А.В. Карташев, И.А. Стратонов

Русская церковная смута 1921–1931 гг.

© Издательство «Сатисъ», оригинал-макет, оформление, 2006

* * *

Сщмч. Тихон, Патриарх Московский и всея Руси

А.В. Карташев

Временное Правительство и Русская Церковь

I.

Эпоха Временного правительства России 1917 г. была только прологом ко всем ужасам большевизма, терзающим Россию вот уже второе десятилетие. Поэтому очень многие русские рассматривают эти быстро промелькнувшие 8 месяцев первого революционного правительства исключительно в мрачном свете и не хотят признать в них ничего положительного, ничего светлого. Величайшие страдания Родины от революции и острые личные страдания лишают людей всякого беспристрастия. А между тем нечто положительное и светлое в деяниях Временного правительства должно быть признано и, конечно, будет признано спокойным и объективным судом истории. И это положительное относится по преимуществу к судьбе Русской Церкви.

Все другие деяния Временного правительства погибли и рассеялись как дым. И только одно его дело: внутреннего освобождения церкви, даже под внешним порабощением большевиков, устояло. Под эгидой Временного правительства и с его помощью Русская Православная Церковь вернула себе присущее ей по природе право самоуправления по ее каноническим нормам. Государственное Учредительное собрание не удалось и было разогнано большевиками. А Церковное Учредительное Собрание (т. е. первый поместный Собор), благодаря сочувствию Временного Правительства, успело собраться и сделать свое главное дело: восстановить канонический строй церковного самоуправления с патриархом во главе. Для всякого учреждения существенно важен его правомерный строй. В правомерности его формальное здоровье, обеспечивающее правильность его функций. Для церкви ее канонический строй есть сугубая ценность. Он не только гарантирует ее внешнюю и внутреннюю свободу, но и силу ее мистических действий. Нарушение канонического строя причиняет глубокие страдания совести членов церкви, ибо порождает сомнения, подлинна ли, истинна ли, спасительна ли в мистическом смысле та видимая церковь, к которой принадлежат данные, может быть самые религиозно добросовестные лица. Этих страданий не поймут люди внецерковные. Они понятны лишь изнутри церкви.

Но канонический строй свободного, соборного самоуправления, в данную историческую минуту, для Русской Церкви имел и чрезвычайное утилитарное значение. Он ее спас, насколько это возможно было среди наступившей катастрофы, от грозившего ей глубокого и внешнего и внутреннего распада. Если бы не новая конституция церкви, данная ей собором 1917 г., т. е. создание заново до тех пор не существовавшей основной единицы самоуправляющегося церковного прихода, затем образования выборных органов епархиального управления, выборного епископата, таких же высших органов управления, возглавляемых соборно избранным пожизненным патриархом под контролем периодически собираемого собора, – если бы не все это – то гонение, воздвигнутое на церковь коммунизмом, кроме тех внешних потрясений, которые отсюда произошли, грозило бы и внутренне свести ее почти на нет как организацию. Вся предшествующая история русской церкви, как церкви национально-государственной и особенно ее синодального периода, делала ее организационно беззащитной в борьбе за свое существование. Бюрократический строй Духовного Регламента Петра Великого отрывал иерархию от народа и народ от дел церкви. Распыленный и формально бесправный в церковной организации народ (в параллель со своим политическим бесправием при самодержавном строе) был совершенно не подготовлен к организационной борьбе за церковь. Еще более, чем народ, была к этому не подготовлена и даже совершенно беспомощна небольшая группа иерархов в 100–150 человек, всецело зависевшая от назначившей ее государственной власти и потерявшая вместе с падением этой власти всякую опору[1].

Данные собором 1917 года формы приходской организации и выборности духовенства и епископата в другое спокойное время могли бы, может быть, и не войти так глубоко в жизнь, как это случилось в настоящее героическое время в России. Приходы, например, почти чудесно разрешили ту материальную задачу, перед которой русское правительство два столетия стояло, как перед неразрешимой проблемой. Под бичами и скорпионами большевизма новорожденные приходы, в голодающей и нищей стране, после ограбления всех церковных ценностей, сумели обеспечить культовую жизнь церкви и дать содержание духовенству. Коммунистические законы воспретили нормальное функционирование центральных и епархиальных органов управления, обезглавили церковь, не говоря уже об арестах и ссылках иерархии и всяческом поддерживании конкурирующих раскольнических формаций (живая церковь). Несмотря на это, молекулярная интенсивная жизнь церкви бьет живым ключом в скромных приходских ячейках.

Конечно, внутренняя духовная живучесть Русской Церкви, проявленный ею бесспорный героизм мученичества и исповедничества не могли быть даны ей никакой внешней силой и никакими внешними формами со стороны. Как не мог отнять и окончательно угасить этих внутренних духовных возможностей и стеснявший ее свободу старый синодальный строй. Тут проявилась неумирающая сила Христовой веры вообще во все времена и у всех народов, в частности и у религиозно-одаренного русского народа. Но историк обязан с благодарностью признать и учесть, что реформа церкви 1917 г., ничего не прибавляя к внутренним благодатным силам Русской Церкви, дала ей, несомненно, великую помощь и внешнее подкрепление в ее теперешнем тяжелом положении.

Велико значение, помимо всяких утилитарных соображений, устройства церкви на правильных канонических началах, даже если внешнее большевистское насилие и не позволяет их вполне воплотить в конкретных открытых формах. Великую невесомую ценность для Русской Церкви в ее нынешнем героическом подвиге составляет ее внутреннее сознание своей канонической непорочности и, наоборот, порочности и греховности всех тех единиц, групп и целых частей Русской Церкви, которые, самочинно и беззаконно, не по установленным канонами правилам, отпадали от ее законной центральной власти. Даже не имея во главе своего патриарха, из-за внешнего препятствия со стороны коммунистической власти, Русская Православная Церковь имеет его в своем сердце и в своем добром намерении избрать и вместе с тем развернуть всю полноту своей канонической организованности в первую же минуту внешнего освобождения. Если можно так выразиться, с момента своего восстановления на соборе 1917 года Русская Церковь полна внутреннего духовного здоровья, полна чувством своей канонической праведности и святости. Это сознание воодушевляет ее и заставляет забыть обо всех внешних привилегиях прошлого синодального периода, когда лучшие русские иерархи и высоко культурные члены церкви непрестанно воздыхали в тяжких объятиях государственного плена и чувствовали себя очень смущенными под ударами злой критики римско-католиков, упрекавших их в предательстве свободы церкви. Равным образом Русская Церковь, отныне безупречная с точки зрения канонических норм, чувствует себя морально сильной и в неразрешенном еще каноническом вопросе о закономерности процесса отделения от нее ее бывших частей. Как Церковь-мать, она имеет бесспорное право произнести окончательный, ей по канонам принадлежащий суд над этими отделениями и дать всем неправильностям в нужных случаях любовную амнистию. Прежняя, неправильно устроенная и несвободная, Русская Церковь старого режима этого суда морально не в силах была бы произнести.

Есть ли, однако, во всех этих благих последствиях для церкви какая-нибудь действительная заслуга Временного правительства, прямая или косвенная? Несомненно, есть. Ломка старого церковно-правительственного строя и замена его новым, если бы она совершилась даже и вне политической катастрофы, все равно должна была бы причинить немало боли иерархическим лицам, занимавшим привилегированные посты в прежнем административном аппарате Церкви. К этому при революции присоединился еще взрыв веками накопленного недовольства низших клириков против высших. Все эти неприятные переживания некоторых элементов Церкви проистекали из переворота, как такового, а не из программы, намерений и воли Временного правительства.

Программа Временного правительства в отношении Церкви была и не могла не быть отражением широких либеральных течений общественного мнения, ибо этими средними элементами Государственной Думы и было выдвинуто это правительство. В ней не было ничего нового и радикального. От повторений в течение двух-трех предыдущих десятилетий эта программа стала прямо шаблонной и общеизвестной. А именно: а) свобода религиозной совести для всех исповеданий (с включением и свободы пропаганды), б) свобода соборного самоуправления для Православной Церкви, в) упразднение государственной опеки обер-прокурора над Церковью, но, конечно, упразднение и некоторых привилегий Православия в смысле его полицейской защиты от сторонней пропаганды. Эти идеи и положения были давно уже сформулированы самими церковными кругами, даже высшими правящими кругами, например митрополитом СПб Антонием в начале 1905 г. и даже самим св. Синодом (вопреки желанию обер-прокурора Победоносцева), когда, под давлением первой революции, Государь Николай II соглашался было немедленно собрать собор.

Если бы Великий князь Михаил Александрович не совершил 3 марта 1917 г. акта отречения от трона, то и данная церковная программа осуществлена была бы и передана с печатью царского авторитета на утверждение Учредительного Собрания. Но царская власть сама ушла с горизонта политической борьбы. Исчезла та форма государственной власти, которую Русская Церковь, согласно своим византийским традициям, помазывала св. миром при короновании и допускала в качестве уже не светской, а освященной Церковью силы, к соучастию во внутреннем управлении церковными делами совместно с иерархией. Новое революционное правительство, не миропомазанное Церковью (т. е. уже не «Милостию Божиею», а «волею народа»), не могло и не должно было оставаться в прежних конфессионально тесных отношениях к Православной Церкви. Оно обязано было мыслить себя как власть только светскую, принципиально вневероисповедную. И лишь как правительство русское, национальное, оно должно было отнестись к Православной Церкви, как к исторически первенствующей среди других исповеданий в русском государстве. Иная правовая точка зрения ему просто не приличествовала. Так себя Временное Правительство сознавало и так себя и вело.

II.

Достаточно ли сознательно и тактически твердо вело свою линию Временное Правительство? Приходится признать, что нет, особенно вначале. Революции не делаются по плану. Застигнутые революцией врасплох члены думских партийных фракций выдвинули в правительство своих наиболее представительных политически или наиболее активных по специальностям членов. Председателем думской комиссии по церковным делам в то время состоял член партии октябристов В.Н. Львов. Он, как «церковник», почти автоматически и взят был в правительство для управления делами Православной Церкви по программе вышеуказанной и общеизвестной. Человек хотя и бурного темперамента, В.Н. Львов все-таки консервативно смотрел на формы своей деятельности. Принадлежа к помещичьему классу, он имел основания издавна мечтать сделаться обер-прокурором Св. Синода. Когда эта мечта внезапно осуществилась, В.Н. Львов не имел достаточно политического воображения и политического радикализма, чтобы расстаться с вожделенным титулом обер-прокурора и его подавляющей властью над архиереями. А расстаться с этим титулом и с этой властью было нужно. Сохранение этого титула и его полномочий было недосмотром и тактической ошибкой Временного правительства. Ненавистная и прежде фигура обер-прокурора потому только и принималась иерархами и церковным мнением, что она была личным органом царской власти, самой же церковью миропомазанной и признанной к церковным делам. Обер-прокурор, назначающий и изгоняющий епископов и самый Св. Синод в качестве органа светского, внеконфессионального правительства – это nonsens и каноническая обида для Церкви. И этот nonsens был допущен. Лично В.Н. Львов к этому еще прибавил остроту своей вражды к епископам – друзьям Распутина. Он их с шумом арестовал и изгонял, задевая тем больно самолюбие епископата и прежнего, еще царского, состава Св. Синода, с которым он бесплодно проработал полтора месяца, до половины апреля, находясь в самых натянутых отношениях, после чего все-таки вынужден был его распустить и пригласить новый состав Св. Синода.

Когда в конце марта В.Н. Львов пригласил в качестве товарища обер-прокурора пишущего эти строки на основании моей либеральной репутации, как председателя СПб религиозно-философского общества и публициста по церковным вопросам, я начал развивать перед ним свой тактический план, который сводился к следующему.

С момента отречения Императора и упразднения императорской власти, в России принципиально упразднились и все основные законы и все учреждения, созданные волеизъявлением исчезнувшей верховной власти. Вся верховная конститутивная власть на время до Учредительного Собрания перешла к Временному Правительству, которое своими декретами вынуждено неограниченно творить законы, учреждения и акты управления. Все старые законы и учреждения существуют лишь по инерции, до момента, пока Временное Правительство не объявит их замененными новыми. В прямых интересах новой власти, ради ее престижа и популярности, декларировать исполнение издавна формулированных общественным мнением политических и культурных стремлений различных классов населения. И она декларировала и в общей форме и по конкретным поводам все демократические свободы: веры, слова, печати, собраний, союзов. Декларировала полную государственную независимость Польши, восстановление конституции Финляндии, автокефалии грузинской Церкви. Недоставало аналогичной торжественной декларации в отношении Православной Церкви. Из заявлений обер-прокурора все знали, что Церковь отныне призвана готовиться к собору и свободному каноническому самоопределению. Но нужно было бы в первые дни переворота и именно торжественно и expressis verbis декларировать то, что само собою разумелось, но большинством не сознавалось, т. е. что вместе с самодержавной властью пал и созданный ею Духовный Регламент Петра I – этот символ порабощения Церкви государством, – а за ним еще более тяжелый символ того же порабощения – синодская обер-прокуратура. Это прозвучало бы для Русской Церкви пасхальным благовестом и сердца многих приверженцев старины привлекло бы на сторону нового грядущего порядка. Это было бы обязательно убедительным доказательством благожелательности к Церкви новой власти, что было неясно для масс. И во имя этой ясно засвидетельствованной благожелательности и иерархи и ревнители старого положения Церкви легче бы перенесли ту «каноническую обиду», которую они чувствовали от присутствия в церковных делах властной руки нецерковного Правительства. Между тем не присутствовать здесь рука новой власти не могла. Революция потому и есть революция, что по чьей-то вине потеряна возможность эволюционного перехода от старого к новому и создался неизбежный прерыв легальности. В доброй воле людей лишь смягчить его. Светская «немиропомазанная» власть не имела морального права сразу бросить Церковь и уйти из нее из того положения, в котором с некоторым каноническим правом находилась власть царская. Во имя помощи и облегчения самой Церкви в переходе ее от подневольно-государственного положения к свободному выборному строю Временному Правительству нужно было как бы «нелегально» остаться на время внутри церковно-правящего аппарата и продлением по существу прежних обер-прокурорских полномочий акушерски помочь рождению соборной реформы Церкви. Ибо только такой «хирургией» можно было ускорить ликвидацию тяжелого наследия старого строя. Этим наследием было умонастроение епископов-ставленников обер-прокурорской власти, в большинстве враждебных соборности и неспособных к ней. А потому необходимо было, вслед за декларированием конца синодального и обер-прокурорского строя, тотчас же назвать представителя Государства в Церкви новым именем «Высокого комиссара по делам Православной Церкви» или «Министра Исповеданий». Новый министр должен был бы по телеграфу объявить, что созданное не Церковью, а павшей государственной властью церковное правительство, перестало существовать, и на его место самой Церковью, через собор, должно быть создано чисто церковное правительство. Пока же для подготовки к собору должен быть создан голосами одних епископов «Временный Священный (не Святейший – это титул патриарший) Синод», в параллель «Временному правительству». Епископы должны были телеграфно указать семь имен из черного и белого духовенства в члены Временного Синода. Срочный ответ исключил бы возможность саботажа или срыва, и, на основании хотя бы половины полученных ответов, церковный министр мог бы подобрать и вызвать для заседаний, вместо распущенного старого, новый временный орган управления. Так была бы смягчена неизбежная доля нелегальности в акте Временного правительства и устранена «каноническая обида» иерархии, в значительной мере лицемерно-искусственная или наивная, ибо распускаемый Св. Синод был не церковным учреждением. Государственная власть создала его; она же имела право и упразднить его. И это уже вина самой иерархии, что она беззаботно поверила в вечность назначившей ее государственной власти, и не подготовила никакой чисто церковной базы для своего правящего органа. Этим бездействием она вынудила новую светскую власть к некоторым необходимым действиям во внутреннем ходе церковных дел. Все это не было сделано в первые, самые благоприятные для нового творчества, дни переворота. Но еще не поздно было это сделать и месяц и два спустя.

В.Н. Львов, не входя в интерес и во вкус моих мыслей, но и не отрицая их, порекомендовал мне убедить в этом главу Временного Правительства, князя Г.Е. Львова и его помощников по министерству внутренних дел. Но ни князь Львов, ни его товарищи Д.М. Щепкин и Г.А. Алексеев, подавленные до утомления тревогами их бурного министерства, не вняли моим советам. Кн. Львов откровенно признался, что он боится в этой области всякого нового творчества, чтобы не увеличить и без того распускаемых врагами клевет, будто Временное правительство «насилует Церковь». Я подал все-таки об этом письменный меморандум; может быть, он и сохранился где-нибудь в архивах эпохи Временного правительства. От этой инертности положение Временного правительства перед Церковью, однако, не улучшилось, а ухудшилось. Старый Синод под председательством консервативного митрополита Киевского Владимира не хотел работать вместе с обер-прокурором Львовым по подготовке и ускорению Собора и срывал все его предложения. Между тем широкое церковно-общественное движение шло навстречу планам обер-прокурора и подозревало в данном составе старого Синода негласный орган старорежимной иерархии, враждебной собору. Учитывая все это, В.Н. Львов решил, наконец, в начале апреля с запозданием сделать то, что следовало сделать в первую же горячую минуту. Он распустил прежний состав Синода и вызвал новый, из епископов и протоиереев, готовый работать на ускорение и созыв собора из всех элементов Церкви, включая и мирян. Председательство в новом составе принадлежало экзарху Грузии Платону, ныне митрополиту русских церквей в Северной Америке. Новый Синод по-прежнему носил название Святейшего, по-прежнему молчаливо признавался как бы действительным Духовный Регламент и по-прежнему эти перемены были произведены в рамках прежних полномочий царского обер-прокурора. Но без царской власти все эти акты носили острый привкус «нелегальности», которую не сумел свести до минимума консерватизм обер-прокурора В.Н. Львова и Председателя Временного правительства кн. Г.Е. Львова. Старо-монархические и обиженные в иерархии элементы за это громко, хотя и неубедительно, провозглашали В.Н. Львова «гонителем Церкви». Фальшь и политическая психология этих обвинителей отчасти изобличалась непрерывной волной съездов духовенства и мирян по всем епархиям, урегулированных новым Синодом в правильные епархиальные съезды. На них раздавались единодушные приветствия программе революционного обер-прокурора, и именно в нем видело церковное общество защитника собора и обновления строя церковного, а не в своих иерархах. Многие из епархиальных епископов были дезавуированы своими съездами, и новому Синоду пришлось признать необходимым или переводить их, или совсем убирать с кафедр. Новые кафедры объявлены по правилам, декретированным новым Синодом, подлежащими замещению по выборам голосами клира и мирян. Так, в новом выборном порядке возведены были в июне 1917 г. на кафедры Петербургскую и Московскую новые митрополиты-избранники: незабвенный священномученик Вениамин (расстрелян 12 августа 1922 г.) и незабвенный исповедник Тихон, вскоре первый патриарх Всероссийский.

С первых же дней новому Синоду В.Н. Львовым предложено было в помощь по подготовке собора совещание из компетентных и просвещенных сил Церкви по подобию уже двух созывавшихся в 1906–1912 гг. «Предсоборного Присутствия» и «Предсоборного Совещания». Теперь оно названо, по моему предложению, «Предсоборным Советом». В его состав вошел цвет богословской образованности в рясах и без ряс, упорно работавший два месяца, иногда под грохот пулеметов на революционных улицах Петербурга, для подготовки собора.

В виде некоторой как бы репетиции собора, в начале июня в Москве отшумел очень многолюдный «Всероссийский съезд духовенства и мирян». На нем было до 1200 делегатов-добровольцев, желавших манифестировать в пользу готовящейся под покровительством Временного Правительства освободительной реформы Церкви и осуждавших неподвижность иерархов старого закала.

Но в эту гармонию церковного мнения и программы Временного Правительства врывались и диссонансы. Так, в июне 1917 г. Временное Правительство передало в ведение министерства народного просвещения все школы, содержимые на государственные средства, в том числе и школы церковно-приходские. Это было встречено и в либеральных церковных кругах всеобщим неодобрением и огорчением. Даже новый Синод хлопотал о сохранении церковно-приходских школ или, по крайней мере, их зданий в ведении Церкви. Но Правительство в этом вопросе не могло поступить иначе. Это был один из вопросов, безвозвратно решенных русским общественным мнением. Школы эти созданы были не в чисто церковных, а в политических целях, и не Церковью, а государством, и не на церковные, а на государственные ассигнования. Правда, со временем и духовенство, неохотно встретившее это правительственное начинание, постепенно начало привязываться к нему и затрачивать на школы часть церковных средств. Но светское внеконфессиональное правительство не могло впредь ассигновать очень крупных сумм на эти школы, предоставляя Церкви свободу создавать заново свои чисто церковные, без политических целей. Правительство в этом вопросе не уступило и несколько позднее, когда явилась к нему делегация самого открывшегося в августе собора, квалифицируя весь этот вопрос как чисто политический и только по недоразумению воспринимаемый духовенством как вопрос будто бы религиозный.

III.

Отказ в ассигнованиях на приходские школы старого типа был только частичным осуществлением принципа новых отношений светского вневероисповедного правительства и Церкви. Новая власть через свою обер-прокуратуру предупреждала церковное общество, что впредь отношения государства к православной церкви и другим исповеданиям будут строиться под руководством начала отделения церкви и государства, хотя бы и не в его чистой абстрактной форме. Ежегодные ассигнования в смету св. Синода из государственного казначейства в количестве 55 миллионов рублей (половина бюджета церковного ведомства) должны почитаться временными. Церкви выгоднее для защиты своих позиций и независимости в Учредительном Собрании теперь же, с момента Собора, переходить на собственные средства. Поэтому все издержки по собору были спроектированы новым синодом всецело из сумм синодальной казны. В дополнение к этому Временное правительство выдало на организацию собора лишь скромную сумму в один миллион рублей в том же порядке, как оно выдавало пособия и на другие съезды, например на съезд учителей.

Новая система отношений Церкви к Государству и общественному мнению и подавляющему большинству деятелей Предсоборного Совета мыслилась давно желанным освобождением церкви от унизительной и дух убивающей синодско-консисторской формы зависимости от светской власти. Но радикальное проведение отделения церкви от государства также мыслилось с церковной стороны неприменимым к России, несоответствующим исторической роли православия и вредным для общественной морали. Комиссия Предсоборного Совета, обсуждавшая этот коренной вопрос, состояла из выдающихся русских канонистов (теоретиков и практиков) и профессоров государственного права. Некоторые из них принадлежали к партии конституционно-демократической, и большинство ей сочувствовало. Неудивительно поэтому, что и в программу этой культурнейшей партии, пересмотренную на партийном съезде в Москве (июль 1917 г.), были внесены вновь разработанные пункты о взаимоотношениях церкви и государства, по существу и даже по букве совпадавшие с тем, что сформулировано было и на Предсоборном Совете в С.-Петербурге. Проф. С.А. Котляревский, член партии к.-д., работал над вопросом в Предсоборном Совете и сообщал о результатах сочлену по партии проф. П.И. Новгородцеву, человеку церковно-настроенному, работавшему на съезде в Москве. П.И. Новгородцеву, с его авторитетом, и принадлежит создание этого совпадения либеральной политической мысли с законопроектом церковных кругов.

Вот проект основных положений по данному вопросу, принятый Предсоборным Советом 13 июля 1917 г. Он еще должен был поступить на рассмотрение Собора и уже в исправленном виде быть внесенным в Учредительное Собрание.

«В русском государстве Православная Церковь должна занимать первое, среди других религиозных вероисповеданий, наиболее благоприятствуемое в государстве, публично-правовое положение, приличествующее ей, как величайшей народной святыне, исключительной исторической и культурной ценности, а также религии большинства населения. В соответствии с признанной в новом государственном строе России свободе религиозной совести и вероисповеданий, Православная Церковь должна обладать этой свободой во всей ее полноте. Эти основные начала должны быть выражены в следующих положениях: 1) Православная церковь в России в делах своего устройства, законодательства, управления, суда, учения веры и нравственности, богослужения, внутренней церковной дисциплины и внешних сношений с другими церквами независима от государственной власти (автономна). 2) Постановления, издаваемые для себя Православной Церковью в установленном ею самою порядке, со стороны государства признаются нормами права, имеющими со времени опубликования их церковной властию обязательное значение для всех лиц и установлений, принадлежащих к Православной Российской Церкви, находящихся как в России, так и заграницей. 3) Действия органов Православной Церкви подлежат надзору государства исключительно в отношении их соответствия законам государства; причем эти органы ответственны перед государством только в судебном порядке… …10) Двунадесятые праздники, воскресные и особо чтимые Православной Церковью дни признаются государственной властью неприсутственными днями. 11) Глава русского государства и министр исповеданий должны быть православными. 12) Во всех случаях государственной жизни, в которых государство обращается к религии, преимуществом пользуется Православная Церковь… 17) Православная Церковь получает из средств государственного казначейства ежегодные ассигнования в пределах ее действительных потребностей, под условием отчетности в полученных суммах на общем основании».

Это, конечно, не система «отделения» церкви от государства, а лишь система «отдаления» двух сторон друг от друга на такое расстояние, которое давало бы и Церкви свободу и Государству позволяло быть светским, а не односторонне конфессиональным. Разумеется, этот проект мог еще несколько «клерикализироваться» на Соборе и значительно «секуляризироваться» в Учредительном Собрании, но в основе своих идей он все же оставался бы системой взаимной независимости соборной Церкви и правового Государства при их моральном культурном сотрудничестве. Система, о которой ранее не думало русское освободительное и революционное движение, устами и либералов и социалистов провозглашавшее голый лозунг «отделения Церкви и Гоударства», без попытки его раскрытия.

Этот идеал не был односторонним мечтательством церковно-общественной среды. Ему навстречу шло и текущее законодательство других полномочных органов Временного правительства, проводивших в жизнь ту же идеологию. И это понятно даже с точки зрения личных влияний. Во главе Департамента духовных дел инославных исповеданий в министерстве внутренних дел стоял член Предсоборного совета проф. С.А. Котляревский. Под его руководством здесь шло реформирование всего религиозно-гражданского законодательства. Отсюда вышел радикальный закон Временного правительства 14 июля 1917 г. о снятии всяких гражданских ограничений и преимуществ в связи с вероисповедным состоянием, т. е. закон о свободе перехода из одного исповедания в другое и о выходе из всякого исповедания, или о свободе веры и неверия, с узаконением впервые в России вневероисповедного гражданского состояния. С другой стороны, отсюда же в начале июля 1917 г. вышел сравнительно консервативный законопроект, применявший уже указанный принцип культурного сотрудничества Государства и Церкви ко всей сфере вероисповедных отношений. Законопроект гласил:

1) «Каждая признанная государством церковь пользуется полной свободой и самостоятельностью во всех своих делах, управляясь по собственным своим нормам, без всякого прямого или косвенного воздействия или вмешательства государства. 2) Органы церкви находятся под надзором государственной власти лишь постольку, поскольку они осуществляют акты, соприкасающиеся с областью гражданских или государственных правоотношений, каковы: метрикация, бракосочетание, развод и т. п. 3) По делам этого рода надзор государственной власти ограничивается исключительно закономерностью действий органов церкви. 4) Органом такого надзора является министерство исповеданий. Окончательное разрешение дел о незакономерности действий церковных органов принадлежит правительствующему Сенату, как высшему органу административной юстиции. 5) Государство участвует ассигнованием средств на содержание церквей, их органов и установлений. Средства эти передаются прямо церкви. Отчет по израсходованию этих средств сообщается соответствующему государственному установлению».

Ясно отсюда, что Временное Правительство шло в Учредительное Собрание с системой не отделения, а сотрудничества Церкви и Государства.

IV.

В половине июля Временное правительство подверглось реконструкции. Оно полевело. Во главе его встал социалист А.Ф. Керенский, и из него должны были выйти члены партии «октябристов», в числе их и В.Н. Львов. На его место в состав правительства приглашен был пишущий эти строки по признаку принадлежности к партии ка-де. До сих пор беспартийный, я только что в июне месяце был, по настойчивой просьбе членов этой партии, записан в нее ради выборов в Учредительное Собрание, как специалист по церковным вопросам. Министерство наше составилось 25-го июля. Я вошел с проектом упразднения обер-прокуратуры Синода и создания общего Министерства Исповеданий. 12 дней я еще носил столь памятное в истории Русской Церкви имя обер-прокурора и, наконец, безболезненно похоронил его, превратившись в министра исповеданий. Положение об учреждении министерства исповеданий было вчерне спроектировано по моему заданию в Синоде опытными чиновниками П.В. Гурьевым и С.Г. Рункевичем, преимущественно последним. Но когда я его лично привез в Мариинский дворец, в нашу законодательную лабораторию, в так называемое «Юридическое совещание» при Временном правительстве, где сидели такие наши блистательные юристы, как В.Д. Набоков и барон Б.Э. Нольде, то проект принял следующий сжатый и дельный вид:

«Для заведывания делами всех вероисповеданий учреждается министерство исповеданий. 2) В это министерство передаются: а) дела, касающиеся ведомства православного исповедания, временно в том объеме, в каком они подлежат, по действующим законам, компетенции обер-прокурора св. Синода, и б) дела инославных и иноверных исповеданий, составляющие, по закону, предмет ведения министерства внутренних дел по департаменту духовных дел иностранных исповеданий. 3) Должности обер-прокурора св. Синода и товарища обер-прокурора упраздняются. В составе министерства учреждаются: министр исповеданий и два товарища министра. 5) Министр исповеданий в отношении дел, предусмотренных статьей 2-й, соединяет в своем лице временно всю полноту власти обер-прокурора и министра внутренних дел по принадлежности, впредь до утверждения, в законодательном порядке, выработанных всероссийским поместным собором реформ церковного управления и коренного пересмотра отношений русской государственной власти к исповеданиям при новом строе».

Помню, как в Малахитовом зале Зимнего Дворца, где происходили тогда заседания Правительства, числа 1 или 2 августа я поднес на подпись министру внутренних дел Н.Д. Авксентьеву бумагу о передаче из его ведомства «департамента духовных дел инославных исповеданий» в новое министерство исповеданий и как он охотно подписал ее, со словами: «Пожалуйста, берите, с полным удовольствием!»

В таком преображенном виде власть Временного правительства предстала пред великим и долгожданным событием в Русской Церкви – пред открывшимся в Москве 15 августа 1917 г. Всероссийским Собором. На торжественном богослужении в Успенском соборе присутствовали, кроме министра исповеданий, еще: министр внутренних дел Н.Д. Авксентьев и премьер-министр А.Ф. Керенский, который затем шел по Кремлю вслед за крестным ходом среди давки толпы, символизировавшей этим беспорядком полицейское безвластие Временного правительства. Все это было манифестацией благожелательности Временного правительства к Православной Церкви.

На первом парадном заседании Собора в обширном Храме Христа Спасителя от лица Правительства, в роли министра исповеданий, я принес нижеследующее приветствие-декларацию, в которой старался выяснить и принципиальную и деловую благожелательность новой власти к делам церкви, приглашаемой к законодательному творчеству и совместному с Временным Правительством преобразованию конституции России:

«Временное правительство поручило мне заявить освященному Собору, что оно гордо сознанием – видеть открытие Его церковного торжества под его сенью и защитой. То, чего не могла дать русской национальной церкви власть старого порядка, с легкостью и радостью предоставляет новое правительство, обязанное насадить и укрепить в России истинную свободу. Временное правительство видит в настоящем Соборе не обычный съезд частного сообщества, каких теперь несчетное число; оно видит в Соборе Русской Православной Церкви полномочный орган церковного законодательства, имеющий право авторитетного представления на уважение Временного правительства законопроектов о новом образе церковно-правительственных учреждений и о видоизменении отношений церкви к государству. Временное правительство сознает себя, впредь до выработки Учредительным Собранием новых основных законов, стоящим в тесной близости к делам и интересам Православной Церкви. В своем составе оно до сих пор имело обер-прокурора св. Синода Русской Православной Церкви (а не иных каких-либо исповеданий). И если недавно упразднена эта должность (но не упразднены до времени ее права и обязанности), то только потому, что, в виду Церковного Собора, правительство не желало, ради символики утверждаемой им свободы церкви, сохранять это имя, ставшее, по мнению церковного общества, синонимом тяжкой зависимости церкви от государства.

Временное правительство ждет той минуты, когда Собор представит ему новый план церковного управления, и тогда оно с готовностью упразднит в круге полномочий своего министра исповеданий его обер-прокурорские права и обязанности по делам внутреннего церковного управления, оставив за ним более внешний надзор за закономерностью. Ожидая от Собора законодательных предположений, касающихся преобразований церковного управления, Временное правительство полагает, что впредь до принятия им этих предположений все прежние правящие установления Русской Церкви, к учреждению коих государственная власть приложила печать своей санкции, остаются в полной силе их действия и не могут быть поколеблены без внесения в область управления церковно-государственных отношений беспорядка и анархии. Не желая этого ни Церкви, ни Государству и утверждая публично-правовые полномочия Собора, Временное Правительство 11-го сего августа приняло следующее постановление в двух пунктах: 1) Предоставить открывающемуся 15-го сего августа в Москве Поместному Собору Всероссийской Церкви выработать и внести на уважение Временного Правительства законопроект о новом порядке свободного самоуправления Русской Церкви. 2) Сохранить впредь до принятия государственной властью нового устройства высшего церковного управления все дела внутреннего церковного управления в ведении Св. Правительствующего Синода и состоящих при нем установлений».

Через эту декларацию Временное Правительство вновь подчеркивало, что оно идет на суд Учредительного Собрания не только с идеей Кавура – libera chiesa in stato libero, но и с дополнением ее идеей культурного сотрудничества государства и церкви.

Тогда же от лица нового, выдвинутого революцией, муниципального управления Москвы выступал с приветствием Собору Городской Голова В.В. Руднев. Высказывая горячие пожелания успеха в предстоящем Собору деле устроения отныне свободной церкви, В.В. Руднев сказал, между прочим: «Источники религиозного одушевления вечны… и пока жив русский народ, жива будет в нем и вера православная». Целый фонтан озлобленных ругательств по адресу этого «социал-предателя» был извергнут на другой день московской большевистской газетой за столь «реакционное» слово на столь «реакционном» собрании.

Подземный вулкан большевистского варварства уже клокотал, готовый взорваться и похоронить под развалинами всеобщего разгрома все идеалистические планы Временного правительства и Церкви. 25 октября 1917 г. Временное правительство уже заключено было в казематы Петропавловской крепости, а Собор продолжал еще работать и закреплять новый строй Церкви до 8 сентября 1919 г. Но собор под властью большевиков потерял уже всякую почву для какого-либо законопроекта о взаимоотношениях церкви и государства. Наступил режим гонений, и нужно было думать только от случая к случаю о мерах защиты церкви.

Интересно было отношение патриарха Тихона к похороненному большевиками законопроекту. По освобождении из большевистской тюрьмы, я жил конспиративно в Москве летом 1918 года. Состоя избранным членом Высшего Церковного совета при патриархе, я одновременно работал в антибольшевистской политической организации так называемого «левого центра». Между прочим, мы разрабатывали программы и законопроекты для декларативного и делового употребления в Южной России, находившейся под управлением генерала Деникина, а также на случай появления национального правительства и в самой Москве. Программа положения православной церкви в русском государстве была по существу повторением уже изложенной выше системы взаимной свободы при взаимном сотрудничестве обеих сторон. Перед тайной отсылкой программы на юг России, мы с другим общественным деятелем, ныне еще живым, отправились к святейшему патриарху за советом и критикой. В начале сентября 1918 г. патриарх Тихон принял нас в своем Троицком подворье как всегда очень ласково, за стаканом чая и даже с самоварчиком. Дослушав до конца внимательно и грустно, он вдруг снисходительно засмеялся над нашими «хорошими словами», как мудрый старец смеется над идеализмом мечтательных юношей. «Хорошо! Уж очень все хорошо! Да только когда все это будет? Конечно, не теперь!» Как сын народа, патриарх Тихон тогда уже инстинктом чувствовал силу и длительность народного увлечения большевизмом, не верил в возможность скорой победы белого движения и не был согласен с нами в политических расчетах.

Действительно, история к нашему времени активировала этот план эпохи Временного правительства. Он был продиктован эволюционными взглядами на положение вещей. Мыслилась наличность исторической инерции, непотрясенность основ старого строя государства и церкви. Теперь от них не осталось камня на камне. Революция спалила последние остатки каких-то опор церкви в государстве. В гонениях и мученичестве от государства церковь приобрела полнейшую самоопору и свободу, которыми должна дорожить и обратно их не сдавать ни за какую чечевичную похлебку обманчивых привилегий. Сегодня государство – друг, а завтра – враг. При текучести и неустойчивости режимов для так трагически освободившейся церкви наилучше блюсти свою свободу, независимость и соединенную с ними моральную силу в отделении от государства и не подвергать себя новому риску связи с неверным союзником.

Будущий режим свободной России для нас теперь – уравнение со многими неизвестными. Абстрактно мыслима, однако, и такая комбинация, когда вновь встал бы вопрос о некотором культурном сотрудничестве государства с церковью. Но форма и подход к нему были бы уже обратными эпохе Временного правительства: не от дурного союза – к благодетельному разводу, а от принципиального и ценного разделения – к свободной кооперации двух независимых величин.

А. Карташев

И.А. Стратонов

Русская церковная смута 1921–1931 гг.

Священной памяти в Бозе почившего великого господина и отца, святейшего Тихона, патриарха Московского и всея России посвящает нижеследующие строки его духовный сын и послушник.

25. III. – 7.IV.1932.

I. Исходный момент церковной смуты (1921 г.)

«А наемник бежит, яко наемник есть, и нерадит о овцах» (Ин. 10, 13).

