или вообще — хотим, хотим, а ничего не делаем? Но вернемся к нашим Афинам. Итак, представьте себе одну из улиц этого города. И кто же это сюда идет, не иначе — на свидание? Мирена и Федон. Как же так, спросите вы меня, ведь Федон не хотел этой встречи. Сами слышали — категорически возражал. А очень просто. Когда одна женщина просит другую, а та не отделывается поцелуйчиками, — они своего добьются.

С разных сторон появляются  М и р е н а  и  Ф е д о н.

М и р е н а. Наконец-то! Я жду тебя уже…

Ф е д о н. Если бы не просьба Ксантиппы, ты ждала бы до своей смерти.

М и р е н а. Даже так?

Ф е д о н. Ксантиппа все рассказала мне. Ты хочешь что-то еще сказать о Сократе?

М и р е н а. А обо мне ты ничего не желаешь знать?

Ф е д о н. Только о Сократе.

М и р е н а. Пусть так. Я могу лишь добавить, что уже все решено. Никто и ничто не помешает войне со Спартой.

Ф е д о н. Как знать.

М и р е н а. Так что, если тебе дорог Сократ, убеди его не идти против других философов.

Ф е д о н. С этим тебя послал ко мне Кефал?

М и р е н а. С этим пришла к тебе я. И, чтобы ты поверил, я должна сказать еще кое-что. Я слишком долго ждала тебя, Федон. Ты колебался. Обида душила меня. А такие, как Кефал, не колеблются. И я захотела показать тебе, что способна не только ждать. Но я не знала… Это мучение видеть, как он ест, спит…

Ф е д о н. Я не хочу слышать о нем. И о тебе. Только о Сократе.

М и р е н а. Я знаю, Сократ любит Афины. Как и я. Теперь, когда у меня все есть, мне ничто не грозит. Но ведь и я была бедна и знаю, что может принести война Афинам. Смерть — это еще не самое страшное. Она настигает мгновенно. А унизительное рабство побежденных длится бесконечно. Но Кефал уверен в победе. И еще я знаю — против силы не пойдешь. Я испытала это, когда Кефал захотел, чтобы я…

Ф е д о н. Говори только о Сократе. Или я уйду.

М и р е н а. Вот и Сократу придется уступить. Я ведь тебе только что сказала: такие, как Кефал, ни перед чем не останавливаются. Не колеблются. Им никого не жаль. Кроме самих себя, разумеется. Так что Сократ должен…

Ф е д о н. Сократ никому ничего не должен. В этом его сила.

М и р е н а. И слабость. Вот именно потому он как бельмо на глазу у Кефала. И еще одно. Спасая Сократа, ты спасешь себя.

Ф е д о н. А при чем тут я?

М и р е н а. Кефал не пощадит тех, кто был верен Сократу.

Ф е д о н. Что же, и мы не пощадим Кефала.

М и р е н а. Силы неравны. А если погибнешь ты, погибну я.

Ф е д о н. Это еще почему?

М и р е н а. Потому что я и так умираю без тебя ежедневно! (Убегает.)

Появляется  К с а н т и п п а.

К с а н т и п п а. Что скажешь?

Ф е д о н. Эта продажная…

К с а н т и п п а. Оставь! Все мы продажные, когда нас обижают. Я все слышала. Одно я знаю. Сократа нельзя допустить на это собрание. Сделайте все ты и твои друзья, чтобы его там не было! Напоите его пьяным, свяжите, даже избейте, все, что угодно! Ты меня понял?

Ф е д о н. Ты просишь невозможного.

К с а н т и п п а. Я не прошу. Требую!

Ф е д о н. Ты напрасно боишься. Мы защитим его.

К с а н т и п п а. От кого? Больше всего ему угрожает собственный язык!

Ф е д о н. Он же только спрашивает, не утверждает.

К с а н т и п п а. Старая песня! Молод ты, Федон. Спрашивать — самое опасное дело. Но вот он идет, это чудовище, со своими лоботрясами. И болтает, болтает, болтает!.. Как только его длинный язык не отвалится!

Входит  С о к р а т  с тремя молодыми людьми: П е р в ы м, В т о р ы м  и  Т р е т ь и м. Он в хорошем настроении.

С о к р а т. О чем это вы шепчетесь, как заговорщики? Уж не пытаешься ли ты, Федон, завести шашни с моей добрейшей Ксантиппой? Не советую. Она любит только меня.

К с а н т и п п а. Перестань молоть чепуху! (Уходит.)

Все делают вид, что ничего не слышали.

Ф е д о н. Я хотел бы спросить тебя кое о чем, Сократ.

С о к р а т. Спрашивай. И если это не секрет, мы все попытаемся ответить.

Ф е д о н. Скажи, что может сделать один человек против силы, которая намного превосходит его?

С о к р а т. Что же, давайте сообща подумаем, какие в этом случае вообще бывают у человека возможности.

П е р в ы й. Бороться и погибнуть.

В т о р о й. Подчиниться.

Т р е т и й. Хитрить. Якобы соглашаться, а на самом деле все делать по-своему.

Ф е д о н. А мне кажется, если человек мудр, он может победить любую силу. Во всяком случае, я верю: так должно быть. А просто погибнуть?.. Тогда может погибнуть и все дело. Если же хитрить, можно перехитрите самого себя. А подчинившись, вообще перестаешь быть тем, кто ты есть.

В т о р о й. А какой выход предпочел бы ты, Сократ?

С о к р а т. Честно скажу, не знаю. Я хочу жить. Хочу остаться при всех случаях самим собой. И не хочу хитрить. Однако, наверное, многие так желали бы. Да не у всех выходит. Почему?

П е р в ы й. Соблазнов много.

В т о р о й. По лени. Я, например, ленив.

Т р е т и й. Из-за слабой воли.

Ф е д о н. Потому что плыть по течению легче, чем против.

С о к р а т (Первому). Скажи, а если бы человек знал, что, поддавшись соблазну, он непременно тут же причинит себе вред, — подействовал бы на него этот соблазн или нет?

П е р в ы й. Думаю, вряд ли.

С о к р а т (Второму). А если бы ты точно знал, какие дурные последствия твоя лень неминуемо вызовет, может, ты и превозмог бы ее?

В т о р о й. Пожалуй.

С о к р а т (Третьему). А если бы человек ясно видел, какая тяжелая расплата немедленно последует за каждый безвольный поступок, то, может, у него хватило бы воли вести себя мужественно?

Т р е т и й. За всех не скажу, но у меня, наверное, хватило бы.

С о к р а т (Федону). А если бы человек точно знал, что, плывя по течению, он удаляется от цели, так, возможно, и поплыл бы в обратную сторону?

Ф е д о н. Думаю, да. Причем из последних сил.

С о к р а т. Так не кажется ли вам, что во всех случаях и суть одна?

П е р в ы й. Ты хочешь сказать, Сократ, что причиной всего дурного — незнание?

С о к р а т. Я только спрашиваю. Это ты назвал причину.

В т о р о й. Но тогда, выходит, достаточно человеку все объяснить, и он плохого не сделает?

С о к р а т. О, если бы это было так! Непросто узнать. Еще сложнее объяснить. И самое сложное, чтобы тебя захотели понять. Самая неприступная крепость — человеческий лоб.

Т р е т и й. Но всякую крепость можно взять силой.

С о к р а т. Только не лоб. И вообще, сила рождает противодействие. Надо убедить. Но для этого иногда приходится не пожалеть жизни.

Ф е д о н (встрепенувшись). Чужой?

С о к р а т (внимательно на него посмотрев). Своей.

П е р в ы й. Скажи, Сократ, а тебе не приходилось сталкиваться с неким Ликоном?

С о к р а т. Кто это?

П е р в ы й. Выживший из ума философ.

С о к р а т. Нет, никогда.

В т о р о й. А слышал ли ты о Мелете?

С о к р а т. Впервые слышу это имя.

В т о р о й. Бездарный поэт, стихи которого никто не хочет читать.

Т р е т и й. Однако ты, наверное, знаешь Анита?

С о к р а т. Понятия не имею, о ком ты говоришь.

Т р е т и й. Богатый кожевенник.

С о к р а т. Но почему вы меня о них спрашиваете?

П е р в ы й. По слухам, они замышляют подать на тебя в суд. Около них крутится Агиррий.

Ф е д о н. Цепной пес Кефала.

С о к р а т. Не возьму в толк, что они имеют против меня. Но попрощаемся на сегодня. (Федону.) А ты проводи меня.

Все, кроме Федона и Сократа, уходят.

Ф е д о н. Не беспокойся, Сократ, я правильно тебя понял. У меня хватит сил и убить Кефала и покончить с собой. Это решит все.

С о к р а т (сердито). Убить Кефала! Это самое простое и ничего не меняет! Ты ничего не понял.

Ф е д о н. Он готовит тебе ловушку. Ты просто этого не знаешь. И он отнял у меня…

С о к р а т. Мне все известно. Но на смену этому Кефалу придет другой, который будет действовать так же. А умирать из-за того, что он у тебя отнял, недостойно мужчины. Так поступают только трусы.

Ф е д о н. Разве это трусливый выход — умереть?

С о к р а т. Когда умираешь, чтобы не сдаться, — нет. Но если ты сдался, — да!

Ф е д о н. Как странно. Ты ведь никогда ничего не утверждаешь. А сейчас — почти приказываешь. Почему? Ты так уверен в своей правоте? Разве тебе пришлось испытать нечто подобное?

С о к р а т. Когда человеку семьдесят лет, он уже видел многое. Причем от начала до конца. Но ты прав, я не люблю утверждать. Однако что это за правило, из которого нет исключений? Тогда это уже не правило, а кандалы. А я надеюсь быть свободным до самой смерти.

Ф е д о н. Но как же мне быть?

С о к р а т. Не знаю. Однако, если ты спросишь меня не как быть, а как жить, я отвечу тебе — с надеждой. С надеждой… Не провожай. Дальше я пойду сам. (Уходит.)

Федон медленно уходит в другую сторону.

Х о р. А вообще чисто по-человечески мне Сократа, конечно, жаль. Мы-то с вами знаем, чем все это для него кончилось. Вот тебе и «с надеждой». Но, вместе с тем, если уж совсем без надежды, то как жить?.

КАРТИНА ПЯТАЯ. — У СОКРАТА

На сцене пусто. Входит  А г и р р и й.

А г и р р и й. Эй! Есть тут кто?

Появляется  К с а н т и п п а.

К с а н т и п п а (пренебрежительно). А, это ты.

А г и р р и й (уязвлен). Да, это я. А это ты. Слушай, я нарочно пришел, когда нет Сократа.

К с а н т и п п а. А откуда ты знаешь, когда он дома, а когда нет?

А г и р р и й. Мы все знаем. О том, о ком хотим. Я пришел спросить — уговорила ты его взять деньги, которые я принес?

К с а н т и п п а. Уговоришь этого старого чурбана, как же! Он твердит как попугай: «Я все делаю даром». Ну как можно жить с таким человеком?

А г и р р и й. Вот я и удивляюсь, почему ты не наставишь ему рога?

К с а н т и п п а. Он достаточно уродлив без них.

А г и р р и й. Когда я сказал Кефалу, что Сократ ответил: «Я подумаю», — Кефал очень рассердился. И я тоже. А не надо нас сердить. У Сократа и без того много врагов.

К с а н т и п п а. Откуда враги?! Сократ так стар, уродлив и нищ, что, кажется, завидовать нечему!

А г и р р и й. Как бы не так! Философы завидуют, почему не их назвали мудрейшими. Отцы учеников Сократа — зачем сыновья смотрят ему в рот, а их слова пропускают мимо ушей. Да мало ли! Даже, скажу тебе по секрету, сам Кефал завидует тому, что Сократ может говорить все, что ему взбредет в голову. Он, видите ли, «подумает»! Раз Кефал подумал, значит, тут уже остальным думать нечего. А уж если Кефал просит, то просьбу надо выполнять лучше, чем приказ! А Сократ — «Я подумаю»!

К с а н т и п п а. Вот когда ты вдолбишь Сократу все это в голову, тогда и приноси свой кошелек. А сейчас забирай его.

А г и р р и й. Нет приказа. Да и вообще смешно слышать, когда кто-то отказывается от денег. Причем, ведь Сократа не просят выкладываться на площади с потрохами. Это сделают философы. А ему стоит только вякнуть в конце, что он с ними согласен. И все. Это мог бы сделать каждый, да не каждого назвали мудрейшим. Сократ — мудрейший! А почему, хоть убей, в толк не возьму. Мне тут как-то доложили, о чем он чешет язык со своими учениками. Смех один! Трет свой плешивый лоб и расспрашивает этих сосунков, точно они что-то смыслят. А они пыжатся, делают вид, что соображают. И в конце концов получается совсем не то, что они думали вначале. Так что давай принимайся за дело!

К с а н т и п п а. А я при чем?

А г и р р и й. Ну как же! Всем известно, что он боится тебя пуще смерти. Ты одна умеешь с ним управляться. Неужели это так трудно, сказать: «Я согласен»? И пусть себе потом болтает дальше со своими учениками сколько влезет. Кефал и все мы будем смотреть на это сквозь пальцы. И пусть завистники наговаривают что хотят. А иначе, скажу тебе прямо, его дело дрянь. Я уже давно взял Сократа на заметку. И тебя, кстати, тоже.

К с а н т и п п а. А меня за что?

А г и р р и й. За то, что не хочешь со мной переспать.

К с а н т и п п а. А что, если философы понесут там всякую ерунду? Как же Сократ скажет «я согласен»?

А г и р р и й. Слушай, какое это имеет значение, что они будут говорить? Важно, чтобы все прошло как полагается. Раз Кефал и еще кое-кто приняли решение, значит, надо его обговорить. Чтобы можно было в конце поблагодарить народ за согласие. Короче, мы надеемся на тебя. И помни, я желаю вам только добра. Тебе в особенности. А деньги пересчитай. Это полезно. Я даже если на улице нахожу, и то пересчитываю. Пересчитываешь, и сразу тебе разные умные мысли в голову лезут. Ну, мне пора, а то с минуты на минуту ввалится Сократ.

К с а н т и п п а. И это ты знаешь?

А г и р р и й. Говорю тебе, мы все знаем. (Уходит.)

К с а н т и п п а (развязывает кошелек и пересчитывает деньги). Да, тут действительно.

Входит  С о к р а т.

С о к р а т. У нас был Агиррий?

К с а н т и п п а. Ну и что?

С о к р а т. Почему ты не вернула ему деньги?

К с а н т и п п а. Он сказал, что ты ничего за эти деньги не должен делать. Только прийти на площадь, когда все философы будут говорить, и все.

С о к р а т. И промолчать?

К с а н т и п п а. Не такие уж они кретины, чтоб нельзя было сказать, что ты с ними согласен.

С о к р а т. В чем?

К с а н т и п п а. Какая разница? Все равно никто никого уже давно не слушает.

С о к р а т. Ты услышишь. Мои дети услышат. Те юноши, с которыми я беседую.

К с а н т и п п а. Я не приду. Детей не приведу. А юноши… Ты им потом все объяснишь.

С о к р а т. Я сам услышу. А самому себе я ничего не сумею объяснить. Сегодня Кефалу надо, чтобы я согласился с одним, завтра — с противоположным. Что же от меня останется?

К с а н т и п п а. Все равно будет так, как он решил. И если ты уклонишься, тебе несдобровать. С этим и пришел Агиррий.

С о к р а т. Я так и понял. Хорошо, я не уклонюсь.

К с а н т и п п а. Нет, ты обещай, что скажешь «я согласен». Если тебе не жаль себя, так хоть подумай обо мне и детях!

С о к р а т. Ты останешься мной довольна.

К с а н т и п п а. Ох, Сократ! Я же тебя знаю. Ты своими вопросиками можешь заставить человека…

С о к р а т. Только не повторяй того, что тебе сказал Агиррий. Когда я спрашиваю — это не игра. Я действительно пытаюсь вместе с другими что-то понять. Это непросто. Ведь каждый начинает с того, что он прав. И на пути к истине — тупость, лень, амбиция, предрассудки, недоверие и подозрительность. А когда наконец ты вместе с человеком приходишь к ответу, то иногда вместо благодарности можешь получить ненависть за то, что лишил его иллюзий, с которыми ему было удобно жить. Ты можешь открыть человеку глаза и увидать, что он стал смотреть на тебя как враг. Ничего не поделаешь. Такова подчас плата за правду. Цена истины не находится в этом кошельке. Ты уже давно моя жена и родила мне троих детей. Так неужели тебе все сразу стало неясно, когда возник этот кошелек с деньгами?

К с а н т и п п а. Ты хочешь меня пристыдить? А мне не стыдно. Ведь это мне приходится сводить концы с концами! Перешивать из одной тряпки другую! Выкручиваться, чтобы накормить вас всех! Ведь ты и твои трое детей каждый день хотите есть! Или ты этого не заметил? Да, ты не берешь денег за свою мудрость, хотя среди тех, с кем ты беседуешь, есть такие, которые не знают, куда деньги девать. Ты так решил, и я не возражаю. Но почему не взять денег за глупость? Сколько людей получают за нее плату и преуспевают!

С о к р а т. Ты поставила меня в тупик. Я не всегда могу объяснить, почему я что-то могу делать, а кое-что — нет. Не могу, и все.

К с а н т и п п а. Это не ответ.

С о к р а т. Но почему-то я думаю, что если бы я был иным, то с какой стати ты жила бы с этим лысым стариком, не очень здоровым и очень некрасивым?

К с а н т и п п а. Чурбан ты! Наказание мое! Да ты такой, потому что тебе лень меняться.

С о к р а т. И поздно.

К с а н т и п п а. Говори что хочешь, но знай: всему есть пределы. И моему терпению тоже.

С о к р а т. Вряд ли.

К с а н т и п п а (удивленно). Это еще почему?

С о к р а т. Потому что я тебя люблю.

К с а н т и п п а. Ну, лжец ты, лжец! Просто не знаю, что мне с тобой делать!

С о к р а т. А представь, что ты делала бы без меня, и тебе все станет ясным.

К с а н т и п п а. Значит, мы не возьмем этих денег? Это твое последнее слово?

С о к р а т. Да. Можно продавать свой труд, но не себя.

К с а н т и п п а. Ну, берегись! Клянусь собакой, сейчас я убью тебя или себя! (Бегает в поисках подходящего орудия, хватает палку и замахивается на Сократа. Но, видя, что он с интересом наблюдает за нею, отшвыривает палку в сторону и в бешенстве отворачивается. После паузы.) Так как же ты все-таки намерен поступить?

С о к р а т. Оставаться самим собой, любимая.

Большая пауза.

К с а н т и п п а. Пошли, я сделаю тебе прохладный напиток из виноградного сока с корицей, как ты любишь.

Оба уходят.

Х о р. Мда… Вот почему я никогда и не берусь судить о чужих семейных отношениях. Ты думаешь, они идут разводиться, а оказывается, в противоположном направлении.

КАРТИНА ШЕСТАЯ. — НА ПЛОЩАДИ

На сцене небольшая трибуна, на которой сидит  К е ф а л. Рядом стоит философ  Г о р г и й, а неподалеку — А г и р р и й. На авансцену выходит  Х о р.

Х о р. Значит, так: представьте себе, что там, где вы, — площадь, на которой собрались афиняне. Ситуация на данный момент такова: уже выступили видные люди, философы, и все идет как по маслу. Обстановка, как видите, тогда была примитивной. Никакого президиума, нет трибуны для оратора. А просто в кресле сидел Кефал, а философ Горгий выступал даже без подготовленного текста. Ну, отсталая техника, что говорить. Где-то там среди толпы — Ксантиппа. А Сократа нет, чем Кефал, естественно, недоволен. Можно бы и закруглять сборище. Но нужна, сами понимаете, хорошая точка. Конечно, Кефал ее и поставит. Но представьте, потом вдруг ввалится Сократ и ляпнет что-нибудь несуразное. Так митинги не организуют. Даже в те времена их на самотек не пускали. Агиррий взволнован. Его тоже можно понять — он отвечает за порядок. Но вот Горгий заканчивает свою речь.

Г о р г и й (обращаясь в зал). Это все, что я могу сказать вам, вольные граждане Афин. Из двух зол выбирают меньшее. Да, война — это зло. Но еще большей бедой было бы оказаться под пятой у Спарты. А потому к оружию, афиняне! И если мы будем едины, мы победим!

К е ф а л. Благодарю тебя, Горгий. Ты говорил как истинный сын Афин и мудрец.

Указывает на место подле себя. Горгий располагается там.

Похоже, высказались все. Или я ошибаюсь, Агиррий?

А г и р р и й. Еще как будто просил слова Сократ.

К е ф а л. Что же, раз просил, послушаем и его, граждане. Пусть говорит Сократ.

А г и р р и й. Но я его что-то… (Заметив Ксантиппу.) А где Сократ?

К с а н т и п п а (подходя). Пропал, как сквозь землю провалился, старый боров!

К е ф а л. Кто эта женщина?

А г и р р и й. Жена Сократа, Ксантиппа.

К е ф а л. Ах, знаменитая Ксантиппа! Ну как же, слышал.

К с а н т и п п а. Голову ему проломить мало за то, что он заставил ждать самого Кефала!

К е ф а л. Я-то подожду. А вот народ.

К с а н т и п п а. И не надо его ждать! Все равно он ничего путного не скажет. Да и пока эта черепаха сюда приползет!..

Появляется  С о к р а т.

С о к р а т (добродушно). Тем не менее вот и я, Кефал. Извини, задержался в бане.

К е ф а л. Не было воды?

С о к р а т. Не было мыслей.

К е ф а л. Уж не философствовал ли ты в бане?

С о к р а т. Куда мне. Пытался размышлять. Вернее, банщик открыл мне глаза на кое-что.

К е ф а л. Слышишь, Горгий, оказывается, можно и в бане узнать для себя что-то новое.

Г о р г и й. Тот, у кого уши залеплены грязью, начинает слышать, лишь отмыв их. И видеть, промыв глаза.

С о к р а т. Клянусь бедрами Клеопатры, ты прав, Горгий. И лучше не скажешь. Именно в бане я вижу и слышу лучше всего. Отсутствие одежды, позволяет увидеть людей без их мнимого различия. А глядя на их поведение в бане, можно сделать очень ценные наблюдения.

К е ф а л. Какое же наблюдение ты сделал сегодня?

С о к р а т. Я понял, поговорив с банщиком, что люди делятся на четыре разряда. Первый сам моет себе спину и не моет другим. Второй просит, чтобы ему помыли, и охотно моет тому, кто его попросит. Третий — тот, которому кто-то моет спину, а он — никому. И наконец, четвертый — всегда моет спину другим и даже не успевает помыть собственную.

К е ф а л. Извини, но я не нахожу мудрости в твоем наблюдении.

С о к р а т. Это бывает. С теми, кому всегда моют спину.

К е ф а л. Нам сказали, Сократ, будто ты хочешь присоединить свой голос к тому, что тут было сказано. Это так?

С о к р а т. Рад бы, досточтимый Кефал. Только вот досада, я опоздал и не знаю, к чему присоединяться.

К е ф а л. Это поправимо. Сейчас Агиррий перескажет тебе, о чем шла речь. (Тихо Агиррию.) Только не вздумай упоминать меня. Вместо моего имени говори «народ». Ты понял?

А г и р р и й. Да, Кефал. (Громко.) Сократ, сын Софрониска, слушай. Тут наш мудрый… народ захотел, чтобы философы сказали, как ему быть, раз уж Спарта готовится на нас напасть. И вот философы — все философы без исключения, ты слышишь, Сократ? — пришли к единому мнению, что афиняне должны защищать свой край, не жалея жизни. А один из самых уважаемых философов — Горгий — как раз только что закончил свою речь… И народ одобрил его. Но хотя ты и не считаешь себя философом…

С о к р а т. Конечно! Какой я философ! Кто я рядом с Горгием? Посмотри на меня и на него — и тебе сразу же станет ясна разница.

А г и р р и й. Не перебивай меня… Но хотя ты не считаешь себя философом, однако народу известно, что дельфийский оракул назвал тебя мудрейшим. А потому народ хочет послушать и тебя. Пусть все знают, что мы чтим пифию и ее прорицания. А теперь твоя очередь говорить, Сократ.

К с а н т и п п а (яростно, Сократу). Что ты можешь сказать, старый болтун? Докажи, что пифия права, и попроси у Кефала разрешения промолчать. Скажи, что ты уже стар и не ворочаешь своими мозгами. Кефал, прошу тебя, скажи Сократу, чтобы держал язык за зубами. Пощади его годы.

К е ф а л. Я лишь слуга народа, Ксантиппа. И если народ хочет послушать Сократа, я не могу идти против воли афинян. Говори, Сократ.

С о к р а т. Прости, Кефал, мою жену. У нее доброе сердце. Ее слова вызваны только заботой обо мне. Можешь мне поверить.

К е ф а л. Я верю тебе, Сократ.

С о к р а т. Но она не понимает, что есть нечто более важное, чем жизнь и здоровье отдельного человека. И это важнейшее повелевает мне выполнить твою волю как подобает.

К е ф а л. Не мою, а народа. Говори, Сократ.

С о к р а т. Но только разреши, я сначала выражу свое почтение философу Горгию, раз уж мне выпала честь говорить после него.

Кланяется Горгию, тот отвечает ему снисходительным кивком.

И, дабы не повторяться, задать ему всего лишь один вопрос.

К е ф а л. Спрашивай. Но покороче.

С о к р а т (Горгию). Я только прошу тебя, наш мудрый Горгий, не сердись, если мой вопрос покажется тебе глупым.

Г о р г и й (снисходительно). Обещаю тебе это.

С о к р а т. Недавно я беседовал с одним человеком, и он спросил меня, как ему поступить, если начнется война между его страной и соседней. Но я не нашелся, что ему ответить, потому что не знал, справедливой ли будет эта война или нет. А он тоже не знал. Вот я и спрашиваю, как мне ответить этому человеку. Но не затруднил ли я тебя своим вопросом?

Г о р г и й. Разумеется, нет. Мы как раз только что об этом говорили. А ответить ему следует так: он должен оборонять свою страну и победить противника, который на нее напал. И такая война будет справедливой. А война, которую станет вести против него противник — несправедливая.

С о к р а т. Как хорошо и ясно отвечаешь ты, Горгий. Но ты не рассердишься, если я буду говорить с тобой, как этот человек, и возражать тебе его возражениями, дабы потом быть в состоянии отвечать ему твоими ответами?

Г о р г и й. Сделай милость.

С о к р а т. Тогда этот человек скажет мне: а как узнать, Сократ, напали на мою страну или мы сами напали на соседа? Обороняемся мы или нападаем?

Г о р г и й. А как говорят стратеги его страны?

С о к р а т. Так в том-то и дело, что стратеги его страны утверждают, будто их стране грозит нападение, а стратеги соседней страны говорят про свою то же самое.

К е ф а л. Ты хотел задать только один вопрос, Сократ.

С о к р а т. Прости, Кефал, но это все тот же вопрос. Однако если ты считаешь, что народу неинтересно слушать на него ответ или если Горгий затрудняется на него ответить…

Г о р г и й (напыщенно). Я могу ответить на любой твой вопрос, Сократ.

С о к р а т. Повторяю, не мой, не мой, а одного простого человека из народа.

Г о р г и й. Тем более.

С о к р а т. Я и не сомневаюсь в этом. Тогда я повторю, чтобы было ясно, правильно ли я тебя понял. И первая часть твоего ответа, наш славный Горгий, это что есть войны справедливые и несправедливые, не так ли?

Г о р г и й. Так.

С о к р а т. А вторая, что если кто-то утверждает, будто на его страну готовят нападение, а сам вооружается, чтобы напасть первым, — то этот кто-то готовит войну несправедливую. Я правильно понял твои слова?

Г о р г и й. Все верно.

С о к р а т. Но тогда, Горгий, я очень боюсь, что человек, который задает мне вопросы, изобьет меня без всякого снисхождения.

Г о р г и й. Почему же он так сделает, Сократ? Значит, он не только глуп, но и грубиян или помешанный?

С о к р а т. Нет. Он изобьет меня, и, как мне кажется, будет прав. Скажи, Горгий, кто скорей насытится: тот, кто ест или кто только собирается поесть?

Г о р г и й. Тот, кто ест, конечно.

С о к р а т. А кто только собирается, тот, пожалуй, и помрет с голоду, не так ли? Вот человек, который спрашивает меня, и скажет: «Как же ты смеешь толкать меня на войну, когда наш противник всего лишь собирается?» А я отвечу: «Это не я тебя толкаю. Это так советует поступить философ Горгий».

Г о р г и й. Что же это за афинянин, который посмеет тебе так сказать?

С о к р а т. А разве я говорил, что он из Афин? Я так и не успел выяснить, афинянин он или спартанец. Но разве есть одна правда для Афин, а другая — для Спарты?

Г о р г и й. Нет. Но все-таки надо бы узнать, кто он.

С о к р а т. Я узнал главное, наш уважаемый Горгий. Это был человек, которому на войне придется умирать. А не звать на бой. Спасибо, Горгий, ты ответил на мой вопрос. Хочешь мира — не нападай. Что же, афиняне, с этим я, конечно, согласен.

Г о р г и й. Но я…

К е ф а л. Ты уже все сказал, Горгий, и не надо повторяться. И ты все сказал, Сократ. И вообще мы услышали здесь, граждане, что у всех нас одно желание: раз коварные и наглые спартанцы надеются застать нас врасплох, мы не допустим этого! Мы ударим первыми! Смерть подлым спартанцам! (Кивает Агиррию.)

А г и р р и й (потрясая обеими руками). Смерть подлым спартанцам!

Раздаются крики: «Смерть подлым спартанцам!»

Еще раз!

Крики повторяются.

К е ф а л. Благодарю вас, свободные граждане Афин. Отправляйтесь пока по домам. И готовьтесь защищать своих стариков, жен и детей!

А г и р р и й. Разойдись!

К е ф а л. Не задержишься ли ты на минутку, Сократ?

С о к р а т. Охотно.

Все, кроме Кефала и Сократа, уходят.

К е ф а л. Любопытно, правда?

С о к р а т. Что именно?

К е ф а л. Ты своими вопросами совсем загнал этого тупоумного Горгия в угол. Толпа одобрительно тебя слушала. А потом я несколькими пустыми фразами перечеркнул твою победу.

С о к р а т. Ты находишь?

К е ф а л. А разве ты не слышал, как они в конце кричали? Ну конечно, среди них были и мои люди, но кричали-то все. А почему?

С о к р а т. В самом деле, почему?

К е ф а л. Потому что люди запоминают то, что им скажут напоследок. И, главное, каким тоном. Чем меньше смысла, тем больше жару! Это волнует. А кто взволнован, тот убежден. Но я не затем просил тебя остаться. Ты знаешь, я совершил ошибку, послав к тебе Агиррия. Он грубый человек. Сунулся с деньгами. Однако простим его, — он судит по себе. А надо бы мне самому с тобой поговорить. И, надеюсь, мы можем помочь друг другу.

С о к р а т. А разве я прошу помощи?

К е ф а л. Разумеется, нет. Ты гордый человек. Но я готов помочь тебе и без твоей просьбы. Ах, если бы ты знал, какие опасные обвинения возводят на тебя разные люди! Например, Мелет. Есть такой плохонький поэт. Или кожевенник Анит. Или выживший из ума оратор Ликон.

С о к р а т. Чем же я не угодил этим людям, которых даже не знаю?

К е ф а л. Вызвал у них, наверное, зависть. Но они, разумеется, ссылаются на другое. Впрочем, не тебя удивлять этим. Ты-то должен знать человеческую натуру. Вот один из них, уж не помню кто, обвиняет тебя в безбожии. Якобы ты не чтишь наших богов, а слушаешь только своего: демониума. Другой называет тебя врагом демократии. Будто ты считаешь, что людей надо выбирать не по жребию, а по уму и опыту. Ибо жребий слеп. Но каждый знает: жребий — это воля богов. А третий утверждает, что ты развращаешь молодых людей, раз после бесед с тобой они не слушают старших, а пытаются до всего дойти своим умом. И вот все эти трое, представь, требуют над тобой суда. Причем, что самое прискорбное, находятся люди, и их немало, которые эту троицу поддерживают! (Пауза.) Ну, как ты понимаешь, я стараюсь, и пока не без успеха, сделать все, чтобы не допустить до судилища. Но… Нет, что ни говори, а помощь нужна каждому. Что скажешь?

С о к р а т. Я не боюсь суда.

К е ф а л. И это все, что ты считаешь нужным мне ответить? (Пауза.) Что ж, твоя смелость похвальна. Ты только должен знать, что я всего лишь слуга народа. И если народ действительно чего-то хочет, — ну, скажем, суда, — я не могу ему противостоять. Желаю тебе доброго здоровья, Сократ. И прошу, передай мой сердечный привет Ксантиппе. Она у тебя на самом деле умная и заботливая жена.

С о к р а т. Благодарю, Кефал, за добрые слова. Да будет в Афинах мир и благополучие.

К е ф а л. Можешь не сомневаться, я сделаю для этого все, что в моих силах.

Они расходятся в разные стороны.

Х о р. Стороны, как говорится, обменялись. А результат? Хуже некуда.

КАРТИНА СЕДЬМАЯ. — У СОКРАТА

На сцене  С о к р а т  и К с а н т и п п а. Он сидит в кресле. Она взволнованно ходит взад и вперед.

К с а н т и п п а. Повтори точно, что ты ответил ему на это?

С о к р а т. Я сказал: «Я не боюсь суда».

К с а н т и п п а. Это будет не суд, а издевательство!

С о к р а т. Я обязан уважать законы Афин.

К с а н т и п п а. При чем тут законы?! Неужели ты не понимаешь, что с тобой хотят расправиться за то, что ты не пошел в общей упряжке?

С о к р а т. Понимаю. И легко это докажу.

К с а н т и п п а. Кто станет тебя слушать? Пока мудрец доказывает, бандит успевает всадить ему нож в брюхо!

С о к р а т. Что же, по крайней мере, люди увидят, кто мудрец, а кто бандит.

К с а н т и п п а. Не увидят. Свое брюхо дороже чужих слов. И вообще на суде всем будет интересно только одно: как обливают Сократа грязью.

С о к р а т. Постараюсь показать им, как Сократ себя при этом ведет. Может, это их чему-нибудь научит.

К с а н т и п п а. Ничему. Никто не может выпрыгнуть из своей натуры. Вот ты — можешь?

С о к р а т. А ты? Тебя все, кроме меня, считают сварливой. А почему? Говоришь всем правду в глаза. Так солги! Но не можешь. Так не упрекай и меня.

К с а н т и п п а. Зато я могу другое. Знаю, когда промолчать. А тебя так и распирает высунуться со своими вопросиками! О, если бы ты хоть на суде повел себя так, как надо, я первая сказала бы: «Иди! У тебя хватит мозгов выиграть любое дело». Но ты… (Машет рукой.) Проиграешь.

С о к р а т. Ты уверена в этом?

К с а н т и п п а. Я прожила с тобой как-никак более двадцати лет. Ну, хочешь, я заранее расскажу тебе, что там произойдет? (Видя, что Сократ закрыл глаза.) Только не делай вид, что я вгоняю тебя в сон.

С о к р а т. Наоборот. Я закрыл глаза, чтобы лучше представить себе то, что ты скажешь.

К с а н т и п п а. Вранье! Ну да ладно. Сперва выступят эти три ублюдка и выльют на тебя ушаты помоев. А ты будешь — я же тебя знаю — смотреть на них с интересом и слушать так, точно речь идет не о тебе.

С о к р а т (открыв глаза). Чем плохо?

К с а н т и п п а. Тем, что каждый нормальный человек, когда на него взваливают напраслину, негодует, кричит, визжит, всплескивает руками, в общем, все, что угодно, но только не смотрит так, как ты сейчас смотришь на меня! Вот что должно быть на твоем лице! (Изображает ярость.)

С о к р а т. Но, кстати, все, что они скажут, верно. И насчет демониума, и жребия, и молодых людей.

К с а н т и п п а. Тем более ты должен все отрицать. И, лишь когда тебя признают виновным, кое в чем повиниться.

С о к р а т. А почему ты думаешь, что суд признает меня виновным?

К с а н т и п п а. Ох, Сократ, старый ты стал, совсем глупый стал! А иначе зачем же городить им этот суд?

С о к р а т. А зачем мне признавать себя виновным?

К с а н т и п п а. И этот человек еще учит других мудрости?! Да пойми же, в глазах людей — раз человек попал под суд, он уже виновен. Значит, ты должен пойти им навстречу. Но в меру. И не раньше, чем это признает суд. Иначе все сочтут тебя дураком.

С о к р а т. Так. Интересно. И что дальше?

К с а н т и п п а. А дальше ты должен просить у суда снисхождения.

С о к р а т (взорвавшись). Я должен?! Снисхождения?! Это Афины обязаны бесплатно содержать меня за то, что я бескорыстно открываю людям глаза!

К с а н т и п п а. Вот-вот! Только не вздумай им это сказать. Подумай лучше, какую меру наказания ты будешь себе у суда выпрашивать?

С о к р а т. Я еще с ума не сошел! Если они посмеют осудить меня, я буду судить суд!

К с а н т и п п а. Хуже не придумаешь, даже если тебя подвесить вниз головой! А ведь всего-навсего что надо — это сделать скорбную рожу (изображает) и, тряся своей лысой башкой, промямлить: «Уважаемый суд! Посмотрите на мою образину! Пощадите мои преклонные годы! Вы видите, я уже недолго буду мозолить вам всем глаза. А если уж я вам так противен, то отправьте меня в изгнание. Только на не слишком долгий срок, иначе я этого не переживу». Ну что? Неужели так трудно сыграть эту комедию? И все будут довольны! (Пауза.) Что ты молчишь?

С о к р а т (мрачно). Я их буду судить.

К с а н т и п п а. Та-ак… Что же, судить ты можешь. Это даже народу понравится. Люди любят скандал, если он не их касается. Судить ты будешь. Но приговор вынесешь не ты. И не народ. А судьи. И смотри, как бы за дерзость тебя не приговорили к смерти.

С о к р а т. А я приговорю их тогда к позору.

К с а н т и п п а. А мне плевать, к чему ты их приговоришь. Мне важно, что я останусь без мужа, а дети — без отца! Худшего в мире!

С о к р а т (с улыбкой). Вот и прекрасно. Вы избавитесь от меня без лишних хлопот. Чужими руками.

К с а н т и п п а. А это уж не твоя забота! Да пойми ты, чудовище, что ты просто заставишь их присудить тебя к самоубийству! Ты в своем уме? Слышишь, что я тебе говорю? Заклинаю тебя всеми богами, которые есть и которых ты выдумал, веди себя на суде как все люди!

С о к р а т. Ничего не поделаешь. Я — это я. (Закрывает глаза.)

Ксантиппа бросается на него, трясет его за плечи, но, убедившись в своем бессилии, уткнувшись Сократу в грудь, рыдает.

Х о р. И состоялся суд. Ну и, конечно, все произошло так, как предвидела Ксантиппа. А Сократ… Что же, Сократ действительно высказал им все, что он о них думает. Теперь его речь целиком напечатана, так что ее прочесть — не проблема. Ничего не скажешь, производит впечатление. Да и тогда, наверное, не оставила людей равнодушными. А толку? Вот его самые заключительные слова.

Ксантиппа уходит. Сократ встает.

С о к р а т. Афиняне! Вы присудили меня к смерти. Я не досадую на вас за это. Я мог бы попросить заменить смерть изгнанием, тюрьмой или штрафом. Но я не знаю, что есть смерть — зло или благо. Так зачем же я буду предпочитать вместо нее то, что, как я твердо уверен, является злом?

А потому я обращаюсь к вам с просьбой: когда вырастут мои сыновья — отомстите им, граждане, причиняя им те же неудовольствия, какие я причинял вам. Если вам покажется, что они заботятся о деньгах или о чем-либо другом больше, чем о добродетели, и если они будут мнить что-нибудь о себе, не будучи на самом деле ничем, то порицайте их за это, как я порицал вас. И если вы будете поступать так, то этим воздадите должное и мне, и моим сыновьям.

Но пора уже идти отсюда, — мне, чтобы умереть, вам, чтобы жить. Кому из нас предстоит лучшая доля — покажет будущее. (Уходит.)

Х о р. Ну, а теперь скажите, разве так поступает разумный человек? Я нарочно молчал во время его разговора с Ксантиппой. Но, скажу прямо, еле сдерживался. Виноват не виноват, но будь же, в конце концов, реалистом. Ну, допустим, не виноват. Но, как говорится, зачем дразнить гусей? А он?.. Вот и получил приговор: испить цикуту на следующий день после прихода корабля из Делоса.

Само собой, жаль и его, и Ксантиппу, и детишек. Но ведь предупреждала его Ксантиппа: не лезь в петлю головой. А еще Сократ. Мудрейший из мудрых. Ксантиппа — вот кто действительно мудрая!

КАРТИНА ВОСЬМАЯ. — В КАМЕРЕ

На сцене  Х о р.

Х о р. Это опять я. А теперь напрягитесь напоследок и представьте себе то, что я вам прочту. (Вынимает бумагу и читает.) «Камера, в которой находится Сократ. Вместо задней стены — решетка, за которой видно, точно налитое в огромную чашу, море, кипарисы и белые домики, рассыпанные по склонам ярко-зеленых холмов, опускающихся к морю. На вершинах гор, синеющих за холмами, — снег. По морю медленно движется парусный корабль, кажущийся издалека сказочной птицей, приподнявшей свои крылья». (Спрятав бумагу.) Красиво пишут. Человеку умирать, а они тут рассусоливают. (Уходит.)

Входит  С о к р а т, садится в кресло и засыпает. По ту сторону решетки появляются  т ю р е м н ы й  с т р а ж  и  Ф е д о н.

С т р а ж. Спит. Человеку завтра умирать, а он спит как малое дитя.

Ф е д о н. Почему завтра?

С т р а ж. Видишь корабль? Он из Делоса. А по приговору, на следующий день, как придет корабль из Делоса, Сократ должен умереть.

Ф е д о н. Сократ знает это?

С т р а ж. Да. Но он не знает, что корабль придет сегодня.

Ф е д о н. Значит, побег можно совершить только этой ночью?

С т р а ж. Тише… Да. Иначе завтра, перед закатом, он умрет.

Ф е д о н. Кто дежурит ночью?

С т р а ж. Я и мои друзья.

Ф е д о н. На них можно положиться?

С т р а ж. Твои деньги — наше дело. И Сократ целехонек окажется в Фивах.

Ф е д о н. Я ему сейчас объявлю об этом.

С т р а ж. А он что, ничего не знает?

Ф е д о н. Нет.

С т р а ж. И спит? Ну и дела. А я-то думал… (Отпирая решетку.) Проходи. Но не тяни.

Федон проходит в камеру. Страж запирает за ним решетку и уходит. Федон подходит к Сократу и некоторое время молча смотрит на него. Затем осторожно касается его плеча.

Ф е д о н. Жаль будить тебя, Сократ, но приходится.

С о к р а т (просыпаясь). Федон? Так рано?

Ф е д о н. Ах, Сократ, можно только удивляться, глядя, как сладко ты спал.

С о к р а т. Да ведь было бы нелепо, Федон, если бы я в моем возрасте стал роптать на то, что придется умереть.

Ф е д о н. И постарше тебя умирали, да роптали.

С о к р а т. Всякое бывает. (Глядя в сторону решетки.) Вот и приплыл корабль из Делоса. Значит, я спал предпоследнюю ночь.

Ф е д о н. Может, так, а может, иначе.

С о к р а т. Разве собираются отменить приговор?

Ф е д о н. Нет. Я договорился со стражем. Этой ночью ты должен бежать. Только этой ночью.

С о к р а т. Бежать?.. Должен?.. И ты берешься доказать мне это?

Ф е д о н. Тут и доказывать нечего. Приговор нелеп, несправедлив. В Фивах ты сможешь жить в почете и любви.

С о к р а т. Даже так? В почете? Не таясь?

Ф е д о н. Только так! А перед кем тебе таиться, Сократ? Все понимают, даже судьи, даже твои враги, что ты прав. И ты нужен всем, кроме твоих врагов.

С о к р а т. А если я хочу умереть?

Ф е д о н. Так умри на свободе. Когда придет твой естественный предел. Зачем же обрекать себя на смерть по воле врагов? А твои сыновья? На тебе долг — воспитать их. А Ксантиппа? Ты подумал о ней? Итак, в эту ночь все должно произойти. Иначе спасение невозможно. Вот и все мои доказательства.

С о к р а т (подумав). Скажи, Федон, всякая ли жизнь имеет ценность, или только такая, в которой слово не расходится с делом?

Ф е д о н. Конечно, только такая.

С о к р а т. Прав ли я был, когда мог на суде вместо смертной казни выбрать себе изгнание, а не выбрал, так как не считал себя виновным?

Ф е д о н. Ты был прав, Сократ.

С о к р а т. Так не получится ли, что, отказавшись от изгнания, я теперь сам добровольно его выберу, боясь смерти? Не разойдутся ли тогда мои слова и дела? Не получится ли, что я, проповедуя уважение к законам для всех людей, сам избегаю им следовать, когда они касаются меня? Чего тогда стоят мои беседы? Не уподобятся ли они играм и болтовне детей? Но чего тогда вообще стоит вся моя жизнь, если всю ее я провел в болтовне? И на какую жизнь я себя тогда обрекаю, хотя мне и осталось недолго? Неужели влачить существование в изгнании, опозорив себя как болтун, это значит остаться, чтобы воспитать своих детей? Не лучше ли воспитает их слава об отце, который говорил людям, чтобы слово и дело их были едины, и сам перед лицом смерти не отступил от своего правила?

Ф е д о н. Но тебя осудили несправедливо!

С о к р а т. Это люди осудили меня несправедливо. Но чем же виноваты передо мной законы? Ведь я добровольно их чтил и никуда не выезжал из своего города, хотя мог бы вполне жить в другом месте, подчиняясь другим законам. Что ты скажешь на это, Федон? Правильно ли я говорю или нет?

Ф е д о н. Мне трудно возразить тебе, Сократ. Но я не могу примириться с тем, что завтра…

С о к р а т. Все смертно, Федон, кроме дурной или доброй славы. А разве, сбежав от наказания, я не предстану перед народом как истинный нарушитель законов, а следовательно, развратитель юных и неразумных людей? Разве не покажу я тогда, что несправедливый приговор относительно меня был верен и что меня именно следовало подвергнуть казни, что я и доказал своим побегом?

Ф е д о н. Однако, если ты будешь жить в Фивах, ты сможешь объяснить людям причину побега. А своей жизнью утвердишь свою правду. А мертвый… Что может сказать мертвый?

С о к р а т. За мертвого говорит его смерть. И ее голос может оказаться громче всего. А жизнь в Фивах?.. Разве там нет законов и разве эти законы не встанут против меня, если я буду продолжать жить по-прежнему? А то, что я, старый человек, которому, по всей вероятности, уже недолго осталось жить, с такой жадностью стал цепляться за жизнь, что даже нарушил законы своего отечества и пренебрег своим учением, — это, ты думаешь, не позор и никто мне такого упрека не бросит? Возможно, что нет, если я никого не задену и буду жить, подлаживаясь и прислуживаясь. Но если этого не случится, то мне придется выслушать такой упрек неоднократно. Я не прав?

Ф е д о н. Но ты… ты… ты…

С о к р а т. Да. Я — это я. И вот это, дорогой мой Федон, звучит у меня в ушах, как в ушах у корибантов звуки флейт. Тем не менее, если ты надеешься переубедить меня, — говори.

Ф е д о н. Мне нечего сказать тебе, Сократ.

С о к р а т. В таком случае, не надо, Федон. Поступим по-моему.

Медленно темнеет. Затем снова начинает светать, и мы видим, что  С о к р а т  один. Он стоит у решетки и смотрит на сверкающее за нею море.

С о к р а т. И вот прошла последняя ночь, и наступил последний день. Отныне счет моей жизни пошел уже не на годы, не на дни, а на часы и даже на минуты… Последний раз я вижу утреннее небо, последние часы — солнце, море, кипарисы и вас, люди… И я заявляю — жизнь прекрасна, если она достойна человека.

Появляется  с т р а ж  и распахивает решетку. Входит  К е ф а л. Он делает знак рукой, и страж исчезает. Решетка остается открытой.

К е ф а л. Идут последние часы твоей жизни, Сократ.

С о к р а т. Я только что говорил себе это.

К е ф а л. Сейчас придут прощаться с тобой родные и друзья.

С о к р а т. И это я знаю.

К е ф а л. Почему ты не захотел мне помогать? Ты бы остался жить.

С о к р а т. Это было бы не то, что я называю жизнью.

К е ф а л. Ты бы ел, пил, ходил, поучал. Ты крепок здоровьем и мог бы прожить еще немало лет. У тебя совсем недавно родились дети. Ты наплодил бы еще. Разве это не жизнь?

С о к р а т. Нет.

К е ф а л. Ты так ненавидишь меня?

С о к р а т. Нет. Просто я с тобой не согласен.

К е ф а л (подумав). Допустим. Что же, такого противника можно уважать. И я не хочу, чтобы мой самый достойный враг умер у нас в тюрьме. Из уважения к тебе я готов сохранить твою жизнь. Может, это заставит тебя отнестись ко мне по-другому. Но я не требую даже этого. Я не хочу никакой платы. Как только я уйду — ты свободен. Без всяких условий.

С о к р а т. Тебе удалось отменить приговор?

К е ф а л. Этого нельзя сделать. Но я помогу тебе бежать немедленно. Я знаю — Федон подкупил стражу. Но хорош бы я был, если бы страж не донес мне об этом. И ты правильно сделал, что не послушал Федона. Тебя бы словили, и ты покрыл бы себя позором. Тогда можно было бы тебя даже не казнить. Или убить при попытке к бегству, это уже не имело бы значения. А теперь — уходи без всякого риска. Путь свободен.

С о к р а т. Нет.

К е ф а л. Ты боишься, что я обману тебя? И тебя ждет та же участь, как если бы ты бежал с Федоном?

С о к р а т. Не угадал. Хотя кто помешал бы тебе так поступить?

К е ф а л. Хочешь, я пошлю с тобой Мирену, она здесь. И она — залог твоей безопасности.

С о к р а т. Нет. Теперь я особенно ясно вижу, как был прав, что не хотел тебе помочь. Такие, как ты, презирающие законы своего государства, не должны управлять им и могут привести его только к гибели.

К е ф а л (улыбаясь). Тебе не удастся вывести меня из себя. Это все слова. А меня словами не проймешь. Слова летучи. И умрут вместе с тобой. А мы, политики, живем настоящим и при жизни решаем судьбы людей. И чем круче мы это делаем, тем больше они нас чтут. Человек, убивший одного, — убийца. А пославший на смерть тысячи — национальный герой. И ему после его смерти, да и при жизни, воздвигнут памятники. О нем будут ходить восторженные легенды. Те, кто уцелел, увидят в этом подтверждение своей незаурядности, а значит, его величия. Увы, люди таковы. Так стоит ли ради них жертвовать жизнью? Задумайся об этом.

С о к р а т. Я именно об этом и думаю, Кефал.

К е ф а л. Ты полагаешь, я не понимаю, что ты прав? Но что из этого? Мало быть правым. Надо быть правым вовремя. Не опережать свое время. Иначе тебя растопчут. Или придушат в подворотне. Ты был во всем прав на суде. А с каким воодушевлением они послали тебя на смерть? Так ради кого ты был прав? Ради будущих поколений? Но они будут душить своих Сократов. Да, повторяю, ты прав. Но пока стоит мир, решать будет не сила права, а право силы. Ты меня слушаешь?

С о к р а т. Очень внимательно.

К е ф а л. И до тебя, и после тебя будут люди, которые ищут истину. Но вы обречены на одиночество. А знаешь почему? Вы тычете людям в лицо их несовершенство. А им хочется услышать другое: что они уже потому самые лучшие, что родились в Афинах, а не в Спарте. Или потому, что у них рыжие волосы. Или еще по какому-нибудь ерундовому отличию, которое заметил опытный политик. Тогда ими легко управлять. Вдолби им, что они лучше всех, и они пойдут за тобой даже на смерть.

Вот почему я и вынужден, пойми меня правильно, перед тем как послать на смерть их, убрать с дороги тебя. Их руками, конечно. Хотя я лично против тебя ничего не имею. Скажу сильнее: ты меня восхищаешь своим мужеством и умом. И я рад был бы сохранить тебя — для себя, разумеется. Нет, не для того, чтобы поступать, как ты посоветуешь. А чтобы знать истину и оценивать, насколько мне приходится от нее отступать. Поверь, я очень жалею, что нам не пришлось сойтись с тобой поближе. Я нашел бы какой-нибудь другой выход. Но теперь, чтобы сохранить свою жизнь, ты можешь только бежать.