«Бывшим братиям нашим, ныне же не ведаем как и назвать вас, понеже в ум наш не вмещается сотворенная вами, ни слухи наши никогда же таковых не прияша, ни в летописях видехом, каковая невместимое человеческому уму содеяшаяся вами» (Из грамоты Св. Патриарха Гермогена)

Русская Церковь, несмотря на многосторонний рост в XVIII и XIX столетиях, обладала в это время целым рядом внутренних недостатков. К числу таких недостатков прежде всего должна быть отнесена утрата ею канонического возглавления. Как известно, Петровская реформа уничтожила в Русской Церкви патриаршую власть из боязни, что патриарх может явиться как бы «вторым государем, самодержцу равным и больше его». Таким образом, основным руководящим мотивом церковной реформы Петра Великого был мотив политический, не вытекавший из потребностей самой церковной организации. Петр Великий не был, однако, инициатором внесения политики в эту область. Инициатива в этом отношении принадлежала выдающемуся церковному деятелю XVII века патриарху Никону. Попытка патриарха Никона была еще хорошо памятна во времена Петра, так как имела место всего только при его отце. Патриарх Никон открыто претендовал не только на руководящую роль в государстве, но и на первенство церковной власти перед государевой, называя царскую власть луной, заимствующей свой свет от солнца – архиерейской власти. Известно, что эта точка зрения не получила опоры в церковно-правовом сознании восточных церквей. Однако нет никакого сомнения, что патриарх Никон поставил этот роковой, не столько церковный, сколько политический вопрос. Ни царь Алексей Михайлович, ни его ближайший преемник не имели возможности разрешить этот вопрос в сторону исключительного преобладания государственной власти над церковной. Когда же верховная власть окрепла, а носителем ее стал человек, знакомый с протестантскими взглядами на этот вопрос, он и разрубил этот гордиев узел внутренней политики Московского государства в интересах государственной власти.

Подводя все отрасли государственного управления под один «коллегиальный» фасад, Петр создал для управления церковными делами Духовный Коллегиум, или Синод. Это сразу устраняло вопрос о самостоятельном значении церковной власти. Синод с самого начала своего существования делается учреждением государственным «по делам духовным» и мечтает иметь в духовных делах такую власть, какую Сенат имел в мирских. Последующее время было свидетелем того, как Синод был сведен на положение второстепенного учреждения даже среди государственных установлений Империи: Синод получал указы из того же Сената, Верховного Тайного Совета и Кабинета Министров. Так, постановка патриархом Никоном политического вопроса, чуждого сознанию большинства русского общества, привела в конце концов к умалению самой духовной власти даже в делах церковных. Пройдя через ряд изменений, Синод, в конце концов, стал на степень учреждения духовного ведомства, которое находилось в заведывании обер-прокурора Синода, занявшего в государственном строе положение «главноуправляющего» этим ведомством. Все церковные учреждения, как-то: Духовно-учебное Управление, Хозяйственное Управление, Управление духовных дел греко-российского исповедания, равно Управление греко-униатских дел были присоединены к канцелярии обер-прокурора, ставшей, таким образом, как бы главным управлением. Сам обер-прокурор из органа государственного надзора за Синодом превратился в ответственного перед верховной властью руководителя этого ведомства. Этот факт находил себе до известной степени оправдание в том положении, какое государь занимал в Русской Церкви. Являясь, по закону, защитником и хранителем догматов, блюстителем правоверия и всякого порядка в церкви, он был как бы главою церкви. Поэтому законодательная, административная и судебная власть в церкви принадлежали, по закону, государю. С его утверждения издавались законы, учреждения и положения, касавшиеся церкви, им назначались епископы, ему же принадлежал и окончательный суд над иерархами. Синод, т. е. его присутствие, не имел никакого самостоятельного значения еще и потому, что верховная власть назначала как постоянных членов Синода, так и вызывала их из епархий для временного присутствия. В это время, опираясь на положение обер-прокурора в составе высших должностных лиц империи, Синод приобрел огромную принудительную власть не только над подчиненными ему учреждениями и лицами, но и над светскими учреждениями, так как все решения Синода приводились в исполнение обер-прокурором. До превращения обер-прокурора в главноуправляющего, распоряжения Синода далеко не всегда принимались к исполнению учреждениями и лицами, стоящими гораздо ниже Синода на государственной лестнице. Благодаря этому сама собой воспитывалась мысль о подчинении не церковной власти и ее духовному авторитету, а органу, приводившему в исполнение решения высшего церковного учреждения.

В силу продолжительности действия такого порядка эта мысль укоренилась в сознании русского общества. Это обстоятельство не могло не иметь печальных последствий в то время, когда за церковной властью не стало уже более влиятельного представителя государственной власти. Опасности были двоякого рода. Опека государственной власти делала собственно церковную организацию мало приспособленной к житейской борьбе, атрофировала самодеятельность церковного общества; с другой стороны, недейственность морального авторитета церковной власти, при известных условиях, могла питать внутри церкви анархические настроения. Преодолеть этот коренной дефект было делом нелегким для церковного общества, особенно в то время, когда после революции церковно-правовые основания власти обер-прокурора в значительной степени ослабли. Правда, первый обер-прокурор временного правительства пробовал поддержать исторически сложившееся значение этого института, но беспочвенность этих усилий была сама собой очевидна. Ввиду всего этого необходимо было найти новый источник церковной власти. Таким источником и стал Московский Поместный Собор 1917–1918 гг., восстановивший каноническое возглавление и создавший новые органы церковного управления[2].

Восстановив патриаршую власть и создав Священный Синод и Высший Церковный Совет, Поместный Собор вдохнул и новые творческие силы в церковное общество и создал не только более соответствующую каноническим началам церковную власть, но и более приспособленную для данного исторического момента. В этом, безусловно, огромное значение деятельности Собора 1917–1918 гг.

Собор, между прочим, вручил высшим церковным учреждениям, то есть соединенному собранию Священного Синода и Высшего Церковного Совета, не только судебно-административную власть, но и предоставил им некоторые законодательные функции, хотя бы в форме разрешения вопросов, порожденных неполнотой церковного законодательства. Таким образом, в случае перерыва деятельности Собора или невозможности созыва нового, неотложные нужды церкви могли быть разрешены совместно высшими церковными установлениями.

Последующие обстоятельства выдвинули вопрос о еще большем сужении церковно-правительственного круга. И тогда особым постановлением высших церковных учреждений в ноябре 1920 г. было предписано местным церковным властям: «В случае, если Священный Синод и Высший Церковный Совет по каким-либо причинам прекратят свою церковно-административную деятельность, епархиальные архиереи за руководящими по службе указаниями и за разрешением дел, по правилам, восходящим к высшему церковному управлению, обращаются непосредственно к Святейшему Патриарху или тому лицу или учреждению, которое будет Святейшим Патриархом для этого указано». Концентрация власти в руках Святейшего Патриарха в переживаемый момент церковной жизни оказалась необыкновенно целесообразной, придав всей организации известное единство.

1.

Поместный Московский Собор дал Русской Церкви каноническое возглавление, создал скелет церковно-правительственного аппарата. Наполнить содержанием этот остов, приспособить его к потребностям церковной жизни, а саму церковную жизнь ввести в эти формы было делом нелегким, которое требовало продолжительной повседневной работы. На этом пути перед церковной властью стоял целый ряд препятствий: 1) Русская Церковь в лице своих руководителей не была подготовлена к самостоятельному существованию или, вернее, за два предшествующих столетия отвыкла от всякой самодеятельности; 2) падение власти обер-прокурора и умаление за два столетия авторитета церковной власти способны были питать внутри самой церковной организации анархические стремления; 3) перерождение церковной организации и сознание церковного общества совпали с великими потрясениями в сфере социально-политических отношений, что не могло не отразиться и на самой церкви. Я бы сказал, что вновь избранному Патриарху и созданным органам церковного управления предстояла более сложная и трудная работа, чем самому Поместному Собору, создавшему новый строй Русской Церкви. Исключительная личность первого, по восстановлении, Патриарха поставила церковную власть на необыкновенную высоту в сознании церковного общества. Благодаря этому очень скоро произошла замена внешне принудительной обер-прокурорской власти высшим авторитетом носителя самой церковной власти. Не имея возможности вдаваться в сколько-нибудь подробное изложение этого процесса, я не могу не упомянуть о его результатах, свидетельствовавших о колоссальном росте церковного сознания русского общества в ближайшие годы после прекращения деятельности Поместного Собора.

Русское общество в 1918, 1919 и 1920 гг. представляло собой взбаламученное море. Волны этого моря с разных сторон плескали на корабль Русской Церкви, но он оказался достаточно сильным, чтобы преодолеть натиск разбушевавшейся стихии, в значительной степени благодаря реорганизации церковного управления и мудрому руководству со стороны носителя церковной власти. Новые условия церковной и государственно-общественной жизни поставили новые задачи перед церковной властью и церковным обществом. Даже иерархи не сразу смогли понять эти новые условия. Высшая церковная власть в этом отношении достигла поразительно быстрых результатов, стараясь внушить и иерархам свои достижения. Клирики восстали на своих архипастырей. Общая расхлябанность достигла в первое время того, что псаломщики в некоторых епархиях потребовали себе прав, прежде всего суда равных, т. е. представителей «их сословия». Это вызвало необходимость вмешательства со стороны высших церковных органов для поддержания авторитета иерархов на местах. Бесчисленные конфликты между священнослужителями и прихожанами ставили невероятно трудные задачи для местной церковной власти. В этих взаимных столкновениях клира и мирян все были виноваты: священнослужители не хотели лишиться своего прежнего исключительного положения в приходе, прихожане были слишком склонны расширять свои права в управлении приходами. Разумная и благожелательная церковная власть и в этом отношении преодолела все трудности и к 1920 году в центре и на местах в церковных организациях водворился порядок и даже получилась какая-то внутренняя спайка.

Церковь за эти годы понесла персонально в силу общих политических условий тягчайшие жертвы, но церковная организация, как таковая, без сомнения, окрепла. Св. Патриарх Тихон в 1919 году обратился к церковному обществу с призывом о невнесении политики в церковь. Церковная власть поняла, что вне этого условия бесплодными будут все организационные усилия, да и само течение церковной жизни будет находиться под постоянным ударом. Имевшие место до этого политические выступления церковных деятелей с этого момента совершенно прекращаются. Это требование Патриарха с замечательной последовательностью было выполнено всем церковным обществом. Иерархия и клир вообще отошли от политики, отдав все силы церковному служению, которое в это время требовало крайнего напряжения. Миряне как-то добровольно размежевались без всякого сговора: политики отошли от церковно-общественной работы, церковники перестали быть активными в политике. Разойдясь в общественном делании, те и другие продолжали быть более преданными церкви, чем раньше, и сохранять между собой самые искренние и добрые отношения.

Многие из заключенных епископов в 1920 году вернулись в свои епархии. Местная церковная жизнь стала устраиваться. Рос и креп авторитет церковной власти; установленные Поместным Собором органы, как центральные, так и местные, начали действовать вполне нормально, и между ними установились известные взаимоотношения, предусмотренные последним церковным законодательством.

Нельзя не отметить и общерелигиозного подъема в массах. Храмы наполнились молящимися, при этом среди молящихся не было того преобладания женского пола, которое замечалось до революции. Исповедь получила особое значение, стала развиваться и эпитимийная практика. Сами верующие требовали этого и с замечательным послушанием выполняли все, чему их подвергали их духовные руководители. Церковные праздники привлекали колоссальное количество народа. Церковная жизнь к 1920 году восстановилась полностью, а может быть даже превзошла старую, дореволюционную. Вне всякого сомнения, что внутренний рост церковного самосознания верующего русского общества достиг такой высоты, равной которой не было за последние два столетия в русской церковной жизни. Церковная власть в церковном обществе, которое в значительной степени она воспитала, встала на недосягаемую высоту. Если Собор 1917–1918 гг. дал форму и внешность новой церковной организации, то внутреннее содержание было создано дружными усилиями Патриарха, высших церковных органов, иерархов и всего русского церковного общества.

Небо и в это время, однако, не было безоблачным, но раскаты грома слышались где-то вдали и сзади, и казалось, что наступило время в церковной жизни, когда при едином пастыре создалось и единство стада. В конце 1921 года удар по Русской Церкви неожиданно был нанесен с другой стороны, чем с какой его привыкли ожидать. Поэтому он на первых порах вызвал известную растерянность, но сомнений в последствиях этого удара не было ни у кого из лиц, стоявших в то время хоть сколько-нибудь в курсе церковных событий.

2.

В 1918–1919 гг. в России кипела жестокая междоусобная война. Страна была разделена фронтами на несколько частей. В двух из них, на юге России и в Сибири, были попытки организовать высшие, чем епархиальные, церковные органы для согласования управления несколькими епархиями, оказавшимися недосягаемыми непосредственному управлению Святейшего Патриарха. Сибирское Управление более или менее безболезненно прекратило свое существование. Временное Церковное Управление, возникшее на юге России, оказалось трагическим в судьбах самой Русской Православной Церкви. Возникло это управление в городе Ставрополе-Кавказском, в мае 1919 года. Вначале в ведении этого управления оказалось значительное количество епархий. Но к концу первой четверти 1920 года в руках белых остался только Крымский полуостров, который в иерархическом отношении был подчинен местному епархиальному епископу, возглавившему, в силу своего канонического положения, и Крымское Церковное Управление. В этом случае организация Крымского Управления совпала с теми указаниями, которые были даны высшей церковной властью в ноябрьском указе 1920 года. С уходом белых из Крыма члены управления, за исключением местного епархиального архиерея, эвакуировались в Константинополь. Еще в период деятельности Ставропольского Управления «жизнь понемногу, как говорит автор Записки Подготовительной Комиссии, вовлекла Управление в сотрудничество с русскими людьми, боровшимися с советской властью». Ввиду этого с сокращением территории, занятой белыми армиями, многие из епархий оказались вне сферы влияния Южного Управления и своих епархиальных архиереев, покинувших пределы своих церковных областей. В это самое время эти епархии вошли в сферу управления Св. Патриарха, и тогда уже совершенно стало очевидным, какой громадный вред был нанесен этим епархиям отходом их архипастырей, не решившихся разделить общей участи со своими паствами.

Органы высшей церковной власти еще гораздо раньше отхода белых армий предвидели весь вред вовлечения церковных учреждений в политическую борьбу. Мудрая предусмотрительность Св. Патриарха Тихона еще в 1918 году заставила его проводить в жизнь ту точку зрения, что участие церкви в политической борьбе вредно для нее. Когда целый ряд епархий оказался под управлением Патриарха, но без епископов, с епархиальными органами, находившимися в совершенно хаотическом состоянии, тогда Св. Патриарх в сентябре 1919 года обратился с известным посланием, призывая пастырей и паству воздержаться от внесения политики в Церковь. Нужно, однако, сказать, что удар, нанесенный целому ряду епархий, был, в конце концов, изжит, за исключением разве только Киевской епархии, где возник вскоре раскол «самосвятов». Пока политические выступления представителей церкви наносили ей ущерб только на местах, дело оказывалось хотя и небезболезненным, но все же поправимым.

После эвакуации Крыма в Константинополе оказались четверо епископов из числа членов Ставропольского и Крымского Церковных Управлений. Двое членов Крымского Управления, мирянин и клирик, не задерживаясь в Константинополе, проследовали дальше. Четверо епископов кооптировали еще одного епископа и, таким образом, создали в Константинополе епископский Синод. Вскоре, однако, двое епископов также покинули Константинополь. Здесь было выработано «Положение о Высшем Русском Церковном Управлении за границей». Выработанное положение было представлено во Вселенскую Патриархию и было ею утверждено с некоторым изменением. Высшее Церковное Управление в Константинополе возникло вне зависимости от предшествовавших ему церковных управлений Юга России; по крайней мере, никаким актом эта преемственность не была засвидетельствована. Обстоятельства возникновения Управления в Константинополе заставляют считать его вновь возникшим и на иных основаниях. Поэтому утверждения автора предисловия к «Деяниям Карловацкого Собора 1921 года»[3] едва ли правильны, что заграничное Церковное Управление является правопреемником Церковного Управления, возникшего на Юго-Востоке России. Не вполне точным, на наш взгляд, является и другое его утверждение, что это управление признано Московским Патриархом. Ссылка на патриарший указ от 8 апреля 1921 г. № 424[4] мало доказательна: означенный указ Св. Патриарха Тихона касался частного вопроса об утверждении арх. Евлогия управляющим приходами в Западной Европе. Само постановление Церковного Управления об этом состоялось еще тогда, когда Управление находилось в России. Патриарший же указ был вызван запросом Финляндского арх. Серафима, сделанным им по поводу сомнений протоиерея Якова Смирнова относительно назначения арх. Евлогия. Дело в том, что Высшее Церковное Управление Юга России не имело никакого отношения к русским западноевропейским церквям, так как эти церкви состояли в каноническом подчинении Петроградскому Митрополиту, который сам не имел никакого отношения к Высшему Церковному Управлению Юга России и не передавал власти над этими церквями. Поэтому совершенно естественны были сомнения о. протоиерея Смирнова. По-видимому, эти сомнения разделял тогда и арх. Серафим, который и решился обратиться по этому поводу к Св. Патриарху. Во избежание возможной церковной смуты или замешательства, а также ввиду затруднительности для Петроградского Митрополита управлять этими церквями при создавшихся условиях, Всероссийские церковные органы согласились на такую меру, как временную. Таким образом, митр. Евлогий, тогда еще архиепископ, получил в управление эти церкви от Всероссийской церковной власти, хотя сам вопрос о подчинении ему этих церквей был поставлен Церковным Управлением Юга России. Все это показывает, что как преемственность Заграничного Церковного Управления от церковных управлений юга, так и признание его со стороны св. Патриарха Тихона являются далеко не безусловными. По крайней мере, св. Патриарх в своем послании 1923 года открыто заявил, что Заграничное Церковное Управление возникло помимо него, лишь с благословения Константинопольского Патриарха.

Недостаточность церковно-правовых полномочий и сомнительность преемственности его от церковных управлений юга России на первых же порах заставили церковных деятелей в Константинополе обратиться за поддержкой во Вселенскую Патриархию. Местоблюститель Патриаршего Константинопольского Престола 2 декабря 1920 г. ответил на имя Митрополита Антония, «что в целях управления множества и в целях более действительного предохранения и укрепления их Ваше Высокопреосвященство и прочие архиереи составили бы, под высшим покровительством Патриархии, Временное Церковное Управление, обязанное наблюдать и руководить церковной жизнью как находящихся за границей в неправославных странах русских общин, так и русских воинов и беженцев, пребывающих в странах православных». При этом само положение о Церковном Управлении было признано патриархией с ограничениями. Ограничение это состояло в том, что церковно-судебные вопросы были изъяты из ведения Заграничного Церковного Управления и сохранены за патриархией. Итак, Константинопольская Патриархия дала согласие на деятельность не существовавшему органу, а вновь возникшему, а в выработанном статуте сделала изменения. Отсюда ясно, что патриархия смотрела на возникшее в Константинополе Церковное Управление как на зависимое от нее учреждение, что и выражено в словах: «под высшим покровительством Патриархии». Канонически эта точка зрения патриархии опиралась на известное понимание ею правила 28 IV Вселенского Собора, якобы предоставляющего Константинопольскому Патриарху юрисдикцию над православными во всех варварских странах. Русские епископы, обратившиеся с таким ходатайством к Константинопольской патриархии и признавшие соответствующий акт, естественно, как бы соглашались с таким пониманием указанного канона. Однако с таким пониманием дела не могла согласиться Всероссийская церковная власть, которая в течение столетия имела свои учреждения в Западной Европе, Америке, Азии. В начале 1921 года Всероссийская церковная власть заявила себя компетентной в делах русских общин за границей и издала указ, которым предписывалось считать православные русские церкви в Западной Европе находящимися в управлении арх. Евлогия, и в последующем продолжала считать его и русские западно-европейские церкви находящимися в подчинении Русскому Патриаршему Престолу, а не Константинопольскому. Впрочем, вскоре отошло от первоначальной точки зрения и Заграничное Церковное Управление, а именно с того момента, когда перебралось из Константинополя в Сербию. Во всяком случае, вначале оно искало какого-то учредительного акта от Вселенской Патриархии и получило его. Стеснительной зависимостью от Константинопольской патриархии, по-видимому, объясняются поиски нового места для пребывания Заграничного Церковного Управления. Итак, отправным пунктом деятельности Заграничного Церковного Управления следует считать акт константинопольской патриархии от 2 декабря 1920 г., а не преемственность его от церковных управлений Юга России, которая, с правовой точки зрения, вызывает большие сомнения. Признание Заграничного Церковного Управления со стороны Св. Патриарха Тихона было весьма условным. Последующие события показали, что Карловацкие деятели готовы зачислять в свой актив решительно все, что в какой-либо степени можно истолковать в смысле признания Заграничного Управления. Когда же последовал определенный указ о закрытии этого управления, тогда к велениям церковной власти они оказались недостаточно восприимчивыми.

Независимо от вопроса о преемственности власти, соорганизовавшееся Церковное Управление могло получить если не правовое, то большое практическое значение, основываясь не столько на формальном, сколько на моральном моменте. Западная Европа была наводнена беженцами из России, православными по вере, нуждавшимися в духовном руководстве. Первые шаги этого Управления как будто давали надежду, что оно сумеет сделать нечто для удовлетворения духовных нужд беженства. Этим самым было бы оправдано и само существование Управления. Под влиянием обращения со стороны верующих создается целый план объединения, урегулирования и оживления церковной жизни. Для предварительной разработки этих вопросов организуются две комиссии: Подготовительная и Просветительная. Первая должна заняться более общими вопросами, касающимися созыва общецерковного собрания, а вторая – вопросами, относящимися к области церковного просвещения. Было решено собрать сначала местные церковные собрания в Константинополе и других местах, с тем чтобы потом организовать уже общецерковное собрание. Все эти собрания должны состоять из епископов, клириков и мирян. Начало было положено правильное, но в это церковное русло скоро вторгнулись иные тенденции, и источник церковной работы замутился и вместо чистого принял вид грязного, взбаламученного безответственным политиканством. Местом деятельности общецерковного собрания стал город Сремские Карловцы в Сербии, а не Константинополь. Поэтому авторы докладной записки Подготовительной комиссии замечают: «Ин есть сеяй, и ин жняй»[5].

Нужно сказать, что те иные, которые приступили к жатве уже отчасти повеянного в Константинополе, успели и сами нечто всеять, и потому пожали, кажется, в большом изобилии плевелы.

Мы уже говорили, что, оставаясь в Константинополе, Заграничное Церковное Управление, может быть не совсем добровольно находилось во власти Вселенской патриархии. Переехав в Сербию, оно приобрело большую самостоятельность, так как уже не искало от местной церковной власти никакого учредительного акта, испросив лишь благословение на пребывание в Сербии и на продолжение деятельности уже существовавшего учреждения. Это в значительной степени развязало руки деятелям Заграничного Церковного Управления.

Общецерковное заграничное собрание было открыто 20 ноября (н. ст.) 1921 г. митр. Антонием, как председателем Заграничного Церковного Управления. Он же председательствовал и на самом церковном собрании. Одним из основных вопросов, касающихся всякого собрания, является вопрос о его составе. В этом отношении прежде всего нужно отметить отсутствие единого принципа пополнения этого Собрания. Здесь мы встречаем лиц, участвовавших «по положению», «по выбору», основанному на разных принципах и просто «по приглашению». Члены Собрания, независимо от способа проникновения на собрание, имели право решающего голоса. Это обстоятельство существенно ослабляло значение решений, принятых большинством голосов такого собрания, где выбор и подбор имели почти одинаковое значение при формировании его.

Мы не имеем возможности проследить всю деятельность Карловацкого Собрания, да едва ли это нужно, так как результаты его остались мало действенными. Организация церковного управления, созданная этим Собранием, оказалась нежизнеспособной: полностью никогда не была осуществлена и отмерла, отчасти по велению высшей Всероссийской церковной власти, не просуществовав и одного года. Независимо от роспуска, органы заграничного церковного управления были совершенно неприспособлены к условиям беженской действительности. Они были просто скопированы с центральных учреждений и не были под силу создавшему их церковному обществу. В период Ставропольского Церковного Управления, объединившего значительное число епархий, церковные органы были более простыми по своему составу, чем Заграничное Церковное Управление. В таких громоздких учреждениях не было и нужды, а материально они совершенно не были по силам беженским церковным общинам, которые прислали своих представителей на организационное собрание. Нежизненность, а отсюда и недейственность и жизненная незначимость всей положительной работы этого собрания была очевидна сама по себе. Нужно сказать, что немного требовалось и усилий, чтобы создать этот сколок со Всероссийского церковного управления. И все это делалось якобы в соответствии с постановлениями Всероссийского Поместного Собора, который, конечно, не мог предусмотреть подобного рода учреждений. Ясно, что это было простым подражанием, а не исполнением соборных постановлений. Действительные потребности сосредоточившегося в Западной Европе беженства вполне могли быть удовлетворены церковной организацией, соответствующей епархиальным организациям. Наличность в беженстве значительного числа епископов не могла сама по себе служить основанием для организации соответствующего числа церковных управлений, подобных епархиальным. Это было просто невозможно. Средний путь, который выбрало Заграничное Церковное Управление, организовав каких-то пять округов для управления беженскими общинами: Сербии, Греции, Константинополя, Болгарии и, наконец, других стран Западной Европы, был решением половинчатым, так как не устраивал всех епископов-беженцев, а церковные возможности и потребности беженства значительно превышал. Если до войны всеми русскими западноевропейскими церквями, в том числе и балканскими, управлял один викарий, или даже просто Петроградская епархия, то даже при наплыве беженцев вполне достаточно было создать одно управление вроде епархиального. Епископы, не занявшие церковно-правительственного положения, легко могли быть устроены в отдельных приходах. Вообще же приспособлять управление к лицам, претендующим на руководящую роль, едва ли было делом, с церковной и всякой деловой точки зрения, стоящим. Несколько епископских округов были нужны только для того, чтобы оправдать существование самого Заграничного Церковного Управления. В многосложности органов церковного управления, созданных Карловацким Собранием, и заключался недостаток его организационной работы. В лучшем случае все эти учреждения были лишены действительной повседневной работы и фактически церковно распыляли само беженство. Этого распыления не могло предотвратить Заграничное Церковное Управление. Действительность же была еще более суровой, чем можно было этого ожидать. Зачатки этой печальной действительности уже заключались в деятельности самого Карловацкого Собрания.

При самом открытии собрания оказалась довольно компактная группа, которая решила испробовать свои силы на одном частном случае. В качестве действительного члена, как член Всероссийского Церковного Собора, на собрание прибыл М.В. Родзянко. На первом же заседании, 22 ноября, открытом митр. Антонием, после пения молитвы «Днесь Благодать Святого Духа нас собра», тотчас за всякого рода приветствиями и оглашением списков членов собрания, А.Ф. Трепов сделал возражение против внесения в список членов церковного собрания М.В. Родзянко. На это ничего другого не нашелся ответить председатель собрания, как указать, что это заявление несвоевременно, предполагая, очевидно, что принципиально оно возможно. В заседании 23 ноября, т. е. на следующий день, председатель огласил заявление М.В. Родзянко, что он «ввиду нарастающего недовольства среди членов церковного собрания его присутствием среди них, из глубокого уважения к Владыке председателю и святости церковного собрания отказывается от присутствия в церковном собрании и выбывает из числа членов его». Еп. Вениамин, по-видимому, возбужденный этим фактом, заявил, что он желает сделать сообщение в связи с заявлением М.В. Родзянко. Тотчас поднялся граф Апраксин и заявил, что, в таком случае, и он оставляет за собой право слова. Ясно, что это могло закончиться, на самых же первых порах деятельности собрания, скандалом. Также нет никакого сомнения в том, что нарастающее возбуждение среди членов группы Трепова и Апраксина исходило не из церковных настроений, а политических тенденций, которые стали, таким образом, движущей силой собрания с первого момента его открытия. Независимо от оценки роли М.В. Родзянко в событиях русской революции, едва ли эта оценка в какой-либо степени могла повлиять на такое выступление со стороны названных лиц. Нельзя упускать из виду и того, что М.В. Родзянко был выбран в члены Поместного Собора после революции и участвовал в его деятельности. После этого политически М.В. Родзянко нигде не выступал. Маневр был необходим для пробы, а М.В. Родзянко стал лишь жертвой этого маневра. Нужно признать, что маневр удался при попустительстве председательствующего, не нашедшего в себе достаточно силы для ограждения достоинства самого собрания. Тактически группа выиграла, но морально собрание и группа сильно проиграли от этого инцидента и уже, конечно, не «Благодать Святого Духа» подвигнула группу на подобное выступление; но это было только пробой.

Настоящее моральное насилие над членами собрания было произведено в одном из отделов и на общем заседании 30 ноября, когда собрание окончательно было увлечено на путь политиканства. Этот путь, всегда недопустимый для церковного собрания, при данных условиях, когда большинство церковного общества и сама церковная власть не только не присутствовала на этом собрании, но даже не знали о нем, становился преступным. Незначительное и притом безответственное меньшинство решилось принять политическую резолюцию, которая, очевидно, не могла пройти безболезненно как для Всероссийской церковной власти, так и вообще для всей церкви в России.

Прежде чем перейти к существу этого вопроса, я должен вернуться несколько назад. Мне кажется уместным сейчас вспомнить, как сами инициаторы церковного собрания представляли себе задачу его. В указе Заграничного Церковного Управления на имя Севастопольского епископа Вениамина совершенно определенно говорится, что собрание это созывается для объединения, урегулирования и оживления церковной деятельности. Авторы записки Подготовительной комиссии видят задачи момента в создании церковной организации для беженцев. Правда, их творческий порыв превосходил тогда уже их церковно-правовое положение: они говорили даже о возможности появления новых канонов в связи с беженством. Основными вопросами, подлежащими решению церковного собрания, должны быть, по мнению комиссии, просветительный, благотворительный, заботы о монашестве и, наконец, о строении русской души наподобие того, как строится душа русского народа на родине, чтобы не отстать от остального русского церковного общества, и все это должно разрешить церковное собрание, по условиям реальной действительности собираемое всего на несколько дней. Нужно ли говорить о беспредельности и непосильности этих задач для работы собрания. Однако следует отдать должное Подготовительной комиссии, что она в своих предположениях оставалась все же в сфере беженской среды. Положение о созыве заграничного собрания российских церквей было утверждено Заграничным Церковным Управлением 25 июля 1921 г., когда оно находилось уже в Сербии. В этом «Положении» цели собрания определяются еще в духе Подготовительной комиссии. Положение определенно подчеркивает, что собрание признает над собой полную во всех отношениях архипастырскую власть Патриарха Московского, а в четвертом пункте этого Положения говорится, что все постановления собрания поступают на утверждение Патриарха и только в нужных случаях приводятся в исполнение до утверждения, как временная мера. Казалось, все обстоит благополучно, но это было в самом начале работ Заграничного Церковного Управления после его переезда в Карловцы. Чем ближе ко времени собрания, тем все более и более появлялись зловещие признаки. Наказ для собрания был выработан значительно позднее, и организаторы собрания в нем заявили гораздо большие претензии, чем то было предусмотрено самим положением. В пункте 7 этого наказа говорится об организации особого седьмого отдела собрания, который должен заняться вопросом о духовном возрождении России. (Наказ утвержден заграничным церковным собранием 29 ноября 1921 г.) Авторы записки Подготовительной комиссии свидетельствовали о развитии церковной и вообще духовной жизни в России на началах истинной соборности, а Заграничное Церковное Управление в Карловцах собиралось духовно возрождать Россию. Как бы ни была тяжела жизнь в России в это время, там осталась подавляющая часть церковного общества и подлинная высшая церковная власть. На скорбном пути труда и подвига, которым жила церковь внутри России, она возрождалась сама темпом, совершенно недоступным церковно прозябавшему в это время беженству. Царствие Божие нудится, по слову Св. Писания, и в России оно, действительно, нудилось, и «нужницы» восхищали его в большей степени, чем беженцы. Люди, не испытавшие скорбного пути, не могут даже и понять ту очистительную силу, которую имеет страдание. Духовное возрождение нужно для всех, а в это время оно в большей степени было нужно для беженства. Духовное возрождение даже беженства не создашь на церковном собрании: для этого нужны внутренние силы с повседневным действием и глубокое духовное устремление, которое также не приходит со стороны. Если духовное возрождение беженства не могло быть делом, доступным для собрания, то духовное возрождение России – задача совершенно утопическая для него. Что может быть более гибельным, если слепой повезет прозревшего. Этого в действительности и быть не может, но такую нереальную задачу поставило для собрания Заграничное Церковное Управление, и тем с очевидностью показало, что время прозрения и для самого Управления еще не наступило. Как будто даже в общем ходе событий намечалось обратное движение. Не желание учиться, а претензии учить отдаляли духовных руководителей беженства этого времени от их собственного возрождения. Этим учительством и желанием говорить от лица Русской Церкви в собрание были брошены семена внутреннего разложения, но вполне пагубные следствия такой эволюции выяснились тогда, когда вместе с этими семенами гордыни были обильно посеяны и плевелы политиканства.

Обратимся теперь к изложению того, как обсуждался на церковном собрании вопрос о духовном возрождении России. Для предварительного обсуждения этого вопроса был создан особый отдел. Председателем этого отдела был избран архиеп. Анастасий. Работа отдела нам известна только из тех речей, которые были сказаны на общем собрании членами этого отдела. На собрании от отдела выступали: председатель архиеп. Анастасий, еп. Вениамин и Н.Е. Марков. Первый говорил об общем положении, создавшемся в отделе, последние были представителями двух точек зрения, примирить которые не удалось отделу. Из речей архиеп. Анастасия совершенно ясно, что линия разделения в отделе прошла по вопросу об уместности или неуместности принятия резолюций, в которых бы заключалась политическая тенденция. Архиеп. Анастасий образно это изобразил в виде борьбы, которая происходила в душе пастырей, полагавших, что «устроение града земного не должно мешать устроению града небесного». При этом архиеп. Анастасий свидетельствовал, что в самом начале вопрос о восстановлении монархии в России встал во всей остроте перед членами отдела. Сразу же некоторых, по преимуществу священнослужителей, этот вопрос напугал. Им казалось, говорит архиеп. Анастасий, что церковное собрание совсем не должно касаться этого предмета. Определенно было заявлено, что церковные соборы на Руси в прошлом не касались этих вопросов. Было указано также, что ответственность за подобные решения «в большей или меньшей степени ляжет на общего святейшего отца и духовного вождя, Патриарха Тихона». Архиеп. Анастасий отмечает и тот факт, что многие из возражавших против постановки такого вопроса принципиально были единодушны со сторонниками принятия подобной резолюции и возражали, лишь боясь поколебать авторитет церкви, около которой объединился сейчас русский народ. Итак, точка зрения противников внесения политических вопросов на обсуждение Церковного Собрания была достаточно определенно сформулирована, однако большинство оказало моральное давление на возражавших и добилось внесения в той или другой форме резолюции по этому вопросу. Против такого морального насилия устоял только один из членов собрания – проф. А.Н. Яницкий, подавший мотивированный отказ от дальнейшего участия в работах собрания. Председатель собрания не нашел для себя обязательным даже огласить это заявление, просто сообщив о заявлении проф. А.Н. Яницкого, что он просит не считать его более членом Собрания. Остальные члены отдела, испытав на себе всю тяжесть давления организованного большинства, пошли на довольно скользкий путь компромисса, тем более ненужного, что в существе дела ничего реального в этом компромиссе и не было. Безупречная позиция невнесения политических вопросов на суждение церковного собрания была сдана. Дальнейшие дебаты об упоминании или неупоминании династии были вопросами, с принципиальной точки, зрения безразличными. Предложенный отделом текст обращения к чадам, в рассеянии сущим, даже с упоминанием о восстановлении монархии, не удовлетворял политиканствующее большинство не потому, что он был недостаточно определенным, а потому, что этому большинству нужно было вне собрания поднять авторитет своей группы. Проект послания был принят большинством 58 голосов против 31. Таким образом, в отделе принимало участие 89 человек, т. е. весь наличный состав собрания. После обсуждения этого вопроса на общем собрании расхождение обнаружилось еще явственнее. Группа в 34 человека подала особую мотивированную записку и воздержалась от голосования. В состав этой группы вошли: 6 епископов, в том числе и сербский епископ Максимилиан, единственный из сербов, принимавший участие в работах собрания; 14 священников и 14 мирян. После этого послание было принято единогласно. Нельзя упустить из вида, что компромиссная точка зрения была выдвинута из желания сохранить единство собрания, и все же раскол произошел, напрасно представители меньшинства доказывали, что внесение политических вопросов вредно для самого собрания и для Русской Церкви в целом. Политиканствующая группа почувствовала силу, не нуждалась более в компромиссе и настояла на своей точке зрения. Только тогда, довольно поздно, меньшинство обратилось к средству, единственно доступному в подобных условиях. Элементы насилия были совершенно ясны. Решение вопроса о восстановлении монархии в России ни в какой степени не входило в задачи собрания, как они сформулированы в п.п. 1–3 Положения о самом собрании. Явившиеся на собрание менее всего были подготовлены к решению подобных вопросов. В общем собрании этот вопрос проходил так, что меньшинство (в 34 голоса), подав особое мнение, воздержалось от голосования. В поданном этойгруппой заявлении сказано, что оно воздерживается от голосования ввиду того, что «постановка вопроса о монархии с упоминанием при том и династии носит политический характер и обсуждению собрания не подлежит». Председатель собрания заявил, однако, что он считает этот вопрос церковным, так как он моральный. Послание было принято 51 голосом, в том числе за послание голосовали: 6 епископов, 7 священников и 38 мирян. Таким образом, голоса епископов разделились пополам, из священников за послание голосовала только одна треть, а две трети воздержались; из мирян воздержалось 14 человек и голосовало за послание 38, в том числе 14 человек, принимавших участие в соборе по приглашению. Ясно, что послание прошло голосами мирян. Церковное собрание раскололось. Настоявшее на своем большинство руководилось не церковными интересами беженства, в противном случае сохранение единства было дороже эфемерной победы в 17 голосов по столь кардинальному вопросу. В общем собрании при обсуждении этого вопроса участвовало всего 85 человек, тогда как в отделе принимало участие 89. При этом большинство в общем собрании потеряло 7 голосов, а меньшинство приобрело 3–4 голоса. Отсюда ясна тенденция сдвига в пользу аполитичности церковного собрания, созванного для объединения и урегулирования и оживления церковной деятельности. На самом же деле это собрание разделило самих участников собрания, урегулировать ничего не смогло, так как в текущую церковную жизнь ничего не внесло; хотя само собрание и оживилось, но не на церковной работе, а политическими страстями, внесенными определенной группой. Заметим, между прочим, что лица, создавшие и активно выступавшие в инциденте с г. Родзянко, все голосовали за послание.