С о к р а т. Но я остаюсь здесь.

К е ф а л. Понимаю. Тебя заботит мнение народа. Пренебреги. Народ не имеет памяти. Сейчас твое имя у всех на устах. А пройдет несколько лет после твоей смерти, и они будут говорить: «Сократ? Какой Сократ? Муж сварливой Ксантиппы?» А еще через несколько лет скажут: «Ксантиппа и этот, как его, Сократ…» Или вообще забудут твое имя! Сварливую Ксантиппу — вот кого, возможно, еще будут помнить люди!.. Что же, раз ты не боишься смерти!..

С о к р а т. Очень боюсь. Но еще больше я боялся бы жить по твоим правилам.

К е ф а л (участливо). Однако жить тебе осталось всего несколько часов. (Уходит.)

С о к р а т (после паузы). И это правда.

Появляется  М и р е н а.

М и р е н а. Ты отказал ему, Сократ?

С о к р а т. Да. И не говори больше об этом.

М и р е н а. Он не хотел, чтобы я прошла к тебе. Ты не доверял ему. Ты был прав. Но я не допустила бы предательства.

С о к р а т. Это все уже не имеет значения.

М и р е н а. Имеет. Потому что я должна тебя спасти! Ради людей. И ради тебя. Может, тогда Федон простит меня?

С о к р а т. Моя судьба — это моя судьба, и оставь ее в покое.

М и р е н а. Тогда я тоже знаю, что мне делать. И, надеюсь, ты обо мне еще услышишь! Прощай!

Мирена целует руку Сократа и скрывается.

Затемнение. Когда опять становится светлее, мы видим подле  С о к р а т а  К с а н т и п п у.

К с а н т и п п а. Почему ты не разрешил привести сыновей?

С о к р а т. Я попрощаюсь с ними издали. Пусть поднимутся на крышу нашего дома. Я вижу его отсюда. А они не должны видеть моего лица. Не надо, чтобы они видели, как их отец борется со страхом смерти. Ты не знаешь, что это были за крики здесь сегодня?

К с а н т и п п а. Это Мирена… Она пыталась заколоть Кефала. Но телохранители помешали ей.

С о к р а т. А что с нею?

К с а н т и п п а. Задохнулась… Говорят, сама… Ох, Сократ, еще не поздно… Я упрошу Кефала…

С о к р а т. Он уже был у меня.

К с а н т и п п а. И ты отказал ему? Я так и знала! Тогда я умру…

С о к р а т. Ты нужна детям.

К с а н т и п п а. А ты?

С о к р а т. У меня есть еще и другой удел.

К с а н т и п п а. Ты хочешь, чтобы тебя чтили как мудреца! А я?! Сварливая жена! Наказание для мужа! Все твердят, что из-за Ксантиппы Сократу не страшно умереть!

С о к р а т. Всегда найдутся люди, которые захотят все запачкать.

К с а н т и п п а. Я не уберегла тебя. Я должна была заставить тебя молчать. Я была плохой женой. Я была… (Рыдает.)

С о к р а т (ласково). Ну вот… Теперь ты сама начинаешь распускать про себя дурные слухи. Ты была превосходной женой. Лучше не бывает. Ты родила мне троих сыновей. Ты была моим утешением. Ты была — та. У каждого мужчины есть только одна — та. Сколько бы ни было прочих. Я мог бы приковать себя к тебе цепью, так мне было ясно, что ты — та. Я счастливо прожил с тобой.

К с а н т и п п а. Я не могу это слышать — прожил! Сократ, ты думаешь, я не понимала, с кем проходит моя жизнь?

С о к р а т. Ты все понимала.

К с а н т и п п а. Но я не хочу… Я не хочу!.. Я хочу, чтобы ты жил!

С о к р а т. И я…

К с а н т и п п а. Ох, Сократ!.. Я люблю тебя!..

С о к р а т. И я…

К с а н т и п п а. Ох, Сократ!.. Ох, Сократ…

Темнеет. Когда снова становится светло, мы видим зал Русского музея и обстановку первой картины: в глубине — статуя Сократа в кресле, а неподалеку от нее сидит  Х о р.

Х о р. Вот и вся эта история. Печальная, конечно. Но вы сами видели, он буквально, как говорится, лез на рожон. А чего добился? Что изменил он своей смертью?

В это время с кресла поднимается  С о к р а т.

Как?! Так ты, значит, жив?

С о к р а т. А я никогда и не умру.

Конец

1983

БЕСЕДЫ О ТЕАТРЕ

ОТ АВТОРА

За те годы, что идут мои пьесы, я много раз встречался со зрителями, артистами, режиссерами и драматургами. И каждый раз поражался тому, как противоречивы бывают взгляды и мнения на одни и те же обстоятельства, сцены, пьесы и игру актеров. А вопросы? Самые неожиданные. И вот так, объясняя другим, начинаешь кое-что понимать сам.

Прежде всего — это хорошо, когда люди спорят. Важно, однако, чтобы споры лежали в нужной плоскости. И, когда вопросы есть, — прекрасно. Но опять же — вопросы должны возникать от понимания.

И все это — и противоречивость мнений, и споры, и вопросы, и столкновение жизненных позиций, и — обязательно! — интерес к теме должны обеспечивать пьеса и спектакль.

Для этого им следует быть современными. Но что это такое — современность, также вызывает немалые споры.

Ряд вопросов, уже совсем близко относящихся к самой сути драматургии, мне задавали молодые драматурги, посещавшие мои семинары и мастерскую. Некоторые из этих драматургов стали известными, пьесы их идут на столичных и иных сценах, а потому я могу тешить себя надеждами, что наши беседы оказались не бесполезными.

Время от времени я публиковал возникшие наблюдения в виде статей. Далее, заметив, что вопросы повторяются, а ответы нуждаются в систематизации, я пришел к выводу, что, пожалуй, целесообразно накопившиеся размышления сгруппировать по разделам, дополнить, а в чем разуверился, исправить.

Для данного сборника я и совершил эту работу. Кое-что в разделах неизбежно переплетается, ибо такое переплетение присутствует в жизни. Мне показалось уместным назвать этот раздел БЕСЕДАМИ О ТЕАТРЕ. Именно в результате бесед, встреч и споров он, по существу, и возник.

В основу положены статьи, опубликованные мною в разное время. Но так как газетная статья почему-то неминуемо подвергается сокращению, что-то не влезает и надо подобрать какие-то «хвосты», да и потому, что эти статьи не вполне соответствовали общему плану «Бесед», я их, естественно, подверг некоторой правке. Вместе с тем, я не считал возможным что-либо менять в них по существу. С редким упорством или, если хотите, упрямством, я не отступаюсь от того, что было написано ранее. Уж что было — было.

О ДРАМАТУРГИИ

Беседа первая

1. О ПРОГРЕССЕ В ТЕАТРЕ

ВОЗМОЖЕН ЛИ ПРОГРЕСС В ИСКУССТВЕ?

Когда мы говорим о развитии советской драматургии и советского театра, о прогрессе в театре, то прежде всего стоит задуматься о том, как понимать прогресс в искусстве вообще и в театре в частности.

Возможен ли он, этот прогресс, и если да, то в какой форме?

Прогресс в технике, в науке оценить просто. Он идет неумолимо, причем часто вовсе нет необходимости, чтобы его совершали обязательно люди высокоодаренные. Шаг за шагом повышается, к примеру, экономичность и комфортабельность автомобиля. Опыт эксплуатации, развитие техники, обмен мнениями способствуют тому, что каждый год в конструкцию автомобиля вносится что-то новое. А поэтому, если даже принять, что создатели первого автомобиля были гениальны, а нынешние, допустим, заурядны, все равно современный автомобиль явно и несоизмеримо превосходит по всем показателям не только первые конструкции, но и автомобили, созданные вчера. И будет неизбежно уступать тем, которые появятся завтра. Так обстоит дело с прогрессом, скажем, в технике.

Не то в искусстве. Вряд ли создания Праксителя или Родена, Рембрандта или Серова, Шекспира или Толстого покажутся нам несовершенными по сравнению с работами скульпторов, живописцев или писателей, творивших после них. Скорее, обратное. Глядя на великие образцы, мы частенько с горечью убеждаемся, насколько ниже, мельче и бледнее многие произведения, созданные позже.

Могут сказать, зачем же тогда с надеждой и жаждой глядеть вокруг себя, ожидая нового слова, когда вроде бы все уже сказано, причем с такой неувядаемой мощью, что, казалось бы, этим можно и удовлетвориться? Но в том-то и дело, что, как бы ни были необходимы нам замечательные произведения искусства прошлого, они не могут удовлетворить нашей потребности узнать, каковы мы сегодня.

Зритель готов простить современному произведению некоторые недостатки и даже предпочесть его более совершенному творению классика. Зритель делает это в благодарность за ту непосредственную поучительную силу, за ту глубокую заразительность, которой обладает для него современный спектакль, ибо этот спектакль затрагивает те самые вопросы и в той самой форме, в какой волнуют они зрителя.

Иными словами, если понимать под прогрессом в искусстве только появление более совершенного произведения, то здесь надо ждать рождения нового, могучего гения. И, собственно говоря, неясно, к кому тогда апеллировать. Тут все покрыто мраком неизвестности. Но если толковать прогресс в искусстве как раскрытие современности и видеть степень совершенства произведения искусства в том, насколько глубоко оно выражает современность, то такого прогресса можно не только ждать, но и требовать.

Таким образом, сутью прогресса в театре и драматургии является создание произведений современных в наиболее глубоком смысле этого слова. Современных по форме и по содержанию.

О ПОНЯТИИ СОВРЕМЕННОСТИ

На тему о том, как понимать современность искусства, приходилось читать разное. К сожалению, слишком часто это понятие трактуют весьма поверхностно, отождествляя его со злободневностью. Слишком часто современность исчерпывают внешними приметами времени и мест действия, только что услышанными оборотами речи, только что увиденными костюмами и манерами, не задумываясь над тем, что все это может иметь значение лишь в том случае, если за этим ощущается сегодняшняя душевная стоимость каждого поступка и помысла. Так же не правы, думается мне, и те, кто ставит знак равенства между вечным и истинно современным. Разве не вечны, говорят они, те страсти человеческие, которые бушуют в произведениях классиков? И не потому ли эти произведения потрясают нас сегодня, что и сегодня люди любят, ненавидят, страдают, предают и совершают подвиги так же, как и вчера?

Так, да не так. Совершают, но по-иному. Ибо на все накладывает свой отпечаток время. Не то время, в которое по тем или иным соображениям поместил драматург своих героев, а то, в котором он сам, драматург, живет и его персонажи на самом деле действуют. Если произведение действительно отражало нравы и интересы людей, среди которых жил драматург, то оно было современно и будет иметь ценность теперь. Обращаясь, скажем, к Шекспиру, мы видим, что его занимали не столько место, или время действия, или источник, из которого он брал свой сюжет, сколько использование всего этого как формы, в которую он отливал современный ему, Шекспиру, сплав чувств и мыслей. И хотя судьба Гамлета связана с Данией, Отелло с Кипром, а Ромео и Джульетты с Италией, все это в действительности происходило в Англии Шекспира, потрясало его современников и имеет непреходящую ценность для нас сегодня.

Думается, что только то произведение является истинно современным, которое органически сочетает в себе вечное и сегодняшнее. Только тогда, когда мы видим гармоничное сочетание вечных страстей с их нынешним воплощением, только в этом случае возникает подлинно современное произведение искусства.

Иными словами, если произведение содержит в себе ответы на вопросы, волнующие зрителя сегодня, — оно современно. Впрочем, иногда в искусстве можно ограничиться постановкой вопроса. Представляет большую важность умение так поставить вопрос, которым живет современник, чтобы побудить его задуматься и самому искать ответ. Много недоразумений возникает в связи с тем, что иные критики ждут от произведений только ответа, да еще такого, который уместно искать в задачниках.

О СОВРЕМЕННОСТИ СОДЕРЖАНИЯ

Чтобы пьеса была современной по содержанию, она должна содержать сгусток правды о сегодняшней действительности. Итак — надо писать правду. Еще никто не сказал писателю, что надо писать неправду. Но, во-первых, правду надо знать, во-вторых, уметь сказать ее пьесой и, в-третьих, донести до зрителя.

Скажем подробнее о каждом из этих положений.

Чтобы знать правду, надо, само собой разумеется, изучать жизнь. Но как, к примеру, изучать заводскую жизнь, жизнь рабочего? Конечно, одаренный человек способен многое заметить даже за одно посещение завода. Но совсем не так просто поговорить с рабочим по душам. Советский рабочий, душевный мир которого подчас намного богаче мира иного работника так называемого умственного труда, — это сложный человек. Наш рабочий зачастую представляет собой гораздо более гармоничный тип интеллигента, чем кое-кто из тех, интеллигентность которым вроде бы положена по профессии. Такой рабочий, вместо того чтобы позволить изучать себя, скорее всего станет изучать изучающего. И так как он будет делать это без самомнения, то, весьма возможно, достигнет гораздо лучшего результата. И говорить этот рабочий с изучающим его человеком станет тем языком, который сочтет наиболее подходящим. Да и вообще, с какой стати он, рабочий, будет раскрывать свою душу перед случайным посетителем? Разве мы поступаем так с первым встречным? Разве часто открываем мы свою душу даже перед близкими? И наконец, разве просто открыть душу даже тогда, когда тебе хочется это сделать? Как же хорошо надо знать рабочего, чтобы суметь в те редкие мгновения, когда душа его приоткроется перед тобой, в нее заглянуть! Да, это большая проблема — изучать жизнь, и она с успехом может быть решена лишь тем, кто не только знает, но искренне принимает к сердцу интересы тех, о ком он пишет. Тем, кто понимает сложность этих людей и кому не надо специально искать с ними общего языка. Тогда, пожалуй, можно надеяться узнать ту сокровенную правду, которая движет поступками людей и позволяет понять душевную стоимость этих поступков.

Но одно дело знать, а другое — сказать. Без таланта тут, конечно, и шагу не сделаешь. Это само собой разумеется. Но сейчас, здесь, мне хочется сказать о другом. Существуют специфические задачи, которые должен решать тот, кто хочет «уметь сказать» их именно пьесой. А именно: способность уложиться в жесткие рамки времени, говорить только устами персонажей, расположить материал с учетом утомляемости зрителя, нагрузить слово так, чтобы оно определяло характер, выражало борьбу и двигало все действие пьесы. К этим задачам добавляется еще одна, которая вырастает, как мне кажется, в главную, — это повышение «емкости» пьесы, увеличение ее интеллектуального и эмоционального потенциала. Под емкостью пьесы я понимаю всю сумму размышлений, чувств, ассоциаций, которые, по замыслу драматурга, должны завладеть зрителем, увидевшим пьесу на сцене. Частично решению этой задачи, наверно, можно помочь, если умело использовать ту особенность пьесы, что в ней кроме текста и подтекста огромное значение имеет пауза. Пьеса потому и пьеса, что она многое говорит помимо слов. Иначе она не разбудит мысль и фантазию режиссера и актера, и нечего будет додумывать зрителю, и зритель не станет соучастником спектакля. В пьесе впрямую бывает написано меньше, чем говорит зрителю спектакль. Но написать это следует так, чтобы со сцены действительно можно было прочитать большее.

Тут, пожалуй, уместно заметить, что немало, к сожалению, людей, которые не умеют за печатным текстом пьесы представить себе, как будет звучать в зрительном зале спектакль; эти люди предъявляют обычно к пьесе такие же требования, какие они вправе были бы адресовать к юридическому или политическому документу, где, естественно, никаких недоговоренностей быть не должно. Удовлетворение подобных требований приводит к появлению на сценах многословных пьес, в которых все заранее всем ясно. Артисты играют в таких пьесах без особой радости, а зрители не хотят их воспринимать, ибо элементарное чувство умственной брезгливости мешает зрителям глотать кем-то разжеванное.

Итак, повысить емкость пьесы можно за счет того «пространства», которое оставляет драматург для театра и самостоятельной работы зрителя. Но этого мало. Прогресс кино, которое берет на себя часть функций театра, а также бесспорный рост культуры зрительной массы заставляют искать и другие пути. Возникает необходимость обратить особое внимание на форму спектакля и пьесы, о чем будет сказано ниже.

Наконец, ту правду, которую хочет раскрыть драматург, надо донести до зрителя.

Если театр истолкует пьесу не в полном соответствии с замыслом писателя, а это нередко случается, то смысл произведения может оказаться утраченным или извращенным. Чтобы драматическое произведение прозвучало в полную силу, драматург и режиссер должны быть творческими единомышленниками, людьми сходных вкусов. В этом случае талант постановщика и артистов может силу драматурга значительно приумножить. В противном случае неизбежны потери, которые способны свести на нет ту правду, ради которой драматург написал пьесу. Такие же утраты произойдут и в случае неточной игры артистов.

Все выше сказанное относится к выяснению того, что необходимо для создания произведения, современного по содержанию. Но, чтобы оно было современным в полном смысле слова и воспринималось как таковое, оно должно быть современным и по форме.

О СОВРЕМЕННОСТИ ФОРМЫ

Некогда в театре практиковалась откровенная декламация артистов «на зрителя». Стремясь к большей правде на сцене, артисты стали играть так, как если бы вместо зрительного зала перед ними находилась четвертая стена. Артист должен был вести себя таким образом, словно он находился в естественной обстановке, скажем, в комнате, и общался с партнерами, как в жизни, не принимая во внимание зрителей. Но четвертой стены нет. А зритель есть. И он не только воспринимает происходящее на сцене, но своим присутствием, своей реакцией воздействует на артистов и влияет на сцену. Зритель принимает участие в спектакле и даже способен деформировать постановку на правах невидимого режиссера. В зависимости от того, кто в зрительном зале, эта живая «четвертая стена» придает спектаклю разный смысл и значение. И чем более зрительски грамотна эта «четвертая стена», тем это влияние может быть глубже и полезнее. Вот и возникает потребность в современном спектакле использовать зрителя, то есть рассчитывать на зрительскую грамотность этой «четвертой стены».

В самом деле, современный зритель приходит в театр уже подготовленным. Он смотрит телевизионные передачи, слушает радио, за спиной его огромная школа кино. Он много читает, занят трудовой деятельностью, участвует в общественной жизни, знаком с событиями, совершающимися в мире. Современный зритель, особенно советский зритель, далеко не тот, кто ходил в театр десятилетия назад, — он сам способен на большее и от театра ждет большего. Грех не нагрузить его соответственно более сложной творческой задачей. Грех не воспользоваться его способностью тоньше чувствовать, глубже понимать, крупнее и острее мыслить, гибче и быстрее ориентироваться в условностях, которые может предложить ему театр. Но как это сделать?

Прежде всего зрителю нужно доверять. Мы часто говорим, что зритель вырос. Однако и сегодня среди зрителей еще есть люди, которые нуждаются в эстетическом воспитании. Чем тоньше и с большим использованием всех выразительных средств театра будут писать пьесы и играть спектакли, тем скорее мы заинтересуем, приобщим к основной, созревшей массе зрителей тех, кто отстал.

Должен сказать, что тонкость и внешняя ровность исполнения, сопровождаемая только в исключительных случаях форсированием голоса или подчеркиванием жеста, больше, как мне кажется, соответствует духу времени, чем та манера, которую Гамлет осудил более трехсот пятидесяти лет назад. (Эта манера тем не менее существует и поныне на сценах иных театров.) С тех пор люди преуспели в способности сдерживать свой темперамент. Тем более фальшивым покажется артист, который отстает в этой способности от тех, кто сидит в зрительном зале. Современный артист должен в совершенстве владеть сложным искусством выразительного молчания и неподвижности, в противном случае он будет выглядеть старомодным.

Боязнь, что зритель не оценит тонкой игры, почти незаметных жестов, легких изменений интонаций и, наконец, пауз, молчания, — неосновательна. Практика показала, что, наоборот, зритель не только замечает все это, но видит в этом еще и доверие к себе постановщика, драматурга, артистов. Зритель ценит эту веру в его способность воспринимать тонкое и сложное искусство и сторицей отплачивает ответным доверием и уважением.

Драматург и театр должны чутко прислушиваться к современным интонациям, к манере говорить, к темпу речи и воспроизводить их по всем законам искусства, то есть с надлежащим отбором. Иначе, с каким бы мастерством ни играли актеры и ни строились мизансцены, зрители из ста слов воспримут лишь десять, а не поверят ни одному.

Современному спектаклю, очевидно, также должно соответствовать оформление, при котором сцена максимально свободна от лишних деталей. Чем лаконичнее оформлена сценическая площадка, тем легче воспринимается мысль, которую несет артист. Правда, при этом должна быть мысль, достойная того, чтобы ее заметили. Если же мысли нет, то скупость оформления легче позволяет обнаружить ее отсутствие. И это также неплохо.

Современный зритель вполне подготовлен к тому, чтобы по одной-двум точно найденным деталям понять время и место действия. А далее он хочет сосредоточить все свое внимание на артисте, на внутреннем мире героя.

Мне как-то пришлось видеть на сцене одного театра так отстроенную дачу, что в ней вполне можно было бы жить лет шестьдесят. Но она загромождала сцену, и было совершенно не ясно, что же вокруг этой дачи происходит. Дача определяла все мизансцены, сковывала артистов, не давала простора выражению мыслей. А мысли в той пьесе присутствовали, и было очень жаль, что добротно сооруженная дача подмяла все под себя.

О ДАЛЬНЕЙШЕМ

Когда родился театр и далее, в течение долгих лет его развития, кино, как известно, не существовало. Поэтому драматурги могли позволить себе роскошь не задумываться над тем, ч т о  в магии театра главное и в чем сосредоточена его специфическая сила, которую никто никогда не сумеет отнять.

Ныне кино существует, и его возможности все время растут, достигнув титанических размеров. Кино уже многое взяло на себя из того, что раньше делал только театр. Более того — кино в состоянии многое совершать сильнее театра. Достовернее. И вообще по части достоверности театру за кино уже не угнаться, да и не нужно гнаться, ибо у театра своя достоверность, опирающаяся на театральную условность. Кино, собственно говоря, может все, кроме одного. Но зато это одно доступно только театру. Это — живое общение артистов со зрителями. Все, что показывает кино, — прошлое, то, что происходит в театре, — настоящее. Оно совершается сию секунду, на глазах у зрителя. Настоящий артист соразмеряет каждое свое движение, тон и продолжительность паузы именно с тем зрителем, который сейчас сидит в зале. А зритель это чувствует и высоко ценит. Вот эта великая магия живого зрелища и составляет неувядаемую чарующую силу театра, и только театра. Как же не опереться на это свойство театра, если оно является его специфической особенностью? Это не значит, что театр не должен использовать те средства воздействия, которые взяло себе на вооружение кино. Но их следует использовать, не вступая в соревнование с кино, а подчиняя основной силе театра — его живому воздействию на зрителя.

Ради живой правды зритель охотно согласится на любую театральную условность формы, если только она будет помогать выявлению этой правды.

Можно предположить, что дальнейший путь театра — это путь, на котором условности формы будут предоставлены большие возможности и сцена сможет освободиться не только от лишних декораций, но и от лишних персонажей. Чем меньше людей на сцене, тем больше драматург может предоставить им времени, чтобы мыслить и чувствовать. Обязательно и то и другое. Ибо мысль, лишенная эмоций, непрочна. Этот сплав мыслей и чувств, возникающий на глазах у зрителей, заставляет их, уходя из театра, нести ответственность за судьбы людей и самих учиться глубже чувствовать и думать. Если же пьесы и спектакли не развивают в человеке этих способностей, тогда зачем театр?

2. О ДОКУМЕНТАЛЬНОЙ ДРАМАТУРГИИ

Мода — любопытная штука. В свое время, если не ошибаюсь, А. Франс заявил, что предпочел бы судить о переменах в обществе не по прогрессу в технике, не по литературе, а по переменам моды. Она, дескать, о многом скажет вернее, чем даже исторические обзоры. Примерно так. Впрочем, за точность цитаты не ручаюсь. В крайнем случае, согласен взять ее на себя. По существу высказанного имею добавить: не знаю, вернее ли скажет, но, возможно, объективнее.

После второй мировой войны получил популярность документальный театр. Популярность уже соседствует с модой. А раз так, то, кроме образцов достойных (о причинах, вызвавших это увлечение, скажу ниже), возникли и поделки спекулятивного характера. (Тут уж причина ясна: где мода, там и спекуляция.)

Когда по тем или иным соображениям — коммерческим, сексуальным, эстетическим или иным — каблук гвоздиком заменяют широким или юбку до щиколоток — на юбку, надежно прикрывающую лишь верхнюю часть бедер, то с этим, в конце концов, не только можно, но даже легко примириться. Пусть каждый демонстрирует то, чем может похвастаться, лишь бы не наносил ущерба правилам уличного движения. Стоит ли ломать копья по этому поводу? Жизнь показывает, что тот, кто особенно трепещет за чужое целомудрие, частенько не бережет (или не берег) свое. Но, возвращаясь к документальной драматургии, скажем: когда предметом моды становится литература, драматургия, театр — из стремления ли к наживе, из политической спекуляции или попросту по бесхитростному попугайству, — это дурно.

Закончив на серьезной ноте несколько легкомысленную преамбулу, я перехожу, собственно, к постановке вопроса.

_____

Последние десятилетия богаты такими потрясениями, социальными сдвигами, а понимание их было иногда настолько затруднено и сложностью и неверными толкованиями происходившего, что неумолимо должна была возникнуть страсть к истине без посредников, к документу. Эта страсть вряд ли уменьшится, ибо современные средства коммуникации способны наполнить мир слухами верными и неверными. Частота событий тоже растет, и то, чего раньше хватило бы на полстолетия, теперь следует одно за другим. В какой-то мере это происходит и из-за того, что те же средства связи ныне доносят до каждого то, что происходит на другом конце земного шара, и событие для данного места становится событием для всех. Наконец, и открытия в науке, следуя одно за другим, придают масштабу событий все более апокалиптический характер. Тут уж не до вымыслов. Тут хотелось бы разобраться в том, что было и есть на самом деле. Однако сложная и неупрощающаяся обстановка в мире делает необходимым иногда временно закрыть тот или иной документ или событие от широкого обозрения. Но, вне зависимости от того, имеют люди верное представление о том, что происходит, или нет, события электризуют воздух, сгущают атмосферу, и люди о событиях догадываются. Все это увеличивает интерес и даже, как я уже говорил, страсть к факту.

Эту страсть уже не могла удовлетворить обычная историческая драма. Возникла необходимость реконструировать события точно, календарно, выявить истинную расстановку сил и справедливо оценить роль того или иного действующего в этом событии лица.

И тогда на сцену театра пришел документ. Появились понятия — документальный театр, документальная драматургия. Они обозначили ту театральную практику, которая стремилась ответить желанию людей достоверно разобраться в том, как же событие происходило на самом деле.

Однако не только социальные потрясения волнуют людей. Личная жизнь и труд заметных исторических фигур — в области ли политики или искусства, безразлично, — настолько бывают богаты борьбой, чувствами и так многообразны, что и это представляет всеобщий интерес. Люди хотят понять, какова цена тех результатов, которые и определили масштаб этих исторических фигур. И применить их мерки к себе — особенно это бывает нужно для людей молодых, которые еще не знают меру своих сил. И тут, естественно, также хочется опереться не на вымысел, а на истину.

Но вот приходит минута, и появляется документ, который об упомянутых событиях (или обстоятельствах жизни отдельных личностей) рассказывает. Это может быть стенограмма, протокол, переписка, даже счета — все равно. Если событие значительно, то одна публикация такого документа может стать сенсацией. Он будет иметь взрывную силу, даже если прочесть его глазами. Но еще сильнее он прозвучит с трибуны. А еще сильнее — со сцены, в лицах, да к тому же если в зале те, кто сам пережил это-событие. Они будут слушать и видеть то, что поворачивало их жизни, иногда коверкало, иногда выпрямляло, слушать соборно, всем залом, причем залом, наполненным людьми разных судеб. Так что короткое замыкание станет возникать не только между залом и сценой, но и внутри зала. Стоит ли после этого удивляться тому, что документ, прочитанный и разыгранный со сцены, был охотно принят зрителем? Стоит ли удивляться и тому, что наряду с людьми, которых толкнуло заняться документальной драмой чувство высокой ответственности за судьбу своей страны и глубокое уважение к историческим фигурам, чью жизнь документ приоткрывает, — наряду с такими авторами сюда шатнуло и тех, кто почуял здесь моду, кого привлекла спекуляция.

Однако оставим спекулянтов и халтурщиков. Их хватает как в драматургии документальной, так и в недокументальной. Обозначим их только, отметим, так сказать, для чистоты постановки вопроса их присутствие и — отбросим в сторону. Не о них разговор. А о честных попытках в создании документальной драматургии.

И тут, мне кажется, существуют два направления, из которых только одно может быть отнесено к драматургии на самом деле. Но это не значит, что оно выше или ниже второго. У каждого из них есть свои достоинства. Начнем, тем не менее, с того направления, которое, на мой взгляд, к истинной драматургии отношения не имеет.

* * *

Итак, перед нами, повторяю, взятый из самых чистых побуждений и с наилучшими намерениями документ. Он может относиться к интересному событию, узловому моменту истории или горячей точке времени. И этот документ не просто расписан по перечисленным в нем лицам. Халтурный подход к делу был уже оценен выше. Нет, в данном случае автор работы производит монтаж из ряда документов, относящихся к выбранному моменту. Находит выразительные детали, как ныне любят говорить — приметы времени. Собирает и согласовывает высказывания выбранных персонажей с тем, чтобы полнее характеризовать и уточнить их позицию, даже темперамент, по разным достоверным источникам. Этот монтаж иногда бывает очень сложным, поиски материала трудны, и все вместе требует политического (и не только политического) такта, точности, тонкости, вкуса. Он производится с учетом чувства сцены.

В результате действительно может возникнуть вполне доброкачественное произведение, выразительно характеризующее событие, взятое в центр внимания. Став зрелищем, оно добросовестно сообщит зрителю информацию не только о точном календаре этого события, но и о расстановке сил, об особенностях исторического момента и о поведении, позиции тех, кто играл в событии заметную роль (или о всех важных перипетиях в жизни какой-либо яркой исторической фигуры).

Сделана большая и честная работа. Благодаря трудолюбию, а также изобретательному и подчас талантливому монтажу информации, которая содержится в документе, придан доходчивый, наглядный, убедительный вид. А потому в адрес авторов таких работ стоит, не погрешив против совести, сказать много добрых, благодарных слов. Театру есть что показать зрителю. А зрителю есть что с волнением и пользой для себя увидеть. Перед нами плод вдумчивой работы человека, который сумел раздобыть интересный материал (кстати, это тоже не каждому удается), увидел его возможности и не пожалел труда, чтобы эти возможности выявить. Таким человеком может быть любой: историк, архивариус, юрист, врач, инженер, дипломат, артист, режиссер, драматург. Но даже и в последнем случае, если работа выполнена так, как об этом говорилось выше, перед нами не пьеса, не документальная драма, хотя события и были бы в ней вполне драматические. Это — назовите как хотите — документальный монтаж, мозаика, персонифицированный документ, — я не искусствовед и не берусь найти точный термин. Но только не драматургическое произведение. Ибо в нем отсутствует главное (хотя и не единственное), что делает пьесу пьесой: живой человек, со всеми специфическими свойствами живого человека. А именно — способностью быть алогичным и естественным одновременно, отвечать не отвечая, искать слово, не находить, вскрикивать, восклицать нечто несуразное, терять самообладание, находить лучший ответ, когда спросивший уже вышел, хлопнув дверью, и так далее и тому подобное. Это не пьеса, ибо в ней производится насилие над живым человеком: его заставляют говорить языком документа, некогда написанной статьи или повторять в беседе речь, произнесенную с трибуны, на собрании. Но ведь статью он писал, склонившись над бумагой, вычеркивая лишнее, обдумывая и взвешивая, а не на ходу, не на бегу, не стоя, не за обеденным столом, не лицом к лицу с противником. Да и речь на трибуне, как бы ни была достоверно застенографирована, — это именно речь на трибуне, и она не может без изменений быть перенесенной в другие условия.

Самое большое и притягательное достоинство произведений этого рода, их главный козырь в руках автора и ценность в глазах зрителя — то, что в них нет НИ СЛОВА ОТ СЕБЯ. Каждая реплика — из статьи или выступления. Все может быть подтверждено документально. (Кстати, так и проверяют подобные произведения, если в этом возникает необходимость. И в вину авторам ставят отступления от документа, если они по тем или иным причинам вкрались.) Но именно это достоинство и является главным пороком произведения с точки зрения истинной драматургии. Ибо живой человек никогда не говорит так, как пишет. А если говорит, то сразу же производит впечатление персонажа безжизненного, казенного. Однако этот эффект может понадобиться лишь как некая специфическая краска определенного персонажа, которого так и хотят характеризовать как человека казенного, неживого. Но ведь подобная цель совсем не преследуется в рассматриваемых произведениях. Во всяком случае, в отношении тех исторических фигур, о которых известно обратное.

А как же говорит живой человек? А вы поставьте эксперимент, который каждому доступен. Задайте один и тот же вопрос разным людям. И пусть это будет самый неприхотливый вопрос, на который всегда можно предвидеть ответ: например, о погоде или о времени. Вы получите самые не совпадающие по тексту ответы. Но они будут сообразны с особенностями тех людей, которых вы спросите, — с их полом, возрастом, настроением, образованием и темпераментом. Иными словами, эти ответы будут содержать не только информацию по существу, но и характеристику этих людей и обстоятельств, при которых им был задан вопрос. Один ответит коротко, другой пространно, третий вообще уклонится, четвертый сделает вид, что не расслышал, пятый действительно не расслышит, и так далее до бесконечности, — разве можно предусмотреть все многообразие жизни?

Так, может быть, мы больше успеем в произведениях рассматриваемого рода, если будем строить их на достоверной стенограмме или записанной по горячим следам именно живой речи, произнесенной не с трибуны, не официально, а как раз во время беседы, разговора, спора?

Уже ближе, теплее, но тоже недостаточно. Ибо и живая речь в жизни — это не живая речь на сцене. Неумолимые 70—80 страниц текста пьесы (иначе спектакль закончится глубокой ночью) заставляют драматурга сгустить на сцене события, сдвинуть их, причем не только во времени, но и в каждой реплике. Слово на сцене потому не соответствует слову в жизни, что весит больше. Достаточно повторить что-либо, и уже зрителю кажется, что это сказано несколько раз. Сказали трижды — и ему чудится, что об этом говорят беспрерывно. Слово на сцене несет в себе (хотя оно и выглядит, на бесхитростный взгляд читателя, обычным) кроме естественного смысла еще и состояние, и характеристику персонажа, а иногда и противоположный смысл. И, наконец, — борьбу, действие. Ибо пьесы не случайно состоят из нескольких действий. Все в них должно катить телегу событий неумолимо вперед. Даже когда кажется, что она стоит на месте. Вот почему пьесу далеко не каждый любящий читать — умеет читать. Надо ее одновременно и представлять. Видеть воздух вокруг нее. И состояние персонажей. Уметь прочесть не только то, что в слове, но и под словом, и за словом, и вместо слова. Надо уметь читать все паузы. А написать все это — тоже надо уметь. А этого даже самые честные намерения и самый интересный, выразительный и взрывной документ или точно записанная беседа не заменят. Правда, могут быть исключения для отдельных сценок. Но это такая же редкость, как, скажем, находка камня, которому море придало форму человеческого лица. Или если облака вдруг выстроятся на небе в караван верблюдов. Или веточка в лесу неожиданно повернется к вам Дон Кихотом. Но на такое чудо рассчитывать не приходится, да и заметным оно становится далеко не каждому. Нет, не по таким законам и беззакониям строятся пьесы.

Мне могут возразить: а как же в кино? Ведь там скрытой камерой, документом и монтажом добиваются подчас такого художественного эффекта, которого никакой игрой не достигнешь. Но кино — это совсем другая песня, в которой главное далеко не всегда слово. Тут — лента, монтируя которую, режиссер действует иногда как художник кистью. А в театре — живой актер, его не смонтируешь, да и не надо. Он гордо несет свое веское театральное слово и прекрасные условности театра. И опыт кино на театр автоматически не распространяется. Были, правда, попытки использовать театрального актера как фишку в руках режиссера. Но они всегда терпели заслуженный провал.

Однако тот факт, что документальные монтажи не являются пьесами, на мой взгляд, ни в малейшей степени их не умаляет. Все равно — спасибо авторам этих работ и театрам, приложившим к ним руку. Они представили нам то, о чем мы имели неполное, неясное или ложное понятие. Либо не имели никакого. За это можно и должно благодарить и словом и рукоплесканиями. Их труды достойны самого разнообразного вознаграждения. И восприятия. Например, не исключено, эти труды могут послужить даже отправным материалом для какого-либо драматурга, который напишет пьесу. Возможно, документальную. Только это будет уже нечто совсем другое.

* * *

Мне кажется, между документальной драматургией и документальным монтажом разница та же, что между живым персонажем и портретно загримированным человеком-цитатой. Но как только на сцену выходит живой персонаж, то сразу вместе с ним выходит и его судьба. Она становится вашей, зрителя, заботой. И вы уносите ее с собой иногда на всю жизнь, уходя из зрительного зала. Нет сомнения в том, что сила воздействия такого рода произведения по сравнению с рассмотренными выше — иная. В эмоциональном плане — качественно иная. И дело тут не в силе эмоций. Сумма идей и информации, которую узнал и услышал зритель, находясь на спектакле по документальной пьесе, может потрясти его. Тому недавний пример отличный спектакль во МХАТе по сильной пьесе М. Шатрова «Так победим!» в постановке О. Ефремова с А. Калягиным в роли В. И. Ленина. Но иного рода эмоции овладевают зрителем, когда перед ним на сцене пусть даже обычная судьба, но с теми заботами, бедами, радостями и сложностями, которые он может соотнести со своей судьбой. Судьба человека, которому он может, как самому себе, сочувствовать и, уйдя из театра, унести, как свои, его заботы и радости. Иные, совсем иные эмоциональные струны задевает драматургия, которую, по аналогии с кино, назовем художественной. И в этом смысле она имеет преимущества перед драматургией документальной.

Но есть и утраты. Увеличилась достоверность образа, но уменьшилась достоверность факта. Тут уже нельзя будет утверждать, что в пьесе нет ни капли вымысла. Наоборот — вымысел необходим. И тот, кто восклицает: «Хватит мне выдумок! Я хочу знать только одну правду факта!» — прав будет, если предпочтет этим произведениям те, о которых говорилось ранее.

Но, распрощавшись, надеюсь — временно, с этим зрителем, зададим себе все-таки вопрос: а может быть, для художественной драматургии документ вообще противопоказан? И, дескать, пусть одни занимаются художественным вымыслом и находят себе своего читателя и зрителя. Есть ведь у людей потребность и над вымыслом слезами облиться. А другие пусть создают документальные произведения. И, стало быть, не надо даже стараться сочетать документ с традиционной пьесой. А наоборот, лучше без взаимных претензий размежеваться.

Но — нет. Мне думается, что пьесе и документу — по пути. Однако на этом пути использование документа происходит совсем иначе. А именно: строго опираясь на документ в отношении сути события, стараясь максимально учитывать время, в которое событие происходило, все остальное следует уже писать с полной свободой, отдавшись логике образа, что, впрочем, не противоречит стремлению к его правдивости, если выбрана историческая фигура. Но эту правдивость следует понимать не юридически — дескать, вынь да положь документальное подтверждение того или иного обстоятельства, поступка, слова, настроения и так далее. Не по законам суда, а по законам искусства должно оцениваться это произведение. Надо помнить, что создаваемый образ будет тем живее в глазах зрителя, чем больше он, зритель, узнает о персонаже не в подтверждение хрестоматийных, общеизвестных сведений, а СВЕРХ этих сведений, то, что никому не известно, да и не может быть известно, ибо измышлено, угадано автором. Документ в такой пьесе должен существовать как сваи, на которых стоит все строение, как контрольные пункты, через которые обязательно должен пролегать маршрут. Или как габариты той самой драгоценной глыбы гранита, внутри которой следует разместить создаваемую фигуру. Причем без ущерба, без искажения изображаемой натуры и при максимальном использовании габаритов глыбы.

Конечно, тут есть и риск — тот самый риск, который сопровождает каждое движение художника, — риск неудачи. Этот риск тем выше, чем значительней и известней создаваемая историческая фигура. И все же, думается, другого пути нет. Возможный риск тут больше, по сравнению с ранее рассмотренным случаем. Нет щита из документа. Но и выигрыш крупнее — живая фигура. Этот риск можно несколько не то чтобы уменьшить, а изменить его форму, взяв для того или иного персонажа вымышленное имя. Это уместно делать тогда, когда портретность персонажа отходит на второй план, а главной задачей автор видит для себя — поведение некоей обобщенной фигуры во взятых обстоятельствах. Но все равно он остается, этот риск, и его надо воспринимать не со страхом, а с уважением, ибо возможность его — явное подтверждение необходимой высокой требовательности.

Итак, на вопрос, где же разгуляться фантазии драматурга в истинно документальной пьесе, я бы ответил так: во всех случаях, где документа нет. То, что невозможно опровергнуть, — твое. То, с чем приходится согласиться, — тоже твое. То, что ты придумал и чем убедил, — опять твое. А это все немало.

Оттолкнувшись от документа или вобрав его в свое произведение, драматург на этом пути увидит и даст увидеть зрителю не только документальную правду события, но и правду столкновения живых характеров. И поучительного — не на один сезон, не на тот период, пока запас сенсационности еще не выветрился, не к юбилейной дате, а надолго.

* * *

Не пытаясь выдать собственный опыт за образец, а лишь для того, чтобы рассказать о том, что мне лучше всего известно, хочу рассказать о своих попытках в двух пьесах — «Каждому свое» и «Дипломат» — пойти именно этим, вторым путем. Не мне судить, насколько успешно, но, полагаю, что сведения о чужой попытке (как успешной, так и неуспешной) могут пригодиться тому, кто намерен попробовать свои силы в этом направлении.

О сюжете, который лег в основу пьесы «Каждому свое», я узнал из газетной заметки. Для тех, кто не знает, о чем идет речь, в нескольких словах изложу суть дела. В заметке сообщалось о подвиге советского танкиста, который в годы войны попал в Бухенвальдский лагерь. Оттуда танкист был взят фашистским командованием для того, чтобы на оказавшемся у них танке «Т-34» пройти по полигону под обстрелом немецких батарей по указанному маршруту. Это должно было помочь немцам найти методы борьбы с нашим прославленным танком. Танкисту обещали: если он чудом уцелеет, его освободят. В Бухенвальде же его ожидала в конце концов гибель. Танкист согласился, сел в танк, но прошел не по указанному маршруту, а выбрал другой, на котором подавил орудия и живую силу противника. Когда горючее кончилось, танкист был схвачен и расстрелян.

Я стал собирать материал. Сначала здесь, в Москве. Потом выехал на место действия — на полигон близ городка Ордруф в Тюрингии. Побывал в Бухенвальде. Рылся в архивах и картотеках. Разыскал и перевидал немцев, работавших тогда на полигоне. И, наконец, натянув комбинезон, прошел по маршруту танкиста в танке. Все — и люди, и танк, и воздух над полигоном, и деревья, окружающие полигон, бывшие некогда свидетелями подвига танкиста, — все это помогло вообразить картину и почувствовать обстоятельства подвига. Я поставил перед собой задачу — все факты, которые удалось раздобыть, — все они должны найти место в пьесе. Ибо им нет цены, этим драгоценным крупицам правды. Они — камертон событий. Но все прочее — о чем думал танкист в ночь перед подвигом, как размышлял Гудериан, который поставил перед танкистом такую задачу, какие человеческие качества и какие идеологии столкнулись в этом событии, — все это мое, тут я имею право думать, представлять, угадывать и создавать, ибо ведь было же что-то, о чем хоть и не осталось документальных следов, но что породило самое главное — подвиг! А раз было, то я не только имею право, но и обязан понять, найти, угадать, измыслить и воссоздать из факта самого подвига. И в этом — главная духовная задача пьесы.

Нет, я не только не был связан теми фактами, которые мне удалось добыть, а, наоборот, находил в них свою главную опору. От них и только от них вел я свой духовный поиск. На них строил все здание. Ни одной вымышленной опоры. Но я понимал, что все сооружение в целом должно быть гармоничным. А это уже вопрос искусства, драматургической архитектуры. Ни один факт не должен выпирать. Все следует связать и оправдать. И, когда это будет сделано — появится пьеса. Документальная.

С пьесой «Дипломат» получилось иначе. Я был занят поисками обстоятельств для пьесы-памфлета на современном дипломатическом материале. По ходу дела мне подсказали случай, который имел место в 1919—1920 годах, и указали источник, из которого я мог почерпнуть некоторые сведения.

Случай был действительно великолепный. В те труднейшие годы М. М. Литвинов, находясь всего лишь с двумя молоденькими секретаршами в Копенгагене, при переговорах с англичанами добился обмена 35 пленных англичан на 10 тысяч советских военнопленных. Он растянул эти переговоры на девять месяцев, установив попутно необходимые политические и торговые связи. А это было тем более важно, что в то время нас вообще никто дипломатически не признавал. Разумеется, успех миссии определялся успехом Красной Армии и указанием самого Ленина. Но, кроме того, и личными качествами Литвинова. К сожалению, найденные мною материалы сообщали о самом факте обмена, но не касались методов и манеры вести переговоры. Мне посчастливилось, я разыскал тех самых двух секретарш, которые принимали участие в переговорах. Беседы с ними, а также с людьми, которые работали с Литвиновым, дали дополнительную характеристику главы нашей делегации. А именно — мне говорили, что у него был удивительный дар убеждать и обрисовывать событие так, что противнику оставалось либо согласиться с предлагаемыми действиями, думая, что это делается для его же пользы, либо откладывать вопрос для получения новых полномочий. Но и этого было для меня недостаточно. Я не мог написать ни слова переговоров, пока не почувствовал конкретной манеры Литвинова вести эти переговоры. Мне удалось ее ухватить лишь тогда, когда я ознакомился с его донесениями уже совсем по другому вопросу. Именно читая эти донесения, я и представил себе способы, которыми Литвинов оценивал противников и его манеру обращения с ними. Только тогда появилась возможность сесть за пьесу и написать переговоры в том виде, в каком они шли и идут на сцене. Я не позволил себе отступать в детективную сторону, хотя для этого были основания. Не хотел измышлять и лирической линии, допуская лишь ту ее степень, которая всегда возможна. Я намеренно отсекал все, считая, что если переговоры получатся, то они смогут держать внимание зрительного зала. Опять же, не мне судить, в какой мере это удалось. Я говорю лишь о задаче, которую перед собой ставил, и о методе ее разрешения. И все же в результате я счел, что та степень знания, которая у меня имелась, давала мне право написать об этом пьесу лишь при условии изменения имен действующих лиц и места действия.

_____

Я привел два примера, относящихся к моей практике. Но вчера и сегодня на сценах всего мира идут многие произведения, которые более или менее успешно решают эту задачу — создание документальной пьесы. Тут и спектакли о Шоу, Чехове, Тургеневе, созданные по материалам переписки. Тут и спектакли об Оппенгеймере, и другие, в основу которых положены стенограммы и протоколы судебных заседаний. И, наконец, тут попытки подойти к особо ответственной задаче — пьесе о Ленине и об узловых, решающих моментах нашей истории. Я не могу сейчас анализировать эти работы, часть которых ближе к документальному монтажу, а часть — к документальной пьесе (и даже являются таковыми), ибо для того, чтобы это сделать, надо тщательно оценить и взвесить объем документа и вымысла, заложенного в них.

Но одно ясно. Нет ничего зазорного в том, чтобы, получив в руки интересный документальный материал, взять да и отнести его в театр. Если в результате возникнет зрелище, от которого зритель получит сильное и верное представление о волнующих его событиях, — такая попытка достойна похвалы, а успех ее вполне заслуженный. Но, как мне кажется, драматургу следует ставить перед собой задачу по плечу — если уж писать по документам, то документальные пьесы. Эта ноша не тяжелее и не легче, чем документальный монтаж, да я и не знаю весов, на которых подобные взвешивания можно было бы производить. Она, эта ноша, попросту другая.

3. О ШКОЛЕ ДРАМАТУРГА

Что нужно, чтобы стать драматургом? Безусловно, те качества, которые вообще нужны писателю и определяют его гражданскую позицию и знание жизни. Но здесь речь идет о том, что необходимо именно для драматического писателя. Конечно, знание законов сцены, ощущение зрительного зала, умение строить пьесу как некое здание, — но это относится все, скорее, к технике писания пьесы. Едва ли, однако, на мой взгляд, не главное это — допустим, назовем так: УХО. Умение слышать живую речь со всем тем, что она несет в себе: в дополнение к смыслу, разумеется, а именно: и пол, и возраст, и образовательный уровень, и настроение, и темперамент. Все это окрашивает речь человеческую и потому позволяет драматургу обойтись без дополнительных характеристик персонажа, коль скоро ему, драматургу, удалось эту речь не только услышать, но и перенести в реплику.

Ухо драматурга ничем нельзя заменить. Ни опытом, ни чужим советом. Это как вкус и талант — должны быть своими. А возможно, эта способность слышать и фиксировать — одна из форм проявления таланта. Нет этой способности слышать и передавать живую речь, — не иди в драматурги. Но уж коли редкий дар есть, грех им не воспользоваться и не дать ему ходу. Не развить его.

В свое время в творческое объединение драматургов Союза писателей пришла группа молодых людей, упорно писавших пьесы. У некоторых оказался даже театральный опыт. Для них были организованы семинары, руководителем одного из которых стал автор этих строк.

После нескольких занятий из пятнадцати человек пять отпало. По разным причинам. Остальные продолжали регулярно посещать занятия и принимали в них активнейшее участие. А это было для них совсем непросто. Дело в том, что все они были люди занятые, с профессиями: инженеры, юристы, педагоги, историки. Занятия начинались в семь вечера, то есть после их рабочего дня, и мы засиживались до одиннадцати, а подчас и до двенадцати ночи. И все участники семинара приезжали точно, собирались без опозданий, понимая, что нельзя одному задерживать многих, тем более что времени в обрез, и все эти несколько часов занятий использовались до отказа плотно. А именно занятия проходили таким образом: один из участников семинара, заранее объявленный, читал свою пьесу. Обязательно сам. Затем все по очереди (по разу, а то и по два, по три раза) высказывали свои замечания. Далее говорил руководитель, оценивая не только пьесу, но и то, как автор ее читал и как прочие выступали. Затем слово предоставлялось автору, который до того обязан был все терпеливо выслушивать, что, скажу вам по собственному опыту, иногда невыносимо трудно. А заключал опять руководитель, давая на этот раз оценку и тому, как автор слушал замечания и как отвечал на них. Это все делалось потому, что мы ставили себе целью не только понять, как следует писать пьесы, но и как выслушивать подчас нелепейшие и несправедливые упреки, — всякое в жизни драматурга бывает и ко всему ему следует быть готовым. Он обязан уметь и прочесть свою пьесу так, чтобы не загубить своим чтением. И не приукрасить также. Ибо ничто так не вредит пьесе в глазах тех, кому над ней приходится работать, как разочарование.

Что касается критических замечаний других участников семинара, то тут у нас допускалась какая угодно резкость, любая отрицательная оценка. Без грубости, разумеется. Считалось недопустимым, однако, упрекать автора в том, что он намеренно упустил то-то либо то-то. Уж раз написал, значит, старался как мог лучше. Наконец, было принято правило — никакие оценки разбираемых пьес за стены семинара не выносились.

Семинар этот просуществовал два года, и за это время каждый участник его успел прочесть перед товарищами по две своих пьесы. Это дало возможность каждому определить истинную направленность своих интересов к литературе, к драматургии и понять свои возможности. В результате некоторые из участников семинара нашли себя — в режиссуре, другие в публицистике, третьи — в прозе, а четвертые — в драматургии многоактной и одноактной, а также кинодраматургии.

Опыт этого семинара показал, что постоянно действующая школа, регулярно проводимые занятия имеют еще то достоинство, что создают для участников такого семинара творческую и дружескую среду, а это очень ценно вообще и необходимо тем, кто еще не профессионализировался — в особенности. Эта дружеская и творческая связь оказалась настолько нужной и крепкой, что, окончив семинар, бывшие участники его продолжают общаться друг с другом и со своим тогдашним руководителем.