Само место послания, возбудившее такое страстное к нему отношение, читается следующим образом: «Да вернет (Господь Бог) на Всероссийский престол Помазанника, сильного любовью народа, законного православного царя из Дома Романовых». По словам этого же самого послания на Руси остался один светоч: Церковь Православная. Это послание стало величайшим испытанием для этого светоча и оторвало от него часть членов, незначительную по сравнению с массой верных, но все же значительно большую, чем все беженцы вместе. Таким образом, результаты деятельности церковного собрания, поскольку они выразились в принятии этого послания, были вредными для беженской церковной среды, а для матери-Церкви прямо стали трагическими. Едва ли на протяжении всей церковной истории можно указать другое подобное злополучное явление.

Чего же собственно достигла политиканствующая группа? Достижения ее были, конечно, не церковными, а политическими, и даже не политическими, а узкопартийными. Опираясь на настроение усталых, отчаявшихся в исходе борьбы беженских масс, политиканствующая группа, до сих пор игравшая второстепенную роль в политических и вооруженных столкновениях, в момент, когда борьба казалась более или менее законченной, открыла новый фронт против советской власти – церковный, и этим привлекала к себе беженцев. Вновь открытый фронт был тем удобен для руководителей, что он не требовал никаких жертв с их стороны. Конечно, он не сулил и никаких успехов, кроме партийной выгоды, как ловкий ход внутри самого беженства. О Русской Церкви в этот момент менее всего думали политиканствующие; оказалось, к сожалению, что также мало думали о Русской Церкви и руководители собрания из числа зарубежных иерархов.

После этого большинство собрания стало действовать, как группа внутри самого собрания, и провело в Церковный Совет всех членов из своей среды. Это было занятием политиканствующей группой постоянных позиций в Заграничном Церковном Управлении.

Но этим еще не была исчерпана вся политиканствующая сторона деятельности собрания. Церковное Собрание, подталкиваемое теми же лицами, незаметно, а отчасти и несознательно, шло к настоящему церковному перевороту. В конце самих работ Собрания на заседании 1 декабря митр. Антоний, указав «в кратком слове на значение настоящего собрания, – как говорится в протоколе этого заседания, – предлагает, согласно данному уже Его Святейшеством, Святейшим Патриархом Сербским Димитрием, настоящему церковному собранию наименование и в виду ходатайства многих членов его, именовать это собрание собором». Предложение это было принято единогласно. Я нарочно привел эту выписку целиком, чтобы показать, как просто изложен, хотя в довольно запутанной форме, происшедший церковный переворот в протоколе самого собрания. Меньшинство, подавленное большинством, может быть, не подозревало, что принятие такой резолюции означало церковный переворот. Неудивительно, если Сербский Патриарх или другой кто-либо из сербов назвал это собрание собором, так как с их точки зрения всякое собрание, а особенно церковное, есть собор. Заграничное Церковное Управление дало настоящему церковному съезду название Церковного Собрания, желая, очевидно, подчеркнуть его церковную неполноправность и, во всяком случае, неравнозначимость с собором, как органом церковной власти (см.п. 3 Положения). Многие лица, добивавшиеся перемены названия, добивались этого не с целью простой перемены термина, что не имело никакого значения. Наоборот, они считали, что наименование собором сразу выводило это собрание на большую дорогу церковной жизни. Постановления же, получившие название соборных, приобретали иное значение, или вернее, их можно было иначе трактовать. Сами же послания от имени собора звучали более авторитетно, а послания эти, как мы видели, были приняты в духе определенной группы, ее политическими устремлениями были продиктованы. Таким образом, церковный переворот, совершенный политиканствующей группой, имел целью возвысить значение принятых решений, а следовательно, еще больше укрепить позицию руководителей собрания.

Но и этим не были исчерпаны все антицерковные выступления Карловацкого Собрания. Собрание поручило Заграничному Церковному Управлению выработать обращение к Генуэзской конференции о недопущении на эту конференцию представителей советской власти. Обращение было выработано и за подписью митр. Антония отправлено, куда следует. Как средство политической борьбы, оно было неуместным для Церкви, а «лучше, – говорится, между прочим, в этом обращении, – помогите честным русским гражданам. Дайте им оружие в руки, дайте им своих добровольцев и помогите изгнать большевиков». Теперь хорошо известно, что это обращение не имело никаких реальных результатов в деле борьбы с советской властью, но для Русской Церкви, вместе с посланием, сыграло роль молота и наковальни. Этим, можно сказать, исчерпывается деятельность Карловацкого собрания 1921 года, которое стало не только исходным моментом зарубежного церковного разделения, но и перекинуло церковную смуту внутрь России.

В записке Подготовительной комиссии были процитированы верные, без сомнения, соображения неизвестного нам профессора истории. Этот профессор считал невозможным политическое объединение русской эмиграции ввиду сильного расхождения отдельных политических группировок. Такое объединение, по его мнению, было возможно лишь около церкви, которая принципиально должна быть чужда политики. Цели политического руководства эмиграцией, как мы видели, были главными для руководителей церковного собрания; и что же вышло из этого? Церковное собрание само было захвачено политическими вопросами и потому не могло объединить не только ближайших церковных работников, но и вообще эмиграцию.

История, говорят, повторяется. Поэтому, вероятно, деятели Карловацкого собрания пытались искать в нашем прошлом прецедентов для оправдания своих политических выступлений. Архиеп. Анастасий прямо указал, что «в нас заговорили заветы древних строителей Русской земли, святителей Петра и Алексия и преподобного Сергия Радонежского; перед нами особенно ярко предстал образ адаманта православия, Святителя Гермогена, и побудил нас именно, как церковный орган, сказать свое слово о необходимости восстановления царской власти в России» (Деяния, стр. 121). Полномочный секретарь Карловацкого Церковного Управления Е.И. Махараблидзе также поддержал эту историческую справку и писал во введении к деяниям Собора: «Здесь, в этом вопросе, на церковном собрании заговорил великий дух древних святителей и строителей Российского Государства» (Деяния, стр. 5). Нельзя сказать, чтобы параллели были скромными, особенно в том случае, когда они делались самими участниками этого собрания. Теперь, когда результаты деятельности Карловацкого собрания в достаточной степени выяснились, можно смело сказать, что они были совершенно противоположны тем, какие имела деятельность строителей Русского государства. Да и пути, которыми шли древние святители и Карловацкие деятели, были совершенно различны. Строители Русского государства находились в среде своего народа, делили суровую действительность своего времени со своей паствой. Они прежде всего занимались внутренним строением Русского народа, вызывали к деятельности его созидательные силы и совсем не писали крикливых посланий. До нас дошли послания святителей Петра и Алексия, и, когда сравнишь эти послания с посланиями карловацкими, ясна будет огромная разница не только между этими посланиями, но и всем уклоном настроения их авторов. Святитель Гермоген оставался на своем посту до самой мученической кончины, и если возвышал свой голос в делах государственных, то он к этому был подвигнут своим положением в государстве, которого он не покинул. А последствия своих выступлений не сваливал на головы других, сам принял весь удар на себя. Полное несходство общеполитических условий того и нашего времени еще менее дает право в какой-либо степени сравнивать подвиги строителей Русской земли и ее великих святителей с карловацкими выступлениями.

В русской истории, может быть, трудно найти другие столь безответственные выступления, как выступления Церковного Собрания в Карловцах. По общему результату этих выступлений их всего скорее можно было бы сравнивать с выступлением Патриарха Никона. Как тогда политические выступления его стали причиной крушения канонического возглавления Русской Церкви, так и теперь карловацкие выступления повергли всю церковную организацию величайшим испытаниям. И в данном случае, однако, параллели не идут далее этого. Патриарх Никон был законным представителем Церкви в ее целом. Он мог делать верные или ошибочные шаги, но он на это имел право. Карловацкие иерархи никакого права не имели выступать от лица Церкви. Патриарх Никон принял удар за свои выступления прежде всего на себя лично; Заграничное Церковное Управление вызвало удары на чужую голову. Карловацкие деятели, на примере патриарха Никона, должны были понять, что постановка политических вопросов от лица Церкви есть обоюдоострая вещь; если они этого не учли, то тем большую моральную ответственность они взяли на себя.

В церковной среде в России выступления Карловацкого Собрания сразу получили определенную оценку, и притом совершенно одинаковую со стороны всех церковных деятелей. Первые неясные сведения о постановлениях Карловацкого собрания стали поступать с самого начала 1922 года. Св. Патриарх и высшие церковные органы, понимая всю тяжесть ответственности, какую возлагали на церковную организацию эти выступления, уволили беженцев архиереев с их кафедр, с тем, чтобы: 1) дать этим епархиям новых полноправных руководителей, а 2) чтобы лишить карловацких епископов и тени церковно-правительственной власти, и этим побудить их быть осторожнее в будущем. Послания и постановления Карловацкого собрания прежде всего, конечно, стали известны гражданской власти, и уже в феврале месяце Св. Патриарх и некоторые иерархи были допрошены по существу вопросов, затронутых в «послании к чадам, в рассеянии сущим». В марте месяце были получены номера «Нового Времени», в которых были напечатаны как названное послание, так и обращение к Генуэзской конференции. По поводу этих актов произошел письменный обмен мнений между Св. Патриархом и наиболее видными иерархами. Все отзывы преосвященных об указанных актах были совершенно отрицательного характера. В этот же раз некоторыми владыками был поставлен вопрос о необходимости принятия решительных мер против Заграничного Церковного Управления с привлечением к судебной ответственности Карловацких иерархов. Эти вопросы были поставлены Св. Патриархом на решение соединенного собрания Св. Синода и Высшего Церковного Совета. Соединенное собрание признало, что ни послание, ни обращение Карловацкого Собора не выражают голоса Русской Церкви, и вынесло категорическое постановление о закрытии Заграничного Церковного Управления, подтвердив, что управление всеми заграничными церквями в Зап. Европе поручается митр. Евлогию. Вопрос о личной ответственности некоторых иерархов в судебном порядке требовал некоторых условий, которых в этот момент не было налицо. Поэтому было решено этот вопрос отложить. О состоявшихся решениях посланы были указы митрополитам Евлогию и Антонию.

Карловацкие выступления 1921 года представляли собой первый случай присвоения себе группой русских иерархов высшей церковной власти. Этот момент и следует считать началом русской церковной смуты последнего времени. Выступления эти были противоцерковны, так как канонически и Карловацкие иерархи были обязаны послушанием своему главе, Московскому Патриарху. Об этом определенно было сказано и в постановлениях последнего Поместного Собора. В стадии первоначальных подготовительных работ это признавалось и самими карловацкими деятелями: в положении о церковном собрании определенно было сказано, что собрание во всех отношениях признает над собой полную власть Патриарха Московского. Сама форма послания к верующим, в какую облекли свои политические выступления карловацкие деятели, предвосхищала права главы русских епископов, Патриарха, которому одному только было предоставлено право обращаться с посланиями к церкви и от лица церкви. Заявление от имени церкви об отношении ее к тем или иным событиям, без сомнения, требовали авторитета высшей церковной власти. 34-е правило Апостольское и 9-е правило Антиохийского Собора совершенно ясно говорят, что епископы не могут предпринимать ничего важного помимо своего митрополита или патриарха, а сфера деятельности епископов ограничивается только пределами их собственных областей. Нужно ли говорить, что вопросы, затронутые карловацким собранием 1921 года, касались всей Русской Церкви в ее целом и ни в какой мере не могли почитаться вопросами, связанными с областями беженских епископов, которых они притом же и не имели. Отсюда ясно, какую страшную ответственность взяли на себя епископы, участвовавшие на Карловацком собрании и поддерживавшие его решения. Авторитет единодушного выступления со стороны епископов против политических резолюций был бы вполне достаточным для того, чтобы удержать все собрание от подобного рода актов. Как же могло произойти то, что заграничные епископы в значительном числе пошли против церковных правил и допустили решение вопросов, требовавших авторитета Св. Патриарха? Это может быть объяснено только отсталостью церковного сознания значительного числа зарубежных архиереев, до сих пор еще нуждавшихся в наличности церковной власти, способной к внешнему принуждению. Такой властью, как мы видели, была в XIX веке власть обер-прокурора Синода. С уничтожением этой власти психика иерархов возвращалась к положению XVIII столетия, когда даже церковные установления не слушались Св. Синода. Последующий рост авторитета церковной власти, в лице Св. Патриарха Тихона, епископов-беженцев, утративших общение с ним еще в 1918 году, не затронул. Поэтому церковное собрание, на котором авторы записки возлагали надежду, что оно станет фактором роста церковного сознания беженства и тем не даст ему отстать от строения души основной церковной массы, на самом деле только выявило эту отсталость и как бы даже укрепило ее. К деятелям этого собрания, и прежде всего, конечно, к иерархам приложимы слова послания Св. Патриарха Гермогена, направленные к «бывшим братиям», для которых этот великий святитель не находил уже другого, более подходящего названия, потому что, как он писал, «в ум наш не вмещается сделанное вами, и слух наш никогда ничего подобного не воспринимал, и в летописях не встречали подобного тому, что, невместимое для человеческого ума, совершено вами».

II. Развитие церковной смуты после первого Карловацкого собора (1922 г.)

«Поражу пастыря и рассеятся овцы стада (Зах. 13, 7). Впрочем, Сын Человеческий идет по предназначению, но горе тому человеку, которым Он предается» (Лк. 12, 22).

Мы уже говорили об одном крупном недостатке в русской церковной организации, который извратил церковное сознание русского общества. В настоящий раз мы должны указать и другое обстоятельство, которое также изживалось с большим трудом. Если указанный ранее нами недостаток создался на почве утраты канонического возглавления церкви и касался организации центральной церковной власти, то второй недостаток питался противоречиями, существовавшими на местах.

Местные церковные учреждения к исходу XIX века получили законченный сословный характер. При этом руководящим сословием на местах было белое духовенство, главным образом – священники. Миряне почти были устранены от участия в делах приходского и епархиального управления, являясь только объектом их. Приходские общины были лишены прав юридического лица, в приходе отсутствовали общественные органы управления. Избираемый приходом представитель его, церковный староста, стал простым приказчиком, все функции которого были заключены в свечном ящике. Если в приходе и бывали собрания прихожан, то это было пережитком давно прошедшего времени.

Приходы принимали участие в содержании епархиальных учреждений, так как казенных средств, отпускаемых по старым штатам, далеко не хватало на содержание даже административных органов епархии. А между тем за последнее столетие возникли новые потребности, особенно просветительные, которые приходилось удовлетворять за счет средств, поступавших от приходов в виде прямого или косвенного обложения. Заведывание этими средствами было предоставлено епархиальному собранию, состоявшему из представителей белого духовенства.

Сами просветительные нужды приняли особое направление. Удовлетворение потребностей церкви в просвещенных пастырях было подчинено обучению детей духовного звания. Само число обучавшихся в духовных учебных заведениях в значительной степени превышало потребности церкви в пастырях. Несмотря на это, все же духовные учебные заведения не удовлетворяли всех церковных нужд, так как значительное число лиц, получавших образование в этих учебных заведениях, в последующем отходило от церковной работы. Доступ светских лиц в духовно-учебные заведения до известной степени был затруднен. Отсюда ясно, что духовные школы не столько удовлетворяли потребностям церкви, сколько – духовного сословия. Содержание духовно-учебных заведений поглощало значительную часть епархиального бюджета. Таким образом, этот бюджет служил интересам духовенства, хотя средства приходские и епархиальные создавались, конечно, мирянами и приносились ими в храм на нужды церкви, а не на дополнительное вознаграждение клира.

Столь влиятельное фактическое положение белого духовенства и зависимое церковно-правовое положение его от власти местного епархиального архиерея, который не был из среды местного духовенства, а иногда и не сочувствовал сословным устремлениям своего клира, питало в среде белого духовенства стремление оформить свое руководящее положение на местах. Отсюда стремление белого духовенства к ограничению власти епархиального архиерея и даже прямо к белому епископату.

Ввиду всего этого мы вовсе не склонны устремления белого духовенства объяснить честолюбием отдельных лиц, хотя бы и из среды столичных батюшек. В петроградском духовенстве, может быть, это сознание было более обостренным, но оно было свойственно значительному числу вообще белого духовенства.

Законодательство Поместного Собора 1917–1918 гг. не только не пошло навстречу этим сословным чаяниям, но, привлекши в значительном числе к церковной работе мирской элемент в приходах, в епархиальных и центральных учреждениях и на самом Соборе, сразу вывело Русскую Церковь из сферы сословных интересов на путь широкой самодеятельности всего церковного общества. Созданное Поместным Собором положение в данное время было единственно возможным, так как общий экономический кризис в стране и утрата казенных ассигнований требовали значительно больших финансовых жертв со стороны мирян. Эти жертвы стали возможны при дружном взаимодействии всего церковного общества. Все принуждало признать новое положение вещей, но это далеко не всех из клира примиряло с этим положением. Общеполитические условия этого времени не могли поддерживать сословных стремлений; пробуждение церковного сознания среди старого клира и вступление в него новых идейных элементов заставляли предполагать, что этот недостаток сознания некоторых церковных кругов изживался и что он будет изжит до конца.

Однако в ближайшее время появились такие общеполитические условия, которые разбередили и эти старые раны.

1.

Мы старались выяснить причину возникновения церковной смуты в России, или вернее, восприятия церковной массой, находившейся в России, церковной смуты, зародившейся за рубежом. Исходным фактом, с которого начинают развиваться события в России, явился голод. 1921 и 1922 гг. – время исключительных испытаний для России. Огромные пространства Поволжья были поражены голодом. Вторая половина 1921 года была ужасна. Из многих селений население ушло: села и деревни превратились в места бывших поселений. Страдания голодного люда в начале 1922 года превзошли самые мрачные предположения. Беспощадная смерть преследовала свои жертвы всюду. Население гибло дома, на дорогах, на улицах городов. Людоедство стало не полудостоверным преданием прошлых веков, а подлинной действительностью этого ужасного времени. Люди, не испытавшие непосредственно в это время голода, находились в состоянии тягчайших моральных переживаний и в каком-то общем напряжении.

В то же самое время голод возбудил среди русской эмиграции надежды на скорое падение большевиков, так как казалось, что власть в России не справится с этим бедствием, а следовательно, его не переживет. В статье протопр. г. Шавельского[6] очень ярко изображены эти ожидания. Они связывались с личностью Святейшего Патриарха, который якобы в ближайшее время возьмет власть в свои руки, чтобы передать ее им же самим указанному, законному носителю этой власти. На деле же мечтания в известных политиканствующих кружках шли гораздо дальше, и даже указывалось, не без исторических справок, что монастырские и храмовые сокровища для этого переходного времени могут иметь крупное финансовое значение. Эти настроения имели бы мало отношения к нашей задаче, если бы ими не были продиктованы постановления Карловацкого Церковного Собрания. В момент тягчайшего бедствия, которое могло быть преодолено только дружными усилиями всех, зарубежные церковные деятели стремились поставить церковь против советской власти. Церковь не могла остаться равнодушной к этому ужасному голодному бедствию. Сравнительно рано, когда еще только выяснилась картина этого бедствия, Святейший Патриарх обратился с пламенным посланием о помощи ко всем верующим людям в России и за границей. И мы знаем, что голос его не был голосом, вопиющим в мировой пустыне.

Привлечение к помощи голодающему населению общественных деятелей было совершено самой гражданской властью. Поэтому, естественно, что и церковная помощь, как общественная, должна была быть координирована с деятельностью Общественного Комитета Помощи голодающим. К этому церковная организация побуждалась еще и тем, что сам Общественный Комитет обратился к Святейшему Патриарху за поддержкой. Создан был и особый Церковный комитет помощи. Вскоре последовало закрытие Общественного Комитета, что повлекло за собой ликвидацию и Церковного. С ликвидацией его средства были переданы правительственным органам помощи голодающим.

Однако сбор средств церковными организациями не был прекращен. В декабре месяце 1921 года само правительство просило усилить сбор через церковные установления, начиная со Священного Синода и кончая приходскими советами.

С самого начала 1922 года в России стали появляться зловещие известия о деятельности Карловацкого Церковного Собрания. Для Святейшего Патриарха и других ответственных руководителей церкви было ясно уже к началу февраля, что им придется расхлебывать кашу, заваренную за рубежом безответственными политиканами, не только помимо воли высшей церковной власти, но даже вопреки ей.

К этому времени относится постановка в правительственных кругах РСФСР вопроса об изъятии церковных ценностей для нужд голодающего населения. В самом начале февраля в «Правде» появляется первая довольно резкая статья, посвященная этому вопросу. Нужно сказать, что «Правда» в этом вопросе отражала настроение более крайних течений в правящей среде. 11 февраля в этой же газете появилось сообщение, что президиум ВЦИК постановил изъять церковные ценности; однако на другой же день в «Известиях», появилось официальное, за подписью секретаря, опровержение этого сообщения «Правды» с указанием, что наркомюсту Курскому поручено лишь подготовить этот вопрос к ближайшему заседанию.[7]

В том же номере «Известий» была помещена беседа корреспондента с представителем Св. Патриарха в Центральном Комитете помощи голодающим, прот. Н.В. Цветковым, которым была изложена точка зрения церковной власти на этот вопрос, нашедшая себе более полное выражение в последующем патриаршем послании. 16 февраля состоялось само постановление президиума ВЦИКа об изъятии церковных ценностей, «поскольку изъятие ценностей не может затронуть интересы самого культа». 19 февраля было издано Св. Патриархом упомянутое выше послание.

Этим воззванием церковным общинам разрешалось жертвовать на нужды голодающих церковные украшения, отдельные вещи, не имеющие богослужебного значения. Воззвание это с разрешения властей было отпечатано и распространено среди населения.

В храме Христа Спасителя было во второй раз совершено Св. Патриархом всенародное моление о спасении погибающих от голода, оглашено было здесь и послание, а архиеп. Илларионом было сказано пламенное слово о помощи. Громадный, переполненный народом храм, казалось, слился в общей молитве и жертвенном порыве. Но это едва ли была не последняя служба, совершенная здесь Св. Патриархом.

Только 26 февраля ВЦИКом была утверждена инструкция по изъятию церковных ценностей, которая уже говорила об изъятии ценностей, независимо от их богослужебного назначения. Так, не без колебаний и трений в самих правящих кругах, к концу февраля вопрос об изъятии церковных ценностей продвинулся к такому концу, которым думали одновременно разрешить голодную проблему и лишить церковь тех материальных ресурсов, которые за рубежом возбуждали столь несоответствующие надежды.

В это время Заграничное Церковное Управление закончило составление своего обращения к Генуэзской конференции.

Св. Патриарх особым посланием принужден был указать на имеющиеся церковные установления, касающиеся церковных предметов.[8]

В начале марта в Москве состоялся митинг, который был посвящен одновременно вопросу о голоде, церковных ценностях и деятельности Карловацкого Собрания. Еще 15 марта в «Известиях» было напечатано интервью со Св. Патриархом без каких-либо особых выпадов против той точки зрения, которая развивалась Патриархом Тихоном. В номере газеты «Новое Время» от 1 марта было напечатано обращение Карловацкого Высшего Церковного Управления к Генуэзской конференции о недопущении представителей советской власти на конференцию и о снабжении противников этой власти оружием. Этот номер «Нового Времени» в России был получен в самом начале второй половины марта месяца. Между 17 и 25 марта приступлено было к изъятию церковных ценностей. В некоторых местах (Шуя, Москва, С.-Петербург, Смоленск и др.) это вызвало неорганизованные народные выступления против изымавших. Однако в подавляющем числе случаев изъятие прошло без сопротивления. В «Известиях» от 28 марта встречаем первую резкую статью против церкви под заголовком «Святейшая контрреволюция». Статья эта посвящена деятельности Карловацкого Церковного Собрания, а в связи с этим припоминались и вообще выступления против советской власти со стороны отдельных иерархов, относившиеся к давно прошедшему времени.

Столкновения, происшедшие на почве изъятия церковных ценностей, дали формальный повод к организации судебных процессов (в Москве, Смоленске, Иваново-Вознесенске, С.-Петербурге и др. местах) против представителей церкви. На всех этих процессах ярко выявилось то нервное настроение, с которым власть относилась к самому изъятию. В руководящей статье, предшествовавшей этим процессам, прямо подчеркивается политический момент их. «Власть только защищается, – писалось в этой статье, – кто же ведет нападение? Зарубежные враги этой власти». Карловацкий Собор выявил заинтересованность церкви в том, чтобы «костлявая рука голода» задушила советскую власть.

Каким же образом ответственность за деяния этого Собрания могла быть перенесена на представителей Русской Церкви, находившихся в России? «Митрополит Антоний, – писали в “Известиях”, – передал от имени Патриарха благословение на соборные труды». Ввиду важности такого заявления следует несколько остановиться на нем. Обращаясь к деяниям Собора, мы там не найдем прямого ответа на поставленный вопрос, так как Деяния не воспроизводят речи митрополита Антония, которой он открыл само собрание, ссылаясь на то, что эта речь была произнесена экспромтом и записи ее не сохранилось. Можно даже предполагать, что прямого заявления о благословении Св. Патриарха Тихона и не было. Однако в Положении о самом Собрании есть статья, которая ясно говорит о необходимости утверждения Св. Патриархом постановлений этого собрания, и только некоторые мероприятия могут быть проводимы в жизнь, как временная мера, до утверждения их Московским Патриархом. Одним из самых важных прав церковной власти является право обращения с посланиями. Поэтому, если требовали утверждения какие-либо постановления Собрания со стороны Патриарха, то послания от имени Церкви могли издаваться только с предварительного согласия на это главы русских епископов. Только в этом случае Собрание, признающее над собой полную каноническую власть Московского Патриарха, могло обратиться с соответствующим заявлением от лица церкви. Каково было содержание послания и обращения, мы уже говорили. Благословение Св. Патриарха, если даже не передавалось Собранию митрополитом Антонием, то наличность его предполагалась некоторыми даже из участников собрания. Возможно, что они находились в заблуждении. Это в данном случае не имеет большого значения. Важен лишь сам факт существования такого убеждения среди членов Собрания. Отсюда, по существу, неправильное утверждение «Известий» получает как бы некоторое основание и делает Св. Патриарха в глазах советской власти ответственным за просьбу, обращенную к Генуэзской конференции, дать оружие для свержения советской власти. Отсутствие улик лично против Патриарха лишь внушало мысль о хорошо налаженных конспиративных связях. На Московском процессе прокурор в своей речи прямо заявил: «Мы судим не церковь, а лиц, которые воспользовались легализованными формами церковного аппарата в целях подпольного нападения на советскую власть». И далее: указав на церковную дисциплину, на которую ссылались подсудимые, он сказал: «Это лишний раз свидетельствует о прочности подпольной организации».

Св. Патриарх, вызванный на процесс московских церковных деятелей в качестве свидетеля, отрицал какую-либо свою предварительную осведомленность о деятельности Карловацкого Собрания.

Таким образом, изъятие церковных ценностей и деятельность Карловацкого Собрания 1921 года в глазах советской власти составляли как бы факты, связанные между собой самым теснейшим образом. Вот почему на всех диспутах этого времени обычной является тема «Голод, церковные ценности, Карловацкий собор». Названный процесс московских церковных деятелей имел еще один результат: состоялось постановление Московского трибунала о привлечении к ответственности самого Патриарха и управлявшего тогда московской епархией архиеп. Никандра.

Нужно сказать, что решение по делу московских церковных деятелей было вынесено не без борьбы в самом трибунале. Только после 14-часового совещания было принято решение, в силу которого одиннадцать лиц подлежали смертной казни, а остальные – заключению от 1 года до 5 лет. Однако колебания и тут не кончились. Защитники подали ходатайство о смягчении приговора в Центральный Исполнительный Комитет. И президиум его тотчас же предписал приостановить исполнение этого приговора. Не без борьбы в президиуме ЦИКа было решено привести в исполнение постановление Московского трибунала.

Итак, выступления Карловацкого собрания и Высшего Церковного Управления заграницей стоили только в Москве одиннадцати человеческих жизней! Но это было далеко не единственное следствие этих выступлений.

Убеждение гражданской власти, что Св. Патриарх и его ближайшие сотрудники стремятся использовать церковную организацию против советской власти и аналогичное предположение части клира сближали эту часть с настроениями правящей среды. Власть искала в это время случая, чтобы доказать, что она ведет борьбу не с церковью, как таковой, а с лицами, которые хотят использовать эту организацию против гражданской власти. Таким образом, был перекинут мост между властью и теми элементами клира, которые составили в будущем ядро живой церкви. Однако возможность открытого выступления живоцерковники получили не сразу. Еп. Антонин оказался в это время, по своим настроениям, особенно близким лицом к руководящим правительственным кругам.

Время шло, и вопрос о привлечении к суду самого Патриарха постепенно, не без колебаний, продвигался к тому, чтобы посадить на скамью подсудимых и его. Только в середине мая этот вопрос получил свое окончательное решение. В связи с этим решением стояла и изоляция Св. Патриарха. Таким образом, он ходом событий устранялся от управления церковью. Этим моментом и воспользовалась живоцерковная группа для захвата церковной власти.

12 мая эта группа впервые посетила Св. Патриарха и имела с ним беседу по поводу направления церковных дел. Возможно, что в связи с этой беседой, а более вынужденный создавшимся положением, Св. Патриарх 16 мая передал управление Русской Церковью Митрополиту Ярославскому Агафангелу, прося его немедленно прибыть в Москву, на что имелось согласие гражданской власти.

Инициаторы живоцерковного движения не успокоились на этом, и уже 14 мая поместили в «Известиях» свое обращение к верующим. Эта группа обвиняла церковные верхи в попытке устроить государственный переворот и обещала прекратить войну церкви против гражданской власти и сообщала, что лица, подписавшие воззвание, уже обратились к государственной власти «о предоставлении нам (т. е. авторам воззвания) возможности скорейшего созыва собора для суда над виновниками и решения вопроса об управлении церковью». Воззвание это было подписано еп. Антонином, священниками: Калиновским, Красницким, Введенским, Белковым, псаломщиком Стадником и, по-видимому, присоединившимися к ним московскими священниками: Борисовым, Быковым, из Саратова: протоиереем Руссаковым и протоиереем Ледовским, т. е. 10 лицами. Отсюда ясно, что названные лица присвоили себе церковную власть тотчас после первого посвящения ими Св. Патриарха. Обращение к гражданской власти по поводу созыва собора, обращение к верующим – все это акты, которые не оставляют сомнения, что авторы их считали себя уже руководящим органом церкви.

Наиболее активные из этой группы: Введенский, Белков, Калиновский – посетили Патриарха еще раз 18 мая и подали ходатайство о разрешении возобновить функционирование канцелярии Св. Синода и просили в связи с этим передать им синодальные дела с той целью, чтобы они, в свою очередь, передали их заместителю Св. Патриарха. Патриарх Тихон в это время уже был лишен свободы и не знал названного выше обращения этой группы. Он согласился на их ходатайство. В резолюции Святейшего определенно указывалось, что названным священникам поручается принять дела для передачи их митр. Агафангелу.

Управление Московской епархией было возложено на Иннокентия, епископа Клинского, а до его приезда было поручено Леониду, епископу Вернинскому. Намерения явившихся священников были далеки от желания помочь более правильному течению дел. «Сыновне испрашивая» благословения Святейшего на передачу дел, они на самом деле решили захватить церковный аппарат, так как понимали, что провозглашение себя Высшим Церковным Управлением дает им еще слишком мало возможностей. Захватив церковный аппарат, они менее всего склонны были выпускать его из своих рук, так как это обеспечивало им огромные преимущества: дела шли в центр со всей России, и они, таким образом, оказались в курсе всего церковного управления. Получив условно в свои руки делопроизводство, они сочли возможным говорить о передаче им власти Патриархом. Скоро к первоначальным деятелям живой церкви примкнул епископ Вернинский Леонид. Таким образом и московский епархиальный аппарат оказался в руках живоцерковников.

Насильственный характер захвата власти живоцерковниками несомненен даже для Титлинова[9], несмотря на то, что обновленчество, представителем которого и является проф. Титлинов, получило эту власть от живоцерковников. Проф. Титлинов, однако, допускает существенную неточность по отношению к этому времени. Он говорит об отречении Патриарха. Обращаясь к тексту грамоты, которой было передано управление Митрополиту Агафангелу, мы не найдем ни слова об отречении. Возможно, что Патриарх и предполагал отречься от власти в случае, если бы собрался Поместный Собор, но до этого Собора Патриарх не мог этого сделать и не сделал этого раньше, не сделал и в этот момент. Таким образом, говорить об отречении Патриарха так же неправильно, как и утверждать, что власть была передана В.Ц.У.

Патриарх устранился от управления церковью, так как был лишен свободы и привлечен к гражданскому суду. Митр. Агафангел был поставлен во главе управления только до собора, от которого и зависело сохранить временную организацию власти или избрать нового Патриарха, так как Св. Тихону, действительно, была не чужда мысль о сложении с себя патриаршей власти. Освобождение же от гражданского суда и заключения возвращало и само управление в руки Патриарха Тихона без всякого особого акта со стороны заместителя его, митр. Агафангела. Но эта возможность, конечно, всего менее тогда могла учитываться, как сколько-нибудь реальная.

Таким образом, около 12 мая живоцерковники захватили власть благодаря тому, что Св. Патриарх был лишен свободы и высшее церковное управление перестало функционировать. 18 мая некоторые из живоцерковников захватили обманным путем аппарат церковного управления. Митр. Агафангел не прибыл в Москву тотчас, как того требовал указ Св. Патриарха. Чем больше уходило время, тем приезд его делался все более и более сомнительным. Этим временем воспользовалась живоцерковная группа для организации своего учредительного собрания. 29 мая, т. е. через две недели с небольшим после захвата власти, живоцерковники оказались в состоянии созвать это собрание, где, наряду с выработкой своей групповой программы, они организовали В.Ц.У.

Каковы же были устремления этой группы? В организации церковного управления живая церковь поставила своей целью преобразовать епископат: 1) из монашеского сделать его белым, 2) свести епархиального архиерея на степень почетного представителя церкви. Руководящую роль в управлении должны играть пресвитеры. Форма церковного управления должна быть коллегиальной, и большинство мест в коллегии должно принадлежать пресвитерам. Сверх того, живая церковь стремилась оградить белое духовенство от влияния мирского элемента в приходе, освободив его от зависимости со стороны приходских советов. Живая церковь усиленно подчеркивала свою не только лояльность к советской власти, но и свое сочувствие, как к самому перевороту, так и всему делу социалистического строительства. Оставаясь в области церковно-организационных вопросов, легко усмотреть сословный уклон в смысле полного удовлетворения сословных чаяний белого клира.

Что же из себя собственно представляла «живая церковь»? Она была как бы церковной партией, но в то же время захватившей церковную власть. Живая церковь немедленно приступила к проведению в жизнь своей программы, помимо собора и всех канонически правильных форм церковного законодательства. Проф. Титлинов в своей брошюре, стараясь определить существо живоцерковного движения, приходит к следующему выводу: «Но если новое церковное движение нельзя назвать реформационным, то его можно и должно назвать революционным. Так его называют сами деятели движения, и такое определение представляется нам наиболее подходящим».[10]

Итак, «живая церковь» – революция в церкви. Что касается методов действия, то это определение, до известной степени, правильно, и они могут быть названы революционными, ввиду того что власть получили путем захвата. Но при этом сам захват произошел путем обмана Патриарха и церковного общества, которому старались внушить мысль о том, что Патриарх передал власть представителям живой церкви. Значит, и в этом отношении нет ни открытой борьбы, ни дерзновения. Обращаясь же к существу дела и главным устремлениям живой церкви, мы видим, что все эти устремления носят ярко выраженный сословный характер. Они совсем не прогрессивного свойства, и я бы сказал, не носят в себе и разумного церковного консерватизма, но ярко выраженную «поповскую реакцию» против реформ, созданных законодательством Поместного Собора 1917–1918 гг. За революционными выкриками и истерией самая черная реакция, стремящаяся превратить церковь в привилегию белого клира: управлять, эксплуатировать остальное церковное общество. Реакционным это движение оказалось и в деле организации церковной власти, возвращая ее по существу к синодальным формам управления.

По окончании собрания живоцерковная делегация посетила митрополита Агафангела в Ярославле. После отказа его следовать указаниям живой церкви, ему нельзя было и думать выехать в Москву. Но зато эта делегация вывела митр. Агафангела из состояния бездеятельности, и он по поводу всех происшедших событий обратился с особым посланием к церковному обществу.[11]

Одновременно с этим посланием было разослано постановление Патриаршего Синода по поводу недоуменных вопросов, возникших в среде верующих в связи с происходившими событиями. Эти два документа сыграли большую роль в организации верных сынов Патриаршей Церкви.

Своим посланием митр. Агафангел призывал верующих хранить единение веры и строго держаться церковного предания, осуждая усилия новых людей, стремящихся антиканоническим путем ввести преобразования в церкви. Митр. Агафангел призвал архипастырей к самостоятельному управлению епархиями, и только в сомнительных случаях просил обращаться к нему. Сущность этого послания совершенно ясна. Осуждение живоцерковников и призыв к единению.