_____

Затем возникли другие семинары, потом они стали называться мастерскими, но суть дела от этого не изменилась.

Однако, для того чтобы даже хорошо написанная пьеса начала свою жизнь, собственных усилий драматурга недостаточно. Даже публикация пьесы — это еще не вполне полноценная ее жизнь. (Хотя и есть пьесы для чтения.) Вся жизнь пьесы — на сцене. Но сцена может и убить пьесу, если между театром и драматургом не возникло того понимания и единомыслия, которое бывает между людьми, связанными по любви.

Театр — как человек. Ему свойственно многое, что присуще человеку. Театр рождается, живет и может умереть — как человек. А может, как и человек, не умереть. Театр, на мой взгляд, не должен быть ни молод, ни стар. Он должен быть живым. Однако это непросто. Для того чтобы театр жил, на его сцене ежедневно следует происходить чуду. Да, театр и кафедра, и храм. Но театр — это ТЕАТР, и на его сцене должны звучать не поучения и не проповеди, а совершаться чудесная ИГРА, приняв участие в которой зритель, занятый своими заботами, добровольно взваливает на свои плечи заботы чужие как свои. Начинает сочувствовать не только своим ближним, но и дальним. Веселится чужой радостью, огорчается чужой бедой. Начинает сострадать. То есть становится в наивысшем смысле этого слова человеком. Ибо человек наверное отличается от животного не только способностью мыслить (кто нынче не мыслит, — даже вот дельфины, оказывается), а именно способностью сострадать, сочувствовать.

Для того чтобы театр жил, он должен иметь ЧТО сказать, знать, КАК это сделать сегодня, и иметь СИЛЫ, УМЕНИЕ это совершить. В лучших своих творениях наши театры, обращаясь к классике, а также к пьесам современных и советских драматургов, именно так и живут, к этому стремятся. Театр следует направлять на его пути. Ему можно и нужно поставить задачу. Но указывать ему, как совершать свое чудо, вряд ли целесообразно.

Это секрет творцов чуда именно данного театра, как они будут творить свое чудо сегодня. Однако люди, зрители, вправе ждать, чтобы это чудо давало им силу, веру в себя и мечту.

Так вот, часть сотворения чуда ложится на плечи драматурга.

Драматург есть тот человек театра, с которого все и начинается. Именно он первый обязан чутко и точно отсчитывать пульс всего живого, о котором намерен нам поведать. Именно ему следует иметь свое, а не из вторых уст представление о действительности. Это хлопотно — собирать материал для пьесы. Мучительно трудно правду жизни перевести в правду искусства. Проще высасывать все из пальца. Но фальшивые страсти никого не волнуют. Искусственные конфликты не заботят. Бенгальский огонь не греет. В пьесе все должно совершаться так, как происходит сегодня в жизни, — не по формальным внешним приметам, не по фразеологии и подхваченным словечкам — этому-то понабраться легко, — а по чувству, по духовным затратам, по темпераменту и мысли. Той же ценой. Для того чтобы услышать все это, понять и собрать в пьесу, мало изучать жизнь современников, надо жить их жизнью. А потом, передав эту свою найденную правду в театр, надо не только сберечь ее, но и приумножить, обогатить. Что обязательно произойдет, если вы найдете в актерах и режиссере театра единомышленников. Их надо найти. Жизненно важно не дать перекроить свою пьесу по иной фигуре. Для этого мало одного знания предмета. Тут нужна и воля, и характер. Может быть, кое кто назовет такой характер дурным. Но, увы, как часто в жизни хорошим характером называют отсутствие характера.

Путь пьесы со стола драматурга на сцену зачастую долог и труден. Что же нужно, чтобы стать драматургом?

Мастерство. Знание жизни. Упорство. Воля и характер (пусть дурной, но характер). Терпение. Вера в себя. Труд. Круг людей, пусть небольшой, но такой, от которого ждешь пусть даже несправедливой, но откровенной критики. Это могут быть товарищи по перу, а может быть и кто угодно. И — ухо.

_____

Да, далеко но все зависит от драматурга. Но от него зависит самое важное — написать пьесу. Как? Это определит талант и та школа, которая у каждого своя.

Но главная школа — общая для всех — зрительный зал.

4. ПЬЕСА В ТЕАТРЕ

Как должны были бы складываться отношения драматурга с театром?

Первый случай: драматург дает в театр пьесу, она не нравится, и ее не ставят.

Второй случай: пьеса нравится, и ее ставят. Все довольны, и казалось бы, тут не на чем возникнуть конфликту.

Других случаев вроде и не должно было бы быть. Но они возникают. К первому случаю есть вариант: пьеса не нравится, но театр ее ставит. Почему? А потому, что нет хорошей пьесы на данную тему или к определенной дате, а что-то поставить надо.

И театр ставит, пьеса проваливается, а между театром и драматургом возникает конфликт. Конфликт номер один.

Ко второму случаю также есть добавление: театр ставит пьесу, которая ему нравится, но по ходу дела он ее так «дорабатывает», что между драматургом и театром возникает конфликт номер два, который, смело можно считать, стоит десяти.

Возьмем для примера практику, которой иные театры даже хвастают, как образцом истинно родного отношения к драматургу. Это случай, когда в театр принесена негодная к постановке пьеса, а ее всем миром дописывают, доводят. Пусть даже автор на это согласен, мало ли как ошибаются люди. Но чем же тут хвастать театру? Разве это не бесчеловечно и не безнравственно? Бесчеловечно к автору так называемой пьесы. Нельзя делать за человека то, что он обязан совершать сам. Замысел, как бы он ни был хорош, — это еще не пьеса. Между замыслом и его осуществлением иногда пропасть, которую удается перешагнуть только человеку одаренному. Тут бы и проверить, есть ли дарование у автора. Разумеется, иногда не только можно, но и надо помочь человеку. Однако зачем же шагать за него. Шагнули раз, шагнули два, создали дутую репутацию, а человек ведь этого не понимает. Он надувается, пыжится, начинает думать, что, может быть, и в самом деле так пишутся пьесы. И уже ждет, чтобы это сделали за него в третий раз. А театр не хочет. То ли устал от этого автора, то ли есть другая пьеса. И автор, не дождавшись, озлобляется. Он уже не верит, что есть люди, которые пишут по-другому, и, замечая чужой успех, приписывает его ловкости, а не умению. Он начинает из зависти клеветать и, наконец, не будучи в состоянии ничего путного совершить сам, все свои силы уже тратит на помеху другим. Вот и сломали, исковеркали человека. А ведь, возможно, если бы театр не писал за него, так он и сам вырос бы в драматурга. Бесчеловечно. И безнравственно по отношению к артистам. Ибо, видя всю неприглядную кухню вытягивания негодной пьесы и принимая в этом невольное участие, они теряют уважение и доверие и к автору, и к тексту и становятся небрежными и к персонажам, которых играют.

Театр, дописывая пьесу, имеет основание недоумевать, почему не общее авторство указано в верхнем углу афиши, со всеми вытекающими отсюда последствиями. От сознания несправедливости в театре возникает неуважение к автору, которого этот порядок устраивает. И невольно это неуважение пытаются распространить на следующую пьесу, на следующего автора, хотя он настоящий автор, а пьеса достойна постановки. Нужно большое упорство, чтобы преодолеть такое отношение, да и то это не всегда полностью удается. Но даже когда оно и преодолено, то впереди еще огромная затрата сил, необходимая, чтобы помешать попыткам «улучшить» пьесу. Здесь имеется в виду случай, когда театр пытается перекраивать в угоду разным вкусам целые сцены, делать произвольные купюры, требовать изъятия или замены тех или других текстов не потому, что эти тексты идейно слабы, неверны, а из боязни того, что они остры, резки, необычны, угловаты. Правда, тут уместно напомнить, что в руках у автора есть его авторское право — закон, и драматург, дескать, имеет право не уступать. Но — легко сказать. Ведь нажим на автора производится не грубо, не казенно, а тактично, людьми авторитетными, умными, талантливыми, иногда искренне верящими, что их советы принесут только пользу, людьми, обладающими даром дипломатии, большим опытом убеждения, актерским обаянием и хорошо поставленными голосами с самыми задушевными интонациями. И автор — человек. Он уступает. Пьеса на самом деле приобретает и гладкость мысли, и объективность формулировок. Но теряет в главном — теряет индивидуальность, ту угловатость, дерзость, свежесть, которые истинно задевали душу, трогали разум и колебали сердца… Да, хороши и талантливы актеры, постановщик, главный режиссер театра, художественный совет, общее собрание труппы, опытен директор театра, верны суждения секретаря парткома, знает жизнь председатель месткома театра, имеют высшее образование и тонкий вкус представители литературной части — все они хорошие, прекрасные люди, подлинные патриоты, отличные граждане, которые любят свой театр, искусство, автора и его пьесу («Мы хотим, чтобы наш театр стал для вас родным домом»). Они от всей души стремятся принести автору имярек пользу. Но у них нет одного качества — они не автор имярек. Может быть, это не их недостаток, а достоинство? Возможно. Даже скорее всего — так. Но неужели они не понимают, что всеми своими пожеланиями они лишают пьесу ее главной привлекательной силы, ее прелести — индивидуальности? Той самой черточки, из-за которой любят человека, хотя он и не Аполлон Бельведерский. Именно потому, что он не Аполлон.

Вот и получается, что тому автору, которого все не уважают за то, что он охотно позволяет театру, навалясь всем миром, дописывать и перекраивать за него пьесу, живется легче, чем драматургу, который сопротивляется, причем не из глупого упрямства или самомнения, а отстаивая свою индивидуальность, отстаивая то, что и театру должно было бы быть дорого. Зачем же тратить с ущербом друг для друга обеим сторонам дорогие силы и неповторимое время? Кому нужна практика дописывания, допускаемая театрами и рождающая у них тягостную привычку вмешательства? Разве допустимо такое в родном доме? Театры скажут — эта практика вызвана отсутствием репертуара и наличием слабых драматургов. Но не надо себя обманывать. То, что создается в результате дописывания, — не репертуар. А чтобы не было плохих драматургов, есть только один способ. Во времена Фидия и Праксителя не было плохих скульпторов. Не потому, что все ваяли прекрасно. А потому, что тех, кто ваял плохо, не называли скульпторами. Зачем называть тех, кто не умеет писать пьесы, драматургами?

5. ТЕАТР — НЕТ? ТЕАТР — ДА!

(Проблема успехов)

Сейчас так много и часто кругом говорят об НТР, то бишь о научно-технической революции, что вроде и разъяснения этого понятия не требуется. Однако нередко то, что у всех на устах, именно объяснить трудно. Я, например, признаться, не очень понимаю, почему она (НТР) революция, а не, скажем, прогресс? Но уж если революция, значит, охватывает и переворачивает не только способы производства, но и стиль руководства, уровень профессиональности, манеру общения между людьми. Все меняется, стремясь соответствовать стремительному и всеобъемлющему развитию науки и техники. В выступлениях политиков, в диалогах между учеными и литераторами, в спорах ученых разных стран (за последнее время в нашей прессе, в «Литературной газете» особенно) можно найти немало ценных соображений на эту тему. В этих высказываниях говорится о необходимости в век НТР чрезвычайно гибкого, разностороннего подхода к той или иной задаче. Об умении способствовать столкновению разных мнений, чтобы затем оперативно взвешивать и отбирать нужное. О подвижной позиции, которая ориентируется не только на существующие стандарты и правила, но способна их отбросить, предугадывая и учитывая будущее. Приводятся примеры, когда именно точное соответствие правилам дает нелепый результат. (Например, постройка стандартной железнодорожной платформы, которая оказалась непригодной — короткой, — ибо к моменту завершения постройки на этом участке стали водить уже более длинные составы.)

Так как в век НТР все быстро меняется, то и решения должны учитывать эту изменчивость. То есть следует вести себя как при стрельбе по движущимся мишеням: необходимо упреждение, чтобы попасть в цель.

Ну хорошо, а при чем тут театр? И должен ли он быть при чем? А если должен, то как? Дабы попытаться ответить на эти вопросы, мне хочется обратиться к одному примеру.

В свое время по телевидению прошла передача «Любите ли вы театр?». В ней среди прочих высказываний наибольшее впечатление произвели на меня три. Одно — против театра, два — за.

Первое принадлежало миловидной девушке, которая энергично заявила, что театр она не любит, так как он ей не нужен: «Кино — да! Современная музыка — да! А театр мне ничего нового о жизни не говорит». За дословную точность не ручаюсь, но примерно текст был такой. Причем высказано все это было без запальчивости и раздражения, — дескать, надоел, отвяжись, — и не для того, чтобы эпатировать репортера телевидения, а искренне, спокойно.

Авторы телепередачи тут же, вслед за девушкой, дали высказывание очень известного артиста. Он заметил, что хотя отрицательное отношение к театру, как видим, встречается, но неверно провозглашать его так, словно оно единственное. Это было справедливое замечание, но что поделаешь: таково свойство людей — высказывать свое мнение как единственно верное. В свою очередь, этот артист сообщил нам, что является убежденным сторонником театра. Артист говорил хорошо. Но, по сравнению с позицией девушки, его позиция имела ту слабость, что принадлежала профессионалу, человеку, отдавшему свою жизнь театру. Странно было бы, если бы артист заявил, что театр ему не нужен. То есть мнение актера было заведомо окрашено необъективностью, от которой высказывание девушки оказывалось свободным.

Авторы телепередачи это, очевидно, учли и после артиста дали слово другим сторонникам театра, среди которых были и непрофессионалы. Именно два таких высказывания и прозвучали для меня, в силу указанной причины, наиболее весомо. Еще одна девушка, никак не менее привлекательная, чем первая, горячо и искренне поделилась тем, что театр открывает ей мир чувств и мыслей иных людей. Заставляет соотносить этот мир со своим. И, главное, учит добру. Прекрасно сказано.

Другое высказывание принадлежало подручному сталевара — молодому человеку с весьма приятной, сдержанной манерой себя вести. Он рассказал о том, как пришли к ним на завод артисты МХАТа, как цепко они отбирали нужные им приметы и подробности и как потом на спектакле, увидев результаты этого отбора, оценил его. Все это многое дало автору выступления не только для понимания театра, но и своего завода, где, казалось бы, уже все было знакомо.

Остальные выступавшие очень дельно говорили о том, как им нужен театр и сколь обеднилась бы их жизнь без него. Больше сторонников той, первой девушки, которая не любит театр, показано не было. А жаль.

Здесь, мне думается, авторы телепередачи вплотную подошли к крайне важному вопросу, который мог бы стать предметом большого разговора. Но для этого надо было бы пригласить еще других противников театра и дать им пошире развернуть свою аргументацию. С тем, чтобы, задумавшись над нею, опровергать. Причем не количеством возражающих и не авторитетом их популярности, а глубокими раздумьями над причинами, которые могли породить кое у кого отрицание театра. Это могло бы привести к конкретным выводам, что надлежит сделать, дабы театр стал нужен если уж не всем, так хоть возможно более широкому кругу людей.

Правда, выступавший в передаче главный режиссер МХАТа заметил, что театру следует говорить зрителю о тех проблемах, которые им приходится решать в жизни. Иначе — и тут он вспомнил слова Немировича-Данченко — «Чайка может перелететь с одного занавеса на другой». Но ведь тогда мы вправе предположить, что для противников театра этот печальный отлет уже состоялся. И улетела упомянутая чайка, в частности, для той, первой девушки, видимо, не на другой занавес, а еще дальше — к иным видам искусства. Ведь не отрицала же эта девушка искусства вообще. Она лишь сказала: «Театр — нет! Кино — да! Современная музыка — да!» Тут бы и полезно послушать других противников театра. Увы. Тем не менее спасибо авторам передача за то, что они нам показали. Спасибо и за повод к размышлениям. Постараемся теперь сами продолжить разговор, который они начали.

Я привел этот пример с телепередачей для того, чтобы, оттолкнувшись от него, придать вопросам, которые были заданы вначале, более конкретную форму. А именно — что же делать театру, чтобы уже неоднократно вспоминаемая девушка когда-нибудь столь же горячо воскликнула: «И театр — да!» Что сказать, за какую струну задеть, чему научить, какой проблемой заняться, чтобы, придя в театр, эта девушка пробыла там с интересом и ощутила прилив духовных сил?

Что сказать? Чему научить? Но, к стыду нашему, заметим, что было время, немало напоучали мы зрителей, какие и где электростанции строить, и каким методом сажать картошку (а если не квадратно-гнездовым, то прощай, любимый!), и из-за каких научно-технических теорий рвать с друзьями, разводиться с женами. Беда лишь, что пока те или иные теории и проблемы с торжеством и к посрамлению противников утверждались в театре, в жизни они уже частенько опрокидывались не только как ошибочные, но даже порочные. (Вспомним историю Бошьяна, например.) А чайка? А чайка улетала, унося на своих гибких крыльях зрителей.

Значит, не все проблемы, над которыми бьются люди в жизни, следует тащить на сцену. И не угнаться, и не понять, и неинтересно. И можно запросто попасть впросак, вроде того посла в древности, который как раз угадал со своим соболезнованием к овдовевшей королеве, когда та собралась вторично замуж. То есть только развернешься вдарить, ан по себе и попадешь. Заметим попутно, что не угнаться было за иными проблемами даже тогда, когда научно-технический прогресс еще не имел таких стремительных темпов и масштаба всеобщности, как ныне. А как же теперь, в век НТР? Да, в том-то и дело, что ни тогда, ни теперь и гнаться за этими проблемами не следовало. И не только потому, что суть иных проблем понимают лишь узкие специалисты (и то спорят!), а всем прочим — головная боль и абракадабра. А главное, потому, что спор вокруг содержания подобных проблем, как бы они ни были значительны, не способен эмоционально увлечь зрителя.

Но что же тогда получается? Если о сути дела говорить — не поймут и не угонишься. А не говорить — главное в жизни людей обойдешь. Совестно, да и неинтересно. Так о чем говорить? О любви? О проблемах быта? И это в наши-то дни, когда все люди — в деле?! Опять — неловко. Но как же тогда классика? «Ромео и Джульетта»? «Гроза»? Наконец, та же «Чайка»?

Тут я должен сделать пояснение. Поймите меня правильно. Зрителю всегда будут нужны «Гамлет», «Ревизор», «Женитьба», «Последняя жертва», «Дети Ванюшина», а также современная советская и зарубежная классика, если эти произведения поставлены и сыграны талантливо. Подтверждение — нынешняя афиша. И это прекрасно. Речь идет о другом. О том новом, дополнительном счете, который предъявляет зритель к театру именно сегодня, в связи с влиянием, которое оказывает НТР на общество. Его не было, этого счета, а появился. И понять его можно, если оценить тот интерес к некоторым произведениям, которого опять-таки раньше не было, а вот — возник.

Я имею в виду, скажем, тот жаркий, почти страстный интерес читателей к «Аэропорту» А. Хейли. Чем объяснить? Детективностью сюжета? Нет. И само описание аэродромной службы читается с неослабным вниманием. Высокими литературными качествами романа? Опять нет. Все понимают — литература эта далеко не высшего полета. А интерес неподдельный. Так почему?

Но мы говорим о театре, а потому обратимся к драматургии.

«Человек со стороны» И. Дворецкого. Любовные перипетии и смотрятся кое-как, да и не в них главная удача автора. А что держит внимание зрителя? Совещание. Деловые столкновения вокруг методов руководства. Опять же — почему?

Пьеса А. Гельмана «Заседание парткома» и фильм «Премия». Ведь все действие — это заседание. Начался спектакль — началось заседание. Кончилось заседание — кончился спектакль. И весь вопрос — о премии. Без любовных линий. Ничем боковым сюжет не подпирается и не утепляется. Зато обсуждение вопроса на заседании всестороннее — от кармана своего до общегосударственного. Тут и политика, и экономика, и совесть — все. И зрители слушают, даже не заметив, что антракта нет. Почему?

Еще пример — пьеса М. Шатрова «Погода на завтра». Опять же все тут поворачивается вокруг метода руководства на автозаводе. И я сам был свидетелем, как это глубоко волновало двух театральных директоров и совсем не руководящих, рядовых, молодых зрителей.

Вот и пойми, не противоречит ли успех этих произведений (а успех налицо) тем соображениям, которые были высказаны выше? Уж если тут не о деле, так о чем же? Жизненно необходимо нам в этом разобраться, ибо тогда мы и уловим ту конкретность, за которой гоняемся. Она и позволит нам ответить на вопросы, которые были здесь рассыпаны.

Так вот, как хотите, а я пришел к выводу, что нет, не о деле говорят эти произведения. А о том, к а к   д е л о  д е л а е т с я. Причем — и это очень важно, — говорится со знанием дела. А в упомянутых пьесах, кроме того, и о искренней заинтересованностью авторов к тому, как дело делается  у  н а с  с е г о д н я. Именно это обстоятельство и есть то новое, дополнительное, что ныне, в век НТР, нужно и интересно знать зрителю.

Достоверное знание, к а к   д е л о  д е л а е т с я, присутствующее в пьесе, требует столь же дотошной достоверности и от театра. Причем не столько в деталях (не вообще рабочий или ученый, а с нынешними повадками, не вообще спецовка или пиджак, а такие и так, как их носят сегодня), повторяю — не столько в деталях, сколько в главном — ради чего была пьеса написана. Это ни в малейшей мере не умаляет, того вклада, который вносят талантливый режиссер и артисты, создавая спектакль.

Однако театр всегда был и должен быть учителем, который нравственно формирует зрителя. Что же, и эту лепту вносит то новое, что мы отметили. Точный и умелый показ зрителю жизненных сцен, где он видит, к а к   д е л о  д е л а е т с я, обязательно подымает и укрепляет наше чувство собственного достоинства. Мы видим перед собой дельных, умелых людей, и это не только дает нам наслаждение (ибо каждая нужная умелость вызывает наслаждение), но и придает уверенность в своих силах. Мы как бы становимся умнее, оснащеннее, сильнее. Мы повидали профессионалов, и это нас взяло за живое. Мы уважаем этих людей, видим их достоинства, одобряем их верность своему слову, делу и наглядно видим, что уважение к себе — та почва, на которой произрастает уважение к обществу.

Если драматург знает, к а к   д е л о  д е л а е т с я, и способен поставить все на характеры, если он обладает достаточным драматургическим чутьем, чтобы найти в жизни ту точку, где эти характеры сталкиваются, то возникает произведение, которое понятно всем, нужно всем и интересно всем. Что до формы, то она, наверное, может быть самой традиционной, лишь бы позволяла произойти этому столкновению перед зрителем наиболее сильно. Разумеется, тут без профессионального мастерства не обойдешься.

К сожалению, из той телепередачи, о которой уже говорилось, не было ясно, что именно отвратило девушку от театра. Какие спектакли. Может, если бы она посмотрела упомянутые пьесы, ее мнение и изменилось бы. Может быть. Но бывают люди, которые при всех обстоятельствах не любят театра. Что поделаешь, встречаются. Большинству, однако, театр может и, следовательно, должен быть нужным. Во все времена. И в век НТР — в частности.

_____

Ну хорошо, скажут мне те, кто любит заглядывать далеко вперед. Ну, допустим, что появятся у нас не пять и не десять, а много пьес, где зрители увидят, к а к  д е л а т ь  д е л о. А что потом?

Что потом? Да, скорей всего, станем лучше понимать, ч т о  п о т о м.

О ЗРИТЕЛЕ

Беседа вторая

1. ЧТО НУЖНО ЗРИТЕЛЮ?

Искусство — дело не только великое, но и капризное. Не всегда можно точно сказать, что привело в ход мысль писателя. Иногда это подвиг, совершившийся на его глазах, в другой раз случайный жест или слово проходившего по улице пешехода. И прерваться рабочее состояние может также от разных причин. От несправедливого упрека, неуместного совета и, между прочим, от перехватывала либо от самомнения также. От культа, так сказать, собственной личности.

Правда, писатель — не кисейная барышня, и он должен развивать в себе стойкость перед этими опасностями. Уж коли занимаешься душами человеческими, так сумей владеть и своей. Однако жизнь показывает примеры, когда большие головы умели объяснить все мироздание, но не в состоянии были навести порядок в собственной семье.

Творчество — процесс одновременно и общественный, и глубоко интимный.

Когда пьеса кончена, она, чтобы начать жить, нуждается в артисте и зрителе. Но когда драматург берется за перо, он один, наедине со своим письменным столом. Тем более ему следует дышать единым воздухом со всеми, кто трудится в его стране, кто кормит его хлебом, одевает, возвел над ним крышу и ждет от него слова — как жить? Нет таких весов, на которых можно было бы взвесить, что дано писателю и что он дал взамен. И не из благодарности должен работать писатель. Это его способ жить, дышать. Быть гражданином.

…Кому из нас не приходилось наблюдать на спектаклях следующее: зрительный зал, наполненный людьми самого различного возраста, судьбы, темперамента и настроения, вдруг, точно один человек, начинает отзываться на то, что происходит на сцене. И если вы придете на этот же спектакль в другой раз, то все повторится с поразительной точностью. А бывают спектакли, которые вызывают эту единую реакцию в тех же местах, даже если спектакли поставлены разными режиссерами, сыграны другими актерами, в разных городах и даже иных странах.

Я имею в виду не те случаи, когда хохот, слезы или аплодисменты у зрительного зала вымогаются приемами, которые за свое безотказное действие прозваны «верняками».

Нет, не об этих, по существу почти физиологических, реакциях сейчас разговор. Речь идет о другом. Произносится, казалось бы, обычный текст, или на сцене пауза, или как будто непритязательная мизансцена, а зал — весь вдруг — не шевелится, не таясь плачет, благодарно смеется, восторженно рукоплещет.

Что произошло? Чем покорен зритель? За что такая драгоценная плата?

Если автору удалось хоть раз в жизни, хоть в одной пьесе быть вознагражденным такой платой, он никогда этого не забудет, и память об этом станет для него поддержкой в трудную минуту. Соединить тысячу зрителей в одного человека и услышать единое дыхание этого человека — собственно, о каком еще более высоком счастье стоит говорить в нашей профессии? Это счастье с лихвой покрывает все муки, когда пишешь, все препоны, когда ставишь, и все обиды, когда слышишь слова, которые представляются тебе несправедливыми или даже оскорбительными.

И самое прекрасное в этой награде зрителя то, что она нелицеприятна, беспристрастна и непроизвольна.

Дорогого стоит это единое дыхание зрительного зала. Так — еще раз — за что же такая щедрая плата?