Совершенно неосновательны утверждения тех, которые на основании этого послания делают заключение о том, что митр. Агафангел дал автокефальные права всем епархиям. Административно-судебная самостоятельность епархий далеко не может почитаться автокефалией. Несправедливо и то, что это было мероприятием митр. Агафангела. Митр. Агафангел подтвердил лишь то положение, которое было создано еще указами Св. Патриарха. Ни указы Святейшего, ни само послание митр. Агафангела не рассыпали, однако, Русской Церкви на бесчисленное множество не связанных между собой церковных новообразований. Если указы и послания создавали нечто новое, то это может быть названо административно-судебной автономией епархий, и только. Из послания ясно, что все эти мероприятия имеют характер временный; едва ли можно вводить временную автокефалию. Каким образом и каким органом может быть ликвидирована автокефалия, если она вводится на время?

Более конкретные вопросы разрешало постановление Священного Синода. Оно касалось трех вопросов: 1) Живоцерковники особенно настаивали на соборном характере своей церковной организации, и предполагалось, что в ближайшее время они соберут собор. Среди многих сторонников Патриаршей церкви было предположение идти на собор и подавить живоцерковников своей численностью. На этот вопрос был дан в постановлениях Патриаршего Синода совершенно определенный ответ: идти на собор, созываемый захватчиками, нельзя, так как это лжесобор; настоящим собором может быть почитаем только собор, созданный Патриархом или его заместителем. 2) Для многих приходских общин являлся очень трудным вопрос о том, как быть со священнослужителями, перешедшими в живую церковь. Синод предупреждал: не разделять с ними общей молитвы и, по возможности, удалять их из своих храмов, следя, чтобы они не уносили из церкви церковных предметов, в том числе и антиминсов. 3) В случае ухода священников в «живую церковь», предлагалось просить немедленно нового священника у местного епископа, а если и он ушел в живую церковь, то у ближайшего, оставшегося верным, направляя к нему кандидатов для рукоположения. Этими постановлениями приходским общинам были развязаны руки и стало возможным сопротивление, а не механический переход в раскол вместе с членами причта.

До июля месяца «живая церковь», главным образом, организуется в Москве и Петрограде, и только в июле ее агенты стали появляться в провинции и, конечно, успеха не имели в широких слоях церковного общества. В первой половине августа состоялся съезд «живой церкви» в Москве в общерусском масштабе. На этом съезде московская группа «живой церкви» явилась руководящей. Главную свою задачу съезд видел в борьбе с монашеским епископатом и мирским засилием. В средствах борьбы решено было не стесняться: высылка несогласных из епархий, роспуск приходских советов, лишение активных прав мирян, не сочувствующих живой церкви. Центральное управление было организовано в виде коллегии из епископов, клириков и мирян с епископским меньшинством: епархиальное управление поручалось коллегии из четырех священников, одного более низшего клирика и мирянина, под председательством епископа, однако не пользующегося никакой властью. Для окончательной победы над монашествующим епископатом открыт был немедленный доступ к епископскому сану не только вдовым, но и женатым священникам. Одним словом, съезд санкционировал все предложения московской группы. Многие из участников съезда не выдержали и покинули съезд до его окончания, в том числе был и сам епископ Антонин. Кроме этих организационных постановлений, съезд принял особую декларацию, с которой обратился к верующим. Здесь, между прочим, писали про зарубежную иерархию: «В довершение всего истекшей зимой они собрались заграницей в гор. Карловцах… Они подготовляли народное волнение и новую гражданскую войну под предлогом защиты церковных ценностей, предназначенных на спасение умирающих от голода. Архипастыри наши, во главе с Патриархом Тихоном, ради сохранения в православных храмах золота, серебра и драгоценностей превратно истолковали каноны, смутили паству, вызвали волнения, местные бунты и кровопролитие». Таким образом, обращение Патриарха Тихона по поводу изъятия церковных ценностей ставилось в один ряд с действиями зарубежных иерархов. Одни стремятся вызвать народные волнения, а Патриарх как бы осуществляет этот замысел. Нужно ли говорить, что это ни в какой степени не соответствовало действительности, но тогда в различных кругах России события воспринимались так, как они изображены живоцерковниками. В глазах власти Патриарх Тихон и его церковная организация стремилась к тому же, к чему стремились и карловацкие деятели. Только заграничные архиереи рассказали то, что скрытно подготовлялось внутри России. Съезд заявил себя лояльным по отношению к гражданской власти, что уже давно было сделано Св. Патриархом, а в последнее время его заместителем, митр. Агафангелом, писавшим в своем послании: «Повинуйтесь с доброю совестью, просвещенной христианским светом, государственной власти, несите в духе мира и любви свои гражданские обязанности». Живоцерковники должны были положить нечто большее на весы своей политической благонадежности, чем лояльность, и они заявляют о необходимости пересмотра канонов и даже догматов, желая привести их в соответствие с новым политическим и социальным строем. Все это необходимо было для живоцерковников, чтобы привлечь к себе расположение правительственных кругов и, опираясь на их содействие, ликвидировать совершенно «Тихоновскую контрреволюционную церковь». Однако правительство не могло и не оказало поддержки живой церкви в таких размерах, в каких она нуждалась в ней. Были произведены аресты епископов, частично мирян, неугодных живой церкви, но разогнать тихоновские приходы и их советы не удалось, а выслать мирян вообще было возможно в очень ограниченном числе. Нужно, однако, сказать, что живоцерковники правильно предчувствовали, где таилась для них опасность. Миряне, сорганизованные в приходы и выдвинувшие из своей среды приходские советы, стали оплотом старой церкви. С началом сентября месяца замечается усиленная их работа. Приходы отказываются от услуг живоцерковного клира, иногда с физическим насилием изгоняют живцов из храмов и почти совершенно не привлекают их к требоисправлениям. Обнаружилась поразительная картина: там, где созданные Поместным Собором приходские учреждения получили надлежащее развитие, живоцерковники встретили решительный отпор; там же, где эти учреждения еще не получили соответствующего развития, живоцерковники оказались господами положения. Приходы объединялись между собой, привлекали верных Патриаршей церкви священников к работе, выходившей за пределы их собственных церковных общин, представляли кандидатов для рукоположения, стойких и убежденных сторонников старой церковной организации. К середине сентября в Москве и в провинциальных центрах можно было уже насчитать целый ряд приходов, сравнительно благополучно существовавших и не признавших живоцерковного В.Ц.У. Общая тенденция была к увеличению числа этих приходов. Но что особенно следует отметить, так это то, что Тихоновские храмы были переполнены молящимися, а живоцерковные пустовали уже тогда.

Живоцерковный съезд имел еще одно важное следствие: он расколол самих живоцерковников, от которых стали отслаиваться: обновленцы, содац и пр. В связи с этим разделением началась и взаимная критика. Это окончательно подорвало существовавшее мнение о «живой церкви», как организации, способной поддержать церковное единство, усилило отход от нее и пастырей.

Хотя перелом и совершился в положении «живой церкви» в сентябре и октябре месяцах, она все же была в это время значительной силой, овладевшей церковным аппаратом в центре и в большинстве случаев на местах.

2.

Мы познакомились с событиями, имевшими место в церковной жизни России. Что же происходило в это время за рубежом, в этом очаге, где впервые появилось пламя церковной смуты? Мы видели, что Карловацкое Церковное Собрание раскололо зарубежное церковное общество; хотя тогда открытого разделения и не произошло, но трещина образовалась глубокая. Новые явления церковной смуты за рубежом обнаружились в связи с изживанием последствий деятельности этого Собрания. Мы уже говорили, что высшая церковная власть отозвалась на деятельность этого Собрания указом 5 мая 1922 г.[12]

В этом указе приведено постановление соединенного собрания Св. Синода и Высшего Церковного Совета. Соединенное собрание признало послание и обращение Карловацкого Собора не выражающими голоса Русской Православной церкви, а сами документы – чисто политическими актами, не имеющими никакого церковно-канонического значения. Само Заграничное Церковное Управление было постановлено упразднить, а для суждения о церковной ответственности некоторых лиц озаботиться получением необходимых материалов, само же суждение иметь по восстановлении нормальной деятельности Синода при полном числе его членов. Соединенное собрание отметило в своем постановлении и то обстоятельство, что после того, как заграничные русские церкви были поручены управлению митр. Евлогия, «для В.Ц.У. там не остается уже области, в которой оно могло бы проявлять свою деятельность». Итак, указ не оставлял никакого сомнения в том, что заграничное В.Ц.У. должно быть ликвидировано и что сами постановления Карловацкого Собрания, признававшего над собой полную власть Всероссийского Патриарха, объявлены не имеющими никакого церковно-канонического значения.

Формально вопрос этот был разрешен всеми инстанциями русской церковной власти: Св. Патриархом, Соединенным Собранием Св. Синода и Высшего Церковного Совета, т. е. органами, которым, по постановлению Поместного Собора, принадлежала вся полнота высшей церковно-административной власти. Для всякого верующего члена Русской Церкви при создавшемся положении был только один выход, независимо от его личных мнений и настроений: полное подчинение этому указу и принятие его, как следствие допущенных отступлений от церковной точки зрения бывшим Карловацким Собранием и самим заграничным В.Ц.У. Не так, однако, обстояло дело в Сремских Карловцах.

Заграничное В.Ц.У., получив указ, собрало зарубежных архиереев на совещание, которое должно было состояться 2 сентября 1922 г., т. е. через две недели после того, как в Москве состоялся живоцерковный съезд, после которого и наступили наиболее тяжкие времена для верных сынов патриаршей церкви. Рискуя быть устраненными и даже заключенными, верные сыны Церкви Российской с замечательным напряжением ловили в это время всякий намек со стороны Св. Патриарха и его Синода, чтобы с ними согласовать свое поведение, чтобы проявить максимум послушания и преданности, больше тяготились отсутствием указаний, чем их исполнением. Отпали от церковной власти только враги ее – живоцерковники. В это самое время в спокойной обстановке в маленьком городке Сербии собралось для заслушания названного выше указа совещание заграничных архиереев.

Предварительно, однако, этот указ был заслушан в заседании заграничного В.Ц.У. Это имело место 1 сентября. На заседании В.Ц.У. присутствовали: председатель В.Ц.У., члены Синода, т. е. пять архиереев, и члены Церковного Совета: 1 священник и 1 мирянин. Кроме того, на собрании приняли участие еще пять епископов, прибывших на епископское совещание. Таким образом, всего присутствовало 13 человек и еще полномочный секретарь В.Ц.У., Е.И. Махараблидзе. Не можем не отметить одной детали: в протоколе сказано, что В.Ц.У. слушало названный указ «по благословению Св. Патриарха Всероссийского». По заслушании указа был объявлен 15-минутный перерыв; после перерыва в первую очередь был заслушан доклад члена Церковного Совета, генерала Батюшина. Ген. Батюшин в своем докладе старался доказать подложность патриаршего указа; однако, по-видимому, тогда никто этой точки зрения не разделил. После генерала Батюшина с докладом выступил г. Е.И. Махараблидзе; сущность его доклада из протокола не ясна; только известно, что в конце оживленных прений собрание разделило основные доводы этого доклада и постановило: принять указ об упразднении В.Ц.У. к исполнению, выразив «полную покорность и сыновнюю преданность». Казалось, далее следовало бы поставить точку и перейти к осуществлению этого указа. На самом же деле последовали всякие «но», которые уже совершенно не свидетельствовали ни о «сыновней преданности, ни о покорности», но обнаружили открытое противление Всероссийской церковной власти со стороны заграничного В.Ц.У. Эти «но» заключаются: якобы в неясности устава, в невозможности оставить русскую заграничную церковь без высшей церковной власти, в дезорганизации власти в России и, наконец, в уверенности членов собрания в том, что указ «написан под давлением большевиков». Из всего этого был сделан один вывод, что указ следует привести в исполнение по восстановлении церковной власти в России и освобождении Патриарха; так как последнее исключалось из числа возможного, то оказывается, что В.Ц.У. оставалось существовать на неопределенное время.

Однако вопрос о временном продолжении действия В.Ц.У. был принят большинством 11 голосов против 2-х (Митр. Евлогия и Еп. Вениамина), которые высказывались за немедленное упразднение этого учреждения, после чего съехавшиеся епископы должны обсудить вопрос об организации временной церковной власти; и лишь один еп. Вениамин настаивал на точном и немедленном исполнении указа, т. е. на передаче власти митр. Евлогию. Так закончился первый акт с указом Всероссийской церковной власти. Можно ли себе представить что-либо более фальшивое, чем это постановление Карловацкого В.Ц.У., которое, по благословению Св. Патриарха, решило не исполнять его указа.

Следующий акт состоялся на другой день уже на совещании епископов. На этом совещании не присутствовали ни прот. Востоков, ни ген. Батюшин, но прибыл арх. Анастасий. Таким образом, изменение в составе участников произошло частичное и едва ли способное изменить существо решения: арх. Феофану, а вслед за ним и всем более младшим архиереям пришлось сесть пониже на одну ступень, и только. Всего на заседании присутствовало 12 епископов и секретарь В.Ц.У. Е.И. Махараблидзе.

Повторив, как заученный урок, фразу о полном подчинении и сыновнем послушании Св. Патриарху, совещание решило: В.Ц.У. упразднить и вместо него учредить Временный Архиерейский Синод, т. е., в действительности, не приглашать на заседание впредь ни протоиерея Востокова, ни генерала Батюшина и, таким образом, ликвидировать выбранный Карловацким Собранием 1921 года Церковный Совет. Число членов, по сравнению с предшествующим составом Синода, было сокращено на 1 лицо. Едва ли кто будет утверждать, что перемены произведены сколько-нибудь существенные. Епископское совещание не только не улучшило положения дел, но проявило, можно сказать, еще большее крючкотворство и совершенно противоречило и буквальному смыслу и духу указа.

Это же совещание обнаружило и некоторые новые тенденции. Временный синод учреждался, между прочим, «в целях сохранения преемства церковной власти» ввиду нарушения деятельности Всероссийской церковной власти. Таким образом, это новое учреждение, возникшее вопреки ясно выраженной воле Св. Патриарха, потенциально воспринимало на себя функции Всероссийских высших церковных установлений. Стараясь придать этому какое-либо формальное основание, извлекли на свет Божий патриарший указ от 20 ноября 1920 года, который касался обстоятельств, имевших место на территории России, и предоставлял известные функции епархиальным архиереям, находившимся в своих епархиях, и совершенно не имел в виду зарубежные церковные дела. На основании старого, не относившегося к загранице указа нарушалось прямое, ясное и категорическое требование высшей церковной Всероссийской власти, и притом изданное специально по поводу заграничных дел. Св. Патриарх и многие другие иерархи русские, лишенные в это время уже свободы, мужественно переносившие свое заключение, были заподозрены зарубежными архиереями в действии «под давлением». Нет никакого сомнения, что подобное утверждение бросало тень на личность Святейшего и его сотрудников. Так поступали люди, которые на словах выражали полное подчинение и сыновнее послушание. В то время, когда Русская Церковь ждала от своих зарубежных братьев добросовестного исполнения патриаршего указа и ликвидации заграничного В.Ц.У., что могло бы облегчить положение Тихоновской церкви в России, зарубежными иерархами была брошена мысль о присвоении им всероссийской церковной власти. Все это свидетельствовало о продолжавшем развиваться помутнении церковного сознания у архиереев-беженцев. Результатом этого помутнения явилось дальнейшее развитие церковной смуты за рубежом.

Основным фактом событий 1922 года является арест Св. Патриарха Тихона. За этим последовал откол части церкви и как бы еще раз сбылись пророческие слова Захарии: поражен был верховный пастырь Русской Церкви, и с этого момента начинается церковное рассеяние русского православного стада. Самому факту ареста предшествовал довольно запутанный клубок событий, часть которых имела место внутри России, а часть их происходила за рубежом. При этом события зарубежные предшествовали внутренним и послужили исходным моментом всей церковной смуты, которая своего наибольшего развития достигла в мае и сентябре 1922 года.

Деятельность Карловацкого собрания 1921 года необыкновенно обострила отношения между Церковью и существующей в России властью. Величайшее бедствие, поразившее Россию в 1921 г., – голод – придало течению событий необыкновенно бурный характер. События этого смутного времени питались и более общими причинами: отсталостью церковного сознания у части русской иерархии, церковно-анархически настроенной и давшей себя увлечь в область политиканства, а также настроениями значительной части белого клира, не изжившего сословных устремлений прошлого. Если зарубежные иерархи примкнули к крайне правому лагерю, то представители белого клира, живоцерковники, пошли на сближение с господствующим в России социально-политическим уклоном. Те и другие, став игрушкой политических страстей, в равной степени забыли свой долг перед церковью – долг послушания церковной власти. В этом основное сходство между Карловацким движением и живоцерковным, и как бы ни были политически далеки эти два течения, церковно в них гораздо более общего, чем можно предполагать это с первого взгляда.

Существует, однако, одно различие в процессе развития этих течений. Живоцерковная смута развивалась необыкновенно быстро, зарубежное движение имело более замедленный темп. Скорость развития зависела от внешних окружающих условий: за рубежом эти условия не могли форсировать ход событий, тогда как в России они форсировали его. Но это различие скорости развивавшихся процессов нисколько не делает их разными по существу и по конечным целям. Живоцерковники в два месяца стали раскольниками. Карловацкие отщепенцы совершают этот путь в 5 лет. Для лиц, которые наблюдали ход церковной жизни за рубежом, как он направлялся Карловацким В.Ц.У., была совершенно ясна конечная пристань, к которой, может быть, не всегда сознательно, руководители зарубежной церкви направляли бег своего корабля. Те и другие ступили на путь человекоугодничества и, утратив моральную связь с церковной властью, неизбежно влеклись к церковному расколу.

Карловацкое собрание в ноябре 1921 года, не имея никаких церковных полномочий, организует заграничное В.Ц.У.; живоцерковное учредительное собрание в мае 1922 года организует для внутренних отщепенцев аналогичное В.Ц.У. Последнее захватывает власть и церковный аппарат, первое присваивает себе власть, не принадлежащую ему не только помимо какого-либо акта, но вопреки патриаршему указу. Деятельность Московского В.Ц.У. раскалывает церковное общество в России, Карловацкое В.Ц.У. создает трещину в настроении зарубежных церковных деятелей. Оба эти В.Ц.У. делаются источником величайших испытаний для верных сынов Русской Церкви в России. Параллели эти могли бы быть продолжены и значительно далее, но и из этого совершенно ясно, что одни и те же причины привели отщепенцев зарубежных и внутренних к одним и тем же следствиям. Правда, зарубежные любили говорить о своем полном подчинении и сыновнем послушании Св. Патриарху, будучи на деле чуждыми того и другого. Они долго продолжали себя выдавать за членов Патриаршей церкви, живоцерковники скоро отошли от церкви и образовали живоцерковный раскол. Однако было время, когда и живоцерковники, захватив уже власть, письменно сыновне испрашивали благословения Святейшего. Так, в этих случаях слова служили не к выявлению настроений и мыслей, а к сокрытию их. Какая в существе разница между политиканствующим карловацким архиереем, пишущим о сыновнем послушании и не исполняющим велений высшей церковной власти, и «живоцерковным попом», обманно просящим благословения у того же Патриарха. Какая существенная разница между живоцерковником, возводящим на Патриарха вину в политической контрреволюции, и представителем Карловацкого толка, порочащим честь главы русских епископов перед западноевропейским обществом своим утверждением, что он действует под давлением. Разницы, по существу, между этими двумя течениями нет и не может быть, так как исходный пункт того и другого отщепенства один и тот же: преобладание политических устремлений над церковным сознанием. Политическое различие этих течений не делает их, с церковной точки зрения, разными: окрасятся ли они в красный цвет или в черный, или в какой-либо другой, – одно несомненно, что они стараются тщательно стереть с себя цвета Русской Церкви, а все остальное имеет значение политическое, а не церковное.

Огромной ошибкой было бы думать, что этими фактами церковной смуты исчерпывалось все содержание жизни Русской Церкви в 1922 году и что все русское церковное общество превратилось в изменников и отщепенцев. Наряду с этими мрачными пятнами на фоне Русской Церкви появились в это время и яркие звезды. Это были люди с противоположной церковной настроенностью, которые с каким-то особым рвением охраняли в это время единство Церкви. Именно в это время значительная часть русского церковного общества особенно сильно почувствовала, как ей близка Церковь и как ей дорого церковное единство. Ни смерть, ни заключение, ни невероятно тяжелые переживания на свободе не заставили этих людей изменить церковной власти. В числе верных сынов Русской Церкви оказались: 1) подавляющее число церковного народа, 2) огромная часть иерархии и 3) увы, в первое время, лишь ничтожная часть белого клира. В эти трудные моменты церковной жизни особенно как-то почувствовалось все величие исповедничества, когда люди без фразы и позы принимали суровую действительность, как ниспосланные испытания. В этом настроении была великая сила, которая не только облегчала испытания, но и примиряла с ними. Безгранично более мучительно, по сравнению с личными переживаниями, было видеть разрушение церковной организации, безрассудно преданной зарубежными политиканами и внутренними изменниками. Сын Человеческий шел на вольную страсть «по предназначению», но и Он сказал: «Горе тому человеку, которым Он предается!» Мужественно перенося исключительные испытания, исповедники этого времени повторяли в иных, может быть, выражениях смысл этой фразы, и относили ее, как к живоцерковным отщепенцам, так и к зарубежным политиканам.

III. Кризис церковной смуты в России и ее дальнейший рост за рубежом (1923 г.)

«Да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино, да уверует мир, что Ты послал Меня» (Ин. 17, 21).

«Ибо так будет единомыслие и прославится Бог о Господе во Св. Дусе, Отец и Сын и Св. Дух» (Апост. Правило, 34).

Единство верующих есть главный завет Основателя церкви и, следовательно, основной закон ее, как общества верующих во Христа. Единство это достигается «единомыслием» церковного общества. 34-е Апостольское правило указывает и средство для достижения такого единомыслия. Оно достигается канонически установленными взаимоотношениями в церкви. То же правило выдвигает два основных принципа этих взаимоотношений: 1) все епископы данного народа должны знать первого среди них и признавать его, как своего главу; без его рассмотрения они не должны предпринимать ничего, превышающего их власть, которая простирается лишь на вверенную каждому из них область, или епископию. 2) Первый епископ должен все делать с рассуждения его собратий – епископов. Первые епископы за время существования церкви в различных частях ее носили и носят разные титулы: примасов, архиепископов, митрополитов и патриархов. Независимо от титула, они обладают канонически одной и той же церковной властью. Эта власть выражается в установленных формах подчинения всех епископов данной церкви их главе – первому епископу. Прежде всего все епископы обязаны возносить его имя за богослужением и этим свидетельствовать свое единение с ним и признание над собой его власти. Эти два момента – повиновение первому епископу и признание его власти – неотделимы один от другого. Требование церковных канонов, чтобы епископы возносили имя своего первого епископа за богослужением, вовсе не есть простая форма, а является необходимым и постоянным утверждением своего подчинения ему. Поэтому, с точки зрения церковной, было бы невозможным такое положение, когда епископ поминал бы своего первого епископа, а себя поставил вне его власти, т. е. «отступил от него». Подобный случай, если бы когда-нибудь имел место в действительности, свидетельствовал бы не больше, как об открытом лицемерии этого епископа. Согрешивший по существу, но соблюдающий форму, подлежал бы также ответственности, как нарушивший форму и существо. За внешней формой скрывается известная сущность. Утрата этой сущности не искупается соблюдением одной формы.

Уже ко времени Двукратного Собора (861 г.), по-видимому, бывали случаи, когда отдельные епископы выходили из подчинения своему главе, ссылаясь на какую-нибудь вину первого епископа. Этим они нарушали единство данной церкви и тем как бы отделяли себя от остальной церкви, увлекая за собой народ, который часто не разбирался во всей сложности церковных отношений. Поэтому названный Собор определил: даже в том случае, если первый епископ в чем-либо виновен, но еще не был осужден собором, то и сама вина его не может служить причиной отделения. И только в одном случае допускается подобное отделение, когда первый епископ открыто впал в ересь, уже осужденную собором: неправильно сам верует и так учит народ. В этом случае уже не было бы отпадения, так как отпавшим явился первый епископ. Во всех остальных случаях всякий епископ, отделившийся от своего главы, согласно 14 и 15 правилам Двукратного Собора, подлежит «низложению». Так строго охраняется церковное единство.

Митрополиту принадлежит право утверждения епископов и поставления их совместно с другими епископами. Он один может в известных случаях вмешиваться в дела подведомственной ему епископии: брать из епархии клириков и проч. Одним словом, митрополит есть настоящая власть для всех епископов данной области или народа, хотя по своему священному сану он равен всем остальным епископам. Епископ, прекративший поминовение первого епископа, т. е. вышедший из его подчинения, трактуется церковными правилами как «учинитель раскола», поэтому подлежит строгому взысканию.

Утвердив таким образом власть первого епископа, церковные правила придают огромное значение и собору, как органу, на котором первый епископ рассуждает с прочими о делах, касающихся нескольких епархий или целой церкви.

Слово «собор» (concilium) означает само по себе всякое собрание, сходку, съезд, совещание и проч. В славянском переводе творений Григория Назианзина, в рукописи XI века, встречается такое выражение: «На соборех и на сходех». Этот термин из сферы церковной перенесен был в область гражданских отношений. В Ипатьевской летописи читаем: «И бе собор велик, сшедшуся народу со всех сторон». Собрания представителей разных чинов Московского государства для решения государственных дел получили название Земских Соборов, тогда как собраниям представителей церкви усваивалось название «Освященного Собора». Следовательно, древне-русское (церковно-славянское) слово «собор» не связано непосредственно с какой-либо определенной формой собрания. Собором может быть названо собрание иерархов, клириков и мирян, независимо от степени полномочий того или иного совещания. Коллегия монахов, руководящая монастырем в хозяйственном и административном отношениях, носит название собора. Собрания духовных лиц в пределах епархии иногда назывались соборами. В 1458 году такое собрание было созвано Ростовским архиепископом Феодором, который писал: «И того ради сотворяю и сбираю собор в городе, на Белом озере, в церкви Св. Василия с архимандриты и с игумены, попы и диаконы».[13]

Каноны также знают соборы, т. е. собрания вообще, и «совершенные соборы».

Слово «совершенный» в церковно-славянском языке, а также и в древне-русском, встречается не только в соединении со словом «собор». Сопоставление употребления слова «совершенный» в разных случаях вполне уясняет его смысл. В славянском переводе Пандект Антиоха читаем: «Иже бо иметь свершенну любовь, то себе меньше творит». В славянском переводе Богословия Иоанна Дамаскина, сделанном Иоанном Болгарским, встречается следующая фраза: «От святые Марии и Богородица Девы родился Св. Духом и Человек свершенный от Нее бысть». В «Повести временных лет» под 6479 годом читаем: «Хочу имети любовь совершенну». Митр. Никифор в своем послании к великому князю Владимиру Мономаху писал: «Христос бо не предал есть того, иже совершати тайну… опреснокы, но хлебом совершенным и кислым». Из этих примеров ясно, что церковно-славянское слово «совершенный» соответствует нашему понятию: истинный, настоящий, действительный. Итак, церковные правила знают соборы вообще или совещания и действительные соборы, обладающие церковной властью. Епископ, не имеющий епархии, не может сам даже по просьбе народа занять свободную кафедру и подлежит, в противном случае, «отвержению», если он сделал это без решения «совершенного собора» (Ант. Соб. 16). Епископ, не желающий идти в епархию, для которой он рукоположен, отлучается от церковного общения до тех пор, пока не исполнит своего долга или пока не постановит о нем решения совершенный собор (Ант. Соб. 17). Такое огромное значение придается только настоящему собору, обладающему полнотой церковной власти, т. е. полномочному. Какой же собор может считаться действительным, полномочным носителем церковной власти? То же 16 правило Антиохийского Собора требует для того, чтобы собор был совершенным или действительным, присутствие на нем митрополита области (или первого епископа). Таким образом, ясно, что важно не только собрание, но и присутствие на нем митрополита. Без этого условия сам собор не может почитаться действительным, обладающим силой и значением церковной власти. Из сопоставления этого правила с 34 Апостольским правилом ясно, какое огромное значение придается митрополиту области или первому епископу отдельного народа. И только он один может созвать действительный, полномочный собор. В этом состоит видимое единство поместной церкви; наличность главы епископов придает единство воли и целость всей церковной организации. Церковь, утратившая такое единство, не смогла бы поддержать в своей среде «единомыслие», т. е. осуществить ее внутреннее призвание и в еще меньшей степени могла бы выполнить свою миссию в мире, которая так определенно сформулирована Спасителем: «Да уверует мир, что Ты Меня послал». Вот какое огромное значение имеет единство церкви. Поэтому всякие отщепенские группировки, как бы они ни формулировали целесообразность своего отделения, они всегда неправы: из-за второстепенного, временного и преходящего они нарушают вечное начало – единство церкви, положенное в основу ее самим Основателем. Этот великий грех заставляет мятущиеся души отщепенцев часто искать подтверждения правильности своего поведения в видимом исполнении формы. Поэтому отщепенцы и раскольники всех времен стремились и стремятся соблюсти видимость соборности, но почти всегда утрачивают церковное возглавление. Поэтому сама соборность приобретает характер случайный, лишенный основания в действиях главы епископов, и из общества, из организованного целого, превращается в хаос, тогда и сам собор перестает быть органом церковной власти, а делается «беззаконным скопищем».

Так одно и то же учреждение при одних условиях является органом церковной власти, блюдущим и утверждающим единство данной церкви, а при других условиях превращается в орудие разделения и вражды. Утрата сути церковного устройства не может искупаться видимой правильностью формы.

1.

Познакомившись в самых общих чертах с основами церковного строя, мы должны теперь перейти к рассмотрению конкретных явлений церковной смуты 1923 года. Мы уже констатировали тот факт, что живоцерковная смута к концу 1922 года пошла на убыль; во всяком случае она к этому времени изжила свою поступательную силу и начала склоняться «долу». События 1923 года с еще большей очевидностью свидетельствуют об этом.

Живоцерковники в своем первом воззвании, еще до захвата церковного аппарата, заявили себя горячими сторонниками соборности и до принятия синодальных дел обратились к гражданской власти с просьбой о разрешении собрать церковный собор по неотложным церковным вопросам. Однако в ближайшее время осуществить это им не удалось, да, по-видимому, они и сами не особенно торопились с этим после захвата власти. Первый живоцерковный собор собрался только 2 мая 1923 г., т. е. почти через год после того, как они захватили власть.

На собор явились только живоцерковники и их союзники, представители родственных им церковных группировок (СОДАЦ и Возрождения). Произошло это по целому ряду причин. Прежде всего мы знаем, что Патриарший Синод, в полном соответствии с церковной практикой, высказался против участия верных членов Патриаршей церкви на этом соборе, как лжесоборе, собираемом, помимо церковной власти, захватчиками, полномочия которых, с церковной точки зрения, едва ли превышали значение архивариусов и делопроизводителей, да и то временных, которым Св. Патриархом, как мы видели, было поручено принять синодальные дела для передачи их заместителю. Однако были случаи участия на избирательных собраниях членов патриаршей церкви. На некоторых из собраний они даже составляли большинство, но при том бесцеремонном отношении и насилии, с какими руководители вели эти собрания, было ясно, что на собор будут допущены только элементы, желательные для тогдашних фактических руководителей церковного аппарата. Фильтр был необходим, так как живоцерковники ясно видели, что при сколько-нибудь объективном ведении дела они не смогут опереться на собор: они даже боялись голоса церкви. Подбор членов собора был вопросом их бытия как организации; выпустить же из рук церковную власть во имя соборности было столь же неприемлемым для захватчиков, как и наложить на себя руки. Собор созывался не для того, чтобы сдать власть, а укрепить пошатнувшееся к этому времени положение руководителей «живой церкви». Естественно, что при таких условиях живоцерковный собор стал орудием соответствующих группировок. Выбирая членов президиума уже на самом соборе, лица, предлагавшие тех или других кандидатов, всегда мотивировали свое предложение заслугами лица перед «живой церковью». Ясно, что это собрание ничем не отличалось от живоцерковного съезда.

Деятельность этого собора связана с выявлением отношения живоцерковников к находившемуся тогда в заключении Патриарху Тихону. Политический подход к делу Патриарха Тихона ясен из самой постановки вопроса. На втором заседании, 3 мая, был заслушан доклад А.И. Введенского, посвященный одновременно вопросам: о Православной церкви, социальной революции, советской власти и Патриархе Тихоне. Организация русской церкви, как мы видели, не была чужда крупных недостатков, но А.И. Введенский готов на дореволюционную церковность возложить ответственность за промахи отдельных лиц. Подобная постановка вопроса могла быть достойна только такого собрания, каким явился Живоцерковный собор. Можно разно расценивать тот или другой государственный или общественный строй, но ставить знак равенства между христианством и социализмом не значит ли смешивать человеческое с Божеским. После подобных утверждений оставалось только одно, что и выполнил соратник А.И. Введенского, Калиновский, сделавшись противорелигиозным агитатором. На такой шаг, однако, не решился докладчик. С исключительной злобой напал А.И. Введенский и на Поместный собор 1917–1918 гг., главным образом, за восстановление патриаршества; но только в вопросе о Патриархе Тихоне злоба докладчика достигла своего наибольшего напряжения. Главное обвинение А. Введенского сводилось к тому, что Патриарх – непримиримый и активный враг советской власти. Для доказательства этого собраны все штрихи, а крупные факты противоположного характера (например, послание Патриарха от сентября 1919 года) совершенно опущены. Речь А.И. Введенского – это не обвинительный акт и не речь прокурора, а самая беззастенчивая агитация. Выступал по этому вопросу и Красницкий. В заключение была оглашена резолюция «епископского собора», происходившего под председательством живоцерковного митр. Антонина. Из нескольких слов председателя этого собора, предпосланных им оглашению самой резолюции, ясно, что в основу резолюции были положены предложения председателя архиерейского совещания. Не постеснялся председатель в этот момент упомянуть о тех утеснениях, которые он лично претерпел от Патриарха. Можно ли после этого сомневаться, что на решение собора живоцерковных епископов оказала влияние нечеловеческая злоба председательствовавшего. А.И. Введенский и В.Д. Красницкий требуют лишения сана – какого они, правда, не договаривают, но так как речь идет о патриархе, то можно предполагать, что патриаршего. Собор епископов постановил лишить патриарха Тихона сана (епископского) и звания патриарха. В резолюции общего собрания говорится о лишении сана, монашества и о возвращении в первобытное мирское состояние, несмотря на то, что подобного предложения никем не было сделано. Кроме того, принимается особая резолюция, отменяющая патриаршество: «Отныне церковь должна управляться соборно».[14]

И это делается в то время, когда бывший еп. Антонин уже именуется Митрополитом Московским и всея Руси. Какая разница между митрополитом всея Руси и патриархом – составляет неразгаданную тайну живоцерковников, если, конечно, этот титул не пустое название, не имеющее никакого отношения ко всея Руси.

Небезынтересно отметить некоторые подробности происшедшего голосования. Председатель собора, живоцерковный митрополит Петр, после оглашения резолюции спрашивает разрешения поставить ее на голосование. В это время послышался голос: «Разрешите слово». В протоколе отмечен только этот возглас, но из дальнейшей реплики председателя ясно, что это лицо пыталось говорить с места, так как никому, кроме докладчиков, не было предоставлено право слова. Председатель, сославшись на регламент, что с места нельзя говорить, остановил оратора. Отметим еще одну, не лишенную интереса, деталь. После доклада А.И. Введенского раздались голоса, требовавшие перерыва, который, однако, не был дан «до принятия резолюции», как равно и не последовало приглашения председательствующего высказаться по поводу заслушанных докладов. Результаты голосования получились следующие: один голос против резолюции, 5 человек воздержались, остальные голосовали за резолюцию, однако протокол не указывает их числа, как и вообще в протоколе нет указаний на число лиц, участвующих в заседании. Сопоставляя все эти детали, легко понять, под каким прессом выжималась угодная для В.Ц.У. резолюция даже в среде отборных живоцерковников. Нужно ли после всего этого говорить о нарушении элементарных условий справедливости: не только не было допущено слово в защиту, но и сам обвиняемый не был спрошен по существу предъявленных обвинений. Игнорирование требований церковных канонов и элементарной справедливости, само по себе, свидетельствует о ничтожности решения, продиктованного исключительной злобой руководителей «живой церкви» против Св. Патриарха Тихона.

Мы уже говорили, что сословные устремления белого клира явились движущей силой живоцерковного раскола. Теперь руководители решили пойти навстречу белому клиру и вторым вопросом поставили вопрос о второбрачии священнослужителей. И этот вопрос встретил хотя слабую, но все же оппозицию среди членов даже этого собрания. С докладом по этому вопросу выступил проф. прот. Н.Г. Попов.[15]

Доклад этот, полный казуистики, произвел удручающее впечатление. Первый оппонент, протоиерей Иоаннов, сразу поставил вопрос на определенно принципиальную позицию. Два случая второбрачия духовенства в Византии, приведенных докладчиком, скорее опровергали, чем подтверждали основную мысль доклада. Вдовство священнослужителя хотя и тяжкая вещь, но, как заявил оппонент, должно быть лечимо другим способом. Неудачный второй брак был бы еще большим несчастьем для детей священника и для него самого. Разрешение священнослужителям вступать во второй брак не исключало совершенно вдовства.