_____

Мне кажется, что зритель забывает о том, что он зритель, когда удается представить ему истинную душевную цену того или иного решения, поступка или бездействия. Чего сто́ит совершить трудовой подвиг. Не в смысле материальных затрат, разумеется, и не в смысле конкретных действий и разговоров, а — какой душевной борьбы? Чего сто́ит оказаться последнем? Чего сто́ит проявить храбрость или, наоборот, уклониться от долга. Како́го душевного падения сто́ит оказаться дезертиром и како́го душевного подъема — совершить поступок самоотверженный, доблестный, бескорыстный. Чего сто́ит, какого потрясения разума и сердца, оказаться жертвой предательства или предать самому, полюбить, разлюбить, жить с нелюбимым, развестись, сохранить или разорвать отношения, наполненные живым чувством? Чего сто́ит жить серо или ярко, пьяно или трезво, празднично или без праздников, когда у других праздник, — че́го стоит? Какова́ душевная цена всего этого? Какого напряжения ума и воли сто́ит тот выбор, который приходится делать каждому из нас ежедневно и в большом и в малом? Ибо жизнь — это постоянный выбор. Все время человек находится перед выбором, и от того, как он выбирает и что выбирает, формируется его натура, складывается судьба.

Очевидно, надо превосходно знать героев, о которых пишешь, изучать их с самым глубоким чувством ответственности, как если бы писал о человеке великом и всемирно известном, чтобы отобрать то, что образует истинную цену именно их поступков. Тут нельзя предполагать, нельзя питаться из вторых рук, — тут надо знать и знания эти добывать самому. Здесь ценно все — и постижение главных пружин, которые двигают данным человеком, и улавливание деталей, возможно неприметных, но которые в нужном месте вдруг окажутся самыми красноречивыми. И вообще — для драматурга, кроме мелкого и крупного, есть еще — выразительное со сцены и бледное.

Мы часто слышим сакраментальный вопрос: чему учит данное произведение?

И чуть ли не как доказательство несостоятельности произведения порой отмечается, что ответить на этот вопрос сразу затруднительно. А в пример частенько ставят иные произведения, в которых поучение представлено в самом прямом виде — расфасованном и адаптированном, — так сказать, наглядно и без кривотолков. Да вот беда — не заразительно! Я уж не говорю — скучно. Но на эту беду почему-то не принято в таких случаях обращать внимания, А без заразительности, как известно, нет искусства.

Чего сто́ит? Душевная себестоимость. Тут скрыты и урок, и приговор, и мораль, но не навязчивые, которые зритель не потому отвергает, что они неверны, а потому, что преподнесены без уважения к его, зрителя, умственным и душевным способностям. Скажем, разве представить зрителю, каких огромных душетрясений сто́ит человеку порвать с семьей, не значит ли это произнести приговор тем, кто совершает такой разрыв легкомысленно? Только этот приговор в данном случае будет провозглашен не актером перед равнодушными зрителями, которым и без него известно, что хорошо, а что дурно, а самими зрителями. И произнесут они его не холодно, как прописную истину, а горячо, ибо, познав цену хорошего и дурного, зрители как бы сами добудут этот урок. Но, для того чтобы так построить произведение, автору надо знать все о своих героях, а сказать далеко не все, оставляя что поставить режиссеру, сыграть артисту и додумать, допережить зрителю. Именно тогда зритель истинно соучаствует в спектакле, охотно поддается условностям театра, и каждый вывод становится для него своим, то есть особенно дорогим. Если этого нет, драматург имеет все основания получить упрек в свой адрес.

Другой упрек возникает, когда автор, изучая жизнь своего героя, львиную долю усилий тратит не на раскрытие душевного мира, а, скажем, на показ нового технологического процесса, за который герой борется. Намерения автора могут быть самыми святыми. Помня, что в наши дни без труда нет героя, мы иной раз нагнетаем в пьесу всяческие технологические подробности, путая три, хоть и переплетающиеся, связанные между собой, но разные понятия: труд, профессию и технологический процесс. Но труд — это содержание жизни героя, профессия — форма участия в труде, а технологический процесс — конкретное выражение действия профессии. Подмена одного понятия другим может привести к превращению пьесы в производственную характеристику. Однако если в характеристике уместно давать подробный перечень работ, с тем, чтобы, оценив профессиональный уровень человека, сделать вывод об его трудовом облике, то в пьесе, думается, следует идти с другого конца. Показав, какой душевной борьбы стоят герою его решения, мы тем самым познаем его в труде. А чтобы облечь эти познания в плоть, обозначаем профессию конкретными приметами, делами. Какую меру подробности при этом обозначении допустит автор — то его дело. Рецептов быть не может. Эту меру определит дарование драматурга и характер сюжета пьесы. Но одно ясно — хоть и легче перечислить технологические процессы, чем раскрыть душевный мир героя, но зато труднее найти зрителя, который согласился бы безропотно выносить такое перечисление на сцене. Ибо зрителя интересует прежде всего душевная борьба, которой сопровождает герой решение своей задачи. Зритель хочет принимать участие в этой борьбе, а потому она должна происходить на сцене. Зрителя не интересует готовый ответ, ему дорог весь процесс решения, которым этот ответ достигается. Только тогда зритель находит на сцене перекличку с тем, что происходит в его жизни, посвященной зачастую совсем другому делу. Только в этом случае зритель может соучаствовать, сопереживать, опираясь на свой жизненный опыт или жадно его набирая. Нельзя забывать, что каждое слово живет на сцене только вниманием зрителя. Потеряв это внимание одной фразой, можешь не вернуть его в течение целой картины. Кстати заметим, что на изложении всякого рода новых теорий, процессов, изобретений или усовершенствований авторы обычно и попадают впросак. Пока автор услышит о какой-либо новинке, да пока ее изучит, да пока найдет ей популярное изложение, то новинка в наше быстротекущее время почти обязательно устареет, а то и вообще окажется неверной. Всякое бывает. Что же касается популярного изложения, то оно неизбежно оскорбит специалистов, окажется все равно, как ни старайся, непонятным прочей публике (и даже артистам) и вызовет скуку у всех. И поделом.

Итак, мы теряем зрителя, когда идем по линии наименьшего сопротивления, показывая ему не то, что ему интересно в герое (технологию вместо душевного мира), и не так, как зрителю надо (готовый ответ вместо решения — а это портит даже школьника).

Но бывает, что вроде и верно подмечены автором черты его героя, не режут ухо фальшивые интонации — герой говорит хорошо услышанным языком, и поведение его дано подробно и последовательно, есть и решение, есть вроде бы и цена его, а зритель скучает, равнодушен или хотя и увлечен, но не настолько, чтобы забыть, что он — зритель и перед ним зрелище, а не жизнь. В первом случае это происходит тогда, когда верно изображенные черты не складываются в живой образ. Так бывает с портретом. И нос верен, и уши, рот, овал лица, разрез глаз, но что-то в глазах не схвачено, не вяжут они лица, все рассыпается, и нет сходства. Человек на сцене хоть и ходит, разговаривает, но не живет. Во втором случае мы вполне верим, что люди, которые двигаются по сцене, были живыми. Но — когда-то. Человек на сцене живет, но не сейчас. Есть нечто неуловимое в их вполне достоверном поведении, что отодвигает их от нас не только на те несколько метров, которые отделяют актера от зрителя, но и во времени. Вроде бы и чувства у героев те же, что у нас, но отдаемся мы сейчас этим чувствам по-иному. Значит, в этом случае мы теряем зрителей потому, что показываем ему не тех, кого он желает видеть сейчас. Речь, следовательно, пойдет о современности.

_____

На какой бы спектакль зритель ни пришел, он жаждет смотреть про себя. Смотрит Эсхила, Еврипида, Аристофана — про себя; Шекспира, Мольера, Шиллера — про себя. Современных западных — про себя. А уж о наших-то и говорить нечего. И, если находит это — про себя, — благодарен. Не находит — не прощает даже и классику. Уходит с тайным чувством — не устарел ли классик? Может, потому и разочаровывают нас частенько постановки классики, что не умеют высветить некоторые режиссеры того, что из вечного проникает в наше сегодняшнее.

Не на этой ли связи вечного и сегодняшнего живет театр? Не эта ли связь вечного и нынешнего есть истинная современность? Разумеется, вечное тут следует понимать не в абсолютном смысле этого слова, а в относительном: вечное в той же мере, в какой вечно искусство, о котором мы говорим.

Не приводит ли отсутствие одного из упомянутых качеств к тому, что произведение становится либо поверхностным, либо абстрактным? В самом деле, неужели достаточно того, чтобы герои были облачены в пиджаки либо ватники и говорили о целине, о пятилетке, о бригадах коммунистического труда, — и пьеса станет современной? Или, наоборот, разве достаточно того, чтобы люди на сцене правдиво любили, страдали, ревновали, проявляли самоотверженность вне зависимости от времени и места действия, и мы примем их за наших современников? Дескать, раз чувство вечное, значит, современное. Вместе с тем пьесы Шекспира, хотя действие во многих из них совершается не в Англии и не на грани XVI и XVII веков, когда жил величайший драматург, были современны не только в его дни, для англичан, но и по сей день для нас, так как мы находим в них то, чем мы живем сегодня.

Значит, решающими являются не внешние приметы и не вообще правдивые чувства, а гармоническое слияние вечного и сегодняшнего. Какова душевная цена любви, измены, трудового подвига, верной дружбы, трусости, самоотверженности сегодня. Что сто́ит все это сегодня, сейчас, в нынешних условиях, у нас.

Разумеется, если герои говорят, и выглядят, и живут в тех же условиях, что мы с вами, то это должно весьма помочь втянуть нас в решение проблемы, поставленной в пьесе. Нельзя не заметить, что зритель отдает предпочтение таким пьесам, снисходительно им прощая недостатки за радость увидеть и понять самих себя непосредственным образом. Не злоупотребляя этим добрым отношением, драматург все усилия должен потратить на то, чтобы найти способ удовлетворить законное пристрастие зрителя. Да, собственно, если драматург истинно живет в унисон со своим зрителем, то этот долг превратится в органическую потребность. Драматург будет неизбежно желать не расставаться со своими современниками ни за письменным столом, ни на сцене. Но, отдавая пальму первенства именно такой форме разговора о современности — впрямую, — не надо зачеркивать и других способов. Иногда бывает, что слово, сказанное впрямую, звучит менее сильно, чем выраженное обиняком. Иначе люди не изобрели бы шутку, остроумия. Вполне можно представить себе пьесу, в которой перенос действия на два, на десять столетий назад или вообще в фантастическую обстановку позволяет драматургу с особенной силой подкупить зрителя остроумием, занимательностью, яркостью, заманить его в решение задачи необычайностью ее постановки и придать ей многозначительность: вот, дескать, еще когда, в какой глубине веков перед людьми стояли те же вопросы, что и перед тобой сегодня! Это смещение времени может открыть перед режиссером и художником такое раздолье в приемах, которое, увеличив театральность спектакля, сделает его запоминающимся, то есть позволит добиться всего того, что надо театру и зрителю. В качестве примера можно вспомнить опять-таки Шекспира, но уже имея в виду его значение не для нас, а для его современников. Драматическая хроника «Король Ричард II» принадлежит не к лучшим пьесам Шекспира. Однако хотя история, представленная в ней, имела место в 1400 году, но Шекспир рассказал ее так, что в 1601 году спектакль смог быть использован в качестве сигнала для восстания против Елизаветы.

Странно было бы, если бы в наши горячие и великие дни все драматурги или даже большинство обратились бы к драматургическим приемам, основанным на смещении времени. Это было бы столь же странно, как если бы все люди вдруг стали беспрерывно острить. Во-первых, не все умеют острить, не все любят, а те, кто умеет и любит, также должны знать меру, ибо ничего так не набивает оскомину, как неумеренное остроумие. Но стоит помнить, что есть и другая опасность — понимание современности весьма поверхностное, внешнее, плоское, которое можно сравнить, скажем, с ограниченным представлением, будто человек способен передвигаться только по поверхности земли, в то время как он способен летать и устремляться мыслью во времени вперед и назад — до бесконечности. В своих пьесах мы также должны уметь передвигаться не только по плоскости, но и в пространстве и во времени. Так поступали классики. Есть драматурги, которые стараются делать это и ныне. Такое качество добавит нашим пьесам способности, в свою очередь, передвигаться в пространстве и во времени и разовьет славу нашего театра. Понимание современности и жизнеспособность наших идей от этого только выигрывают.

Но еще и еще раз: куда бы ни направил свою мысль драматург в поисках формы для пьесы, эти поиски и форма будут оправданы и иметь смысл только в том случае, если наилучшим образом помогут раскрыть, как мыслит, чувствует, живет человек сегодня. И еще одно: поиски поисками, но спектакль, пьеса не должны быть ребусом для зрителя. Конечно, театр вправе ожидать, что зритель не только смотрит, но и думает во время и после спектакля. Но зритель не захочет думать, если по ходу действия не будет схватывать самую суть. Спектакль не книга. Его нельзя отложить, перечитать, перелистать назад, заглянуть в первые страницы. Если это необходимо по замыслу, то все должно быть предусмотрено драматургом. Зритель по самой своей природе в состоянии следить за происходящим на сцене только по ходу дела и должен понимать все непрерывно. Нельзя утешать себя тем, что иные загадки и намеки вызывают одобрение у снобов, которые поднатаскались в их расшифровке. Театр — место народное, в этом его ценность и сила. В зале сидят разные люди. Это не значит, что пьесу надо писать для дурака, который тоже, наверное, найдется в каждом зале. Это значит, что надо писать так, чтобы весь зал, соборно, объединяясь чувством и разумом, безошибочно постигал то, что звучит со сцены, — как жить сегодня, сейчас, нам, мне…

2. ЧТО МОЖНО ЗРИТЕЛЮ?

В свое время, работая над пьесой «Одна», где в центре сюжета был семейный разлад, я решил походить по судам, послушать разводные дела, напитаться, так сказать, впечатлениями. В те годы процедура развода была затяжной, о чем много писали, пока ее не изменили. Сперва публикация в газете (чего приходилось долго дожидаться), затем народный суд, который не разводил, а лишь «мирил», и, наконец, городской суд, где могли развести, а могли и не развести. На все это уходило много месяцев и к рассмотрению дела в городском суде, который, собственно, только и решал, люди приходили с отношениями давно уже выветрившимися. Это уже было не столкновение страстей человеческих, в поисках которых я туда хаживал, а формальное, потерявшее всякую живую душу «мероприятие». Да и вообще на все эти судебные процедуры люди, мало-мальски духовно деликатные, приносили не истинные поводы развода, а, договорившись, бесцветную формулу: «не сошлись характерами». Наоборот, если и были на этих разводах страсти, то самые низменные, меркантильные: кому какую посуду, мебель, кто что когда приобрел, и всяческие счеты, и попреки, которые без суда, наверное, решить не удавалось.

Это я понял быстро, а потому, посещая залы, в которых совершались разводы, все чаще стал заглядывать в залы соседние, где слушались дела уголовные да и гражданские, совсем иного свойства. Тут уже происходили не «мероприятия», впрочем неизбежные (без них не разведут, имущество не разделят, алименты не определят, жировки не распишут), а дела животрепещущие, вопиющие, и тут битва за справедливость совершалась в полный накал. Иногда такая, за которую приходилось расплачиваться головой, а уж частью-то жизни своей — почти всегда.

Эту истину следовало бы мне, к стыду моему, давно знать, ибо она хрестоматийна и даже тривиально приводить примеры, подтверждающие ее. Но почему-то так получается, что именно общеизвестные истины подчас приходится доказывать себе заново. Так и я как откровение понял, что суд — это суровая школа поиска справедливости, великая клиника для тех, кто хочет познать причины социальных болезней, надломов человеческой воли и духа. Я открыл для себя судебный зал, состязание сторон, лица подсудимых, их родственников, публику в зале суда и силу приговора. Каких только монологов и диалогов я не наслушался. Перед судом человек как на канате — он балансирует, старается не упасть, и все же все стороны его души обнажаются — и те, что он решил приоткрыть, и те, которые скрывает. Суд — серьезная школа государственной мудрости, достоинства, чести, права — тогда, когда его вершит опытный, умный, человечный судья.

За протекшие с тех пор годы я посетил много разных процессов. И нашумевшие, и такие, о которых не было широкого разговора, и с публикой, и без публики. Видел в деле многих судей, народных заседателей (они, как и председательствующий, тоже судьи), прокуроров, адвокатов, экспертов, секретарей суда (любопытная, между прочим, хотя, казалось бы, и незаметная фигура). По ходу знакомился и со следователями. Твердо скажу — в каждой из этих профессий я встречал мастеров своего дела. Видывал судей, с таким тактом и объективностью ведущих процесс, что истина неотвратимо выползала наружу и приговор или решение звучали как единственно возможные. Видел активных народных заседателей, которым годился их жизненный опыт. Видел прокуроров, выступления которых были самой логикой. И все это — без дешевого гнева, без демагогии, без фраз, а следовательно, с тем бо́льшей силой убедительности. Видел адвокатов, истинных знатоков закона, стремящихся использовать каждую предоставляемую законом возможность для наиболее гуманного разрешения судеб их подзащитных. Видел и секретарей, чье перо летало со стенографической скоростью. Видывал экспертов, которые дают точный, без экивоков, высокопрофессиональный ответ на поставленный вопрос.

Но столь же прямо считаю долгом сказать, что видел и судей грубых, резких, которые находили возможным сразу показать свое отношение к делу, подменяли прокурора, одергивали адвоката, то есть вели процесс как бы при двух прокурорах и двух подсудимых. Видывал и прокуроров, которые упрямо держались за все пункты обвинительного заключения, будучи глухи к неопровержимым доводам защиты, опровергавшим эти пункты. Прокуроров обидчивых, а потому неубедительных. Наблюдал и адвокатов, демонстрирующих бенгальский огонь холодного красноречия, которые стремились не столько помочь решению сути дела, сколько произвести впечатление на клиентов. Видел народных заседателей, которые как гуськом проследуют в зал заседания, так гуськом и покинут его, не сказав ни слова. Видывал секретарей суда, которые, лениво поводя глазами, еле успевали начертать в протоколе два слова, пока их проговаривали сотню. Что потом можно было бы восстановить по такому протоколу? Загадка. Наблюдал и следователей разных — хороших и дурных; таких, которые, не жалея себя, думают, ищут, и таких, которым уже заранее все известно.

Видывал многих и наблюдал, как по-разному дается людям решение человеческих судеб, встреча с конфликтами не выдуманными, а выплеснутыми наружу самой жизнью. Оборотная сторона медали? Да. Но не только. И торжество человеческого разума и духа. Великая очистительная и отрезвляющая миссия суда, — разве не следует рассказать о ней со сцены? А разве не долг искусства и помочь этой миссии своими средствами? Но вот тут-то и начинаются разные мнения.

— Приходите в суд! — горячо восклицают одни. — Вот где кладезь сюжетов, конфликтов, которые так и просятся на сцену. Пишите о суде! Кстати и поможете благому делу.

— Что вы хотите найти в суде? — брезгливо спрашивают другие. — Там свалка, одни уродства, болезни. Что поучительного может вынести здоровый человек, если вы представите ему эти больные страсти? Кому это надо? Что за примеры? Вредно это.

— Ходите, изучайте, наблюдайте, — говорят третьи. — Но пусть ваши наблюдения останутся в блокноте. Как по патологии можно изучать норму, по крайностям искать середину, так и вы набирайте свой багаж. Но нужно ли тащить его на сцену — не уверен. Предоставьте суду самому решать свои проблемы — таков их долг. Но стоит ли окунать зрителя во все это?.. Сомневаюсь. А впрочем, решайте сами.

Таковы три позиции, которые вы можете встретить всюду. В том числе и в театре, и даже в суде. Они, эти позиции, характерны, на мой взгляд, тем, что представляют вообще взгляд людей на то, что можно и нужно театру (зрителю) и чего нельзя. Что до меня, то я уже давно решил, что суд на сцене и нужен, и важен. Но вот как, как, на каком материале, с какой позиции, через какую фигуру его представить? Чьими глазами? Стороннего наблюдателя, посетителя суда? Или судьи? Прокурора? Защитника? Эксперта? Секретарши? Свидетеля? Или, наконец, самого подсудимого? Его близких? А может, наложить эти позиции одну на другую и показать, как каждый держится за свою правду, пока над ним не встанет истина? Казалось бы, вопрос технологический, и не следовало им делиться с читателями. Дескать, это не наше дело. Взялся за гуж, так тяни. А дело читательское, зрительское, пойти на свои кровные и поразмыслить: действительно получилось ли? Логично? Логично. Но есть логика и в том, чтобы поделиться своими вопросами с читателем. Потому что немало прошло лет, пока мне удалось (или показалось, что удалось) найти подходящее дело, которое я положил в основу пьесы. Пьесу поставили, и она вызвала ряд противоположных откликов. Это заставило меня задуматься о причине такого разнобоя, вспомнить другие дела и рассказать вам об одном из них, едва ли не самом страшном. Все это, как мне кажется, связано. И попытки представить суд. И возмущение одних. (Можно ли об этом?) И одобрение других. (Нужно!) Все связано. Итак — «Можно ли?»…

_____

Нет, не идет у меня из головы одна судебная история, одно страшное дело, хотя прошло уже с тех пор, как я присутствовал на следствии, а затем сидел все дни на судебном процессе вплоть до приговора к расстрелу, много лет. Первое время я думал, как бы об этом написать, как в пьесу вставить. Но — не лезло. Уж слишком перетрясло меня от этого случая. Парень, которому едва исполнилось восемнадцать лет, пошел на убийство отца и матери. Такому чудовищному преступлению и вообще повода быть не может. А тут даже причины для серьезной ссоры не было.

Нет, не поворачивалось тогда как-то перо рассказать об этом. А ведь я к тому времени уже был не новичок. На суд ходил аккуратно, раза два в год обязательно. У меня уже были знакомые юристы, которых я высоко ценил, уважавшие и мой интерес к суду. Собственно, один из них и сообщил мне об этом деле. И так, наверное, оно и пролежало бы в моей умственной кладовой, если бы не та самая нотка, которая прозвучала в некоторых рецензиях на пьесу, о которой я говорил выше: «Можно ли?» Возвращаясь к пьесе, я лишь скажу, что там речь шла о сложных, деградировавших отношениях между супругами, отношениях, которые привели к спору о ребенке. Вот борьба за ребенка и связанные с этим обстоятельства и покоробили нравственное чувство иных рецензентов. Некоторые так прямо и написали: неловко, мол, было даже глаза поднять, слушая этакое. Хватит и того, что суду приходится этим заниматься. Но при чем же здесь искусство?

Я не видел всех спектаклей по упомянутой пьесе («Гражданское дело»), но те, которые видел, приличий не нарушали. Да и вообще, честно говоря, не верю, чтобы они могли быть где-то нарушены. Нет такой традиции в нашем театре — переступать порог приличия. Другие традиции есть, а этой — нет. Так что упрек, скорее всего, надо принять мне в свой адрес за то, что я посмел коснуться (и как?) некоторых вопросов. Что же, я это сделал намеренно. И то, что не без основания, показывает поддержка, которую получила пьеса и спектакли у юристов. Их целомудрие не было оскорблено. Как же доказать моим оппонентам, что их сомнения напрасны? (Нет, я не в обиде на них. Даже от той критики, которую не принимаешь, польза есть: берет за живое, не жиреешь. А, как говорится, жирный кот и мышей не ловит.) Вот я и решил рассказать о той судебной истории, которая, конечно, по тягости обстоятельств ни в какое сравнение не может идти с делом, представленным в пьесе. Та судебная история — дело крайнее! Дальше, как говорится, некуда. Но если край таков, то, может, стоит задуматься: а что же приводит к такому краю? С чего начинается не аморальность, а безморальность? А отсюда — надо ли об этом говорить? Как? Где? Вот ради попытки ответить на эти вопросы — продолжим ту историю.

А началось все так. Позвонил мне знакомый следователь и сказал: в дачной подмосковной местности З. совершено убийство. Убиты муж и жена. Он адвокат. Она врач. Оба прошли войну. Вышли из нее хоть и целыми, но с пошатнувшимся здоровьем. Очень хотели ребенка. И хотя уже были немолоды, но родили сына Виктора. Сами понимаете — поздний ребенок, единственный, балованный. Жили в достатке. Квартира на улице Горького. Дача. В сыне души не чаяли. Сын сразу после школы поступил в институт. В апреле ему исполнилось восемнадцать. А в июле он со своим товарищем Владимиром, подъехав ночью на мотоцикле этого товарища к даче родителей, постучал в нее. На его голос мать открыла дверь. И он вместе с Владимиром зарезал мать и выскочившего на шум отца. Много ножевых ран. Виктор и Владимир изобличены, и сейчас идет следствие. Не хочу ли я присутствовать?

Следователь был умница и правильно оценил мое оцепенение и молчание. «Нет, нет, — сказал он, — они оба вполне нормальные люди, уже прошли и амбулаторную и стационарную экспертизу. Да и вы сможете в этом убедиться, если поговорите с ними сами».

Должен сказать, хоть я и не за печкой просидел свою жизнь, а идти на эту встречу мне было страшновато.

Предстоял сначала допрос Виктора, а затем очная ставка его с Владимиром.

Зашли мы в камеру, где следователь снимает допрос. Стол. Стул. Три табуретки. Все прикреплено к полу. Потому что сюда хоть и приводят подследственных, но поскольку иногда выясняется правда, далеко для них не приятная, то реакция их может быть самой различной.

На окнах решетки. Сели мы со следователем к столу, а табуретки у стены свободными остались. Вынул я свой блокнот. Потом спрятал. Следователь спросил: «Нервничаете?» — «Есть малость. А могу я спросить его о чем-нибудь?» (У меня было специальное разрешение присутствовать в этот день на допросе). — «Можете», — говорит. «Не помешаю?» — «Нет». — «А если я какую-нибудь глупость ляпну? И вообще кто я такой, если он спросит? Могу я сказать: писатель?» — «Лучше не надо. Зажмется. Лучше скажите — врач-психиатр. Нет, я к ним с полным почтением, а просто чтобы вам было свободнее». — «А блокнот?» — «Можете держать». И я снова его вынул.

Ввели Виктора. Худощавый, невысокого роста парень. Стриженый. Лицо узкое. Руки назад. Серый пиджак. Темная рубашка. Опрятен. Смотрит равнодушно, даже спокойно. Но на меня метнул взгляд и сел. Больше в мою сторону не глядел. Только на следователя.