На голосование было поставлено два вопроса: 1) разрешить второбрачие священнослужителям с благословения епископской власти, 2) допустить к священнослужению тех, кто оставил его лишь вследствие вступления во второй брак. За резолюцию голосовало большинство. Против голосовало 16 и 7 воздержалось, т. е. были тоже против; следовательно, всего против резолюции было 23 человека. Для такого собрания уже и эта цифра довольно знаменательна. После голосования председательствующий начинает оглашать поправку «епископского совещания». Произошел общий переполох, и поднялся невероятный шум. С места кричат: «Это дело собора, а не епископского совещания». Председатель некоторое время безуспешно пытается водворить тишину, и только заявление его, что поправка касается только епископов, водворяет некоторое спокойствие. Священнослужители, получившие только что компенсацию за резолюцию, принятую по делу Патриарха, очевидно, испугались, что епископское совещание хочет своей поправкой ограничить бесстыдно полученное вознаграждение. После некоторого успокоения председатель разъяснил, что второбрачие разрешается священнослужителям, кроме епископов. Мотивируется последняя поправка «серьезностью условий, в которых находится обновленческое движение». В защиту этой поправки выступил прот. А.И. Боярский, который мотивировал свое предложение просьбой «не навязывать епископам того, чего они не хотят». Члены собора, уяснив себе, что эта поправка не касается большинства, облегченно вздохнули и голосовали за поправку. Только 14 человек выдержали принципиальную точку зрения о возможности второбрачия для всего клира. Это еще больше подчеркнуло непринципиальность постановки этого вопроса, как он решался на живоцерковном соборе. Епископам не было дано этого права только потому, что они не хотят этого; следовательно, большинство белого клира получило разрешение на второбрачие, так как это соответствовало его желанию, я бы сказал – социальным устремлениям его, не удовлетворить которых не могли руководители, только что вырвавшие у большинства членов того же собрания беззаконное осуждение Патриарха.

Следующим моментом в деятельности живоцерковного собора должно быть отмечено создание нового органа управления, В.Ц.У. заменялось Высшим Церковным Советом. Живоцерковники поняли, с какой неприязнью относилась масса верующих к В.Ц.У. Это и послужило основанием для создания Высшего Церковного Совета. Этот орган был составлен на коалиционных началах, т. е. в нем были представлены три обновленческие группы, сообразно их значению на соборе: «живая церковь» получила 10 мест, «союз древнеапостольских церквей» – 6 и «Возрождение» – 2. Это до известной степени согласуется с составом живоцерковного собора, как он был указан в «Известиях». Беспартийная группа членов собора (45 человек) в порядке работы примкнула, по-видимому, к группе Возрождения, и тем дала возможность этой группе провести двух представителей в Совете, тогда как сама группа по своему составу (10 человек) едва ли могла претендовать и на одно место. Таким образом, «живая церковь» сохранила за собой руководящую роль, ей принадлежало 10 мест из 18. Союз Древнеапостольских Церквей считался более радикальной группой, чем сама «живая церковь», а союз Возрождения был более умеренным.[16]

Отсюда ясно, что направление дел живоцерковного собора 1923 года определялось более радикальными течениями внутри этого движения.

Собор 1923 года должен был, как мы уже сказали, восстановить пошатнувшееся к этому времени положение «живой церкви». На самом соборе прямо говорили о тяжелом положении, о серьезности положения обновленческого движения. Полоса массовых возвращений в старую церковную организацию прошла еще в конце 1922 года, и это движение не прекращалось за все время вплоть до открытия живоцерковного собора 1923 года.

Деятельность его убедила даже представителей гражданской власти, что все это движение уже не что иное, «как палое и зяблое дерево». В начале мая состоялся живоцерковный собор, а в середине этого месяца уже пошли слухи о предстоящем освобождении Патриарха. 25 июня состоялось определение распорядительного заседания Верховного Суда об освобождении Патриарха Тихона. 26 июня он уже был на свободе, 28 июня обратился с посланием «К архипастырям, пастырям и пасомым Православной церкви».[17]

Это первое послание имело огромное значение. Св. Патриарх Тихон в нем прежде всего касается живоцерковного суда над собой. Св. Патриарх заявляет, что он не признал предъявленного ему приговора живоцерковного собора по двум основаниям: 1) формально – Патриарх не был позван на суд и даже не был извещен об этом суде, поэтому и сам приговор не может иметь силы; 2) по существу – обвинение в политической контрреволюции неосновательно: с 1919 г. Патриарх дал определенные указания о невмешательстве церкви в политику. «Конечно, я не выдавал себя, – говорится в патриаршем послании, – за такого поклонника советской власти, какими объявляют себя церковные обновленцы». Но, однако, когда ему стали известны постановления Карловацкого собора, то он склонился к мнению меньшинства. После обращения Карловацкого В.Ц.У. к Генуэзской Конференции Патриарх закрыл и само Карловацкое Церковное Управление, возникшее помимо него, с благословения Константинопольского Патриарха. «Отсюда видно, что я, – как пишет Патриарх, – уж не такой враг советской власти и не такой контрреволюционер, каким меня представляет собор». Отмечает послание случайный и даже противоканонический состав собора в отношении к архиереям, которым принадлежат судебные функции, а именно: из 67 живоцерковных епископов только 10 или 15 являлись архиереями старого посвящения, остальные беззаконно поставлены уже обновленцами. Переходя к вопросу о будущем направлении церковной политики, Патриарх заявляет: «Отныне я определенно заявляю всем тем, кто будет пытаться восстановить его против советской власти, что их усердие будет совершенно напрасным и бесплодным, ибо я решительно осуждаю всякое посягательство на советскую власть, откуда бы оно ни исходило». Это послание Святейшего воспроизводит в значительной степени его показания, сделанные им во время заключения, и заявление, появившееся в связи с ходатайством об освобождении.

Живоцерковники особенно настаивали на том, что Патриарх и его церковные организации контрреволюционны, что они в своей деятельности инспирируются контрреволюционерами из числа Карловацких деятелей и, следовательно, опасны для существующей власти как таковой. Св. Патриарх, как мы знаем, давно занял лояльную позицию по отношению к советской власти, теперь же ему пришлось более детально формулировать свое отношение под влиянием тех обвинений, которые были ему предъявлены гражданской властью, поддерживались живоцерковниками и вызваны были безрассудным политиканством Карловацкого собрания 1921 года и Карловацкого В.Ц.У. Заявления, сделанные на следствии, обязывали главу русских епископов повторить их и открыто, и это было сделано Св. Патриархом с величайшим мужеством с единственной целью достигнуть возможного блага для церкви. Положение последней в это время, несмотря на провал живоцерковников в крупных городских центрах, было ужасно. Патриарх 26 июня был освобожден, а 28-го уже выпустил свое первое послание, отвечающее на мучительный для многих верующих вопрос об осуждении его живоцерковным собором. С 26 июня Св. Патриарх вступил фактически в управление Русской Церковью.

В зарубежных кругах карловацкого уклона очень часто подчеркивается, что Св. Патриарх после его освобождения взял в свои руки управление церковью с согласия православного епископата, как сказано в его послании к Сербскому Патриарху. Я боюсь, что этому выражению придается какое-то церковно-правовое значение. Если это так, то нужно сказать, что дело обстояло совершенно иначе. То, что Св. Патриарх скромно называет согласием епископата, на самом деле был «многоболезненный вопль» всех верных чад церкви, в том числе и епископов. Это было не основание для восприятия власти, а самый сильный мотив для этого. Не церковно-правовое значение имело это согласие, а стало моральным побуждением к немедленному вступлению в дела управления, так как фактически никакого центрального Патриаршего управления в это время не существовало. Святейшему с первых же шагов пришлось все создавать снова. Дела и помещение были захвачены живоцерковниками, не было налицо епископов, членов последнего состава Священного Синода. Тем не менее Святейший 15 июля имел уже возможность обратиться с новым посланием к церкви.[18]

В этом послании раскрывается захватный характер присвоения «живой церковью» церковной власти и церковного аппарата. Смутные и противоречивые слухи, ходившие в это время в России о событиях, имевших место в мае 1922 года, получили в этом послании определенное разъяснение. Последнее подчеркивает безблагодатность живоцерковного клира и предупреждает мирян от участия в их грехе, входя в молитвенное общение с безблагодатными епископами и священниками. Каково должно было быть настроение Донского узника, когда он оставался в заключении и сознавал всю тяжесть ответственности, которая лежала на нем, за этих совращенных и несознательно отпавших миллионов людей; из этих миллионов тысяч – а, может быть, и десятки тысяч – были принуждены обращаться за требами к отщепенцам. При таких обстоятельствах только один Патриарх мог вывести церковь из этого ужасного положения, не потому, что усиливалась «живая церковь», а потому, что патриаршая церковная организация была совершенно разрушена, а также прекратилась и «каноническая преемственность церковной власти»: митр. Агафангел, как мы знаем, был арестован, и заместителя себе не оставил. Освобождение Св. Патриарха сразу разрешало все эти вопросы. Св. Патриарх возвращался к управлению не в силу согласия епископов, а под влиянием вопля всей церкви, который прорывался к нему и через массивные стены его заключения.

«Вместе с тем мы призываем всех епископов и иереев и верных чад церкви, которые в сознании своего долга мужественно стояли за Богоустановленный порядок церковной жизни, и просим их оказать нам содействие в деле умиротворения церкви… Тех же, которые волей или неволей, или неведением поползнулись в настоящем веке лукавствия и, признав незаконную власть, отпали от церковного единства и благодати Божией, умоляем сознать свой грех, очистить себя покаянием и возвратиться в спасительное лоно Единой Вселенской Церкви». Так заканчивалось второе послание Святейшего Патриарха. Какая разница в отношении живоцерковников к Патриарху – с одной стороны, и Патриарха к ушедшим в «живую церковь» – с другой.

Освобождение Св. Патриарха было встречено верными, как избавление. В Москве и других крупных центрах как бы вторично справляли в этом году Пасху: такая была радость. Патриаршее служение, служения верных Патриарху епископов сопровождались огромным стечением народа и таким духовным подъемом, который был величайшим утешением и ободрением для верных, исстрадавшихся за год заключения Патриарха.

Живоцерковники были потрясены в самых своих основаниях. Многие из епископов, совершив грех отпадения, принесли и «достойные плоды покаяния», были любовно приняты в церковное общение Святейшим и восстановлены во всех своих правах. В числе первых из покаявшихся был и митр. Сергий, занимавший тогда Владимирскую кафедру. В это время Русская Церковь изобиловала исповедниками, а теперь в ее среде появились и великие, в своем покаянии, сыны, без всяких условий и сговоров принесшие это покаяние. Священнослужители в значительном числе стали возвращаться в Патриаршую церковь.

Не мог бесследно пройти факт освобождения Патриарха для живоцерковной организации в целом. Под давлением всех этих обстоятельств живоцерковники созвали свой съезд в августе месяце этого года. Этот съезд произвел внутренний переворот в самой «живой церкви». Был ликвидирован Церковный Совет и на его место создан новый орган – Священный Синод. Сама церковная организация присвоила себе новое наименование «Православной Российской Церкви». Радикальные решения собора 1923 года были приостановлены в их исполнении «по тактическим соображениям». Живоцерковство заменялось обновленчеством. Радикальные элементы отошли на второй план или изменили своему радикализму, и руководство оказалось в руках более умеренных элементов, располагавших, как мы видели, на майском соборе ничтожным количеством голосов. Если живоцерковный переворот 1922 года проф. Титлинов считает церковной революцией, то перемены, произведенные августовским съездом 1923 г., с гораздо большим основанием могут быть названы внутренней обновленческой контрреволюцией.

Придавая огромное значение церковному единомыслию, Св. Патриарх уже в июле 1923 года собрал совещание верных епископов. Это совещание признало обновленцев раскольниками и, в связи с выраженным Патриархом желанием удалиться от дел, обратилось к Святейшему Тихону с просьбой «быть кормчим до того момента, когда Господу Богу угодно будет даровать мир церкви голосом Всероссийского Поместного Собора». Единодушие среди русского епископата послужило прочным фундаментом для дальнейшей организационной работы.

2.

1923-й год в жизни зарубежных церковных кругов был связан с деятельностью второго совещания епископов-беженцев в Карловцах. Мы уже видели, что совещание 1922 года не выполнило патриаршего указа и даже заронило искру церковного переворота, подняв вопрос о присвоении себе «церковной власти». Доведя дело до закрытия высшего церковного управления в России и заключения Св. Патриарха, Карловацкое совещание решило не закрываться с целью «сохранения преемства церковной власти», которая никогда и никем не была сообщена Карловацкому В.Ц.У. В 1922 году был создан Временный Синод, так как в случае освобождения Св. Патриарха предполагалось исполнить его указ в целом. Во второй половине мая 1923 года, т. е. всего через 8 с половиной месяцев после совещания 1922 года, было созвано второе совещание епископов, которому усвоили наименование собора. На это совещание явились все те же 12 епископов-беженцев, уже давно уволенных высшей церковной властью с их кафедр и в этот момент не имевших никаких служебно-правительственных полномочий, за исключением митр. Евлогия, постановленного Св. Патриархом во главе управления русскими церквями в Западной Европе. Главными вопросами, подлежащими рассмотрению этого совещания, были: 1) вопрос об организации высшей русской заграничной церковной власти, 2) об архиерейском соборе, 3) о синоде в Карловцах и 4) об автономии Западноевропейского Митрополичьего округа.[19]

Переходя к рассмотрению существа принятых решений по первому вопросу, нужно отметить, что под этим вопросом подразумевалось рассмотрение мнений некоторых преосвященных и мирян о необходимости «присвоения Архиерейскому Синоду Русской Православной Церкви за границей функции Всероссийской церковной власти» до освобождения Св. Патриарха. Итак, мысль, вскользь брошенная в 1922 году, на совещании 1923 года стала центральным пунктом суждения всего совещания. Инициатива в этом отношении принадлежала не только преосвященным, но и мирянам. Имена ни тех, ни других не указаны в протоколе. Что касается мирян, то легко догадаться, какой группой продиктованы эти предложения. С ликвидацией Церковного Совета в Карловцах, созданного собранием 1921 года, группа крайних правых лишилась своего избранного представительства в Карловацком церковном управлении и с тем большей настойчивостью готова была диктовать свою волю руководителям церковной жизни за рубежом. Эти епископы и миряне не учли всех обстоятельств дела и, форсируя события, не встретили сочувствия в такой открытой постановке этого вопроса. Было принято решение, что ни отдельные заграничные иерархи, ни собор их «не представляют собой власти, которой принадлежали бы права, коими во всей полноте обладает всероссийская церковь в лице ее законной иерархии». Русские приходы и храмы были признаны неразрывной частью Московского патриархата, возглавляемого Св. Тихоном. Простодушный читатель, а может быть, и участник совещания, настроенный несогласно с обсуждавшимися мнениями преосвященных и мирян, предположил, что здравый смысл и церковная дисциплина восторжествовали на этом совещании. Дело обстояло далеко не так.

Как только перешли к обсуждению конкретных вопросов, то тотчас же и совершенно отступили от принятых ранее теоретических решений. Под заголовком вторым встречаем уже постановление, которое существенно противоречит только что указанным решениям. Во-первых, оказалось, что существует «заграничная православная русская церковь», а не неразрывная часть Русской Церкви. Поэтому съезд создает высший орган управления в виде собора епископов, и собору заграничных иерархов присваивается значение церковной власти, что, конечно, тоже находится в полном противоречии с только что принятым решением. Что собору, действительно, усваивается власть, видно из следующего: он замещает вакантные кафедры и судит епископов, т. е. наделяется функциями высшей власти, какая только существует в церкви. Ведению этого собора передаются вопросы веро– и нравоучения. Невольно возникает сомнение, осталось ли что на долю Всероссийской церковной власти. Нам кажется, что функции этой власти полностью перенесены на Карловацкий собор.

Если к этому присоединить постановление, значащееся под пунктом третьим и предоставляющее Синоду в гор. Карловцы право вести сношения от лица «русской заграничной церкви» с автокефальными церквями, а также с иностранными государствами, то можно сказать, что в дальнейшем существовании Всероссийской церковной власти более не встречалось никакой нужды.

Итак, преосвященные и миряне, вошедшие в собор с мнениями, которые казались отвергнутыми при обсуждении пункта 1-го, могли себя теперь чувствовать вполне удовлетворенными. Было ли согласие Всероссийской церкви и ее представителя на отделение заграничных приходов? Было ли согласие главы русских епископов на постановку подобных вопросов и принятие столь важных решений заграничными епископами-беженцами? Все это вопросы, без положительного ответа на которые никакие решения, принятые на этом совещании, не имеют церковно-правового значения.

Если к этому еще присоединить, что Западноевропейскому Митрополичьему округу была предоставлена, хотя и куцая, автономия, то ясно, что Карловацкому собору усвоялись автокефальные права. Только этого страшного слова не хотели произнести, и, очевидно, тоже «по тактическим соображениям». Можно подумать, что о существовании патриаршего указа о закрытии Карловацкого В.Ц.У. на совещании забыли, и без всяких оговорок создавали новые органы, с властью может быть большей, чем само карловацкое В.Ц.У. Если принять во внимание, что всем русским епархиям и епископам с соответствующей властью еще Св. Патриархом, а затем его заместителем, митр. Агафангелом, была дана полная автономия, то нужно признать, что совещание урезало права митр. Евлогия; следовательно, оно считало себя, если не выше, то, по крайней мере, равным Св. Патриарху и его заместителю.

Все происшедшее на этом совещании подтверждает, что углубление церковной смуты за рубежом продолжалось. Чем же, однако, объясняется столь противоречивое решение этого совещания? Объяснение этого нужно искать в наличии той трещины в церковной зарубежной среде, начало которой было положено, как мы знаем, еще на собрании 1921 года. Одна часть совещания отстояла принципиально правильную точку зрения при обсуждении первого вопроса повестки, другая часть в вопросах конкретных провела свои мнения. Обе стороны, если не были удовлетворены работами совещания, то считали, что пока «плохой мир лучше доброй ссоры» и что все с течением времени образуется. Нужно ли говорить, что сохранение мира путем нарушения воли высшей церковной власти и в будущем не сулило прочного мира за рубежом. Все эти решения должны были быть представлены Всероссийской церковной власти. На это очень легко пошли, так как обстоятельства, имевшие место в России в этот момент, исключали возможность рассмотрения подобных вопросов и ответа на них. Св. Патриарх находился в заключении, Патриаршего Высшего Церковного управления вообще не существовало. Действия новых учреждений вводились явочным порядком и сейчас же.

Едва закончило свою работу Карловацкое совещание, Святейший получил свободу. В первое время неотложные вопросы церковной жизни в Москве и в России отвлекали внимание Св. Патриарха от зарубежных церковных дел, но уже в ноябре месяце 1923 года, как мы знаем теперь, Патриарший Синод проявил интерес и к зарубежным церковным делам и постановил запросить, на каком основании существует Карловацкий Синод.

Итак, при рассмотрении событий 1923 года мы констатировали наличность глубокого кризиса в среде «живой церкви», тогда как зарубежная церковная смута, хотя и медленно, продолжала развиваться. 1923-й год можно назвать годом соборов, т. е. совещаний всех церковных течений. Верные Патриаршей церкви епископы собрались совместно с Патриархом в июле месяце этого года и скромно назвали его совещанием, лишь выразив надежду, что при более благоприятных обстоятельствах соберется и Поместный Собор.

Живоцерковники и Карловацкие церковники заявили себя горячими сторонниками «соборности». В связи с этим живоцерковниками был созван свой собор в мае 1923 года. Ко второй половине мая и к началу июня относится деятельность собора в Карловцах. Мы уже видели, что древнерусское (церковно-славянское) слово «собор» не имеет строго определенного значения, поэтому все эти собрания могут в известном смысле быть названы соборами, т. е. съездами, совещаниями, собраниями.

Не в этом, однако, смысле употребляют этот термин живоцерковники и Карловацкие деятели. Они склонны своим совещаниям придавать значение полномочных органов церковной власти, т. е. считать их по древнерусской терминологии «совершенными соборами».

В этом отношении те и другие одинаково неправы. Основным условием для того, чтобы церковное собрание получило церковно-правительственное значение, нужно, чтобы на нем присутствовал «первый епископ»; по крайней мере, необходимо, чтобы собрание было созвано им, и план работ им был одобрен, так как каждый отдельный епископ, каким бы он ни был по счету – вторым, третьим или десятым, – «без рассуждения» первого епископа не может принимать никаких решений, выходящих за пределы его епархиальной власти. Нужно ли говорить, что вопросы, обсуждавшиеся на живоцерковном соборе 1923 года и на Карловацком съезде, выходили за пределы полномочий отдельных архиереев. При этом значительное число епископов, участников этих совещаний, в это время не имело никаких церковно-правительственных полномочий, или потому, что были уволены Св. Патриархом на покой (Карловацкие епископы), или потому, что вообще не имели кафедр, будучи только викариями (часть карловацких и живоцерковных епископов), или даже были рукоположены помимо главы русских епископов (живоцерковники), без утверждения которого не может быть поставлен ни один русский епископ.

Все это лишало и живоцерковный и Карловацкий собор понятия «действительных соборов», полномочных органов церковной власти, а, следовательно, поскольку к ним может быть приложимо название собора, оно обозначает не более как совещание. Это понимали и сами живоцерковцы, когда их августовский съезд приостановил и изменил решение их майского собора, т. е. они усваивали одинаковое значение собору, имевшему место в мае, и своему съезду, бывшему в августе. Было время, когда и зарубежные архиереи вполне отчетливо сознавали это, когда они церковному съезду, сыгравшему столь трагическую роль в жизни Русской Церкви, дали название церковного собрания.

Всего более к понятию «совершенного собора» подходило совещание епископов при Патриархе. На этом совещании присутствовал сам глава русских епископов, он созвал это совещание, число участников этого совещания в несколько раз превышало число членов Карловацкого собора, все они были канонически правильного рукоположения, и только потому, что не все епархии могли быть представлены на этом совещании своими правящими епископами, участники этого собрания именуют его совещанием. Независимо от названия оно имело огромное значение в деле организации верных и констатировало единомыслие верного епископата в России.

Ничего подобного не было ни на Карловацком совещании, ни на живоцерковных собраниях. Созванные помимо воли первого епископа Карловацкое и живоцерковные совещания внесли новые моменты разъединения в русскую церковную среду и, что особенно замечательно, каждое из этих совещаний внесло дальнейшее разделение даже в ту ограниченную группу, собранием которой оно являлось.

Допустив ничтожное, как казалось руководителям, отступление от церковного порядка, два последние течения, неожиданно для себя, оказались вне завета самого Основателя церкви, завещавшего Своим последователям единение. Так тесно связаны между собой соблюдение установленного строя церкви и служение основной задаче существования церкви на земле. Поэтому блюдение правильности церковного строя есть первостепенная задача для всего церковного общества, и в этом отношении никакие мотивы временной целесообразности не должны иметь значения.

IV. Выступления церковных отщепенцев против Главы русских епископов (1924 г.)

«Кто не дверью входит во двор овчий, но прелазит инде, тот тать и разбойник» (Ин. 10, 1).

«Не удивляйтесь, возлюбленные о Господе, если пастыри по виду хуже волков бывают… вы же, возлюбленные, не прельщайтесь злодейством и лукавством их. Но как приняли святое крещение от Соборной Апостольской Церкви, так от нее же научились иметь единого первосвятителя и, как научились, так и сохраните до конца веков» (Из грамоты митр. Фотия, нач. XV в.).

Мы знаем, какое важное значение имеет «митрополит области» или «первый епископ» каждого народа. Церковные правила называют митрополита «начальствующим» в митрополии.

Исключительное положение митрополитов в России подтверждается многочисленными фактами нашего прошлого. Митрополит Леонтий в конце Х века организует первые русские епархии. В XI столетии русский переводчик церковных правил «первого епископа» называет «старейшиной» епископов. Митрополит Иоанн II в своих ответах черноризцу Иакову говорит, что митрополит должен епископов «зле творящая поучати отеческим наказанием».

Даже тогда, когда рукоположение было совершено в Константинополе, епископ обязан был испросить благословение у Русского митрополита на свою деятельность. Во второй половине XII века ясно определилось политическое преобладание с.-в. Руси. Кн. Андрей Боголюбский с далекого севера распоряжался Киевским столом и держал на нем князей в своей воле. Политическое преобладание с.-в. Руси внушило мысль этому князю завести во Владимире, его стольном городе, митрополита. Он отправил ходатайство в Константинополь об этом, а затем – для рукоположения некоего Феодора. Патриарх отказал в этой просьбе князю, ссылаясь на то, что противно канонам разрывать единство Русской митрополии, и посвятил Феодора только во епископа г. Владимира. Еп. Феодор, гордый своим поставлением в Константинополе, чувствовал себя свободным от подчинения Русскому митрополиту и не поехал в Киев за благословением. Тогда митрополит послал грамоту во Владимир с увещанием: не признавать Феодора. Население г. Владимира подчинилось распоряжению митрополита. Феодор пришел в такую ярость, что затворил во Владимире все церкви и принялся преследовать своих противников. Несмотря на свое политическое могущество, Андрей Боголюбский также подчинился распоряжению и выдал самого Феодора митрополиту Константину. Еп. Феодор был обвинен и заточен на Песий остров. Так реагировали и так охраняли единство Русской Церкви патриарх, митрополит, князь и народ.

С перенесением митрополии на север не только сохранилось, но и усилилось значение митрополитов. В «настольных грамотах» епископы обязывались во всем повиноваться «первосвятителю», являться к нему на суд и на собор, величали его «отцом».

С конца XVI в., когда русская церковь стала вполне самостоятельной и глава ее получил титул патриарха, власть «начальствующего епископа» не только не умалилась, но еще более возросла. В конце XVII столетия проектировалось создать митрополичьи округа и подчинить епископов еще власти окружных митрополитов, о чем в наше время так мечтают отщепенцы разных толков. Однако собор русских епископов в 1682 году отверг это предложение из боязни, чтобы «в архиерейском чине распрей и превозношений не явилось». Члены этого собора, без сомнения, оказались дальновиднее, чем многие из современных нам церковных реформаторов. Итак, русские епископы были и остались в подчинении только одному патриарху.

В начале XVIII века с заменой патриарха «духовной коллегией» значение высшей церковной власти перешло к Святейшему Синоду. Все русские епископы перед хиротонией давали клятву о полном подчинении этому учреждению: в противном случае, как говорилось в присяге, лишались благодатных даров, сообщаемых в таинстве хиротонии, т. е. переставали быть священнослужителями.

С восстановлением патриаршества в Русской Церкви снова появляется «первый епископ», которому и усваивается титул «Святейшества, Великого Господина и Отца». Постановлениями Собора 1917–1918 гг., может быть, не вполне выпукло, но все же достаточно определенно очерчены роль и значение «первоиерарха» Русской Церкви. Являясь равным всем епископам по сану архиерейства, он один называется «первоиерархом», т. е. по древнерусской терминологии «первосвятителем», что вполне соответствует понятию «первого епископа».

Патриарх один созывает соборы, председательствует на них, сносится с автокефальными церквями, как от имени собора, так и своего собственного, имеет право помилования и сокращения сроков церковных наказаний. Ему одному предоставлено право обращения ко всей Русской Церкви с учительными и пастырскими посланиями и право подачи советов всем архиереям по поводу их личной жизни и исполнения ими архипастырских обязанностей. Патриарх имеет право посещения епархий, он принимает жалобы на архиереев, дает им ход и заботится о своевременном замещении кафедр. Решения дел в самих высших органах происходят не иначе, как по благословению патриарха. Одним словом, патриарху усвояется власть в объеме «главы русских епископов».

Исключительные обстоятельства переживаемого времени вызвали, как мы знаем, в конце октября 1920 г. постановление соединенного собрания Св. Синода и Высшего Церковного Совета, согласно которому патриарху было предоставлено право лично решать дела, относящиеся к компетенции этих учреждений, и даже указывает учреждения и лиц, которым патриарх передает решения подобных дел. Благодаря этому постановлению Патриарх получил исключительные полномочия.

Патриарх, являясь символом церковного единства, стал носителем всей полноты церковной власти. Его распоряжения должны были приниматься к исполнению всем русским церковным обществом. Это так и было воспринято всеми верными в России. Не все иерархи и миряне, может быть, были согласны со всеми распоряжениями и заявлениями Св. Патриарха Тихона, но, по долгу сыновнего послушания, все безусловно подчинялись этим распоряжениям. Иначе обстояло дело в среде живоцерковников и зарубежных архиереев. Как те, так и другие, стремились себя поставить на место Всероссийский церковной власти и тем отделяли себя, часть клира и мирян, от единства Русской Церкви.

1.

Живая церковь и обновленческая, как преемница живой, оказались во второй половине 1923 года в очень затруднительном положении. Св. Патриарх Тихон и совещание верных епископов твердо установили точку зрения на живоцерковников, как на раскольников, отделившихся от церковного единства в силу выхода их из подчинения Русскому первосвятителю. В послании патриаршем содержался призыв живоцерковников к покаянию, как единственному средству возвращения в лоно церкви. Этот призыв не остался праздным. Однако он далеко не всеми отпавшими был услышан.

За время заключения Патриарха, еще до акта о прещениях против живоцерковников и после него, был рукоположен ряд епископов; некоторые архиереи старого рукоположения успели получить высшие звания и новые места, а сами вдохновители живой церкви стали руководителями церковной жизни. Принести покаяние и возвратиться в первобытное состояние было делом внутреннего подвига, тем менее доступным для отпавших иерархов и клириков, чем большие ими были сделаны приобретения в расколе. И, конечно, это было всего труднее для самих руководителей живой церкви.

С другой стороны, игнорировать совершенно патриаршие указы также было нельзя, т. к. для верующих, даже совращенных живоцерковниками, вопрос о единении оставался вопросом самой веры: очутиться в составе раскольничьего объединения означало утратить сам смысл церковной жизни. В период заключения Св. Патриарха живая церковь могла казаться единственной церковной организацией, существовавшей в это время. Подобная точка зрения после освобождения Святейшего была уже невозможна. Массовые возвращения в Патриаршую церковь с очевидностью свидетельствовали об этом.

Руководители живой церкви, подталкиваемые мирянами, сами подняли вопрос о соединении с Патриаршей церковью. Патриарх не имел основания уклониться от обсуждения этого вопроса, т. е. дело шло о спасении многих, отторгнутых от церковного единства, настаивая только на каноническом порядке присоединения. Ввиду этого члены Патриаршего Синода: архиеп. Илларион, архиеп. Серафим Тверской и архиеп. Тихон Уральский – вошли в сношения по этому вопросу с живоцерковниками. С августа по ноябрь 1923 г. тянулись эти переговоры, из которых стало ясно, что руководители живой церкви на вопрос соединения смотрят, главным образом, с точки зрения сохранения своих личных преимуществ. 10 ноября представители Патриарха уведомили живоцерковного митрополита Евдокима, что они прекращают дальнейшие переговоры.

Ввиду разрыва переговоров руководители обновленчества решили испробовать другое средство, которое, как они внушали своим последователям, должно засвидетельствовать их единение со Вселенской церковью. Провал своей организации, а равно и неудачу переговоров, живоцерковники не без основания приписывали личности Святейшего, авторитет которого в глазах самой живоцерковной паствы возрастал с поразительной быстротой. Целый ряд деятелей живой церкви принес покаяние, и даже сам Красницкий, учитывая настроение паствы, обратился с посланием и писал в нем: «Ради церковного мира и единения всех в единой вере православной, мы должны объединиться около Патриарха Тихона, как главы нашей церкви, предоставив все спорные вопросы программы нашей на мирное и согласное решение очередного Поместного Собора». Многие живоцерковные священники служили благодарственные молебны по поводу принесения раскаяния живой церковью перед Патриархом Тихоном. Одиннадцатого июня собралось обновленческое совещание[20], которое они назвали «великим предсоборным совещанием». Часть членов его внесла предложение о возвращении Св. Тихону звания патриарха и предоставления ему пожизненного поста председателя Синода. Все это, несомненно, свидетельствует, в каком настроении находились даже участники совещания.

Однако главные руководители обновленчества, как-то: обновленческий митрополит Евдоким и женатый архиепископ Александр Введенский – сумели настоять на совершенно противоположной точке зрения. Было составлено «Обращение к верным Православной церкви». В этом обращении Патриарх именуется уже «авантюристом, сектантом-раскольником, преступником» ит.д.

Сами главари обновленчества понимали, что такой отпиской нельзя успокоить паству. Они в своей среде стали усиленно распространять слух, что Вселенский Константинопольский Патриарх прервал общение с Патриархом Тихоном и вступил в общение с Обновленческим Синодом. Действительно, названный Синод обратился к Константинопольскому Патриарху Григорию VII еще в январе с просьбой о вмешательстве в русские церковные дела. Константинопольский Синод в четырех заседаниях обсуждал этот вопрос и решил послать в Россию комиссию, уполномоченную «изучить положение на месте и действовать согласно инструкции». В этой инструкции одним из важных пунктов было предписание склонить Патриарха Тихона «ради единения расколовшихся и ради паствы пожертвовать собой», т. е. уйти от управления церковью, а равно хотя бы на время упразднить и само патриаршество, «родившееся всецело в ненормальных условиях, в начале гражданской войны и как считающееся препятствием к восстановлению мира и единения». Подобная точка зрения могла быть внушена домогательствами обновленцев и показывала, как трудно разбирались на берегах Босфора в существе происходивших в России событий.

Точка зрения Константинопольской Патриархии получила достойное разъяснение со стороны Патриарха Тихона.[21]

Указав на канонически недопустимое вмешательство со стороны Константинопольского Патриарха в дела другой автокефальной церкви и на неправильное понимание возникновения патриаршества в России в 1917 г., которое в это время было только восстановлено, Св. Патриарх Тихон подчеркивает захватный характер Обновленческого Синода и раскольничий – всего этого движения и констатирует единомыслие всего верного епископата. Без всякого сомнения, правильна и та мысль ответа, что подобное вмешательство со стороны Вселенской Патриархии могло еще более увеличить смуту в Русской Церкви, но ни в коем случае не могло привести к единению. Соглашаясь сообщить все необходимые материалы, Патриарх Тихон выражает уверенность, что на основании их в Константинополе вполне убедятся, что истина на стороне его и верных ему членов Русской Церкви, а не на стороне церковных отщепенцев разных наименований.

Таким образом, основным явлением русской церковной жизни в России в это время было широкое стремление верующих, в том числе и совращенных в живую церковь, к единению, и только усилия живоцерковных руководителей направляли это движение по ложному пути: через соглашение или вмешательство Константинопольского Патриарха, в целях сохранения личных достижений, сделанных ими уже за время раскола.

2.

Гораздо сложнее обстояло дело за рубежом в это же время. 1924 год в деле развития смуты следует считать годом окончательного выявления отщепенческих тенденций и притом в такой форме, что даже лица, стремившиеся путем разных компромиссов сохранить единство зарубежных русских церковников, поняли, что все их подобные усилия остаются тщетными. Однако только события этого года смогли убедить в этом лиц, искавших в компромиссе церковного единства.

Всякий компромисс есть сделка между сторонами. И пока эта сделка касается вопросов внешнего порядка, она, при добром желании сторон, может послужить базой более мирного сожительства, но устранить возникшие противоречия компромисс не может. Как только компромисс распространяется в сферу духовных отношений, он теряет всякое значение. Особая несостоятельность компромисса в сфере церковно-правовых отношений подчеркивается тем фактом, что всякий компромисс требует уступок с обеих сторон. Уступчивость стороны, отстаивающей полномочия Всероссийской церковной власти, недопустима, т. к. это означало бы нарушение полномочий этой власти и тем подрывало бы принципиальность этой позиции. Сторона эта отошла бы от строгого понимания своих собственных обязанностей перед высшей властью. Несостоятельность компромисса особенно подчеркивается еще тем, что другая сторона склонна всегда в уступчивости видеть слабость первой. Отход от строгого блюдения прав высшей церковной власти ее зарубежными сторонниками внушил мысль о возможности увлечь компромиссно-настроенных к еще большему нарушению прав центральной власти и тем, в конце концов, сделать невозможным сохранение единства с Русской Церковью и для тех, которые сами не считали возможным отойти от нее. Наблюдая ход церковных событий за рубежом, нельзя сказать, чтобы подобная задача совершенно не удалась Карловацким руководителям, но она все же не привела к тем результатам, которых они ожидали от своей тактики.

Послания Св. Патриарха Тихона 1923 г.[22] и его интервью этого же времени с очевидностью выявили его отношения: 1) к гражданской власти в России, 2) к Карловацким действиям за рубежом. Зарубежные политиканы, стремившиеся вовлечь церковь в политическую борьбу и использовать ее в целях этой борьбы, получили столь сильный удар, что готовы были метать против Св. Патриарха громы и молнии. Зарубежники, боровшиеся вооруженно с советской властью, должны были также пережить серьезные моральные испытания, только отчасти уясняя себе причину подобных категорических заявлений со стороны Всероссийской церковной власти. Мы понимаем, что нужен был подвиг некоторого самоотрешения для этой части эмиграции. Церковная власть в России имела право на такой подвиг со стороны зарубежников, т. к. сама несла подвиг безмерно больший названных переживаний. Однако правые из Высшего Монархического Совета решили использовать столь благоприятную для них политическую ситуацию.

Представители их были, как мы знаем, исключены в 1922 г. из Карловацких церковных органов. Однако они далеко не отказались от своих стремлений влиять на ход церковных событий за границей: церковь оставалась единственной отдушиной их политической, или вернее политиканской, деятельности.

Не ожидавшие убийственного для них оборота дела с постановлениями Карловацкого собора 1921 г., зарубежные политиканы были крайне подавлены и на первых порах прибегли к известному нам выходу из создавшегося положения: объявили акты высшей церковной власти подложными. Нашлись среди них и ученые исследователи, которые доказывали, что послания Св. Патриарха не могли быть написаны им самим.