Поначалу следователь вел с ним простой разговор. Уточнял детали, связанные со временем, маршрутом на дачу, одеждой. И все это как бы между прочим, вроде по пустякам, без малейшей враждебности в голосе. Называл подследственного Виктором, Витей, обращался на «ты», но вполне вежливо. Почти по-дружески. Однако все же на расстоянии. Но не очень большом. Без малейшего осуждения в голосе. Я эту манеру умных следователей уже знал. И некоторые судьи при судебном следствии тоже так себя ведут. Вроде бы не показывая своего отношения к преступлению. Будто речь идет о самом заурядном промахе: ну, потерял рублевку, порвал пиджак, а не украл, не ограбил, не убил. И это безусловно верная манера поведения. Иначе предполагаемый преступник окоченеет, замкнется, слова не вымолвит. Или начнет врать, изворачиваться. Он и так, впрочем, будет врать. Особенно поначалу. Да еще как врать-то. Что называется, на голубом глазу. С неподдельной обидой в голосе. А потому на этом этапе главное — не испугать. И тогда, представьте, при таком будничном разговоре, картина начинает выявляться с такой наглядностью, что у человека с неизуродованным, здравым, не ханжеским чувством нравственного возникает тот самый справедливый и не слепой, а разумный гнев, созревает тот общественно необходимый приговор, который и должен прозвучать в конце судебного заседания.

Итак, разговаривает наш следователь с Витей, а Витя отвечает ему рассудительно. И даже, словно у своего сокурсника по институту, просит сигарету. Захотел покурить. А следователь ему эту традиционную сигарету также запросто дает. И то ли следователь почуял, что меня от этой мирной картины начинает выворачивать, но только он, чувствую, подводит разговор ко мне. Промелькнуло слово «справедливость», его лениво произнес Виктор, и следователь сделал для меня паузу: дескать, можешь прицепиться. Я, для верности, выждал. Да, пауза для меня. Задаю вопрос:

— А скажите, какой смысл вкладываете вы в это понятие: «справедливость»?

И вот только теперь Виктор внимательно посмотрел на меня. Мы встретились глазами. Странное, доложу я вам, ощущение. А почему? Я потом проанализировал. Я ждал от его взгляда чего-то особенного, а он оказался самым обыденным. Необыденным только (а для такого молодого человека тем более) был его ответ. Он подумал секунды две и спросил, в свою очередь:

— А, простите, с кем имею честь?

— Я врач-психиатр, — пробормотал я.

Виктор покивал головой. То ли поверил, то ли пренебрег, но раздумчиво протянул:

— Не простой вопрос, знаете ли. Однозначно не ответишь. Справедливость — это, в каком-то смысле, понятие философское.

Тут я должен заметить, что Виктор вообще изъяснялся вполне интеллигентно.

— И все же? — настаивал я. — Если попытаться. Без философии. А попросту.

Но Виктор только пожал плечами.

— Не берусь, — заключил он, рассматривая меня.

— Тогда попробую я. По-житейски. — Он кивнул. Я продолжал: — Правильно ли будет считать, что справедливость — это соответствие между причиной и следствием, словом и делом, поступком и оценкой его? Я за точностью не гонюсь, но дух справедливости тут уловлен верно?

— Да, пожалуй, — согласился без торопливости Виктор.

— Ну, для примера, — сказал я, — чтобы понять, одинаково ли мы с вами оцениваем меру справедливости. Предположим, я вошел в трамвай, а меня толкнули. Нечаянно. А я в ответ уже толкнул нарочно. Как тут, налицо справедливость?

— Нет, конечно. Ведь вас толкнули нечаянно.

— А если бы нарочно?

— Тогда налицо.

— А вот если бы меня толкнули нарочно, а я взял да и выбросил человека из вагона. На полном ходу. Справедливо ли это будет?

— Нет, конечно, — улыбнулся Виктор. — Тут нет соответствия.

— Нет, конечно, — осторожно повторил я, словно идя на ощупь по темному коридору. И добавил: — А за что же тогда вы своих родителей?.. — Тут я запнулся. Не так просто, оказывается, обвинить человека в убийстве. — Я так и не понял, какова причина происшедшего?

Виктор пристально посмотрел на меня и, как мне показалось, даже с оттенком снисходительности пояснил:

— Это трудно понять. Но между родными иногда возникает такое раздражение, которое… Оно становится невыносимым. Со стороны, конечно, кажется, что для скандала нет причин. А они есть. Накапливаются. И происходит взрыв.

А причина была вот какая. Виктор захотел жениться на Тамаре, девушке чуть старше себя. А родители его не то чтобы даже были против, но просто просили немного подождать. Не сразу на первом же курсе и жениться. Чуть повзрослеть. Проверить себя. Ну и критиковали, был грех, девушку. Нет, не оскорбляли ее. Но, скажем прямо, не восхищались. Я потом виделся с этой девушкой и говорил с нею. Мне думается, что родители Виктора имели основания для сомнений. Впрочем, я расскажу про эту встречу ниже, и вы будете судить обо всем сами. Сейчас же я хочу лишь заметить, что они непреодолимых препятствий к женитьбе не ставили. Не одобряли, и все. Так что Виктор вполне мог бы жениться. Правда, рассчитывать тогда на помощь родителей ему, возможно, не пришлось бы. А понадобилось бы, скорее всего, переехать к Тамаре и жить с ее родителями в условиях, значительно менее комфортабельных. И поскольку его родители содержать молодых не стали бы, а ее родители не смогли, то материальные и жилищные условия попросту ухудшились бы. Это точно. Но жить — о чем говорить?! — можно было бы. Если уж ТАКАЯ любовь! Уж ради ТАКОЙ любви можно пойти и на лишения. Итак, повторяю, причина для недовольства родителями у Виктора, в его представлении, была. Но никакого взрыва, ничего сгоряча — в состоянии аффекта, как говорили раньше, — не произошло.

Повздорив в очередной раз с матерью (отец после двух инфарктов вообще не вмешивался), Виктор уехал с дачи домой. А совершилось все даже не в ту ночь. Успел, значит, поостыть. Подготовиться успел. Договориться с сообщником. А тот подготовил мотоцикл, нож и капроновые чулки. Их надели поверх обуви, чтобы скрыть следы. Так что налицо оказалось заранее обдуманное и хладнокровно спланированное убийство, совершенное в корыстных целях. Похоронить, а там зажить с обожаемой Томой — так по делу проходила в качестве свидетеля упомянутая Тамара — счастливой, обеспеченной жизнью, имея дачу, квартиру и наследство от родителей. Вот, значит, какое убийство. Да еще особо жестоким способом: матери и отцу было нанесено… ну уж не буду упоминать, сколько ножевых ран.

Все это я знал, когда вот так, сидя друг против друга, глядел на покуривавшего Виктора и беседовал с ним о справедливости.

— Значит, накапливалось раздражение, говорите, — повторил я, — Это я могу понять. Ну, а вы бы взяли да и ушли из дома. Поругались, поссорились, хлопнули дверью, да и перебрались бы к Тамаре. Необязательно ведь было жить вместе с вашими родителями.

— У нее было бы тесно, — сказал Виктор.

— Понимаю. Ну, в общежитие студенческое перешли бы. А вы…

— Да это вам, наверное, трудно со стороны понять. — И опять в его голосе мне послышалось некоторое, еле заметное превосходство. Но не замешательство.

Это придало мне уверенности.

— Так вернемся к справедливости, — сказал я. — Значит, за то, что они раздражали вас, невзлюбили Тому, пусть даже оскорбили, обидели ее, вы сочли справедливым отплатить им так, как вы поступили? Ну, а что теперь полагается вам за это? По справедливости? Или вы считаете, что справедливость восстановлена?

Он помолчал. Затем добавил:

— Вы что же думаете, что теперь я должен быть расстрелян?

— А вы как думаете?

— Я еще молод. У меня вся жизнь впереди. Я хочу жить.

— Наверное. Но ваши родители тоже наверное хотели жить. Однако, в отличие от вас, они вам жизнь дали. А вы у них ее отняли. Убили.

Наконец я произнес это слово. И он тут же замкнулся. Замолчал. Повернулся к следователю. Значит, дал понять: со мной у него разговора больше не будет. Обиделся, наверное, что я допустил бестактность.

А затем состоялась его очная ставка с Владимиром. Тоже парень, которому едва исполнилось восемнадцать. Сын служащего и домашней хозяйки. А пошел он на преступление ради того, чтобы Виктор сдал за него экзамены. Ну и поживиться наследством имел в виду.

Вот они-то друг с другом не очень церемонились. Владимир восклицал:

— Это же надо — убить отца и мать! Хуже быть не может!

А Виктор в ответ:

— Уж ты бы молчал! На что пошел? На убийство! Ради чего?! Зачеты сам за себя сдать не мог!

— Вот погоди, тебя расстреляют, расстреляют! — кричал Владимир.

А Виктор отвечал:

— У меня ссора была! А ты при чем?! Наемный убийца! Вот тебя и расстреляют!

Они готовы были уничтожить друг друга, и может, это было бы самым правильным, чтобы общество не марало о них рук. Но следователь прервал их и ввел очную ставку в нужное ему русло. Я бы не мог. Я сидел совершенно раздавленный и не только не знал, как обуздать их человеческими словами, но и вообще как себя вести.

А следователь знал. И я потом подумал, сколько же надо было ему пропустить через себя человеческих бед, чтобы освоиться и приобрести опыт. И не взяться за решение этих проблем только потому, что они, видите ли, оставляют на душе дурной осадок? Нет, искусство должно найти меру своего участия. Ведь его дело — души людские. Слышите, друзья мои со стыдливыми очами? Не ангельские. Людские. Это значит, не только сложившиеся и цветущие. Но и сломанные.

А потом был суд. Все были взволнованы. Адвокаты, оба очень квалифицированные. Их положение осложнялось тем, что убитый был их коллегой, тоже адвокат и фронтовик. Они честно и с большим тактом (а это было особенно трудно, потому что подсудимые валили один на другого) старались помочь суду разобраться в мере вины их подзащитных. Волновался прокурор — дело, как говорится, расстрельное, а перед судом два парня, которым только-только исполнилось по восемнадцать лет. Волновались эксперты. Их все время вновь и вновь переспрашивали про следы на линолеуме в даче. Но больше всего были взволнованы судьи, особенно председательствующий. При всей его сдержанности, было видно, что он близко к сердцу принял это дело, тщательнейшим образом вел судебное следствие и с глубоким вниманием не только слушал, а вслушивался в каждое слово сторон. Волновались свидетели — соседи по дачам, родственники, Тамара. Был взволнован и Владимир. Он даже расплакался. Но Виктор держался спокойно. И в своем кратком последнем слове, очень осторожно подбирая слова, осуждая себя в общеморальном плане, сумел не сказать ни слова о своей конкретной роли. При этом явно следил за впечатлением, которое производит его речь на судей. Поразительное самообладание в таком возрасте.

Потом суд удалился для вынесения приговора. К адвокату, защищавшему Владимира, подошли его отец и мать. Мы стояли рядом — другой адвокат, прокурор и я. Мы замолчали. Мать утирала слезы, отец тоже был подавлен. А что может сказать им адвокат, какую надежду высказать, если их сын — наемный убийца, изобличен, и прокурор потребовал для него высшей меры наказания? А смягчающих обстоятельств никаких, только отягчающие. И вот тут, произошло нечто такое, о чем я хотел бы умолчать, да из песни слова не выкинешь. Отец через силу спросил адвоката: «А вот скажите, как же теперь будет с мотоциклом? Отнимут его или нет?» И видавший виды адвокат схватился за голову. «Слушайте, — воскликнул он, — сейчас суд удалился на совещание! Вашему сыну грозит расстрел! А вы — о мотоцикле!..» — «Это так, — опустил голову отец, а мать продолжала утирать глаза платком. — Но вот в суде говорили — мотоцикл ворованный. Это значит — отнимут, что ли?» Адвокат в ответ только покрутил головой. Адвокат ведь, и хороший адвокат, а вот не нашел слов.

А я — не тогда, не тогда, мне тогда лишь бы собраться с мыслями, — а потом подумал: так с чего же начинается нравственная тупость? Безморальность? С какого момента и с какого размера она превращается из недостатка, всего лишь вызывающего неприязнь и стремление опустить глаза, в отвратительную, чудовищную и социально опасную болезнь? С чего? Когда о ней можно заговорить? И можно ли?

Приговор подсудимые встретили по-разному. Владимир истерично закричал: «За что?» Виктор злобно глянул на него и затем долгим взглядом посмотрел на судью. Потом потупился. Их увели. Публика повалила из зала. Приговор можно было обжаловать в семь дней. Обжаловали. Приговор утвердили. Подали на помилование. Прошение отклонили. А потом адвокату Виктора и Тамаре дали последнее свидание с ним. Адвокат сказал, что Виктор был спокоен, не проявлял признаков страха. Впрочем, должен сказать, что этого страха я не заметил и на процессе. Просто ему совсем никого не было жаль. Ни отца с матерью, ни, в конце концов, самого себя. Как обошлось дело с Владимиром, я не знаю. Знаю лишь, что приговор в отношении обоих был приведен в исполнение.

Но хотя прошло много лет, а до сих пор гвоздем сидит в моем мозгу это дело. И не только потому, что страшное. А — непонятное. Я еще и еще раз возвращаюсь в своем сознании к разговору с Виктором о справедливости. Вспоминаю, как потом, оставшись вдвоем со следователем, я спросил его: «Так вы говорите, что Виктор вполне нормален?» — «Вполне, — ответил следователь. — А почему вы переспрашиваете только про него? А Владимир вас не интересует?» — «С этим парнем все ясно, — заметил я. — Он боится. Он взволнован. Он в панике от содеянного, и, главным образом, из-за того, что придется отвечать. Но Виктор!.. Его преступление страшнее, а он спокоен… Вы знаете, если он — нормален, тогда всех нас надо в сумасшедший дом».

И еще вспоминаю я беседу с Тамарой, я выше обещал вам вернуться к этому разговору. Я не заметил в ней никаких выдающихся качеств, ни внешних, ни душевных. На мой взгляд — заурядная девица. Но это неважно. Виктору она, наверное, казалась единственной в своем роде, и это как раз вполне нормально. Допускаю, что и он мог казаться ей самым лучшим на свете. До того, как все произошло. Но после… Или она не верит?

— Скажите, Тамара, — спросил я ее, когда она была вызвана на допрос к следователю, — чего бы вы хотели?

— Чтобы его отпустили, — неуверенно ответила она.

— Вы его любите?

— Конечно.

— И это после того, как он убил отца и мать?

Должен признаться, я ожидал, что она накинется на меня, будет горячо оспаривать выводы следствия, пусть даже вопреки фактам, станет утверждать, что никогда в это не поверит, и так далее, и тому подобное. Вот что значит быть в плену литературных штампов. Ответ Тамары был совсем иным.

— Так из-за меня же, — промолвила она.

— И этого достаточно, чтобы оправдать его в ваших глазах?

Молчит, опустив голову. Потом смотрит на меня недоуменно. Дескать, а чего ты от меня хочешь?

— Ну ладно, — говорю. — Допустим, что произошло такое чудо и его отпустили на свободу. Что дальше? Вы бы вышли за него замуж?

— Да.

— Но у вас ведь могли бы быть дети?

— Конечно.

— Вас это не пугает?

— Нет.

— Что же вы сказали бы им про их отца?

— Ничего.

— Но что-то надо ведь сказать детям о том, как должно относиться к родителям.

Молчит. Недоумевает. Продолжаю:

— Или вы скажете им так: вот, мол, подрастете, можете нас убить, если в чем-нибудь помешаем. Ничего, дескать, вас тоже оправдают, как папу. Так, да?

Смотрит на меня и, чувствую, искренне не понимает, к чему я клоню. Слушает — и не слышит. Смотрит — и не видит.

Вот и спрашивается, откуда эта нравственная слепота и глухота? Подсудна ли она? Можно ли об этом говорить? И если можно, то где? В суде? В статье? А в пьесе нельзя? А я иначе поставлю вопрос: можно ли об этом молчать? Нравственно ли? Не преступно ли? И не есть ли такое молчание первым условием если не возникновения, то прорастания этой духовной тупости?

ОБ АРТИСТАХ

Беседа третья

1. О ЛЕОНОВЕ

Не каждый артист выдерживает испытание успехом. Иные, достигнув, казалось бы, апогея славы, начинают эксплуатировать свою популярность, внешность, приемы — заштамповываются и, примелькавшись, перестают быть интересными зрителю. Репутация потеряна. Сколько известных артистов и у нас, и за рубежом прошли на наших глазах по этой невеселой стезе. Особенно артистов веселого жанра.

Как же сохранять свежим интерес к своей работе? И более того, укреплять его, усиливать, развивать? Реже играть? Вряд ли. Чаще? Но тут тем более нет гарантии. Глубже? А что это значит? Перевоплощение? Но ведь зритель иногда необычайно ценит именно маску (Чаплин). Быть разборчивым в выборе ролей? Да, конечно. Но этого мало. Надо еще быть разборчивым в отношении цели, которую перед собой ставишь. Какие творческие задачи ты решаешь? Какой ценой? Какими методами? И вот тут, мне кажется, имеет смысл обратиться к одному убедительному примеру. Итак — Леонов.

Этот артист часто снимается, постоянно занят в театре, очень популярен, весьма узнаваем и, вместе с тем, крайне разнообразен. С годами популярность его растет, а интерес к его работам становится все выше. Редкий случай не только в нашей, но и в мировой практике. Особенно когда перед нами исполнитель не эпизодов, а главных ролей. Габен, Мастрояни — на Западе. О. Борисов, А. Петренко, И. Смоктуновский — у нас. Буквально можно пересчитать по пальцам артистов такой судьбы в настоящее время. (Я говорю здесь только об актерах. Об актрисах — иной разговор.) Это не значит, что упомянутые артисты не имеют неудач. Бывает. Но как исключение.

Особенность таланта Леонова в том, что он совершенно проникается той убежденностью, которая присутствует в каждом человеке, как бы явно не прав он ни был в глазах окружающих. Поэтому Леонову нет нужды кого-то изображать, утрировать, играть. Ему важно понять и проникнуться.

Насколько я знаю, в кино режиссура предлагает Леонову роли, которые не только не спорят, но, скажем честно, в какой-то мере эксплуатируют его внешние данные. Чувствуется стремление, используя эти данные, гарантировать точное попадание в роль. Отсюда может возникнуть вопрос, а не является ли секретом его успеха не столько полная вера в играемый образ, сколько удачное совпадение ролей с фактурой Леонова? Его круглое, вроде бы простое русское лицо, всегда готовая возникнуть и исчезнуть улыбка, добродушие, хитреца, говорок…

Не то в театре. А потому театральный успех Леонова, как мне кажется, имеет иной вес.

И тут я хочу вспомнить только одну его давнюю работу, когда Леонов был артистом театра имени Станиславского.

В спектакле «Антигона» Ануйя Леонов играет трагическую роль царя Фив Креона.

Казалось бы, что общего между греческим царем в трагедийной ситуации и Леоновым с его не только на редкость национально-русским лицом, но еще к тому же, как раньше говорили, простонародностью. С его фигурой, повадкой, обликом, словно самой природой и театральными канонами предназначенными для амплуа комика-простака?

Но ведь сыграл! И как! Я от души сочувствую тем, кто не успел, упустил эту возможность — увидеть, на мой взгляд, из ряда вон выходящее событие — Леонова в роли Креона. Нет, не Антигона, хотя она и была сыграна хорошо, а Креон стал в центре трагедии. Убедительность, правда Креона, в силу исключительной искренности и, я бы сказал, задушевной ярости исполнения, стала той правдой, которая легла на совесть и суд зрителей.

Я видел «Антигону» Ануйя до этого не раз в других театрах. И в исполнении французских артистов также. Это одна из наиболее репертуарных пьес. Креона почти всегда играют удачно, но никакого открытия этот образ, казалось, более содержать не может. Все ожидания всегда были связаны с исполнительницами роли Антигоны, и иногда они, эти ожидания, оправдывались. Креон, даже внешне, уже нашел устоявшуюся форму. Традиционный греческий царь, обремененный величием и трагедией. Иногда с бородой, иногда с шевелюрой, иногда с великолепным посохом или каким-либо другим признаком величия и власти. Сановитый. Медлительный. Гневный. Вещающий. Спрашивается — при чем тут Леонов?

И вдруг — ничего похожего. Леонов — почти без грима, такой, каков он есть, без малейшего стремления придать себе что-нибудь греческое или царское. Без трагедийной маски на лице, без величественного взора, жеста. Но Леонов, в полную меру обремененный всем тем, с чем связана власть, престиж, демагогия, царствование. Чувство и бесчувственность. Цинизм и чистосердечие. Задушевность и жестокость. Поразительную гамму всего этого представил нам в своей работе Леонов. Достоин одобрения и выбор, сделанный постановщиком (Б. Львов-Анохин), решившимся на такой эксперимент. А ведь поначалу, в первую секунду могло показаться, что при таком выборе нас ожидает капустник. Но стоило Леонову даже не начать говорить, а лишь посмотреть на Антигону с сочувствием, в котором уже угадывалась ее обреченность, как исчезли всякие сомнения, и уж далее ничего не мешало: ни внешность, ни русский говорок. Креон мог быть только таким. И таковы чары таланта — это сделала вера Леонова в то, что он — Креон.

Жаль, очень жаль, что этот спектакль уже никто более не увидит, — актер ныне работает в другом театре. Жаль и то, что эксперимент, на который пошел театральный режиссер, еще не решаются произвести режиссеры кино.

Признаться, мне кажется, что Леонов может сыграть почти все. Конечно, возможны исключения — кое-что выпадает по возрасту или полу. Хотя исполнение роли Креона и тут не дает права быть категоричным. Разумеется, дело Леонова — Фальстаф, Санчо Панса, Фамусов, — это все само собой напрашивается. Ну а Городничий? А что, если — Лир? Или Ричард Третий? Скажете — невозможно? Не знаю… Но, будь я режиссером, я бы попробовал.

2. О СВЕРДЛИНЕ

Множество ролей сыграл Свердлин, и почти каждая из них — праздник для зрителя. Его дар перевоплощаться общеизвестен. Когда знаменитый артист не только хорошо играет, но и становится совершенно неузнаваемым; это доставляет зрителям огромное удовольствие. Ведь не надо забывать, что как бы сложна и трудна ни была актерская работа, но называется она все-таки игрой!

Мне посчастливилось — мою первую пошедшую на сцене пьесу «Директор» ставил и оформлял Н. П. Акимов, а главную роль директора Степанова играл Л. Н. Свердлин.

Эти два высокоталантливых и совершенно разных художника имели одну общую черту — они питали отвращение к позе, фразе, крику, заменяющему мысль и чувство, пустой помпезности и ложному пафосу. Они стремились к естественности, сдержанности, ясности. Для судьбы моей пьесы это имело жизненно решающее значение. И хотя ее премьера состоялась в 1950 году, но я помню в мельчайших подробностях игру этого редкого артиста.

Думаю, что, оттолкнувшись в примерах от моей пьесы, я сделаю свои заметки конкретными.

Итак — первая картина. Прием у директора. Перед директором задача — в несколько минут поставить на место каждого новоприбывшего работника. Не в смысле — осадить, а дать понять приехавшему в военное время на завод человеку, в какую обстановку он попадает, с каким стилем работы и взаимоотношений столкнется. А мы, зрители, за это же время должны оценить директора. Вкусить его манеру поведения, познакомиться с его характером.

Свердлин решает эту задачу так. Он внимателен, не прочь отметить комичность ситуации или фразы. Но и свою внимательность и чувство юмора не демонстрирует специально, а как бы накладывает на деловитость. Дело — главное. А попутно все остальное человеческое. Поэтому Свердлин-директор хоть и замечает замешательство и некоторую бестолковость одного из персонажей и легкую кокетливость другого, но оставляет их без внимания, подправляя своих собеседников в нужное русло. Причем делает это без подчеркивания, без назидательности, которые могли бы быть восприняты как недоброжелательство или замечание. Невозмутимость Свердлина сразу дает понять собеседнику, что он, Свердлин, даже не сомневается — собеседник полностью разделяет точку зрения директора.

Во второй картине — сцене прощания с женой-врачом, уезжающей на фронт, — Свердлин совсем другой. Ему удается соединить противоположное. Растерянность и сосредоточенность. Невнимание и такт. Физическое присутствие и духовное отсутствие. Принимает участие в разговоре, даже торопится ответить, но именно по тому, как он невпопад торопится, можно судить о мере его волнения.

Ясно — он уже тоскует по жене, хотя они еще не расставались. Уже мучается ее неизбежным отъездом и грядущими опасностями, хотя она еще сидит рядом. И это тем сильнее чувствовалось, что Свердлин никак не подчеркивал своего состояния, а, наоборот, старался его скрыть. Борьба мужественного человека с самим собой заражала зрителей и заставляла их чувствовать в унисон с ним. Ощущение же причастности к сильному человеку невольно вызывает ответную благодарность.

В четвертой картине директор болен, лежит дома, и в это время приходит известие о смерти жены. Надо было видеть широко открытые глаза Свердлина, полные почти детского изумления и боли. Надо было слышать его сдавленный голос, когда он, спотыкаясь на каждом слове, продирался к смыслу прочитываемого.

Спектакль двигался далее, и Свердлин словно поворачивал к нам директора разными сторонами, формируя при этом человека цельного, привыкшего властвовать не только над людьми, но и над собой. Человека, внутри которого все время как бы сжатая, сильная пружина. И, конечно, наступила минута, когда эта пружина развернулась. В конце, в сцене неожиданного возвращения жены.

Я мог бы по памяти восстановить весь ход поведения Свердлина на протяжении всего спектакля и обрисовать все мизансцены — настолько органично и с такой естественной оригинальностью они были выстроены Акимовым и Свердлиным. Почти весь спектакль Свердлин был как бы в броне — сдержан, суховат и даже подчас суров, особенно после известия о смерти жены. Но в момент встречи эта броня слетела, и директор оказался беззащитным — перед радостью. Это было показано Свердлиным главным образом во время огромной паузы, которая длилась, наверное, минуту.

К сожалению, я не мог бывать на всех репетициях Н. П. Акимова. Но и того, что наблюдал, достаточно, чтобы судить о редком согласии этих двух выдающихся мастеров театра.

Свердлин чутко улавливал все с полуслова и всегда приходил на репетиции сосредоточенный, наполненный. Это был не тот артист, который ждет, чтобы режиссер придумал все за него: фантазия его была неисчерпаема. При этом Свердлин был актером, который умел сочетать щедрость фантазии с дисциплинированностью. Да, да, с дисциплинированностью, хотя это слово как-то неловко звучит в приложении к знаменитому артисту. Он не стеснялся слушать и выполнять пожелания Акимова, который, правда, умел всегда высказать их весьма тактично и остроумно. Свердлин с пристрастием, помнится, допрашивал меня, молодого тогда драматурга, почему я настаивал именно на таком, а не ином словесном обороте. Иногда он просил меня прочесть то или иное место вслух. И внимательно слушал, причем не для того, чтобы смутить автора или обнаружить неумелость его чтения, а с единственной целью — до конца взвесить авторскую интонацию и вообще все то, что дорого драматургу именно при таком, а не ином расположении слов. Эта его требовательность была для меня не только экзаменом, но и наукой.

А играл Свердлин с такой поразительной одухотворенностью и свободой, что не только зрители, но и автор не сомневался, будто каждое движение Свердлина рождается только сейчас.

Есть еще одна грань свердлинской натуры, и ее стоит коснуться. Когда спектакль «Директор» состоялся, нашлись критики, которые сочли для себя возможным приписать весь его успех исключительно исполнению Свердлина. Вместе с тем заслуга Акимова была несомненной (а положение этого режиссера в театре — в силу ряда обстоятельств — было тогда чрезвычайно сложным). Так вот, к чести Свердлина надо сказать, что он эту столь услужливо предложенную ему версию отбросил. Насколько мне известно, в своих публичных выступлениях Свердлин всегда отдавал должное Акимову. И это также стало для меня большой школой. Школой человеческого достоинства.

Свердлина уже нет. Мой долг — поклониться ему с благодарностью.

Лев Свердлин — великолепный исполнитель огромного ряда ролей. Вот он веселый или лукавый. Или задушевный. Или жестокий. Смелый. Коварный. Простоватый. Мудрый. И всегда — достоверный. Украшение любого спектакля или фильма. Гордая страница в биографии любого драматурга.

3. ОБ ОСЕНЕВЕ

Когда вышел на экраны фильм «Бег», то немало рецензий появилось в газетах и журналах с оценкой и разбором работы режиссеров, оператора и исполнителей главных и не только главных ролей. Вроде бы высказано было все. Но один исполнитель остался вне поля зрения нашей критики. Это тем более поражает, что работа артиста (и естественно, всегда разделяющего вместе с артистом его успех режиссера) виртуозна. Речь идет об исполнении артистом В. Осеневым роли начальника контрразведки Тихого.

То ли потому, что артист этот нечасто снимался[1], то ли потому, что роль эпизодическая, то ли, возможно, из-за того, что персонаж этот, Тихий, фигура омерзительная, а у иных критиков есть еще такая слабость — не любят отмечать добрым словом артиста, отменно сыгравшего мерзавца, — но факт: подробного разбора этой роли в печати вы не встретите.

А разобрать есть что.

Тихий — Осенев выступает в фильме в двух больших эпизодах. Первый, когда Тихий при исполнении служебных обязанностей. Он производит допрос приват-доцента Голубкова (сына профессора-идеалиста, как отмечает Булгаков). Тут Тихий гладок, в меру упитан и в форме (хотя у Булгакова сказано — в штатском). Второго эпизода в пьесе Булгакова вообще нет. Он придуман авторами сценария и органично, кстати говоря, введен в фильм. Они имели на него право, поскольку у Булгакова есть фраза, из которой ясно, что Тихий допрашивал Голубкова с целью получить донос на Корзухину — жену бывшего товарища министра торговли, с тем, чтобы потом этим документом Корзухина шантажировать. Вот в этом втором эпизоде мы и видим Корзухина и Тихого в момент эвакуации. Тихий уже не тот. Он потускнел, обрюзг, в штатском, причем потертом штатском, оголодал, хоть и не отощал, и вообще всесторонне, как раньше говорили, поиздержался. Он именно тут и пытается шантажировать Корзухина, предлагает свои услуги и достигает того, что Корзухин решает взять его с собой, предварительно накормив.

Всего два эпизода. Но боже ты мой, что только не играет в них Осенев! Вернее, КАК он их играет. Он извлекает из предлагаемых ему условий все мыслимое и немыслимое, и это немыслимое, в силу виртуозности исполнения, мгновенно становится мыслимым и единственно возможным.

В первом эпизоде Тихий вежливо, почти заботливо, на равных, как приват-доцент с приват-доцентом, начинает свой допрос. Даже не допрос, а доброжелательный разговор-беседу с человеком вроде бы своего круга, интеллигентом. Тихий легко отодвигает робость и страх Голубкова. (В охранку попал — шутка ли? Тут и шлепнуть могут, за милую душу, в два счета.) И когда Голубков, вступив в беседу, пытается установить истину, Тихий, столь же легко и плавно, без изменения несколько скучающей интонации, обрушивает на него поток ругани и угроз. Тихий не сердится, не кричит. Он спокойно и деловито, как бы продолжая плыть по течению той же реки, переходит в русло реки противоположной. И вот то, что противоестественное совершается как нечто естественное, вызывает шоковое состояние и у приват-доцента, и у нас с вами, уважаемые зрители. Голубков пугается вдесятеро более, чем если бы на него наорали сразу. И — сламывается. А потому, когда Тихий снова, с легкостью и плавностью необыкновенной, так сказать, без малейшего шва в словесной ткани, вновь уже прежними доброжелательно-будничными и вежливыми словами, в той же неизменной интонации, диктует ему ложный донос на Корзухину, Голубков безропотно пишет этот донос на свою любимую женщину и подписывает его. И мы верим в эту подлую послушность потому, что вот тут, сейчас, на наших глазах, Тихий пропустил Голубкова (да и нас, кстати сказать) через психологический шотландский холодно-горячо-холодный душ.

Страшен ли Тихий у Осенева? Хуже. Он не пугает, он ампутирует надежду. Этим он существенно отличается от стереотипных начальников вражеских контрразведок, неизменно присутствующих во многих фильмах и спектаклях.

Осеневский Тихий потому вселяет безнадежность, что ясно — нет смысла обращаться к его чувству справедливости, человечности, просить быть вежливым, — он и сам только что продемонстрировал свою способность владеть этим свойством. И способность перейти от них к бесчеловечности, грубости. Более того, он продемонстрировал, что для него и человечность, и бесчеловечность — всего лишь оболочка приемов, применяемых к людям, которые в его глазах также не люди, а лишь нечто, чем он может подписать бумагу, дабы она стала документом.

Во втором эпизоде Тихий уже не на коне. Но и не под конем. Он на бегу — рядом с конем, позади коня, где угодно. И он готов бежать с кем угодно. Лишь бы кормили. И Корзухин решает его накормить. Установив, правда, сперва взаимную полезность, определив границы взаимоотношений и поставив Тихого на место. Вот после этого Корзухин позволяет Тихому сесть за свой стол и наесться. Не вместе с собой, разумеется. Он даже не хочет обременить себя зрелищем того, как Тихий насыщается. Корзухин выходит. И Тихий ест. Но как!

Всем нам, наверное, приходилось видеть, и не однажды, сцены обжорств и в кино, и в театре. В кино это, как правило, излюбленный комедийный прием: персонаж ест жадно и неряшливо, а публика безотказно смеется. Безотказно, ибо чувство превосходства, которое присутствует почти в каждой причине смеха, тут реализуется самым бесхитростным образом.

В театре с едой дело обстоит сложнее. Условности театра, грим, вкусовые свойства пищи, да и многое другое организационное, — все является помехой тому, чтобы артист сел да и на глазах у зрителей наелся бы настоящей пищей всерьез. Поэтому в театре практикуют чаще всего еду символическую, хотя и стремятся частенько представить процесс еды по возможности натуральнее. И, очевидно, правильно делают. Иногда это тоже комедийный номер, в котором попутно демонстрируется и вызывает удовольствие мастерство мимики актера. Но иногда (реже) еда на сцене нагружена драматической задачей. Так в спектакле Берлинского ансамбля по пьесе Брехта «Жизнь Галилея» артист Эрнст Буш, в роли Галилея, ест трижды. И каждый раз за этим следишь не только без смеха, но с напряженным вниманием. Ибо за тем, КАК ест Буш — Галилей, читается душевное состояние. Первый раз он ест в начале спектакля. Энергично. Насыщается полный сил и воли человек-творец. Он почти забрасывает пищу в рот, как машинист уголь в паровозную топку, — еще и еще, чтобы убыстрить ход машины. Ему есть куда мчаться и необходимо мчаться.

Второй раз Галилей ест вяло, через силу. Ему не до еды, не до самой жизни. Перед ним испытание, которое — он не может не предчувствовать этого — ему не выдержать.

А третий раз Галилей ест в конце спектакля — жадно, неопрятно, как животное. И творец, и человек в нем сломлен, и еда теперь нужна — как животному. Буш — Галилей ест и всецело поглощен этим процессом. Убийство души совершилось, и его не надо более комментировать.

Осенев — Тихий ел не так и не этак. Он тоже ел жадно. Но его еда была для него и наслаждением, и необходимостью. Он стремился утолить голод в настоящем, компенсировать себя за недоедание в прошлом, а также наесться впрок на будущее. Как всего этого достигал Осенев — осталось его секретом, хотя можно различить приемы и даже то, что выше приемов и дороже приемов. Тихий урчит, мурлычет, воркует и постанывает от удовольствия. Его движения и суетливы, и целеустремленны. И бесцельны от ажиотажа. Его взгляд охватывает все сразу и одновременно нацеливается на первейшую добычу — наиболее желанную. Он выхватывает из-за голенища сапога, в который заправлена гражданская брючина, ложку, орудует ею, облизывает ее и, вытерев салфеткой, прячет в парусиновый портфель с документами. И туда же — еду, которую не надеется, не успевает поглотить сразу. Он выпивает, закусывает и то набрасывается на еду, то от нее отваливается. Перед нами разнообразнейшая гамма поползновений. Целый спектр быстро следующих друг за другом состояний. Столь же незаметно, как при допросе Тихий переходил от вежливости к хамству и от заботливости к угрозе, он и тут переходит от почти дегустации, вкушения к неряшливому обжорству. И в этом действительно есть много общего. Это все — разные стороны одной натуры, обнажение негодяя, неразборчивого в выборе средств, готового на все, омерзительного и, возможно, только потому в этом втором эпизоде вызывающего и смех, что здесь мы видим его в тот момент, когда он бежит. Бежит, выброшенный за пределы страны очистительной гигантской волной революции.

Осенев — Тихий появляется в картине еще на несколько мгновений, причем играет их так же точно. Но разобранные два эпизода Осенев исполняет уникально. И я не удивлюсь, если они станут предметом изучения того, КАК НАДО ИГРАТЬ ЭПИЗОД.

4. О ЧЕРКАСОВЕ

Годы идут, а Черкасова не забывают. Почему? Ведь в одно время с ним играли на сцене и снимались в фильмах артисты не менее талантливые. Даже в том же театре — Н. Симонов, Ю. Толубеев. Да и в других театрах Ленинграда, в Москве, наконец, — стоит ли перечислять имена, которые все знают? Знают, да не так часто вспоминают.

Это тем более любопытно понять, что Н. Черкасов не чаще других играл в театре и снимался. А труд актера летуч и вроде бы испаряется к концу спектакля. Фильмы же, за редким исключением, стареют быстрее зрителей. В чем же феномен Черкасова?

Думается, в какой-то мере в том, что он, едва ли не в наибольшей степени, герой своего времени. Символ эстетики тех лет, когда Черкасов царствовал на сцене и экране. Смотришь его работы, и в каждом жесте Черкасова, его взгляде, манере говорить, в интонациях оживают те годы. По фильмам с участием Черкасова можно изучать десятилетия, через которые прошла страна, и тот стиль в искусстве, который тогда главенствовал. Причем безразлично — играл ли он Полежаева, Александра Невского, Дон Кихота, Паганеля, Грозного, царевича Алексея или Дронова, Хлудова или Маяковского.

Если бы это было только так, то и того оказалось, полагаю, достаточно, чтобы объяснить, почему Черкасов интересен нам сегодня.

Но в том-то и чудо его таланта, что, будучи вполне сыном своего времени, Н. Черкасов в своей роли подчас бывал и таким, что мы его можем назвать современным артистом и сегодня — особенно в его последних работах. И вот это, казалось бы, противоречивое обстоятельство вызывает к Черкасову дополнительный интерес.

Я, разумеется, видел Черкасова в разных ролях. Одни ему удавались, другие, как мне кажется, нет. Неправильно, на мой взгляд, утверждать, что знаменитый артист, оставивший по себе добрую память, во всех ролях был совершенен, делая при этом, из уважения к его имени, некоторые натяжки. Если такие комплиментарные оценки еще простительны при жизни, на юбилеях, когда, движимые чувством восхищения, мы хотим выразить свою признательность большому человеку, то после его смерти, когда все, что пишется о нем, пишется для всех, кроме него, — нужно стремиться только к максимальной правде и точности. К самому беспристрастному анализу.

Поэтому я повторяю: не все, что создал в кино и на сцене Черкасов, оказалось вполне удачным. Виной этому иногда был тот ролевой материал, которым располагал артист, иногда слабость режиссерского решения, а иногда, возможно, его, Черкасова, собственная актерская недоработка. Ибо наряду с тем, что он был силен, даже могуч, у него, как и у каждого человека, были и слабости. Слабости и сила одного и того же человека. Как часто бывает — одни из них продолжение других. Однако за всем этим стояла ЛИЧНОСТЬ — неповторимая, резко очерченная, понимающая свое время и своего зрителя, жадно стремящаяся быть понятой зрителем, — личность актера, для которого играть — было естеством, было способом дышать, питаться, — личность, обладающая страстью и умением перевоплощаться. И при всем том настолько своеобразная и самолюбивая личность, что она проглядывала всегда, как бы удачно эти перевоплощения ни происходили.

Поскольку к последним работам Н. Черкасова в театре и кино («Все остается людям») я имею отношение не только как зритель, а как автор пьесы и сценария, то вправе, пожалуй, и говорить о них подробнее.

Приехав к самому концу репетиционного периода в Ленинград, я получил возможность наблюдать, как работал с Черкасовым и другими артистами тогдашний главный режиссер Ленинградского Академического театра драмы имени А. С. Пушкина — Л. С. Вивьен.

Сам превосходный актер и режиссер, Вивьен находил удивительно конкретные физические и психологические «манки» для артистов. Отвлекусь на минутку в сторону. Профессия режиссера — редкостная профессия, это общеизвестно. У хорошего режиссера даже слабые артисты играют пристойно — в такое верное русло умеет он их направить. Сильный же актер буквально на глазах расцветает от верных подсказок режиссера. И от ограничений, которые режиссер ему воздвигает. Было наслаждением наблюдать, какие точные задачи, определяющие состояние Дронова в каждый данный момент, ставил перед Черкасовым Вивьен. Казалось, выпусти любого на сцену — и тот сыграет. Но не сыграл бы. А вот Черкасов с лету, с полуслова, с намека, но так органично и свободно все тут же осуществлял, что чудилось, и подсказки никакой не было. Удивительное умение слушать, схватывать и немедленно воплощать как истинное свое. И, разумеется, обогащать своими личностными, иногда неуловимыми подробностями.

Роль была сыграна, и спектакль имел успех.

А потом возникла идея постановки фильма по той же пьесе.

Теперь, когда и фильм этот известен, и Н. Черкасов заслуженно был удостоен за него Ленинской премии, кажется само собой разумеющимся, что именно Черкасов, и только Черкасов, мог и должен был играть роль Дронова в картине. Тут уместно, пожалуй, заметить, что к тому времени, когда возник разговор о съемке фильма, пьесу «Все остается людям» играли уже многие театры у нас и за рубежом. Причем главную роль, как правило, исполняли ведущие артисты. Достаточно сказать, что во МХАТе, например, роль Дронова играл, причем с удивительной тонкостью, один из лучших тогдашних артистов театра — В. Орлов. Тем не менее Черкасов, несомненно, наиболее верно соответствовал тому прообразу, который лег в основу пьесы, — академику А. А. Андронову. Это признавали те, кто знал близко Андронова и мог видеть спектакли разных театров.

И вот именно Черкасова, хотя ныне это и покажется невероятным, не хотели утвердить на роль Дронова на студии «Ленфильм». Причем противниками были весьма авторитетные кинодеятели. Иных уж нет, не буду упоминать их фамилии. Но такова правда. А аргументы «против» сводились в основном к тому, что, сыграв роль Дронова на сцене, Черкасов, дескать, не сумеет преодолеть специфику театра и решить роль заново с учетом специфики кино.

Ох уж эта специфика! Сколько раз приходилось читать ссылки на нее тех, чья практика оставляла, мягко говоря, желать лучшего.

Так или иначе, но усилиями автора сих строк, а также самого Черкасова он все же на роль был утвержден.

И вот тут надо сказать о таланте, о работоспособности, о скромности и добросовестности Черкасова.

Снимал картину молодой режиссер Г. Натансон, для которого этот фильм был первой самостоятельной работой. А Черкасов был знаменитейшим артистом. И тем не менее его готовность выполнять все, что просил режиссер, и полнейшее отсутствие фанаберии могли бы послужить образцом для кое-кого из значительно менее известных, но уже чванливых участников съемки. Так, как Черкасов, мог вести себя человек, для которого главное — дело, а не собственная амбиция. Мало сказать, что Черкасов — а он уже тогда болел и сильно уставал — был самоотверженно терпелив, пытлив и трудолюбив. Он был — не побоюсь этого сказать, ибо это не принижает, а возвышает его в моих глазах, — исполнителен и послушен. И скромен естественной, не показной скромностью человека, бесконечно преданного искусству. Черкасов тяжело дышал, не только как Дронов, по роли, перед аппаратом, а как Черкасов, в перерывах, отдыхая между дублями. У него был дублер, по которому можно было ставить свет и производить подобные утомительные, но необходимые и не требующие квалификации артиста процедуры. Однако Черкасов даже в этих обстоятельствах не всегда пользовался услугами дублера. Ему самому, в который раз, хотелось проверить свое самочувствие в той или иной мизансцене, ощутить действие света, еще раз увидеть себя и партнера в предлагаемых обстоятельствах. Он без предвзятости, искренне старался проникнуть в новое решение, найти в нем естественность поведения. Он искал и находил контакты с новыми партнерами. Он стремился постичь предлагаемые возможности НОВОГО.

Увы, слишком часто мы встречаемся с тем, что новое, как раз именно в силу своей новизны, вызывает чувство протеста со стороны тех, кому это новое предлагают. Даже у людей молодых. А ведь Черкасов был уже не молод. Ох, как часто мы слышим, как в ответ на новое нам торопятся сказать слово НЕТ. У Черкасова не только на устах, а на лице было написано — ДА. Он пробовал. Старался оправдать. С почти ребячьей наивностью и верой в чудо. И чудо свершалось. Потому что к этой вере он еще прилагал умение большого мастера. Тогда, во время тех редких репетиций, на которых я присутствовал, мне некогда было задуматься над тем — почему это так? Но теперь я понимаю — им, наверное, руководило желание, свойственное истинному художнику, — обогатить, усилить себя еще одним решением. Новым углом зрения на привычное. Взглянуть свежим оком на знакомое. Он не только не упирался, а его прямо-таки радовала возможность подойти к известному с неизвестной стороны.

Мне пришлось принять непосредственное участие в репетиции и съемке финальной сцены, когда Дронов говорит свой последний монолог. Для картины был, разумеется, отобран лучший дубль, который сейчас и доступен зрителям. Но, думается, из дублей этого финала можно было бы составить небольшую, но любопытную картину под названием «ПОИСК». В этой картине, уверен, не компрометировалась бы бесповоротность последних слов перед смертью. Наоборот. Еще и еще раз зрителю открылось бы, как подбирается мастер к решению и как по-разному, но бесконечно горько и вместе с тем доблестно расстается с людьми тот, вся жизнь которого была отдана людям. Может быть, если бы фильм «Все остается людям» был решен в ином ключе, то его и следовало бы закончить таким повторяющимся, с разными оттенками, финалом.

Да, стоило посмотреть, как сосредоточенно Черкасов слушал режиссера. Черкасов, очевидно, считал себя обязанным, коль скоро он снимается в этом фильме, изо всех сил помогать его осуществлению. А свой личный авторитет, он полагал, должен быть не помехой, которую всем следует с почтением обходить, а подспорьем молодому режиссеру. Наверное, поэтому Черкасов был едва ли не самым дисциплинированным членом съемочного коллектива.

Мне рассказывали, что Черкасов приходил на грим первым. Может быть, и не всегда это было так. Рассказы о Черкасове уже носят оттенок легенды, а значит, не исключены некоторые преувеличения. Но ведь и легенды характеризуют человека.

Был случай, когда Черкасов выступал утром в Москве на пленуме, затем сел на дневной поезд, прибыл к вечеру в Ленинград и сразу же на студию. Когда его спросили, почему он не задержался в Москве, хотя бы до ночной «Стрелы», чтобы отдохнуть, он ответил, что не хотел срывать съемочного дня. Он был очень утомлен, но отлежался у себя в кабинете, вернее, в декорациях кабинета Дронова, — и принял участие в съемках.

Съемки — это частенько скандалы. Шутка ли, сколько амбиций, сложных, неуравновешенных натур сталкиваются на съемочной площадке. А сколько организационных трудностей и неполадок? Того нет, это не готово. Этот прибыл, та опоздала. И так далее, без конца. Любопытна была реакция Черкасова в это время. Нет, он не бросался утихомиривать взрывавшихся. Не оправдывал, не читал нотаций. Не давил авторитетом, дескать, что ты — вот я! и тому подобное. Он наблюдал. И шутливый ужас на лице или искреннее любопытство в глазах действовали отрезвляюще.

Вообще доброжелательная шутка частенько окрашивала его поведение. Он даже отдыхал в перерывах между съемками, как бы подшучивая над собой. Будто он, отдыхая, прилег для забавы, в то время как другие отдыхают сидя или стоя. А отдохнув, выходил, чтобы стрельнуть у кого-либо из чужих папиросу. Свои не дали бы. Знали — курить ему было строжайше запрещено.

А потом фильм вышел на экраны, и, хотя с тех пор прошло почти двадцать лет, его показывают и смотрят сегодня. Более того, и сегодня он волнует так же, как тогда, когда был снят.

И вот теперь, как мне кажется, мы подобрались к тому, чтобы ответить на вопрос, в чем же еще, кроме упомянутого вначале, особенность черкасовского таланта, которая дает ему столь счастливое долголетие?

Эта особенность, думается, состоит из букета качеств. Во-первых, темперамент. Открытый. Искренний. Во-вторых, пытливость. Интерес к партнеру — не по долгу, так сказать, актерской службы, а по совести. Черкасов с искренним нетерпением ждал реплики партнера — она была ему на самом деле нужна — для своей жизни на сцене, на экране. В-третьих, аппетит к роли, что неумолимо воспринималось и заражало зрителей.

И наконец (причем, это едва ли не главное), — страстное и, я бы даже сказал, жадное желание отдать все свое накопленное зрителю. Неукротимое желание поделиться. Именно эта альтруистическая особенность его таланта и придавала ему столь дорогое для публики обаяние.

Обаяние — как бы еще один талант. Поэтому, когда говорят про Черкасова, что он был темпераментен, шутлив, скромен, жаден к роли или предан делу, то ко всему этому еще надо добавить, что он не только был талантлив, но еще имел талант быть талантливым. Отсюда и популярность. Необыкновенная.

* * *

Много неизвестного в судьбе актера. И от многих неизвестных величин эта судьба зависит. Вот и театральные вузы есть, и Институт кинематографии, и училища при театрах, и театров много, в том числе имеется Театр киноактера, а судьба актерская все равно трудна, сложна и, главное, зыбка, неопределенна. Чтобы добиться достойного свершения своей судьбы, актеру нужно многое. Талант — само собой. Без таланта пропадешь. Но и с талантом пропадешь, если нет навыка и вкуса работать всерьез. Но и случай тоже нужен — не в последнюю очередь. Нужна встреча с хорошей ролью. И хорошим режиссером. Обязательно! Ибо не бывает у актера успеха без режиссера, это уж точно. Нужно все это и еще многое другое, да еще и сочетание всех этих условий. Надо беречь свой талант и не хвататься за дурную роль. Надо терпеливо искать хорошую роль. Надо добиваться встречи с хорошим режиссером. Надо не унывать и не надеяться на выигрыш, а только на непрерывный труд. Надо совершенствовать себя и свое мастерство, ремесло, искусство, свои возможности. Надо не жалеть себя. Не терять времени. Надо не уставать, сколько бы тебе ни было лет. Надо, надо, надо… Короче, надо иметь характер.

Примечания

1

Он был один из ведущих артистов театра им. Вахтангова.

Content

Тема с вариациями

ОТ АВТОРА

ПЬЕСЫ

МЕФИСТОФЕЛЬ Пьеса в четырех действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ПАЛАТА Драма в трех действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ДИПЛОМАТ Повесть в диалогах

КУСТ РЯБИНЫ Пьеса в двух действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ЕЕ ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВО Фантазия на международную тему в двух действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ПРОБЛЕМА Пьеса в двух действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ТЕМА С ВАРИАЦИЯМИ Пьеса в двух действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ВОСЕМНАДЦАТЫЙ ВЕРБЛЮД Комедия в двух действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КСАНТИППА И ЭТОТ, КАК ЕГО… Трагикомедия в двух действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

БЕСЕДЫ О ТЕАТРЕ

ОТ АВТОРА

О ДРАМАТУРГИИ Беседа первая

1. О ПРОГРЕССЕ В ТЕАТРЕ

2. О ДОКУМЕНТАЛЬНОЙ ДРАМАТУРГИИ

3. О ШКОЛЕ ДРАМАТУРГА

4. ПЬЕСА В ТЕАТРЕ

5. ТЕАТР — НЕТ? ТЕАТР — ДА! (Проблема успехов)

О ЗРИТЕЛЕ Беседа вторая

1. ЧТО НУЖНО ЗРИТЕЛЮ?

2. ЧТО МОЖНО ЗРИТЕЛЮ?

ОБ АРТИСТАХ Беседа третья

1. О ЛЕОНОВЕ

2. О СВЕРДЛИНЕ

3. ОБ ОСЕНЕВЕ

4. О ЧЕРКАСОВЕ

Примечания