Эта точка зрения настолько наивна, что ее было трудно принять. Нужно было взглянуть на дело глубже. Последнее и нашло свое выражение в послании митр. Евлогия к пастве и разъяснениях митр. Антония.[23]

Первое появилось в общей зарубежной прессе, а второе было напечатано в органе Карловацкого Синода. Митр. Антоний, пишущий охотно и по всякому поводу послания, которые обыкновенно печатаются на первых страницах, – на этот раз по вопросу, волновавшему зарубежье, выступил только с разъяснениями, помещенными на девятой странице № 13–14 «Ведомостей», под заголовком: «Не надо смущаться». Это разъяснение как бы представляет личное заявление митр. Антония, и притом по второстепенному вопросу. Однако содержание этого разъяснения весьма интересно. Митр. Антоний прямо заявляет, что «Послание Св. Патриарха Тихона ничего нового не представляет в отношении признания советской власти, так как все эти положения уже были изложены в патриаршем послании 1919 г. Исповеднический подвиг “даже до смерти” был бы обязателен только при одном условии, если бы от него (Патриарха) потребовали отречения от истин Христовой веры, а так как этого не было, то требовать от представителя церкви нарочитого стремления к мученичеству, и притом не только своей собственной личности, но и без малого почти всей православной России – незаконно». Далее митр. Антоний приводит ряд примеров, когда великие деятели церкви (Св. Патриарх Тарасий) поступали подобным образом. На этом мы, к сожалению, не можем останавливаться дольше, да основная точка зрения митр. Антония совершенно ясна из приведенной выдержки. Так или иначе, но митр. Антоний и митр. Евлогий в этот момент выполнили свой долг перед Русской Церковью. Так обстояло дело только в первый момент после получения послания Святейшего. Закулисно же, в секретном заседании, Карловацкий Синод обсуждал вопрос о возможности издания Патриархом указа, «роняющего достоинство зарубежной церкви, о чем у нас будет речь впереди».[24]

Карловацкое Церковное Управление довольно рано стало проектировать насаждение в неправославной Зап. Европе, удержанной митр. Евлогием в своем управлении, целого ряда викариатств. С момента расхождения митр. Евлогия с большинством Карловацкого Собора учреждение викариатств получает не только значение отвлеченной логической возможности для Карловацких руководителей, но и существенного средства для воздействия на митр. Евлогия, если он и в дальнейшем будет себя вести самостоятельно.

С церковно-правовой точки зрения учреждение викариатств в условиях временности всей церковной организации, созданной патриаршими указами 1921–1922 гг. на территории Зап. Европы, которая совсем не была в территориальном отношении епархией, было неправомерным: раз нет епархии, не может быть и викариатств. Митр. Евлогий, конечно, мог привлекать отдельных епископов в помощь себе к делам управления отдельными церквями и их объединениями с теми или иными полномочиями. Но от этого они не делались викариями, так как сам митр. Евлогий не занимал кафедры и из подведомственных ему церквей не было образовано в строгом смысле слова епархии.

Временность полномочий самого мит. Евлогия удерживала его от подобного «революционного» строительства, пока, наконец, под давлением Карловацких кругов он не решил учредить викариатство в Берлине, да еще с хиротонией архимандрита Тихона, настоятеля Берлинского прихода, во епископа Берлинского. Это последнее обстоятельство совершенно не соответствовало ни канонам, ни практике Русской Церкви. По постановлению Карловацкого Синода беззаконно было возводить архимандрита Тихона в сан епископа, так как это означало признать за этим Синодом власть, равную власти «начальствующего митрополита», т. е. такую, которая принадлежала Св. Патриарху Тихону, в это время уже находившемуся на свободе, управлявшему Русской Церковью, потребовавшему в свое управление Финляндскую и Польскую церкви и признавшему, что исключительные обстоятельства, в силу которых эти церкви временно перешли в управление Константинопольского Патриарха, миновали. В России в это время с величайшей пунктуальностью относились к архиерейским хиротониям, памятуя живоцерковные хиротонии, которые в первое время после ареста Патриарха Тихона совершались еще епископами, не отделенными от церкви никаким актом, но они совершались без «соизволения патриарха». Поэтому эти хиротонии и не были признаваемы за действительные: как рукоположенные помимо воли главы епископов, живоцерковники попадали под действие шестого правила 1 Вселенского Собора, а потому «не должны быть епископами». В последующее время эта точка зрения получает особенно ясное подтверждение в послании временного Заместителя Патриаршего Местоблюстителя, арх. Серафима Углицкого.[25]

Подтверждая широкую самостоятельность епархиальных архиереев, данную им патриаршими указами и распоряжением Местоблюстителя, митр. Агафангела, арх. Серафим требует, чтобы все дела решались на местах, «кроме принципиальных и общецерковных, как-то, например, избрание и хиротония во епископа». Подобная хиротония Николая Соловья, восторженно принятого частью эмиграции, не была признана и самим Карловацким Синодом.

Присвоение новому заграничному епископу титула «епископа Берлинского» было покушением на права других автокефальных церквей, что отлично понимал старый Святейший Синод. По этой же причине Св. Патриарх в 1921 г. не присвоил митр. Евлогию титула: ни Берлинского, ни Парижского, ни Западноевропейского. Наконец, рукоположение нового епископа не вызывалось и церковной необходимостью: в Сербии на покое жило в этот момент значительное число епископов, еще способных к активной работе. Без Берлинской хиротонии можно было обойтись. Сама хиротония протекала в условиях, совершенно несоответствующих столь важному событию церковной жизни. Итак, под давлением лиц и обстоятельств и из желания найти какой-то модус мирного сожительства с Карловацкой группой русских епископов, митр. Евлогий пошел на этот компромисс. Последующие события вполне выявили не только бесполезность этого шага, но и крайний церковный вред его. Если насаждение викариатств было направлено к изоляции митр. Евлогия от его паствы, то эта хиротония имела огромное значение, но только в интересах не церковных, и не митр. Евлогия, а групп, недовольных самим митр. Евлогием. Эту хиротонию нужно считать значительным моментом в развитии церковной смуты за рубежом.

Нужно сказать, что само продвижение архимандрита Тихона совершилось не без содействия Высшего Монархического Совета, члены которого в Берлинском приходе составляли довольно значительную и притом компактную группу. Достижения в этой области окрылили это учреждение на дальнейшие шаги. В конце июня 1924 г. В.М.С. обратился к митр. Евлогию с особой бумагой, в которой прямо говорилось, что задачей момента является «установление автокефалии Русской Православной Заграничной Церкви». Для этого необходимо созвать в «скорейшем времени» собор на началах Московского Поместного Собора 1918 г., т. е. с выборными представителями от приходов. Ясно, насколько превратно понимались те начала, на которых был созван Поместный собор. Представительство приходов, и особенно Берлинского, было необходимо В.М.С. в целях проведения на этот собор своих людей. Дело заглохло летом. С наступлением осени настойчивость В.М.С. пробудилась снова: 5 сентября в этом Совете состоялась беседа о положении русской церкви за границей, затем «Заключения»[26] того совещания были приняты В.М. Советом к руководству и исполнению». В чем состояли эти «заключения» и как их мог исполнить В.М.С.?

Прежде всего совещание признало, что наступил момент, когда заграничные епископы могут действовать «самостоятельно» на основании патриаршего указа 1920 года. Заключение это совершенно неправильно. Указ организацию органов «высшего, чем епархиального управления» возлагал на епархиального архиерея или старшего из епархиальных, находящихся в своих епархиях, при условии: 1) прекращения деятельности высшего церковного управления во главе с патриархом или 2) если епархия окажется вне общения с центральным управлением и 3) все подобные мероприятия должны быть представлены на утверждение Всероссийской церковной власти. Нужно сказать, что этот указ не получил на территории России соответствующего применения. Им пытались воспользоваться живоцерковники. Менее всего был применим этот указ в 1924 г. Деятельность Св. Патриарха была восстановлена. Возникшее со ссылкой на этот указ заграничное В.Ц.У. было закрыто специальным распоряжением высших церковных органов и даже было указано, что подобное учреждение не нужно, так как оно «не имеет области (сферы), в которой могло бы проявить свою деятельность». Последующие указы настолько расширили компетенцию епархиальных архиереев, что в предусмотренных указом 1920 г. органах не было никакой нужды.

Возможность получения новых указов от Патриарха, конечно, и послужила мотивом для создания автокефалии за рубежом, так как, по мнению В.М.С., русской заграничной церкви грозит сейчас опасность отречения ее Московским собором и уничтожения ее теперешней законной организации». Из процитированной фразы ясно, что ссылка на указ Патриарха была сделана не для того, чтобы церковные дела устроять, а чтобы оказать сопротивление Всероссийской церковной власти. Ноябрьский указ не только был неправильно понят с формальной стороны, но им хотели воспользоваться против той власти, которая его издала, забывая все последующие распоряжения той же власти.

Далее в «Заключениях» идет речь о компетенции существующих за границей Собора и Синода и мнимых правах митр. Антония, в это время уже уволенного на покой. Но особенно интересен п. 5, где прямо говорится, что «в случае поступления за границу указов находящегося в большевистской неволе Патриарха Тихона… Архиерейский Синод в исполнение не приводит, в чем даст отчет после падения советской власти Верховному Церковному Собору». Итак, В.М.С. поставил себя выше Св. Патриарха: он освободил Арх. Синод от обязанности исполнения патриарших указов, он же, по-видимому, соберет неизвестный церковной практике какой-то Верховный Собор.

В этих же «Заключениях», принятых к руководству и исполнению, находится требование созыва «всезаграничного собора» с участием законно избранных мирян и, наконец, сюда включено и требование об учреждении в Германии самостоятельной епархии.

Итак, в «Заключениях» дана полная программа церковной работы, санкционированная В.М.С.! При этом Синод и Собор в Карловцах трактуются, как пленные и находящиеся в «неволе» у В.М.С. Так даже безбожники не третировали патриаршего управления, как третируются этим постановлением Карловацкие учреждения. Можно подумать, что мы живем не в ХХ веке, а двести лет назад: только тогда Верховный Тайный Совет принимал подобные постановления и направлял их к исполнению в Синод. Разница между Верховным Советом и Высшим, несмотря на большое созвучие их названий, весьма существенна: первый был высшим учреждением в Российском Государстве, а второй является партийным органом, не объединяющим даже всех монархистов за рубежом. Времена меняются, а люди ничему не научаются. Все это, может быть, было бы и смешным, если бы не наступили в связи с этими выступлениями В.М.С. события, горькие даже до слез.

Я имею в виду деятельность Карловацкого епископского совещания 1924 года. Собралось оно в октябре. На втором заседании его, 18 октября, заслушано было секретное определение Карловацкого Синода, о котором мы уже говорили. Это определение гласит: «В случае появления и в будущем времени каких-либо распоряжений Его Святейшества, касающихся Заграничной Православной Церкви, роняющих ее достоинство и притом носящих столь же явные следы насильственного давления на совесть Св. Патриарха со стороны врагов Христовых, таковых распоряжений не исполнять, как исходящих не от Его Святительской воли, а от воли чуждой: но в то же время сохранить полное уважение и преданность к личности невинного страдальца – Св. Патриарха и всегдашнюю готовность исполнить все распоряжения Его Святейшества, имеющие характер свободного Его волеизлияния». После обмена мнений была принята резолюция уже самим совещанием, в которой говорится о распоряжениях, «смущающих совесть иерархов и противоречащих интересам церкви, вследствие невозможности Св. Патриарху иметь правильную информацию о жизни церкви за границей, или по каким-либо другим причинам, таковые распоряжения передавать на обсуждения и принятия их Архиерейским Синодом с участием в оном, по возможности, других правящих епископов, а в исключительных случаях, и Архиерейским Собором».

Нет никакого сомнения, что по существу эти резолюции сходны между собой, но все же между ними есть и разница. Нужно ли говорить, что Архиерейский Синод совершенно запутался: постановляя не исполнять распоряжений, он в то же время свидетельствует готовность исполнить все распоряжения. Дело оказывается только в том, что одни распоряжения исходят от святительской воли, а другие от воли чуждой. Кто и каким способом может определить, от чьей воли исходит данное конкретное распоряжение? Карловацкие епископы, конечно, лишены возможности иметь достаточную информацию по каждому вопросу. Вопрос до известной степени проясняется резолюцией самого совещания: суждения эти передаются Архиерейскому Синоду и правящим архиереям. Совершенно ясно, что инстанция указана недостаточная. До сих пор не было случая, чтобы Св. Патриарх издавал распоряжения по вопросам, по которым он не мог бы иметь достаточных данных для суждения. Несомненно также и то, что в суждениях о распоряжениях, касающихся Карловацких Собора, Синода и составляющих их архиереев, эти учреждения едва ли могли бы быть достаточно правомочными и совершенно беспристрастными. Подчинение же главе, господину и отцу обязательно для всех членов данной церкви и, конечно, для монашествующих и имеющих священный сан в особенности. Нужно иметь в виду, что постановление Синода состоялось в июне месяце, а резолюции совещания принимались в октябре. Совещание, приняв во внимание известные его членам «Заключения», предложенные к руководству и исполнению В.М.С., пошло именно этой дорогой: п. 5 «Заключений» требовал исследования патриарших указов Архиерейским Синодом, но здесь не было указано способов исследования, не нашло их и совещание. Дело обстояло гораздо проще: в том и другом случаях шла речь просто о неисполнении патриарших распоряжений и больше ничего; доброго для себя ничего не могли ожидать ни автокефальные иерархи, ни верховники из Монархического Совета.

Нужно однако отметить, что степень дерзости, которую проявил Синод, превосходит все, имевшее место до сих пор и стоит в ряду тех выступлений против личности Святейшего, которые допускали живоцерковники. Какое имел основание Синод предполагать со стороны Патриарха Тихона указы, которые роняли бы достоинство «зарубежной церкви», и что значит обособление в достоинстве и чести зарубежных политиканов и карловацких синодалов от остальной Русской Церкви, достоинство которой стояло на недосягаемой высоте? Первым и главным строителем этого достоинства был «начальствующий епископ» всей Русской Церкви, которого главы автокефальных церквей почитали «за исповедника». В это самое время Карловацкие архиереи усомнились даже в простой порядочности Святейшего. Как можно серьезно говорить после этого об уважении и преданности? Возможно ли уважать и быть преданным тому, кто способен уронить «достоинство»? Ясно, что последние абзацы обеих резолюций есть голая дипломатия, направленная к тому, чтобы затушевать свое истинное настроение, прорвавшееся столь бурным и грязным потоком.

На обсуждение епископов был поставлен также вопрос об изменениях в организации высшей церковной власти за границей. Сущность синодального доклада по этому вопросу сводилась к тому, что автономия, предоставленная Западноевропейскому митрополичьему округу, отменялась, оказавшись, по мнению Синода, вредной в том отношении, что служит к разделению русских заграничных общин, порождая двоевластие. Второе обстоятельство, побудившее Синод поставить этот вопрос, заключалось в хозяйственной самостоятельности этого округа. Синод предлагает возвратиться к старой системе, т. е. более широкой рукой черпать из средств Западноевропейских и Американских церквей на нужды самого Синода. В этих целях и предлагается отменить автономию.

Выделив специальную комиссию по финансовому вопросу, совещание большинством 8 против 4 голосов, при 2 воздержавшихся, решило: упразднить названную автономию. После этого митр. Евлогий заявил, что это противоречит указаниям высшей церковной власти, и покинул заседание. Положение создалось на заседании ужасное: единственный из епископов, имеющий поручение от Всероссийской церковной власти, покинул совещание. Совещание в этот момент утратило всякое значение, т. к. все остальные епископы официально не имели никакого отношения к церковным делам в Западной Европе. Оставшиеся на совещании члены его дрогнули и стали искать выхода из создавшегося положения. Нельзя не отметить, что пункт 3 известных нам и принятых к руководству «Заключений» говорил о том, что «поставленный Собором епископов Синод за границей надзирает и руководит епархиями заграничными, не исключая и Североамериканской, назначая, смещая, поощряя и наказывая всех лиц духовного сана, пребывающих за границей». Одним словом, данная В.М.С. директива проводилась с замечательной последовательностью. Св. Патриарх предоставил всем правящим архиереям самую широкую самостоятельность. В.М.С. потребовал ее отмены. Епископское совещание пошло за В.М.С. Последний, по-видимому, более блюл достоинство заграничной церкви. Св. Патриарх поручил все русские общины в Западной Европе управлению митр. Евлогия. Мало того, что беззаконно были созданы какие-то управляющие общинами в Константинополе, Болгарии, Сербии и Греции, теперь совещание в большинстве заштатных епископов стремится и в неправославной Европе умалить власть лица, поставленного для управления всеми европейскими церквями, находящимися вне границ России. Конечно, митр. Евлогий допустил много такого, что не только не вытекало из патриарших указов, но противоречило им и церковной практике. Все же штурм митр. Евлогия Карловацким епископским совещанием 1924 г. представляется исключительным по своей дерзости и напоминает первые времена «живоцерковных натисков» на епархиальных архиереев. Штурм в данном случае не удался, и штурмующие оказались в очень трудном положении. Выход из него был найден, но такой выход, который свидетельствовал о полной капитуляции в данный момент Карловацких соборян. Совещание в отсутствие митр. Евлогия постановило: 1) представить все дело на окончательное решение Св. Патриарха, до его решения все оставить в положении Status quo. 2) Сохранить Архиерейский Синод. 3) Включить в постоянные члены Синода митр. Платона и «просить Св. Тихона, Патриарха Московского, соизволение на это». Кто мог ожидать, что в результате столь задорного синодального доклада последует столь смиренная резолюция? Кто мог предвидеть, что совещание будет просить патриаршего соизволения на включение в состав Синода одного члена дополнительно, тогда как сам Синод действовал без благословения и даже вопреки патриаршему указу? Не могло быть сомнений, что Св. Патриарх изменит установленный в 1923 г. статус, но, конечно, не в том направлении, в каком желали изменить его Карловацкие руководители.

При создавшемся положении трудно было обсуждать вопрос об автокефалии, поставленный на повестку совещания совсем при других ауспициях. Оставалось одно возможное решение, которое и было принято совещанием: «Архиерейский Собор имел суждение о необходимости и возможности ввиду происходящих в России событий присвоить Архиерейскому Синоду или Собору, под председательством митр. Антония, права и функции Всероссийской церковной власти. На основании бывших суждений постановили: означенный вопрос отклонить, как не вызываемый необходимостью». Какая же необходимость заставила поставить его на обсуждение? Как гром разряжает тяжелую, давящую атмосферу, так и решительный шаг митр. Евлогия вернул на путь некоторого отрезвления и это совещание. Несомненно и то, что Карловацкие органы находились в гораздо большем пленении у В.М.С., чем Св. Патриарх у гражданской власти. Карловацкие Синод и епископское совещание слепо следовали указаниям В.М.С.

Таким образом, бессмысленное политиканство в 1924 году снова стало движущей силой реформированного Карловацкого В.Ц.У. и только решительный шаг митр. Евлогия вернул это Ц.У. к порядку на некоторое время.

Признаки церковного разбоя и татьбы ясно указаны в Евангелии от Иоанна. Отличительными признаками лиц, идущих этим путем, является «хождение» не дверью, а искание ими окольных путей «инде».

В 1924 году обновленцы оказались в очень трудном положении. Вопрос о восстановлении единения с церковью стал для значительного числа лиц, увлеченных в живую церковь, вопросом насущным. Это не могло не оказать влияния и на руководителей обновленчества. Указанный патриаршим посланием путь воссоединения с церковью через покаяние, путь прямой, оказался недоступным для них. Личные и групповые соображения, поставленные выше церковных интересов, удерживали руководителей от этого пути. Но, с другой стороны, упорствовать и оставаться на прежней точке зрения было нельзя. Как естественное следствие создавшегося положения, явилась попытка найти обходные дороги. Переговоры с представителями Патриаршей церкви и обращение к Константинопольскому Патриарху, по существу, были такими дорогами и заключали в себе обман: желание усыпить бдительность патриаршей организации и, в случае неудачи переговоров, свалить вину на эту организацию; лживой информацией желали склонить на свою сторону Царь-град, а самим фактом обращения туда внушить своим поколебавшимся последователям наличность единства со вселенской церковью. Все эти ухищрения были настолько элементарными, что вскрыли только внутреннюю сущность этого движения. Сущность же его была исполнена татьбы и разбоя.

Хотя и не столь явно выступают эти качества в другом отщепенческом движении, однако, при некотором анализе событий, имевших место за рубежом в 1924 г., с достаточной отчетливостью выявляются те же самые черты и в Карловацком течении.

По толкованию митр. Фотия, под «дверью» нужно разуметь церковные и священные правила. Только тот входит в церковь дверью, кто блюдет сущность и форму установленного этими правилами порядка. Всякое самочиние и противление церковной власти есть путь, лежащий «инде». Мы уже видели суть устремлений Карловацких иерархов. Если в 1921 году было допущено самочиние, а в 1922 и 1923 гг. мы столкнулись уже с открытым неподчинением велениям Всероссийской церковной власти, то 1924 г. принес нечто новое: автокефалистические стремления и переход в наступление на эту самую власть явились движущими силами событий этого года. Автокефальные верховники открыто об этом заговорили, а Карловацкие синодалы, хотя и не решались назвать вещи их именами, своими действиями вполне это подтверждали. Сущность, конечно, не в словах, а в делах!

Что же влекло часть зарубежных церковников на путь самочинной автокефалии? Страх перед прещениями со стороны церковной власти, о чем Св. Патриархом было заявлено открыто. О боязни отрешения ясно говорится в «Заключениях», принятых В.М.С. к руководству и исполнению. Провозглашение автокефалии и требование апробации патриарших указов Карловацким Синодом вели к одному и тому же: к фактической автокефалии. Декларативная часть автокефалии была несущественна – это во-первых, а во-вторых, на пути к ней было встречено значительное препятствие в поведении единственного полномочного в Зап. Европе русского епископа – митр. Евлогия. Штурм его не удался, решили испробовать обходное движение, а пока повременить с объявлением своей собственной автокефалии.

Отчужденность Карловацкой группы архиереев особенно сильно выявилась в безрассудно-дерзком по отношению к Св. Патриарху, и совершенно несправедливом, по существу, утверждении Карловацкого Синода, предположившего со стороны первоиерарха действия, роняющие достоинство церкви. Ясно, что моральные связи в это время были утрачены. Св. Патриарх Тихон перестал для них быть «господином и отцом», а они уже больше не имели к нему сыновнего послушания.

Идя путем заговора вплоть до присвоения себе функций Всероссийской власти, Карловацкие архиереи стремились обеспечить себя от мер воздействия со стороны иерарха, начальствующего в Русской Церкви.

Оставляя в стороне вопрос о возможности установления зарубежной автокефалии, мы с особой силой должны подчеркнуть беззаконность путей, которыми шли к автокефалии, и преступность целей, ради которых к ней стремились. Все это вскрывает наличность элементов татьбы и разбоя в поведении явных и тайных автокефалистов.

Поэтому в наши дни имеет полный смысл призыв митр. Фотия, обращаемый некогда к части русской паствы. «Научились от нее (Христовой церкви), – писал названный святитель, – иметь единого первосвятителя и, как научились, так и сохраните это до конца веков».[27]

Тот же святитель внушает верным не удивляться, если «пастыри по виду бывают хуже волков» и проникают во двор овчий не дверью священных правил, а путем необычным – «по своему желанию».

Нужно ли после всего, что мы наблюдали в церковной жизни 1924 г. за рубежом, доказывать, что Карловацкие руководители и их вдохновители шли необычным путем и, конечно, по своему желанию. А потому призыв митр. Фотия «не прельщаться злодейством и лукавством их» обращен и к нам, переживающим тяжелые годы церковной смуты.

V. Смерть Св. Патриарха Тихона и преемство церковной власти (1925 г.)

«Поминайте наставников ваших, которые проповедовали вам слово Божие, взирая на кончину их жизни, подражайте вере их» (Евр. 13, 7).

«Его же ты благословил в свое место, тому рады есмы в повиновении быти» (Из грамоты XV века).

Одним из самых трудных вопросов церковного устройства является вопрос о преемстве церковной власти в условиях, когда нормальная жизнь церкви нарушена или внешними какими-либо обстоятельствами или внутренними смутами в церкви. Церковные правила знают порядок поставления митрополитов и вообще начальствующих епископов. При всяком вдовстве той или другой церкви проходит известный промежуток времени прежде, чем церковь получит нового первосвятителя. В условиях мирного течения церковной жизни этот промежуток, обыкновенно, бывает не особенно значительным. При обстоятельствах смутных такой промежуточный период совершенно не может быть предвиден. В переходное время в управление церковью обыкновенно вступает местоблюститель. Местоблюститель может быть указан или особым актом или определенным законоположением о местоблюстителе.

Во времена церковных смут бывает почти так же трудно избрать временного местоблюстителя, как и постоянного первосвятителя. В подобных случаях очень часто приходится прибегать к какой-либо иной форме передачи власти, доступной для данного момента. Но само преемство власти неминуемо предполагается в той или иной форме, так как в противном случае, при наличии смутных обстоятельств, возможен захват церковной власти как отдельным лицом, так и группой лиц, и даже несколькими лицами и группами сразу. Это обстоятельство неминуемо повело бы к еще большему усилению смуты и затем к утрате церковного единства. В жизни Русской Церкви бывали случаи, когда не только временное местоблюстительство, но и постоянное возглавление основывалось на акте или благословении предшественника.

Еще митр. Феогност (1328–1353 гг.) проявил большую заботу о преемстве церковной власти и постепенно подготовлял себе преемника. Заместитель его, митр. Алексий, еще при жизни митр. Феогноста был избран на митрополию. Святитель Алексий склонял преподобного Сергия быть ему заместителем. Смиренный Радонежский подвижник отклонил от себя столь высокое служение. После этого митр. Алексий уже не успел при себе разрешить этого вопроса, и после его кончины последовали смуты, связанные с замещением митрополичьей кафедры.

После истории с Флорентинским собором и бегством митр. Исидора русские митрополиты стали избираться и поставляться русскими епископами. Первым митрополитом, поставленным после этого, был митр. Иона. Желая обеспечить преемство церковной власти, вел. Кн. Василий Васильевич еще при жизни митр. Ионы, «познав отца своего митрополита немощь», созвал русских епископов для избрания митрополита-заместителя. Из грамоты об избрании мы узнаем, что самым активным лицом в избрании являлся сам митр. Иона, о чем в грамоте отмечено в следующих словах: «И господин наш и отец Иона, митрополит Киевский и всея Руси, рассудив по Божественным правилам и обговорив с вел. Кн. Василием Васильевичем да с нами со своими богомольцы, избрал и благословил на тот превеликий степень святительства» Феодосия, арх. Ростовского. Однако и этот первосвятитель недолго управлял Русской Церковью и в 1464 году принужден был оставить митрополию «ради тяжкого своего недуга». Он также, «поговоря с князем и княгинею», благословил на свое место еп. Филиппа. По этому поводу Новгородский арх. Иона писал митр. Феодосию: «Мы же со своею братиею в едином совете пребываем неподвижно, и его же ты благословил в свое место, тому рады есмы в повиновении быти».[28]

Нельзя не отметить того обстоятельства, что современники этих актов придают огромное значение факту «благословения» преемника его предшественником. Нет никакого сомнения, что в тогдашних условиях это лучше обеспечивало преемство церковной власти и, когда по тем или другим обстоятельствам, такого благословения не было, возможность смуты была более угрожающей.

Уже в патриаршее время мы сталкиваемся с институтом «местоблюстительства». К концу 1612 года не стало в живых Патриарха Гермогена. Собравшееся в Ярославле ополчение не считало возможным поставить в Ярославле патриарха, однако просило старейшего в то время иерарха, Казанского митрополита Ефрема, поставить митрополита «на Крутицы». С конца 1613 года управление Русской Церковью перешло ко вновь поставленному Крутицкому митрополиту Ионе, управлявшему ею вплоть до возвращения из польского плена митр. Филарета и его поставления в патриархи (июнь 1619 г.). Таким образом, митр. Иона управлял Русской Церковью почти пять с половиной лет на правах местоблюстителя. Патриарх Никон в 1658 году, уезжая из Москвы в Воскресенский монастырь, настаивая на скорейшем избрании нового патриарха, передал управление митрополиту Крутицкому Питириму, который управлял церковью до 1664 года, когда он был перемещен на Новгородскую кафедру, а местоблюстительство было возложено на Ростовского митрополита Иону, которого в этом звании сменил новый Крутицкий митрополит Павел, управлявший церковью до 1667 года, т. е. церковь девять лет управлялась «местоблюстителями». Со смертью патриарха Адриана до учреждения Св. Синода, т. е. в течение 20 лет, Русская Церковь управлялась местоблюстителем, Рязанским митрополитом Стефаном. В 1721 году был открыт Св. Синод, к которому и перешло высшее церковное управление в России. Таким образом, за время от учреждения патриаршества до открытия Синода, т. е. за 132 года, на местоблюстительское управление падает 34 года. На протяжении XVII века и последнего десятилетия XVI столетия, т. е. за 110 лет, местоблюстители управляли Русской Церковью 14 лет. Хотя институт местоблюстительства был институтом исключительным, однако функционировал он, как мы видели, довольно часто. Таким образом, местоблюстительство являлось хотя и временным, но институтом, сохранявшим преемство церковной власти. Насколько важное значение придавалось в 17 веке «благословению» предшественника, видно из того, что сам Патриарх Никон назначил митрополита Питирима местоблюстителем, когда оставил управление церковью, и позднее настаивал на своем праве поставить себе постоянного заместителя, т. е. нового патриарха.

Одним словом, русская церковная практика за время с момента ослабления зависимости от Константинополя до учреждения Св. Синода, т. е. за четыре века, свидетельствует о том, что одним из важных моментов сохранения преемства церковной власти являлось «благословение» предшественника, независимо от того, касалось ли это временного замещения или постоянного.

Нельзя не отметить еще одного обстоятельства: местоблюстительство в практике XVII века в большинстве случаев возлагалось на Крутицкого митрополита, как ближайшего помощника Московского Патриарха по управлению Московскойепархией и ближайшего советника в делах общецерковных. Такая практика была усвоена несмотря на то, что «по чести» своей кафедры Крутицкий митрополит занимал четвертое место, уступая первенство чести митрополитам: Новгородскому, Казанскому и Ростовскому.

Главнейшие выводы из всего сказанного выше могут быть сведены к следующим двум положениям: 1) в русской церковной жизни придавалось огромное значение «благословению» предшественником преемника, 2) сложился и институт «местоблюстительства», как временной формы церковной власти.

За время существования Св. Правительствующего Синода, когда вообще отсутствовал епископ, «начальствующий» в Русской Церкви, вопрос о преемстве власти потерял то значение, которое он имел в предшествующее время.

С восстановлением патриаршества этот вопрос приобретает снова значение. Он был разрешен до известной степени законодательством Большого Московского Собора 1918 года. Этим законодательством было предусмотрено «местоблюстительство», причем оно не переходило автоматически к старшему из иерархов, но выборы местоблюстителя составляли обязанность высших церковных органов: Священного Синода и Высшего Церковного Совета. Ясное дело, что такой порядок мог иметь место только при условии правильного функционирования этих учреждений.

Обстоятельства русской жизни были таковы, что функции названных учреждений всецело были переданы лично Патриарху еще в октябре 1920 года.

Арест Св. Патриарха и обстоятельства, последовавшие за этим арестом, с несомненностью убедили Патриарха, его сотрудников и все русское церковное общество, что эта передача функций высших учреждений Св. Патриарху имеет огромное значение для церкви.

На основании этой передачи Св. Патриархом было составлено два акта о назначении местоблюстителей. Первый из них был составлен тотчас по освобождении – в 1923 году. В январе 1925 года, в отмену акта 1923 года, была составлена новая грамота,[29] которая, в порядке последовательности, указывала трех лиц, коим поручалось местоблюстительство на случай смерти Св. Патриарха впредь до законного избрания нового патриарха. Этими лицами были: митр. Кирилл, митр. Агафангел и Петр, митр. Крутицкий. При этом было предусмотрено, что в случае невозможности управлять церковью для первого, местоблюстительство переходит ко второму, а в случае, если и второй не будет в состоянии фактически нести эти обязанности, то в патриаршие права и обязанности вступает третий. Таким образом, в наличных условиях вопрос о преемстве власти был разрешен безусловно авторитетным велением Св. Патриарха Тихона, действовавшим на основании имевшихся у него полномочий.

1.

Последний акт Св. Патриархом Тихоном был подписан в день Рождества Христова. Он был вызван двумя обстоятельствами: 1) изменениями, происшедшими к началу 1925 года в составе русской иерархии, 2) состоянием здоровья Патриарха, которое в это время уже могло внушать опасения за жизнь Святейшего.

Тяжкие внешние условия жизни и еще более тяжкие внутренние переживания подорвали жизненные силы его, и уже к началу 1925 года Св. Патриарх Тихон находился в состоянии крайнего переутомления, выражавшегося в ослаблении сердечной деятельности, осложненного грудной жабой. В начале января было решено поместить его в больницу. Больницей, приютившей «главу русских епископов», оказалась больница Бакуниных на Остоженке. По прибытии больного в больницу был созван консилиум.

Консилиум пришел к единодушному решению, что больной нуждается в строгом режиме и полном удалении от дел. Две первые недели Святейший провел в относительном покое: все время оставался под наблюдением врача, никуда не выходил, много читал и в том числе русских классиков. Больной, однако, и в это время не знал полного удаления от дел. Его навещали разные лица и особенно часто митр. Петр, который по своим обязанностям нуждался в указаниях Св. Патриарха.

Через две недели наступило заметное улучшение в состоянии больного, и он стал выезжать по праздничным и воскресным дням для совершения богослужений. На все возражения докторов Св. Патриарх отвечал, что служение – его долг и что уклоняться от него он не может. Наконец, вошел и в более активную работу по управлению: стал посещать и заседания. Протесты против этого со стороны медицинского персонала не имели никакого успеха.

Между тем церковные дела вызывали все новые и новые волнения: отношения внутри России далеко не были приведены к тому положению, к которому стремился Св. Патриарх, из заграницы шли также неутешительные вести, которые еще более осложняли и без того нелегкое положение. Св. Патриарх знал, что его заподозрили «в действиях под давлением». Все это вынуждало его на такие заявления, которые если и делались им до сих пор, то далеко не в столь категорических выражениях. Святейший подготовлял новое послание, которое он хотел связать с моментом своего вступления в управление после перерыва, связанного с переездом в больницу.

Общее положение Св. Патриарха ухудшилось в связи с болезнью зубов. Он стал плохо спать. Начали впрыскивать морфий, хотя и в минимальных дозах. Сначала было решено зубов не трогать, но ввиду появления опухоли пришлось удалить три зуба и вычистить челюсть. Эта болезнь была ликвидирована совершенно. В связи с наступившей снова общей слабостью, доктора потребовали прекращения выездов, чего в этот раз Святейший не выполнил. 25 марта (ст. ст.), к вечеру, Св. Патриарх объявил, что по обстоятельствам, не терпящим отлагательства, он вынужден поехать в город. Св. Патриарх поехал на очень важное заседание Синода и возвратился около 10 часов вечера страшно утомленным. Состояние больного взволновало администрацию больницы. К больному был вызван врач, который лечил Святейшего до больницы, навещал его и здесь. Когда прибыл врач, было решено впрыснуть небольшую дозу морфия, после чего наступило некоторое успокоение. Вызванный доктор около 11 часов покинул больницу. Около 12 часов ночи начался снова припадок. Спешно позвали больничного врача, который и констатировал смерть от четвертого припадка грудной жабы. Так ушел из этой жизни Святейший Патриарх Тихон, около которого, как главы, объединились все верные чада Русской Церкви; он своим авторитетом положил начало несколько особым путям, по которым было суждено идти отныне Русской Церкви.

Ночью же весть о смерти Святейшего разнеслась по Москве, и в 7 часов утра Остоженка была запружена народом. Тело почившего Патриарха было перенесено в Донской монастырь и здесь было выставлено на поклонение верующим. Рабочие бывш. Прохоровской Мануфактуры взяли на себя украшение монастырского собора, в котором на кафедре возвышался гроб почившего Русского Первосвятителя. Масса верных устремилась поклониться его праху.

30 марта (12 апреля) состоялось отпевание. Москва никогда такой массы народа не видела, какая собралась на погребение. Богослужение продолжалось с 10 часов утра до 6 часов вечера. Вся масса народа оставалась до самого конца. Так проводил верующий народ первого, по восстановлении, Патриарха Русской Церкви, к месту его вечного упокоения.

Бесспорно, основным фактом церковных событий 1925 года является кончина Святейшего Патриарха: все последующие события исходят из этого факта или имеют к нему то или иное отношение. В этом отношении и события церковной смуты не составляют исключения.

В присутствии сонма архипастырей был оглашен акт от 25 декабря (7 января), о котором мы уже говорили. На этом совещании присутствовало до 60 верных Патриаршей церкви архипастырей. Совещание констатировало: 1) подлинность акта, 2) тот факт, что «почивший Патриарх не имел иного пути… для сохранения преемства власти», 3) что, за отсутствием митрополитов Кирилла и Агафангела, митрополит Петр «не может уклониться от данного ему послушания и во исполнение воли почившего Патриарха должен вступить в обязанности патриаршего местоблюстителя».[30]

12 апреля мнение этого совещания и заявление самого митрополита Петра о вступлении его в исполнение возложенных волей Святого Отца обязанностей были опубликованы.

14 апреля, т. е. через два дня после опубликования акта епископского совещания и заявления митрополита Петра о согласии вступить в исполнение обязанностей местоблюстителя, Местоблюститель и член Патриаршего Синода Тихон, митрополит Уральский, обратились с письмом в редакцию «Известий»,[31] в котором и просили напечатать приложенное к письму послание почившего Патриарха. Послание это было подписано перед смертью, но написано несколько раньше, когда Святейший почувствовал себя лучше после двух недель пребывания в больнице, решил вступить в управление церковными делами. Стремясь снять с церковной организации какое-либо подозрение в политическом заговоре и агитации против существующей власти, призвал церковные органы, вплоть до приходских советов, воздержаться от всякой политической деятельности. В этом послании еще раз осуждаются политические выступления зарубежных церковников и заявляется о назначении особой комиссии для расследования противной интересам церкви деятельности пребывающих за рубежом архиереев и священников. В послании выражается надежда, что в силу лояльного отношения церковной организации ей будет предоставлена возможность преподавания Закона Божия, заведения духовных школ и издания книг и журналов в защиту православия. Это послание, не увидевшее света при жизни почившего первосвятителя, важно, как наказ для направления церковных дел в последующее время. Так поняли это послание Местоблюститель и член Синода, обратившиеся в «Известия» с просьбой о напечатании этого послания.

Смерть Патриарха оживила среди живоцерковников надежду на удержание своих позиций, приобретенных ими за время заключения Патриарха и очень поколебленных за время после освобождения Святейшего. Расценивая смерть Патриарха Тихона как фактор чрезвычайно благоприятный для себя в смысле ослабления положения патриаршей церковной организации, живоцерковники стали снова искать путей для соединения. Это искание завершается деятельностью Обновленческого собора 1925 года, состоявшегося в конце октября. На этот собор обновленцы решили допустить и староцерковников, как они называли представителей патриаршей церковной организации. Конечно, эта провокация не удалась. Если в 1923 году возникал вопрос об участии на Живоцерковном соборе, то теперь соблазн собором не имел никакого значения. На собор явились только одни обновленцы. Они не пустили на него и некоторых своих бывших союзников, как-то: Союз Церковного Возрождения и других. Желая, по возможности, устранить принципиальные расхождения с Патриаршей церковью, на этом соборе была подчеркнута необходимость более осмотрительной тактики и, особенно, в вопросах второбрачия духовенства и брачности епископата.

Попытка договориться непосредственно с Местоблюстителем была сделана обновленцами и, конечно, ни к чему не привела по тем же самым причинам, по каким она не могла состояться и при жизни Св. Патриарха. Путь покаяния для обновленческих верхов не был доступен, а всякий другой был путем, противным церкви. Митр. Петр в связи с этими попытками, а также в связи с подготовкой нового Обновленческого собора, обратился с посланием 28 июля 1925 года. Указывая на величайшие испытания, ниспосланные Русской Церкви, призывал верных свято хранить канонически законное единство церкви. Канонично и законно в церкви то, что совершается, по словам послания, «с благословения Богоучрежденной церковной власти, преемственно сохраняющейся от времен апостольских. Все же самочинное, что совершалось без соизволения в Бозе почившего Св. Патриарха, и все, что совершается теперь без благословения нашей мерности, Местоблюстителя Патриаршего Престола, не имеет силы по канонам Святой Церкви (Ап. Правила: 34, 39), ибо истинная церковь едина и едина пребывающая в ней благодать Всесвятого Духа: не может быть двух церквей и двух благодатей: «Едино Тело и един Дух, яко же и звани бысте на едином уповании звании вашего. Един Господь, едина вера, едино крещение, един Бог и Отец всех (Ефес. 4, 4–5)».[32]

Послание подчеркивает те церковные преступления, которые совершены живоцерковниками. Хорошо известны и те живоцерковные доносы, которыми они старались дискредитировать патриаршую церковную организацию в глазах гражданской власти. Ответом на эти доносы служит предпоследний абзац послания, где митрополит Петр указывает на трудность переживаемых обстоятельств и обращается к верным со следующим призывом: «Будем пребывать в союзе мира и любви между собой, будем все едино (Ин. 10, 17, 22–23), помогая друг другу охранять нашу православную веру, являя везде и всюду пример доброй жизни и любви, кротости, смирения и повиновения существующей гражданской власти в согласии с заповедями Божиими (Мк. 12, 17; Рим. 13, 1; Деян. 4, 18–19); дабы последняя видела это и Дух Божий возглаголал бы благая о Церкви Святой (Деян. 1, Пет. 11, 12–14)». После этого обновленцы начинают обращаться с соответствующими предложениями к отдельным епископам, желая хотя бы частично достигнуть того, чего им не удалось достигнуть по отношению к центральной организации, но и в этих попытках они не имели большого успеха. Тогда осталась только одна возможность – попытаться искать прозелитов среди мирян. Но для успеха этого предприятия необходима была та тактическая осторожность, о которой мы уже говорили. Кроме того, необходимо было устранить с пути патриаршую организацию и ее возглавителя – митр. Петра. Хорошо было известно, что Местоблюститель, еще при жизни Святейшего, являлся ближайшим сотрудником его, а следовательно, и нес ответственность за политику своего предшественника. В связи с этим и в целях дискредитировать митр. Петра, А.И. Введенский огласил документ, якобы обличающий Патриаршую организацию в политических интригах за рубежом против советской власти. Документ этот, по-видимому, говорил о сношениях с великим князем Кириллом Владимировичем. Не может быть сомнения, что документ был подложным. Однако за рубежом имело место следующее обстоятельство: мнимый епископ Николай Соловей, прибывший за границу в качестве легата Обновленческого Синода, выразил свою верность Св. Патриарху за границей, затем обратился с письмом к названному великому князю, и это обстоятельство послужило в глазах власти подтверждением сношений, о которых говорил на соборе А. Введенский.

Донос достиг своей цели, и митр. Петр был арестован, а для Патриаршей церкви снова наступили более тяжкие времена.

Итак, усилия живоцерковников достигли ближайшей цели и даже послужили причиной нового откола от церкви, но изменить общего положения в лучшую сторону для обновленцев не могли. Живая церковь, начавшая свое существование политическими доносами, и в лице своих преемников-обновленцев стремилась таким же доносом на нового возглавителя Патриаршей организации упрочить свое пошатнувшееся положение.

Патриаршая церковь не была в этот раз застигнута врасплох: митр. Петр успел назначить себе заместителей. Заместителями в порядке очереди были назначены:[33] Сергий, митрополит Нижегородский, экзарх Украины мит. Михаил и Иосиф, Архиепископ Ростовский. После ареста митр. Петра в управление вступил митр. Сергий, как первый из заместителей, на котором и до сих пор лежит этот не тяжелый, а прямо тяжкий крест.

Власть митр. Сергия, таким образом, в порядке преемства является вполне законной, хотя и временной.

Итак, исходным моментом церковных событий в России в 1925 году явилась смерть Св. Патриарха Тихона. При отсутствии нормальных условий церковной жизни это событие имело чрезвычайно тяжкие последствия. Однако и в этом тяжком испытании верный в России епископат, а также и народ, без всяких суждений и пересудов признали для себя обязательной, и даже священной, волю почившего первосвятителя, выраженную в акте 7 января 1925 года. Перед святительским совещанием в Москве ни на минуту не возникало вопроса о законности этого акта. Они сочли своим долгом только свидетельствовать его подлинность, констатировать, что путь, избранный Св. Патриархом, был единственным для сохранения преемства церковной власти и указать митр. Петру, что пришла очередь его служения. Так, в первый момент после смерти Патриарха сомкнулись ряды русского епископата перед тяжестью нового ниспосланного Русской Церкви испытания. Смерть Святейшего пробудила новые надежды среди обновленцев, они добились обычным приемом устранения митр. Петра, но не были в состоянии использовать до конца, в своих интересах, тяжелого положения Патриаршей организации. Ясно было уже и в это время, что живая церковь умерла, а ее преемница – обновленческая, – не успев расцвести, увядала.

2.

Смерть Св. Патриарха оказала влияние и на церковную жизнь за рубежом. В среде Карловацких иерархов эта смерть пробудила также надежды в отношении обособления и «присвоения церковной власти».

Внешне был соблюден полагающийся в таких случаях декорум: очередной номер «Церковных Ведомостей», органа Карловацкого Синода,[34] вышел в траурной рамке; было предписано совершать заупокойные богослужения. Но при всем этом не могли удержать своих истинных чувств. На панихиде по Святейшему в Белграде имел место следующий случай, весьма характерный для Карловацких настроений. Панихиду служил епископ Михаил, митрополит Антоний на ней присутствовал. Совершавший служение епископ, как полагается в таких случаях, говорил слово, которое не столько касалось памяти почившего, сколько было посвящено характеристике митр. Антония, который может заместить патриарха. Эта речь внесла смущение в души слушателей и в то же время была программной для Карловацкого Синода. Мы уже знаем, что в 1923 и 1924 годах вопрос о присвоении Карловацкому Синоду или Собору высшей власти обсуждался в Карловцах. Двойственность позиции карловчан проявилась еще более в акте, которым Карловацкий Синод объявлял о патриаршей кончине. В этом акте мы встречаем безымянную формулу поминовения местоблюстителя и срочный запрос к зарубежным архиереям в связи с только что полученным мнением арх. Иннокентия, начальника миссии в Китае. Факт смерти Святейшего, как свидетельствует примечание г. Махараблидзе, напечатанное вместе с объявлением о кончине, проверяли через Сербское Министерство Иностранных Дел. Неужели вместе с этим или несколько позднее не могли тем же путем выяснить, кем управляется церковь в России? По-видимому, этот вопрос мало интересовал Карловацких церковных деятелей, так как весь интерес был сосредоточен на присвоении власти.

В чем же состояло предложение арх. Иннокентия? Сущность его прямо революционна с церковно-правовой точки зрения. Он предлагает митр. Антонию возглавить Русскую Церковь в качестве заместителя патриарха, так как, по сведениям этого Китайского архиерея, Патриарх Тихон «совершенно лишен всякой свободы (предложение было сделано еще до смерти Святейшего) и его именем может всякий злоупотреблять». В Синоде это письмо слушалось в день получения известия о смерти русского первосвятителя. Может быть и случайное, но характерное совпадение! Перечисляя все заслуги митр. Антония и забыв, что уже с 1923 года он находится на покое, Синод предполагает «предоставить председателю Архиерейского Синода с правами временного, до созыва Всероссийского Священного Собора, заместителя патриарха представительствовать Всероссийскую Православную Церковь и, насколько позволят условия и обстоятельства, руководить церковной жизнью и церковью не только вне России, но и в России».[35]

По поводу этих предложений испрашивались мнения заграничных архиереев и им предлагалось дать письменные отзывы, «предварив их телеграфным ответом». Очевидно, торопились с присвоением власти! Мы не знаем этих ответов, но, несомненно, надеялись, что митр. Антоний станет заместителем патриарха по телеграфу. Этого, однако, не случилось: возможно, что не все ответы были благоприятны при столь значительной скорости.

Синод снова вернулся к этому вопросу 16 сентября.[36]

Оказывается, Синод не нашел возможным принять во внимание напечатанные в газетах акты о назначении местоблюстителя и свидетельствовании его почти шестьюдесятью епископами, а проверять не захотел на этот раз. Это обстоятельство дало повод по формальным основаниям отложить вопрос о местоблюстителе с замечательным дополнением: «Вопрос о признании Митрополита Крутицкого Местоблюстителем Всероссийского Патриаршего Престола, как касающийся всей Российской Церкви в России и за границей, представить на решение Собора архиереев Русской Православной Церкви за границей, имеющего быть созванным в ближайшее время». Сама постановка вопроса о признании является актом, свидетельствующим о смутном, если не прямо мятежном, настроении в Карловацких кругах, так как предполагает возможность непризнания. Какое, спрашивается, имеет значение мнение хотя бы и тридцати иерархов, из которых к тому же больше половины заштатные, по вопросу, решенному волей почившего первосвятителя, имевшего на то несомненные полномочия. Даже на собрании шестидесяти иерархов в Москве вопрос не шел о признании, а только о констатировании подлинности акта и обстоятельств, при которых должен был вступить в обязанности местоблюстителя митр. Петр.

Уверенные в том, что церковная власть в России находится в полном расстройстве и не способна обеспечить «каноническое преемство», Карловацкие архиереи, уже предвкушавшие власть, были разочарованы тем, что узнали из неожиданных для них документов. Очень интересный комментарий ко всему происходившему в Карловцах дает беседа митр. Антония, имевшая место в Берлине, с сотрудником «Руля» С.И. Левиным. В этом интервью есть замечательное место, которое мы и приводим полностью: «Согласно канонам и уставам собора 1917 года, местоблюститель патриаршего престола избирается соединенным собранием Св. Синода, старейших иерархов и старейших членов Высшего Церковного Совета, а этих учреждений более двух лет не существует. Уже по этому одному Петр, митрополит Крутицкий, не может быть патриаршим правопреемником, тем более что в монашестве он пребывает совсем недавно. Если бы более или менее серьезное учреждение, хотя бы случайный собор епископов… выбрал Петра, митрополита Крутицкого, которому якобы предуказано завещанием патриарха быть местоблюстителем патриаршего престола, таковым, конечно, мы принуждены будем признать его главой православной церкви». Из других заявлений митр. Антония выясняется и вина самого митрополита Петра, состоявшая только в том, что митр. Антоний предполагал, что заместитель пойдет на Живоцерковный собор, созывавшийся на конец 1925 года. Разве не митр. Петр был сотрудником почившего первоиерарха за последнее время, разве не митр. Петр разорвал переговоры с живоцерковниками? Все это было хорошо известно за рубежом. Если же делались подобные предположения, то это только свидетельствовало о том, что факты не соответствовали целям лиц, высказавших столь не соответствовавшие действительности предположения. Условием признания митрополита был поставлен такой факт, который, с точки зрения говорившего, не мог иметь места в России, а, следовательно, было безопасно высказать соответствующее условие признания. Но и в этом скоро пришлось разочароваться!

Только в середине ноября Карловацкий Синод признал местоблюстителя и предписал возносить его имя за богослужением. Однако сам текст этого постановления весьма интересен: «Оставаясь при прежнем решении при том, чтобы окончательное признание митрополита Петра было отложено до Священного Собора Архиереев Русской Православной Церкви и ввиду того, что срок ссылки указанных Св. Патриархом кандидатов в местоблюстители Патриаршего Престола, митрополитов Кирилла и Агафангела, уже окончился и они возвращаются в Москву, а с другой стороны, ввиду того, что срок созыва Архиерейского Собора затягивается, Архиерейский Синод определяет: со своей стороны временно признать Высокопреосвященного Митрополита Петра местоблюстителем Патриаршего Престола Всероссийской Православной Церкви».[37]

Тут все интересно: и временность признания, и сама мотивировка. Вся эта история с признанием есть не что иное, как сплошная церковная анархия, что совершенно ясно из сопоставления с тем совещанием епископов в Москве, которое ни одного из этих вопросов не ставило.

Высказался по этому вопросу и секретарь Карловацкого Синода г. Махараблидзе. В статье «К вопросу о признании Местоблюстителя»[38] он заявляет, что сам порядок назначения не соответствует священным канонам и установленным в Русской Церкви правилами вызвал большое сомнение. По священным канонам, никакой епископ, а тем более патриарх, не может назначить себе преемника – и сослался на 23 правило Антиохийского Собора и на 34 Апостольское правило. Нужно сказать, что каноны вообще не знают подобного института местоблюстительства, а поэтому ровно ничего об этом не говорят. Что касается постановлений Московского Собора 1918 года, то ими предусматривался нормальный порядок отношений, которого в момент смерти Св. Патриарха не существовало. При назначении, однако, местоблюстителя были соблюдены, если не буква, то дух этих постановлений. Мы уже знаем, что Св. Патриарху Тихону высшими церковными органами, на обязанности которых лежало избрание местоблюстителя, было передано право единолично указывать учреждения и лиц, к которым переходят права высшей церковной власти. Кроме того, не нужно забывать и того, что местоблюститель не есть преемник вообще, а только носитель первосвятительской власти на время. Мы уже видели, что в прошлом Русской Церкви соответствующие случаи бывали, и никто, на этом основании, в том числе и Карловацкие епископы, не станет утверждать, что каноническая преемственность власти прекратилась в Русской Церкви. Тот способ передачи власти, к которому прибег Св. Патриарх Тихон, более обеспечивал преемство в условиях данного момента. Признание или даже выбор местоблюстителя зарубежными иерархами ни в каком отношении не могли служить сохранением этого преемства или что-либо прибавить к церковным полномочиям ближайшего преемника почившего первосвятителя. В постановлениях Карловацкого Синода от 12 сентября 1925 года совершенно отсутствовал этот мотив и, по-видимому, он был надуман только к ноябрю. Это показывает, что не мотив определял постановление, а для определившегося настроения подыскивались соответствующие аргументы. Смущены были не фактом, лишенным церковно-правового значения, а поражены были обстоятельствами, расстраивавшими планы, сводившиеся к «присвоению власти». Митр. Антоний, читавший в Берлине летом этого года лекцию о патриархе Никоне, высоко отзывался о личности этого иерарха. Между тем, мы уже знаем, что именно патриарх Никон, оставив Москву, передал управление Русской Церковью Митрополиту Крутицкому Питириму, занимавшему в то время далеко не первое место в составе русской иерархии. Поэтому соображения митрополита Антония о том, что митр. Петр является викарием патриарха, не умаляют его прав на местоблюстительство: в момент отсутствия патриарха Крутицкий митрополит является, по должности, правящим епископом Московской епархии.

Смута, поднятая Карловацкими иерархами в это время, не стала общей для всего зарубежья; митрополит Евлогий, получив указанные акты, обратился с посланием к своей пастве: «Таким образом, – писал он, – всяким толкам о создании какой-то независимой заграничной церкви положен конец… Мы же до конца останемся верными нашей истинной православной Русской церкви, возглавлявшейся Св. Патриархом Тихоном, а ныне возглавляемой его законным правопреемником Высокопреосвященным митрополитом Петром, памятуя завет Господа: буди мне верен до смерти и дам тебе венец жизни».[39]

Вместе с этим посланием митр. Евлогий, в данном случае верный долгу архиерейской присяги, тотчас же и издал распоряжение по подведомственным ему церквям о поминовении за богослужениями митр. Петра еще в то время, когда Карловацкий Синод находился в состоянии «до временного признания» местоблюстителя. И это, впоследствии, было поставлено в вину митр. Евлогию, хотя он в данном случае не совершил никакого преступления, а, наоборот, исполнил только свой долг перед церковью.

Подводя итоги событиям этого печального года, нельзя не отметить, что в этом году последовали один за другим два удара по Русской Церкви: главнейший удар – смерть Св. Патриарха Тихона, следующий, тоже тяжкий – арест митр. Петра. Испытания, таким образом, следовали одно за другим.

Однако нельзя упускать из вида и того обстоятельства, что действие этих ударов в значительной степени было ослаблено актом почившего Патриарха, от 7 января 1925 года, состоявшим в назначении местоблюстителей. Издание этого акта произошло ровно за одиннадцать дней до того, как осведомитель Карловацкого Синода, арх. Иннокентий, писал о том, что Патриарх Тихон лишен свободы действия и его именем может злоупотреблять всякий. На наш взгляд, дело обстояло совершенно иначе. Св. Патриарх назначил первыми кандидатами на местоблюстительство двоих ссыльных иерархов и тем доказал, что в тех случаях, когда было нужно действовать, он действовал совершенно независимо даже в трудных обстоятельствах, что менее всего можно сказать про зарубежных иерархов. Если же они были недовольны действиями почившего первосвятителя, то это объясняется исключительно тем, что их поведение, столь вредное для целей, которые себе ставила высшая церковная власть, нашло в заявлениях Св. Патриарха Тихона категорическое осуждение и поставило карловацких иерархов под угрозу суда.

Все отщепенские группировки со смертью Св. Патриарха связывали достижение своих целей: обновленцы желали использовать создавшееся положение в целях упрочения своего пошатнувшегося положения, карловацкие иерархи – в целях присвоения себе власти, к чему они стремились уже в течение ряда лет. Ни те, ни другие не имели успеха в этих своих устремлениях. Единству Русской Церкви в это время не было нанесено нового удара. Св. Патриарх Тихон более всего охранял единство, завещал и нам его сохранить при всех обстоятельствах, как бы последние ни были лично или общественно тяжелы. Он являлся, действительно, проповедником «Слова Божия», ставящим церковное единство во главу взаимоотношений членов церковного общества. Проповедь Св. Патриарха была подкреплена и его делами, как истинного пастыря и действительного наставника, стоявшего на своем посту до самого последнего издыхания. Земное его существование пресеклось между 11 и 1 ночи с 7 на 8 апреля, а в 8 часов вечера Святейший председательствовал еще на чрезвычайно ответственном заседании Синода. Нельзя сказать, чтобы последствия такого невнимания к своему собственному здоровью были неожиданными для почившего. И, однако, сознание своего долга было выше возможных личных последствий. На такое служение способен только человек, вера которого была исключительной. Наш долг – прежде всего констатировать исключительность этой веры. Она дала возможность Святейшему на многое, может быть, весьма ценное с житейской точки зрения, а главное привычное, взглянуть несколько иначе. Вот тот вывод, к которому приходишь, наблюдая кончину жизни Патриарха Тихона.

Соблюдение церковного единства есть настоящее и подлинное проявление веры, тогда как всякое церковное разделение, какими бы возвышенными целями оно ни оправдывалось, есть признак оскудения любви, неотделимого свойства веры и ее выявления в церковном обществе.

Поэтому, если подражание его вере, хотя бы и «вмале», составляет долг духовных чад, то повиновение преемнику, которого почивший первосвятитель благословил на свое место, есть непременная обязанность верных сынов Русской Церкви. Исполняющие эту обязанность пребывают в духовном единении не только с преемником Патриарха и наличными членами Русской Церкви, но и с самим первосвятителем и всеми теми, кто с таким трудом созидал наше церковное единство и «с радостью» его охранял в течение веков.

VI. Крушение обновленчества и оформление раскола за рубежом (1926 г.)

«Умоляю вас, братие, остерегайтесь производящих разделения и соблазны вопреки учению, которому вы научились от нас» (Рим. 16, 17).

«Правила Св. Апостолов и Божественных Отцев повелели каждой митрополии и епископии целой и ненарушимой держать свои права» (Послание Константинопольского Патриарха Луки Хрисоверга).

Поместная церковь состоит из совокупности епархий или епископий, из которых каждая представляет из себя «малую, или частную церковь», обладающую всеми степенями церковной иерархии. Во главе такой церкви стоит епископ, который может носить разные титулы (митрополита, архиепископа и епископа), независимо от этого все правящие епископы обладают одинаковой властью в пределах своей епархии и в делах, касающихся этой епархии.

Одной из главных обязанностей епископа, как главы местной церкви, является охрана ее прав и целости: будет ли это касаться составляющих данную церковь отдельных личностей или местностей, входящих в ее состав. Обладая канонически властью огромного значения, епископ пользуется ею только в интересах целого – епархии. Поэтому охрана ее целости составляет не только его право, но и обязанность.

Развитие внутренней жизни в данной епископии или даже целой поместной церкви требует иногда усложнения состава этой церкви, тогда возникает вопрос об образовании новой епархии или об осложнении управления старой. В этом случае возникает вопрос уже не местный, а более общий, касающийся всей поместной церкви, так как образование новой епархии не только отделяет часть приходов от старой, но осложняет и состав поместной церкви. Образование, поэтому, новых епархий обставлено известными условиями. Эти условия имеют одну цель – предотвратить дробление старых организаций без очевидной и назревшей потребности в этом. Ввиду этого образование новых епископий составляет компетенцию высшей церковной власти в данной поместной церкви. А так как образование новой епархии связано с выделением приходов из старых и разрывает старые церковные отношения, то епископы этих старых епархий имеют право на то, чтобы подобные выделения происходили с их ведома и даже согласия. Эта основная мысль церковных канонов вполне отразилась и в постановлениях Русского Поместного Собора 1917–1918 гг., который образование новых епархий предоставил только компетенции самого собора, и только организацию их, т. е. приведение в исполнение уже состоявшихся решений, возложил на органы высшего церковного управления.

Епископ и епархия – неотделимые друг от друга части, составляющие целое – малую церковь. Никто так хорошо не формулировал эти взаимоотношения, как св. Киприан Карфагенский, который писал: «Епископ в церкви и церковь в епископе, кто не с епископом, тот вне церкви». Вполне понятно, что епископ, столь тесно связанный со своей епархией, пребывает на ней пожизненно. Это постановление последнего Русского Поместного Собора было направлено, главным образом, против укоренившегося в Русской Церкви обычая перемещения архиереев с кафедры на кафедру в порядке повышения. Конечно, это не означает полной несменяемости епископов, что ясно из постановлений того же самого Собора, которые предусматривают увольнения по суду и увольнения и перемещения по распоряжению высшей церковной власти, хотя и ограничивают это исключительными и чрезвычайными случаями.

Епископ осуществляет свою власть с помощью установленных органов, носящих общественный характер. Тот же Святитель так характеризовал свое отношение к этому вопросу: «С самого начала епископства я положил за правило не делать по одному моему усмотрению, без совета вашего и согласия народа». В полном соответствии с такой точкой зрения находится и постановление нашего последнего Собора, которое так формулирует положение епископа и принцип управления епархией: «Епархиальный епископ, по преемству от святых апостолов, есть предстоятель местной церкви, управляющий епархию при соборном содействии клира и мирян». Несмотря на то, что в епархиях бывают еще викарные епископы, это нисколько не меняет существа дела: один правящий епископ продолжает оставаться предстоятелем своей церкви. Даже митрополит Крутицкий, несмотря на свое высокое положение, не нарушает иерархических прав Патриарха, являющегося Московским епархиальным архиереем.

Поместный Собор так определил понятие епархии: «Епархией именуется часть Православной Российской Церкви, канонически управляемая епархиальным архиереем», границы которой определяются высшей церковной властью. Из такого понимания вытекают два вывода: 1) что вне территории Русской Церкви не может существовать русской епархии, 2) и что она должна управляться канонически, т. е. прежде всего каноническим архиереем и на основании канонов.

В связи с таким пониманием находится вопрос о возможности существования русской епархии в Западной Европе. Еще в девяностых годах прошлого столетия один из выдающихся русских иерархов, Антоний, арх. Финляндский (вп. – Митр. Петербургский), посетивший некоторые русские церкви в Зап. Европе, пришел к заключению о необходимости для заграничных церквей общего руководства. Поэтому, когда русский посол в Риме, В.Н. Муравьев, поднял вопрос об учреждении русской кафедры в Зап. Европе, сам вопрос не был новым для Св. Синода. Он получил следующее разрешение: 1) было решено учредить четвертое викариатство в Петербургской епархии с усвоением этому четвертому викарию титула – Кронштадтского, 2) поручить ему управление русскими церквями в Зап. Европе, за исключением церквей в Константинополе и Афинах, как находящихся в местах пребывания глав автокефальных церквей. Это постановление Синода подчеркивало разницу между этими церквями и церквями, находящимися в пределах собственно Петербургской епархии. Поэтому епископу, проживающему в Риме, усваивается титул города, находящегося на основной территории Петербургской митрополии. С увольнением митр. Евлогия с Волынской кафедры ему не усвояется никакого титула, так как и патриаршее управление не считало возможным дать титул по месту его пребывания. По этой же причине нельзя было в свое время рукополагать и во епископа Берлинского.

1.

После этих самых общих замечаний мы должны перейти к обзору церковных событий 1926 года в России. Мы уже увидели, что живая церковь преобразовалась в обновленческую с высшим органом управления во главе – Священным Синодом. Ярые противники синодального периода в истории Русской Церкви, они в ходе событий восстановили для своего раскола как раз эту форму управления.

Рассмотрение фактов, касающихся обновленческого раскола, с неоспоримой очевидностью свидетельствует, что дела обновленчества шли так же плохо, как смененного им живоцерковства, и произведенная метаморфоза нисколько не была способна хотя бы задержать положение на том уровне, на котором оно находилось в момент этого превращения. Для суждения об этом мы располагаем исключительно ценным материалом: отчетом Обновленческого Синода о состоянии их раскола к началу 1927 года.[40]

Прошло три года, как более умеренное меньшинство взяло в свои руки руководство делами. Большинство пошло на это, рассчитывая, что умеренные хотя бы стабилизируют положение.

Данные, заключающиеся в этом отчете, касаются только Великороссии и окраин, не касаясь Украины и Белоруссии, где существовали автокефальные обновленческие объединения. Обновленцы от своих предшественников получили третью часть приходов, вообще существовавших на территории, которой касается отчет. Таким образом, результаты освобождения Св. Патриарха были значительны. К концу 1922 года живая церковь численностью своих приходов преобладала над патриаршей. За время от освобождения Патриарха до его кончины и ареста митр. Петра она потеряла более половины приходов. Естественно предполагать, что в последующее время процесс не будет столь стремительным, так как элементы колеблющиеся отпали в первое же время. Однако 1926 год был временем крушения и обновленчества, притом почти такого же стремительного, как и в предшествующие годы. В этом году обновленцы потеряли еще одну треть приходов из того числа, которое они считали на январь месяц 1926 года. Сам собой возникал вопрос, можно ли после столь значительного сокращения обновленческих приходов с такой стремительной быстротой предполагать, что обновленчество способно будет оправиться. Нужно принять во внимание еще и то обстоятельство, что падение числа приходов было только одной стороной более общего явления крушения «новой церкви». Другая сторона этого же процесса состояла в сокращении обновленческой паствы. Этот процесс был, может быть, даже более значительным. Указание на эту сторону процесса дает тот же самый отчет. Здесь указана, как одна из причин сокращения числа приходов – их бедность по сравнению с патриаршими. Бедность была обусловлена отливом молящихся от обновленческих церквей. Этот процесс в начале наблюдался в городах и других более населенных пунктах, где было несколько церквей или несколько священников, где можно было выбирать церковь. В сельских местностях он совершался несколько иначе и начало его относится к более позднему времени.

Об этом свидетельствует нижеследующий факт. Он относится к одной из епархий, относительно которой значится в обновленческом отчете, что в этой епархии отпало в 1926 году более 200 приходов. Случай этот имел место тоже в этом году. По сравнению с городами, села долго не могли разобраться в разнице между живой и патриаршей церквями, а во многих местах и не слышали даже о самом разделении, и жили, руководясь поговоркой «что ни поп, так батька». К концу 1924 года, однако, и здесь начинается движение против новой церкви. Хотя батюшки и старались не смущать совести своих прихожан и не посвящали их в переживаемые обстоятельства, однако смущение проникало все дальше в глухие места и порождало активность. В целях выяснения положения начались из сел паломничества в города по церквям патриаршим, где поминают патриарха; тут, само собой, и раскрывалась картина, как она есть. От священников стали требовать, чтобы их принадлежность к Патриаршей церкви удостоверил «тихоновский» архиерей.[41]

Батюшка должен был ехать в город, иногда под присмотром особой делегации от прихода. Если батюшка направлял делегацию на ложный след, его оставляли в городе на произвол судьбы. Озаботившись получением другого, возвращались обратно. Таким способом приход становился патриаршим.

С каким напряжением переживалось сельскими жителями это искание правильного в каноническом отношении священства, свидетельствует один факт, не лишенный интереса. Село отстояло от города, местопребывания архиерея, в ста верстах. Батюшка съездил в город и привез требуемое удостоверение. Его долго рассматривали, оно ходило и по рукам прихожан. Один старик заявил сомнение в подлинности: печать без глаза (Всевидящего Ока). Этого было достаточно, чтобы на следующий день снарядить делегацию в город. В данном случае все обошлось благополучно.

Процесс развития церковного сознания в значительной степени зависел от степени крепости патриаршей организации в данной местности и удаленности ее от церковного центра. Что же касается обновленческих приходов в соседних с Московской епархиях, то он совершенно незначителен: в Нижегородской, Тверской обновленцам всего принадлежало 1,5 % приходов, в Рязанской – 1,6 %, в Ярославской, Костромской и Курской – менее 5 %, в Пензенской, Иванововознесенской, Владимирской, Московской, Калужской, Самарской, Ульяновской (Симбирской) – менее 10 %, в остальных епархиях процент живоцерковных приходов колебался от 10 до 40, и только в Джетысуйской, Ташкентской, Акмолинской, Семипалатинской, Кустанайской, Сталинградской и Тульской – процент обновленческих приходов равнялся 60 % и выше, достигая в первых двух – 80 % с лишним. Таким образом, старый церковный центр выдержал испытание с честью, за незначительным исключением. Все эти епархии находились в ведении центрального церковного управления, кроме которого существовали еще семь управлений. Если мы обратим внимание на епархии, находившиеся в ведении Северо-Западного управления, то высказанное нами положение также будет соответствовать действительности: в Новгородской епархии – всего 2,4 % обновленческих приходов, в Псковской – 6 % и только в Карельской – 34,7 %. Наибольший процент живоцерковных приходов был на Дальнем Востоке, где он по району этого управления достигал 61 %, на Северном Кавказе и в Закавказье – 58 %, в Крымском, Сибирском и Уральском – выше 34 %. Общий же процент по центральному управлению падал до 16, а по Северо-Западной области – до 17,2 %. Из общего числа приходов – 28 743, находившихся на территории, которой касается отчет, обновленцы располагали к концу 1926 года 6 245 приходами и потеряли в 1926 году – 2 794. Таким образом, центр, с.-з. край, среднее Поволжье почти были сплошь староцерковными, за небольшим исключением, и только на окраинах обновленцы удерживали за собой значительное количество приходов.

Интересны и сами объяснения, которые дают обновленцы этому явлению. В отчете дано несколько таких объяснений. Между прочим, указаны и тревожные политические слухи, экономический кризис, распри в партии (Коммунистической?) и ожидание войны, опасность наказания от новой власти. Нет сомнения, в отдельных случаях каждое из указанных обстоятельств могло иметь значение, однако были и более общие причины отпадений уже церковного характера: в числе епархий, в которых в этом году произошло наибольшее число отпадений, указаны: Иванововознесенская, Казанская, Красноярская, Воронежская, Владимирская, Орловская, Ульяновская и Смоленская. Если ожидание войны в Смоленской могло иметь известное действие, то в Казанской или Красноярской подобные соображения не могли иметь какого-либо значения. В отчете указаны причины и другого характера. Так, отчет свидетельствует, что многие держались обновленчества в ожидании, что собор 1925 года принесет примирение с Патриаршей церковью, и, когда этого не последовало, стали переходить в порядке покаяния. Неменьшее значение имело возвращение из ссылок канонически законных епископов. В отчете указано более 10 епархий, в которых отпало в этом году более, чем по сто приходов, и в пяти случаях имело место возвращение патриарших архиереев. Не менее важным фактором являлось непосредственное воздействие на причт прихожан: составитель отчета горько жалуется на зависимость пастырей от прихожан и приходских советов. Таким образом, церковный народ был движущей силой церковного объединения. Меньшее значение имели отсутствие массовой работы и пропаганды со стороны обновленцев, так как в этом отношении патриархисты имели еще менее возможностей. Наиболее твердые в патриаршем настроении епархии подвергались даже специальным туда нашествиям со стороны обновленцев. Такие агитационные поездки указаны в отчете: в Тверь, Рязань и Ярославль. Из отчета видно, что патриаршие архиереи этих епархий имеют наибольшее право сказать, что они соблюли свою паству в наибольшей целости. Ясно, что обновленчество быстро шло к своему концу.

Даже в тех местностях, где число обновленческих приходов держалось на значительной высоте, например на Дальнем Востоке (61 %), обновленцы несли огромные потери в числе прихожан. Во Владивостоке все храмы были в руках обновленцев. Патриархисты принуждены были собираться для молитвы в гараже. Гараж был переполнен, а обновленческие церкви пустовали. То, что так ярко подчеркнуто во Владивостоке, было в большей или меньшей степени явлением повсеместным. Поэтому необходимо допустить ту мысль, что приведенные в отчете цифры, свидетельствующие о катастрофичности положения обновленчества в это время, далеко не дают понятия об имевшем тогда место развале этого раскольнического общества.

Все это ясно свидетельствовало о правильности позиции, занятой Св. Патриархом, проводившейся митр. Петром и его Заместителем, который и управлял Русской Церковью в течение 1926 года. Этому в значительной степени содействовал и факт примирения с существующим режимом: был поставлен вопрос и о легализации Патриаршего управления. Однако в этом направлении еще не было достигнуто положительных результатов.

Стремление во что бы то ни стало добиться в этом направлении возможно быстрых результатов послужило причиной нового раскола, известного под именем «григорьевщины» по имени главного деятеля. В момент ареста митр. Петра эта группа решила действовать в этом направлении самостоятельно. Она добилась легализации их самочинного органа и получила от митр. Петра, уже находившегося в заключении, благословение на то, чтобы составить коллегию для ведения текущих дел высшего церковного управления; при этом решение принципиальных и общецерковных вопросов Местоблюститель сохранил за собой. Кроме того, эта резолюция была дана в условной форме: если правильно изложены в докладе арх. Григория создавшиеся условия, что ни один из заместителей не в состоянии исполнять своих обязанностей.

И только митрополит Сергий в этих тяжелых условиях нашел в себе достаточно мужества и сил для борьбы с захватчиками церковной власти. Прежде всего нужно выяснить, каковы же были полномочия самого митр. Сергия. Особым актом митрополит Петр назначил троих заместителей (Указ 6 декабря 1925 года)[42] на случай невозможности по каким-либо обстоятельствам исполнять обязанности Местоблюстителя. В последовательном порядке были указаны: митр. Сергий, митр. Михаил и арх. Иосиф. Митрополит Петр обусловил в этом акте только обязанность возношения его имени за богослужением. Следовательно, все права и обязанности первоиерарха переходили к тому заместителю, который оказывался у власти в данный момент. При таких обстоятельствах экстренное вмешательство в дела управления и самого Местоблюстителя могло вызвать только смуту. Важно еще отметить, что власть заместителей имела временный характер и в двух отношениях: 1) в случае освобождения митрополита Петра он автоматически вступал в исполнение своих обязанностей, 2) в случае созыва Собора, последний имел полную возможность организовать постоянное управление, и тогда сами собой падали полномочия не только Заместителей, но и самого Местоблюстителя. Не считая себя вправе уклониться от тяжелых обязанностей, митр. Сергий принужден был вступить в борьбу с похитителями церковной власти.

Захватный характер вновь созданного самочинного Высшего Церковного Совета был ясен с самого начала. Начав действовать прежде, чем получили на это благословение от Местоблюстителя, они не думали организовать ту коллегию, которая была указана в резолюции митр. Петра, в которую должны были войти: Николай, арх. Владимирский, Димитрий, арх. Томский, и Григорий, арх. Екатеринбургский, с предоставлением права пригласить к сотрудничеству и других архипастырей. Между тем, В.Ц.С. сам стал управлять: уволил от управления Московской епархией епископа Петра, временно управлявшего ею, и сообщил митрополиту Сергию об освобождении последнего от исполнения обязанностей Заместителя. В этот новый раскол было увлечено всего только около десятка епископов, часть которых скоро покаялась. Первым покаялся еп. Дамиан и обратился с призывом к остальным последовать его примеру. Таким образом, сразу стало два церковных правительства: одно в Н. Новгороде – законное и в Москве – самочинное. Наступил новый момент в русской церковной смуте.

Теперь постараемся проследить ход событий 1926 года. Начало их относится еще к концу 1925 года, а заключительный момент – послание митрополита Петра – датировано началом следующего, 1927 года. Общий характер этого года можно определить, как борьбу за преемство церковной власти. Сначала эта борьба идет между митрополитом Сергием и григорьевцами, а затем в нее вступает митрополит Агафангел, вернувшийся в это время из ссылки.

После Живоцерковного собора 1925 года положение Местоблюстителя стало очень трудным. Особенно положение обострилось к ноябрю. В это время выяснилось, что митр. Петру угрожает арест. Неудача с легализацией делала атмосферу еще более напряженной. Митр. Петр хотя и не отказывался от мысли добиться легализации, но осуществить это было очень трудно. Мы уже говорили, что этот вопрос на очередь был поставлен еще при Патриархе, а ближайшим сотрудником его в последнее время был митр. Петр. Митр. Петр и сам в послании выразил лояльность советскому правительству. Впоследствии одним из главных соображений, почему он решился передать власть коллегии, было заверение арх. Григория, что им уже получена легализация. Таким образом, у Местоблюстителя не было принципиальных соображений против легализации. Если же ее не удалось добиться, то это в значительной степени объясняется доносами обновленцев, которые не останавливались и перед подлогами. 5 декабря, в ожидании своей участи, митрополитом Петром был подписан акт, о котором мы уже говорили. 10 декабря произошел сам арест, а 14 декабря в исполнение обязанностей Местоблюстителя вступил митрополит Сергий. 12 декабря арх. Григорием было созвано совещание епископов, разрешения на которое он добивался от митр. Петра еще до его ареста, но такового не получил. Участники совещания не все знали о существовании распоряжения Местоблюстителя о передаче власти. Из уклончивого ответа арх. Григория на поставленный об этом вопрос видно, что он это знал. Из девяти присутствовавших на совещании епископов семь были выбраны в состав В.Ц.С., а именно: арх. Григорий, арх. Константин (бывш. Могилевский), еп. Борис Можайский, еп. Виссарион Ульяновский, еп. Дамиан Переяславский, еп. Иннокентий Каменский и еп. Тихон Усть-Медведицкий. Второго января эта группа зарегистрировала свой Совет в Комиссариате Внутренних Дел.

По поводу всех этих беззаконных действий митр. Сергий прислал арх. Григорию запрос,[43] но удовлетворительного ответа от него не получил. 27 февраля В.Ц.С. телеграфировал митр. Сергию: «Испросив Вам разрешение выезда братски просим Вас приехать». После этого для митр. Сергия стало ясно, что захватчики не сдаются. Мотивированным актом митр. Сергий запретил в священнослужении названных архиереев и предал их суду.

В это самое время В.Ц.С. был составлен доклад на имя митр. Петра о положении церковных дел с указанием, что назначенные им заместители не могут прибыть в Москву, а следовательно, и вести дела церковного управления. На этот доклад и последовала уже известная нам резолюция митр. Петра. Получив такую резолюцию, В.Ц.С. сообщил митр. Сергию, что митр. Петр освободил его от исполнения обязанностей местоблюстителя. Вот тут-то поколебался и сам митр. Сергий и был готов уступить домогательству григорьевцев. Однако, сопоставив резолюцию митр. Петра с сообщением о ней В.Ц.С., Заместитель легко убедился, что митрополит Петр введен в заблуждение, что управление передано коллегии епископов, которая еще не организована, и что В.Ц.С. по резолюции никаких функций не передано. Вся же инициатива исходила от арх. Григория, указанного только третьим в составе коллегии. Вскоре митр. Сергий был арестован и доставлен в Москву в ГПУ, откуда в середине марта отправил митр. Петру подробное донесение. В этом донесении митр. Сергий уже имел возможность сообщить, что часть «григорьевцев» покаялась и принята им в общение: епископ Дамиан, епископ Виссарион, епископ Вассиан, епископ Иоанникий, архиепископ Владимир (бывш. Екатеринбургский) и еп. Ириней Елабужский. В этом же письме митр. Сергий выдвигает проект образования Синода с привлечением в него митрополитов Арсения и Агафангела. В него могли бы войти и некоторые из В.Ц.С. после покаяния. Однако из этого проекта ничего не вышло.

В то самое время, когда «григорьевцы» были ликвидированы мужеством митр. Сергия, возник новый вопрос. Митр. Агафангел, возвращаясь из ссылки, ссылаясь на свои права в силу актов почившего Патриарха, объявил себя вступившим в отправление обязанностей Местоблюстителя. Митр. Агафангел, по-видимому, знал о событиях, имевших место в Москве: проезжая по местностям, где григорьевцы имели сторонников, создал себе представление о положении дел, которое теперь не соответствовало действительности. Митр. Агафангел особым письмом на имя Заместителя сообщил о принятии на себя обязанностей Местоблюстителя. Положение чрезвычайно осложнилось. Возникал вопрос, имеет ли право митр. Сергий исполнить требование митр. Агафангела. Ему были переданы полномочия на определенных условиях, мог ли он их изменить? Ссылка на распоряжения Святейшего не имела значения, потому что этими распоряжениями не была предусмотрена возможность и обязанность существующего Местоблюстителя каждый раз возвращаться к исходному положению, которое имелось в виду только в первый момент после смерти Патриарха. Митр. Сергий ответил подробно мотивированным письмом, а затем вскоре состоялось и личное свидание митрополитов, на котором пришли к определенному соглашению. Вопрос был оставлен в его настоящем положении до освобождения митр. Петра или осуждения его гражданским судом. Наконец, после еще нескольких писем митр. Сергия, митр. Агафангел телеграфировал: «Продолжайте управлять церковью. Я воздержусь от всяких выступлений. Распоряжение о поминовении митр. Петра сделаю, так как предполагаю ради мира церковного отказаться от местоблюстительства». Телеграмма эта была датирована 27 мая 1926 года.[44]

Между тем митрополит Петр, извещенный митр. Сергием о выступлениях митр. Агафангела, письмом на имя последнего выразил принципиальное согласие на передачу ему местоблюстительства, а 9 июня уже формальным актом осуществил это принципиальное решение, но с условием, что если митр. Агафангел почему-либо не осуществит этого, то местоблюстительство возвращается к нему, митр. Петру, а заместительство – к митр. Сергию. Но, как мы знаем, вся переписка митр. Петра была запоздавшей. Митр. Агафангел ответил Местоблюстителю отказом «по преклонности лет и расстроенному здоровью». Все эти обстоятельства нашли отражение в послании митр. Петра от 1 января 1927 года. Послание это заканчивается следующими словами: «Этим отказом – не моими усилиями… а волею Божиею – свободным решением митр. Агафангела вопрос о местоблюстительстве отпадает сам собою. И посему подвергнутся строгому суду – осуждению – те, кто, прикрываясь благом церкви, станут употреблять усилия выдвинуть старца Божия на местоблюстительский пост: они будут чинить тяжкое преступление перед Св. Церковью».[45]

Однако течение церковной жизни было осложнено новым арестом митр. Сергия. Заместительство в конце концов перешло к арх. Серафиму Угличскому, который и оповестил об этом верующих особым посланием.[46]

Подтверждая расширенные права епархиальных архиереев, арх. Серафим по делам общецерковным просит обращаться к нему и указывает, по каким делам необходимо обращение к Заместителю: избрание и хиротония во епископа, награждение митрой и т. п.

Все эти события в жизни Патриаршей церкви доставили много радости живоцерковникам, и никто не вызывал с их стороны столь жестоких нападок, как митр. Сергий. Но пока все это обновленцы переживали, веселились, а когда в конце года подсчитали свой баланс, пришлось и прослезиться.

К началу 1927 года заместительство оказалось в руках одного из младших епископов Русской Церкви, но единство было сохранено. Этим церковь была обязана исключительному мужеству митр. Сергия и тому его церковно-правовому сознанию, которое за время этой разносторонней борьбы неизменно уточнялось. Митр. Сергий оказался в заключении тогда, когда церковное единство было обеспечено. У григорьевщины не было ровно никакой основы. Если живоцерковство находило опору в сословных устремлениях белого клира, то григорьевщина и этого не имела и к концу года была уже на ущербе.

2.

1926 год и в жизни церкви за рубежом был тяжелым. С ним связано окончательное расхождение двух церковных группировок, наметившееся еще, как мы видели, в 1921 году.

Осью событий этого года сделались церковные обстоятельства, сложившиеся не без участия митр. Евлогия. Мы уже говорили, что епархией называется часть церковной территории. Так как южная и западная Европа никогда не были частью Русской Поместной Церкви, то здесь никогда и не было ни русской епархии, ни русской кафедры. Мы знаем, что подобный вопрос возникал еще при старом правительстве, когда внешний авторитет Русской Церкви стоял очень высоко. И тогда этот вопрос был решен в точном соответствии с изложенным пониманием и в духе любви, которая не позволила нарушить права и других православных церквей, имевших свои интересы и в Западной Европе. Так же поступили и другие автокефальные церкви, несмотря даже на то, что претендовали на исключительное руководство церковными делами на этой территории.

Хорошо известно, что когда люди действуют под влиянием страсти или предвзятых идей, то право перестает быть сдерживающим регулятором в обществе. Особенно часто это случается, если за нормами права не стоит физической силы. Тогда начинается революционное правотворчество. В условиях такого правотворчества и развивались события этого года.

Мы уже видели, что на архиерейском собрании в Карловцах в 1924 году положение сильно осложнилось. В 1925 году архиерейское собрание не состоялось. По-видимому, у митр. Евлогия не было желания еще раз попасть в такое неловкое положение, в каком он оказался в Карловцах в предыдущем году. Вся обстановка складывалась так, что митр. Евлогию нельзя было далее участвовать в этих собраниях и в то же время оставаться в положении управляющего русскими церквями за границей, получившего свои полномочия от Всероссийской церковной власти. Последовательное проведение подобающей полномочному представителю центральной власти точки зрения только предохранило бы зарубежные церкви от того взрыва, который неминуемо должен был произойти, как только встретились бы Карловацкие иерархи и митр. Евлогий. Это тем более делалось ясным, что подготовка производилась последовательно и открыто.

Высший Монархический Совет осудил митр. Евлогия за то, что он признал митр. Петра, т. е. выполнил свой долг. Предстоящее архиерейское совещание в Карловцах, по мысли этого учреждения, изберет «из среды своей достойнейшего и честного архипастыря для временного замещения ныне в пусте пребывающего Места Патриаршего». Подвергся митр. Евлогий нападкам и за то, что запретил приходам участвовать в выборах на Зарубежный Съезд. Итак, В.М.С. предлагал не мало не много – выборы Местоблюстителя, так как «поступать по канонам теперь в Москве нельзя».[47]

Неизвестно, на основании каких канонов можно было заштатным архиереям выбирать Московского Патриаршего Местоблюстителя в Сремских Карловцах. Но так как в 1925 году архиерейское совещание не состоялось, то с полным правом можно было предполагать, что все эти вопросы, может быть еще в более острой форме, возникнут на совещании в 1926 году, что действительно и имело место. Непокорность же митр. Евлогия сделала актуальным вопрос об устройстве самостоятельной кафедры где-либо в Зап. Европе. В.М.С. еще в 1924 году проектировал учредить такую кафедру в Германии.

Деятельно этим вопросом занялся и сам претендент на эту кафедру, еп. Тихон. Хорошо известно, что православные приходы в Германии, чтобы получить права юридического лица, должны зарегистрироваться в качестве ферейна. Епархиальную же организацию всего лучше оформить, как союз таких ферейнов. Таким положением и решил воспользоваться еп. Тихон, стремясь создать союз германских приходов, чтобы подготовить юридическую форму, церковная сущность должна была быть вложена в эту форму уже Карловацким совещанием. Вынесена была соответствующая резолюция и Берлинским приходом. Это должно было изображать желание церковного народа. Уже на первых совещаниях обнаружилось, что Карловацкий Синод снова и снова ставит вопрос о «высшей власти», уже давно решенный для митр. Евлогия, как и для всего верного епископата Русской Церкви. Принять участие в таком совещании значило для митр. Евлогия нарушить свой долг перед церковной властью. Оставался один выход, которым и воспользовался он, – покинуть это совещание. Тогда сразу же, вопреки всему церковно-правовому сознанию, совещанием было прокламировано выделение Германии в самостоятельную епархию. Еп. Тихон достиг своей цели.

Вопросам, связанным с этим актом, посвящена обширная литература архипастырских посланий, не лишенная и грубых личных выпадов. Одно время могло даже показаться, что в зарубежной русской литературе появился новый вид литературных произведений. Нет нужды входить в рассмотрение их. Эта грустная страница зарубежной печати еще хорошо памятна. Но и будущий историк литературы или другой исследователь не остановят на них своего внимания.

Итак, давно подготовлявшийся за рубежом раскол, в половине июля 1926 года был окончательно оформлен. Последовали прещения. Был запрещен в священнослужении еп. Тихон за то, что, будучи устраненным от настоятельства в Берлинском приходе, не только не сдал должности, но приступил к организации группы своих сторонников, что было уже посягательством на не принадлежавшую ему более паству и открытым бунтом против своего законного епископа. К этой группе пока и свелась вся епархия еп. Тихона. Конечно, прещению не подчинились, да и не для этого стремились к учреждению епархии. Хорошо известно, что в большинстве случаев никакого раскольника прещением не запугаешь. Само постановление заштатных епископов об учреждении новой епархии не только вопреки воле митрополита Евлогия, но даже без уведомления его, с церковно-правовой точки зрения было сплошным беззаконием. Миряне, клирики и епископы, не порвавшие общения после прещения с еп. Тихоном, оказались в положении запрещенных и раскольников. Прекратилось совершение и таинств. Карловчане оказались в положении обновленцев и григорьевцев. Так как митр. Евлогий был законным носителем в это время церковной власти, то более и не требовалось никаких актов со стороны высшей церковной власти. Подтверждение этой мысли мы находим в статье митр. Сергия об обществах, отделившихся от церкви, помещенной в целом ряде номеров Журнала Московской Патриархии.[48]

Само собой понятно, что встречные прещения Карловацкого Синода против митр. Евлогия были актами ничтожными, как и учреждение Германской епархии.

Если 1926 год за рубежом был ознаменован формальным утверждением Карловацкого раскола, то следующий 1927 год прошел в борьбе с этим расколом.

Подведем итоги всему, что мы наблюдали за этот год в жизни церкви в России и за рубежом. Этот год был годом крушения обновленчества. Однако церковная смута продолжала раздирать хитон Русской Церкви. В России появился новый откол: «григорьевщина». Зарубежные церковные расхождения завершились в этом году образованием Карловацкого раскола.

Все раскольничьи образования имеют одно общее между собой, будет ли то живоцерковство или григорьевщина или карловацкое согласие: они все порвали общение с Русской Церковью и через это порвали связь с церковью вообще. Как обновленцы не стали в церкви оттого, что с ними вошел в общение Константинопольский Патриарх, так же точно и общение с Сербской Церковью ничего не может изменить в отношении к карловчанам. Скорее, наоборот, общающийся с раскольником делается сам таковым. Поэтому всего правильнее считать, что всякое общение раскольников с какой-либо иной автокефальной церковью с момента отпадения перестает носить характер церковного общения. Русской Церкви в отношении ее чад принадлежит последнее и окончательное суждение по вопросам церковной дисциплины, и никакое вмешательство другой православной организации ничего изменить не может.

Нельзя не почувствовать и некоторую и даже немалую разницу в борьбе митр. Сергия с внутренними церковными отщепенцами и митр. Евлогия – с зарубежными. В бесконечно более трудных условиях пришлось вести митр. Сергию борьбу с легализованными расколами обновленцев и григорьевцев. Митрополит Евлогий вел эту борьбу, оставаясь в тех гражданских условиях, что и его противники. Митр. Сергий за время этой борьбы дважды был лишен свободы, митр. Евлогию в этом отношении ничего не угрожало. Читая последовательно послания и письма митр. Сергия за это время, вы чувствуете не только, как утончается формулировка отдельных положений, но как углубляется проникновенность в саму суть затрагиваемых вопросов. Может быть, иногда митр. Евлогий и проявлял в этой борьбе решительность, и даже излишнюю, но общая линия поведения была исполнена обывательского благодушия, которое только осложняло эту борьбу.

Во всяком случае, митр. Сергий и митр. Евлогий, в полном сознании своего долга охранять целость церкви от «производящих разделения», вступили в борьбу с отщепенцами и в той или другой степени обеспечили эту целость.

VII. Последние отпадения (1927–1931 гг.)

«Будьте мудры, как змии, и просты, как голуби» (Мф. 10, 16).

«Когда наступит для него (христианина) стеснительное и трудное время, когда он будет гоним и уязвляем, тогда пускай отдаст все свое золото, серебро, тело свое попускает быть израненным… веру же Христову блюдет с великим опасением» (Из послания митр. Киприана).

В течение существования Христовой церкви на земле отношения ее к гражданской власти складывались далеко не одинаково. Эти разнообразные фактические отношения зависели от преходящего характера государственно-правовых явлений. Принципиальная же точка зрения церкви на этот вопрос была установлена совершенно определенно с самых первых времен существования ее на земле. Эта точка зрения вытекала из различия задач или целей существования государства, как естественного политического союза, и церкви, как благодатного общества, все устремления которого направлены в иной мир. Первое призвано строить земное существование с его материальными и внешними отношениями, вторая – создавать внутренние, духовные, основы спасения. Если царство Христово не от мира сего, то, казалось, земным правителям нечего бояться христианства. Ведь правители смертны, а формы государственного устройства преходящи, т. е. связаны с временным человеческим существованием, и никакая власть не претендует на руководство своими гражданами за пределами этого бренного существования.

В этом различии задач церковь и видит для себя возможность существования в любом государстве. Государственная же власть с самого начала существования церкви на земле готова была заподозрить ее в государственной измене. Однако ужасы гонения не поколебали принципиальных точек зрения церкви. Церковь не ввязалась в борьбу в целях создания обособленной территории или захвата государственной власти. В этом отношении христианство не оправдало ни опасений римских императоров, ни надежд иудейства, ожидавшего от Мессии свержения римского ига.

При всей явной несправедливости иудейских начальников и представителей римской государственности по отношению ко Христу, Он, однако, признает их земной государственный авторитет и не только предстает на суд, но и свидетельствует на суде, что власть им дана свыше. Таково же отношение и апостолов. Когда апостолы были приведены к первосвященнику, то Петр «исполнися Духа Св., сказал: начальники народа и старейшины Израильские». Итак, апостолы называют начальниками даже убивших Христа. Однако из дальнейшего ясно, что власть их не безгранична. Когда начальники запретили апостолам проповедывать Христа, то Петр и Иоанн сказали: «Справедливо ли вас слушать более, нежели Бога». Признание земных властей в области человеческих отношений, с одной стороны, и исполнение Божьего повеления, с другой, – вот та позиция, которая была определена тотчас по выступлении их на проповедь.

Этот случай сделался определяющим для всего последующего отношения христианства к государственной власти, так как соответствовал самому существу христианского миропонимания. Мученичество для первых христиан было неизбежным. И не простое страдание, как, скажем, страдание воина, политического борца, которые тоже страдают и жертвуют своей жизнью; но, принося в жертву ценнейший дар – свою жизнь, они покушаются на жизнь и благосостояние других и сами. Такие страдания можно назвать до известной степени справедливыми. И если они эти страдания переносят мужественно, то они уже герои. Христианство внушает иную точку зрения: страданий невинных и только в них видит угождение Богу. Поэтому христианство не могло встать на точку зрения создания обособленного государства или завоевания мира мечом наподобие ислама.

Дело церкви Христовой созидалось совершенно другим путем: кровь мучеников была семенем, которое дало плод, многократно превышающий всякое человеческое представление об урожае. И это случилось только потому, что первые христиане страдали не в качестве соперников или свергателей римской власти, а только подозреваемые в этом. Результатом этого было не свержение власти, а христианизация ее, т. е. усвоение ею христианства и проникновение этой власти задачами церкви. Процесс христианизации Рима был самым грандиозным в этом отношении, но не единственным.

Христианство, ставшее основой правопорядка Римской империи, носителей государственной власти возвысило на степень «защитников церкви, блюстителей в ней порядка». Эти понятия были перенесены и на Русь. Однако церковь не сразу распространила его на русских князей, остававшихся для нее долгое время просто ценными чадами, значение которых долгое время не совпадало с положением в христианстве Византийского императора.

Прежде чем возвысить значение в церкви носителей русской государственной власти, Русской Церкви пришлось пережить период зависимости от иноверной, и притом вначале жестокой, власти татарских ханов. Хваленая татарская терпимость создалась в конкретных русских условиях существования, была результатом их, а не предшествовала им. Современный событиям летописец, изображая ужасы татарского погрома, говорит, что татары шли «секуще людей, аки траву» и что «земля вся русская пуста от восток до запада и от севера до юга учинилась». С не меньшим ужасом вспоминали первое нашествие татар и соседи русских, волжские болгары, назвавшие год появления татар годом угнетения. В условиях разгрома и всеобщего смятения Русской Церкви пришлось определить свое отношение к татарам. Не сразу установилось единообразное отношение, но была всеобщей уверенность, что эта «злочестивая власть» существует «попущением Божиим».

Как известно, татары во второй свой приход сначала обрушились на Северо-Восточную Русь. Владимирский епископ Митрофан, призывая свою паству к борьбе, сам разделил участь павших в этой борьбе. Митрополит Русский Петр, при нападении татар на Киев, ушел на запад и первый принес туда известие о страшном татарском погроме. Об этом митрополите мы имеем сведения только из западных источников. Русские летописцы упорно о нем молчат, его имени не найдете в них. Забвение – лучшее, что могло ожидать предстоятеля Русской Церкви, не решившегося разделить участь своей паствы. Но нашелся еще один представитель нашей церкви – Ростовский архиепископ Кирилл, кафедра которого была старейшей в С.-В. Руси. Арх. Кирилл, уже после битвы на Сити, возвращаясь в Ростов из Белоозера, подобрал останки великого князя Юрия и в Ростове предал их погребению, тогда же он похоронил и своего Ростовского князя Василия Константиновича. Арх. Кирилл посетил и далекий Сарай, местопребывание татарских ханов. Здесь привлек к христианству племянника хана Берке, царевича Петра, строителя монастыря около Ростова. Когда на Русь прибыл новый митрополит Кирилл, то, в сотрудничестве с Ростовским арх. Кириллом, намечается и основная линия отношения к татарам со стороны Русской Церкви. Это отношение характеризуется признанием ханской власти и стремлением ханскими ярлыками оградить положение церкви на Руси. Таким образом, поведение великого кн. Ярослава и его сына, Александра Невского, определилось отношением к ханам руководителей церкви и той неизбежной необходимостью, которая была следствием «Божьего попущения». Даже мученик, кн. Черниговский Михаил, власти хана не отрицал, отказался лишь исполнить языческий обряд. Таким образом, умер не за политическое выступление, а за исповедание «Христова имени». Летописец, говоря о разной участи, постигшей князей, с удовлетворением отмечает: «иным князем Бог повелел жити человеколюбием Своим в Русской земле христианского ради языка, дабы не оскудела до конца вера христианская».

Отношения, определившиеся в сороковых годах XIII века, сохранили свою силу до конца господства татар. В этом отношении очень интересно послание митр. Киприана, 1380 года, к в. кн. Дмитрию. Настаивая на смиренной мудрости, с которой все должно делать христианину, митр. Киприан, сославшись на приведенный нами в начале евангельский текст, говорит далее, что змея все свое тело отдает «на язвы и биение» и стремится только сохранить голову. Так должен поступать и всякий христианин. Когда наступит для него тяжелое время… то пускай отдаст все свое вплоть до язв на теле, «главу же свою, еже есть Христос и вера в Него христианская, блюдет со всяким опасением». Итак, для христианина один подвиг обязателен: соблюдение Христовой веры. Этим, конечно, не исключаются и другие подвиги. Но для лиц, посвятивших себя служению Богу, христианский подвиг есть главный и обязательный. Все остальное, поскольку оно затрудняет выполнение основного подвига, должно быть оставлено. После освобождения Руси от татар вопрос этот стал более простым, хотя в другом отношении, может быть, не всегда соответствовал интересам церкви как организации.

С революцией этот вопрос до чрезвычайности осложнился. Однако вопрос об отношении церкви к государственной власти ставился и до революции. Поскольку он тогда был академическим и совершенно неактуальным, нужно и предполагать известную объективность в его формулировке в научных трудах. Если основной задачей является охрана веры (т. е. вероучения, нравоучения и таинств), то в сфере внешних отношений область ведения церкви весьма ограничена: организация церковной власти, дисциплина над духовенством и мирянами, суд и управление над членами церкви в пределах церковных отношений, потребление церковного имущества, как частной собственности, и только. «Таким образом, – заканчивает проф. Павлов, – гражданское и политическое положение духовных лиц, способы и условия приобретения церковного имущества, гражданское и политическое действие церковных законов – все это вполне и всецело зависит от государства».[49]

Если эта формула была ясна для исследователя, то для широких слоев русского общества начала ХХ века она не вытекала из существовавших тогда отношений, поскольку они не исследовались, а воспринимались непосредственно. Поэтому вполне естественно, что потребовался значительный период времени для изживания обычных представлений и тяжкие испытания, которые заставили во многом изменить точку зрения и даже в существенном, но все же внешнем, лишь бы сохранить две основы: чистоту веры и христианскую любовь в церковном обществе. Вопрос именно был поставлен во всей его остроте и жгучей настойчивости. К власти пришла партия, чуждая церкви и даже ей враждебная. Свобода атеистической пропаганды быстро стала завоевывать адептов, между прочим, и потому, что кадры безбожников были уже готовыми, созданными еще до революции, но не имевшие тогда возможности себя обнаружить. Чем дольше сохранялось такое положение, тем сильнее был натиск на церковь. Нет никакого сомнения, что безбожие на Руси старше советской власти. Далеко не одни безбожники стремились воспользоваться новым положением вещей: усилилась в первое время существования советской власти католическая пропаганда и сектантская также. Это все были такие силы, которые при старом строе не могли развернуться, а теперь старались использовать открывшиеся возможности. Православная Русская Церковь, одним словом, вступила в многостороннюю борьбу. Это была ее задача, главная и исключительная.

Одновременно с этим в России шла другая борьба – в области политической и социальной. Чем труднее была борьба в сфере церковной, тем бессмысленнее было участие церкви в других формах борьбы. Церковь стала терять такие элементы, которые не могли или не хотели участвовать в политической и социальной борьбе, между тем не хотели рвать и с верой. В значительной степени этим объяснялись успехи сектантской пропаганды. При таких условиях главная задача церкви требовала от нее устранения от всех видов борьбы, кроме главного: борьбы за целость своего стада. Всякое дальнейшее удержание ее в состоянии разносторонней борьбы было бы забвением главных задач церкви и принесением их в жертву политике.

Среди многих предрассудков существует и такой, что будто человеческая личность представляет собой нечто монолитное, что не меняется на протяжении всей, по крайней мере, сознательной жизни. Верность раз принятому направлению даже в вопросах конкретных, якобы, есть нечто такое, чем определяется качество как деятельности, так и самой личности. Будучи до известной степени справедливым, последнее положение в применении к конкретным условиям является, безусловно, узким. Сама человеческая личность продолжает развиваться вообще в течение всей жизни. Поэтому нет ничего удивительного, если ее внутреннее содержание меняется. Кроме того, и обстановка, в которой приходится действовать, меняется. Разумный учет реальных условий всегда является отличительной чертой исторически чутких людей. Чем исключительнее время, тем оно обусловливает большее изменение установившихся точек зрения и путей достижения. Нужно ли говорить, что события, происходящие в России, исключительны во всех отношениях, а в отношении церкви эта исключительность удесятеряется. Поэтому нет ничего удивительного, если в конкретных условиях современной русской действительности и руководителям Русской Церкви пришлось пересмотреть некоторые вопросы церковной политики и изменить само направление ее. Нужно было большое напряжение мысли, а может быть, и всех остальных духовных сил человеческого существа, чтобы отделить начала вечные, которые не могут быть изменены, от условий временных и преходящих. Еще больше потребовалось силы воли для того, чтобы провести в жизнь эти изменения. На это мог решиться деятель, который все это глубоко выстрадал и который действительно был убежден в неизбежности такой перемены.

1.

Патриарх Тихон был позван в иные обители в то время, когда дело Русской Церкви не было упрочено, не была достигнута и легализация патриаршего управления, но уже была определена линия дальнейшего отношения к существующей в России власти. И это нисколько не уронило авторитета почившего среди верующих. Имя патриарха стало символом единства церкви, а конкретные решения его – прецедентами для всех возникающих вопросов в церковной жизни. Верующее население Москвы до сих пор называет почившего «великим господином и отцем», как бы продолжая числить за ним Московскую кафедру.

В отношении к советской власти аналогичные заявления были сделаны и его преемником, митр. Петром. Однако получить легализацию патриаршего управления ему не удалось. Может быть, это и послужило основанием думать, что Местоблюститель отверг предложенную ему легализацию. Подобное предположение противоречит даже и тем немногим фактам, которые нам известны. Митр. Петр был одним из немногих сотрудников почившего Патриарха. Отношение, занятое почившим к советской власти, разделялось и митрополитом Петром. За подписью митрополита Петра было доставлено в редакцию «Известий» для напечатания последнее патриаршее послание, которое имело в виду оформление положения патриаршего управления и некоторые другие акты со стороны гражданской власти. Кроме того, позднее сам митр. Петр писал, что передача управления коллегии состоялась потому, что «правительство, как мне заявили, готово легализировать его (новое управление)».[50]

Не мог от этой точки зрения отойти и Заместитель, поскольку он считал себя не только преемником власти Местоблюстителя, но и продолжателем дела почившего Патриарха.

Однако, чтобы понять последующие события, нужно несколько остановиться на тех течениях среди староцерковников, которые существовали и раньше, и только дали себя сильнее почувствовать при митр. Сергии. Одно такое течение уже проявило себя в лице арх. Григория и его единомышленников. Едва ли было бы вполне правильным назвать это течение левым. Такое определение только в очень условном смысле было бы возможным. Не забудем, что даже в живую церковь вошло вовсе не только «прогрессивное духовенство», но и крайне правые. Поэтому всякое определение левого или правого течения в церковной среде этого времени является относительным и не исчерпывает всего содержания. С такими оговорками «григорьевщину» можно назвать левым течением. Следовательно, противоположные течения могли бы быть определены как правые, в таком условном смысле.

Если григорьевцы, предупреждая события и решения церковной власти, стремились возможно скорее получить легализацию, то они этим преследовали двоякую цель: 1) получение легализации облегчало им получить власть; 2) это разрешало назревшую проблему.

Однако церковное общество в России к этому времени уже получило некоторое церковное воспитание, в связи с первым расколом живоцерковства, и даже церковно дисциплинировалось. Поэтому его не сбил с правильного пути даже факт легализации, который митр. Петру в его заключении показался таким крупным успехом, что он даже решил изменить свой более ранний указ о передаче церковной власти. Но церковная политика самого Патриарха с 1922 года (даже раньше) вызвала некоторое несочувствие справа, в незначительной группе – даже оппозицию. Эта оппозиция сказалась еще во время изъятия церковных ценностей. Воспользовавшись письмом одного из авторитетных иерархов, написанном ранее изъятия в частном порядке, эта группа старалась противопоставить его позиции, занятой церковной властью. Впоследствии это письмо послужило главным обличительным материалом против этого иерарха. Оно и не соответствовало его настроению в сам момент изъятия, что видно хотя бы из того, что изъятие церковных ценностей в епархии этого архиерея прошло совершенно спокойно. Сам же он был возмущен образом действия этой группы.

Изредка печатались и в рукописном виде распространялись листки, направленные в той или иной мере против Патриарха. Само освобождение Святейшего, вызвавшее такой подъем среди верующей массы, дало повод к открытому выступлению этой группы. В Москве скончался один почтенный батюшка и отдать ему последний долг явился и сам Патриарх Тихон. Тогда указанная группа демонстративно удалилась с погребения. Эта оппозиционно настроенная группа вполне усвоила себе идею катакомбного существования церкви в условиях нового государственного существования. Этой идеей в 1920–22 годах увлекались многие. С середины 1922 года с совершенной очевидностью выяснилась вся непригодность этой идеи, так как не было лучшей почвы для появления лжепопов и архиереев сомнительного рукоположения, не говоря уже о том, что для массы верующих вообще невозможен был переход на катакомбное положение. Не смогла стать катакомбной и сама оппозиция, но подпольной она стала, составляя прокламации против той же самой церковной власти, которая, с таким трудом преодолевая всевозможные затруднения, несла тяжкий крест церковного правления.

В ином положении находилось более умеренное течение. Его главным отличием было то, что к нему принадлежали некоторые иерархи. Представители этого течения, конечно, не позволяли себе никакой подпольной работы, даже осуждали деятельность первой группы, но своим брюзжанием, недоговоренными упреками отделяли себя от руководящего течения в Патриаршей церкви. Эта группа, состоящая, главным образом, из епископов, находившихся на покое, уклонялась от всяких конкретных послушаний, но все это делалось в формах допустимых, хотя, по существу, было дезертирством со стороны этой группы уклоняться от церковно-общественной работы. Если в этой группе были заметны уклоны в сторону эсхатологических ожиданий, то первая группа была ультра-общественная, можно сказать рвалась в бой с церковной властью, что, конечно, исключало наличность ожидания скорого конца мира. Едва ли не эта группа приложила старания к выступлениям митр. Агафангела? Намек на это мы имеем в том же послании митр. Петра, которое нам уже приходилось цитировать. В последнем абзаце этого послания читаем: «А посему подвергнутся строгому суду – осуждению – те, кто, прикрываясь благом церкви, станут употреблять усилия выдвинуть старца Божия (митр. Агафангела) на местоблюстительский пост, они будут чинить тяжкое преступление перед Св. Церковью».[51]

Ясно, что митр. Петр угрожает церковным осуждением не обновленцам и не агентам гражданской власти, для которых это не имело бы никакого значения. Итак, церковные течения, кроме основной группы, определились с одной стороны григорьевцами, а с другой двумя группами, по существу и образу действия различными, что, однако, не мешало иногда активистам использовать силы умеренных в своих целях.

Теперь вернемся к оставленному нами вопросу о легализации. Св. Патриарх в своем последнем послании, которое и было написано в целях легализации, всемерно осуждая выступления зарубежных иерархов и призывая быть искренними по отношению к существующей власти, писал: «Вместе с тем мы выражаем твердую уверенность, что власть отнесется к нам с полным доверием и предоставит возможность преподавать Закон Божий детям, иметь духовные учебные заведения и начать издательскую деятельность».[52]

Ясно, что предполагалась легализация: кому же иначе могла власть разрешить открытие учебных заведений и издательскую деятельность? Так обстояло дело в момент смерти Патриарха.

В 1926 году стремление к легализации приобретает более широкий церковно-общественный характер. Записка арх. Иллариона в этом отношении была одним из крупных фактов. В ней автор считает необходимым создание органа, который взял бы на себя созыв собора и подготовку к нему. Ясно, что столь широкие задачи могли быть удовлетворительно выполнены только учреждением, легально существующим. А все это возможно при одном непременном условии: лояльного отношения к советской власти. Поэтому собор, по мысли арх. Иллариона, должен «доказать полную непричастность и несолидарность со всеми политическими неблагонадежными тенденциями». Если к этому присоединить еще проект декларации к советскому правительству, составленный в Соловках для руководящего органа Патриаршей Церкви, с которой тот должен обратиться, то все это показывает, как была настоятельна эта потребность. Вот заключительные слова этого проекта: «Если предложения церкви будут признаны приемлемыми, она возрадует о правде тех, от кого это будет зависеть».[53]

В этом проекте находим наиболее обстоятельное раскрытие понятия лояльности. Люди, разделенные колоссальными пространствами от средней Волги до берегов Студеного моря, напряженно жили одними и теми же чувствами и мыслями.

Остановимся еще на одном факте. В г. Барнауле, между 15 и 18 февраля, состоялся съезд староцерковников, воспользовавшихся полученной арх. Григорием легализацией. На этом собрании, между прочими, выступал, по замечанию Обновленческого Вестника,[54] матерый сторонник Патриаршей Церкви, он выявил весь тот разброд, который существовал на местах. Он сказал: «Высший Церковный Совет, возглавляемый арх. Григорием, неканоничен, потому что сей совет самочинно захватил власть. Констатируя этот печальный факт, все же склоняюсь больше в сторону признания высшим церковным органом Высший Церковный Совет, как легальную организацию, имеющую возможность созвать Поместный Собор, тем самым ввести жизнь в каноническое и здоровое русло». И это говорил человек, который устоял от всех соблазнов живоцерковства. Полное расстройство сношений с центром служило немаловажной причиной, которая настоятельно требовала легализации. Настоятельная необходимость ее ощущалась повсюду. Поэтому уклониться от этого вопроса церковная власть не могла.

Как происходили переговоры и долго ли они велись митр. Сергием, все это сокрыто от нас. Только заключительный момент нам известен, когда митр. Сергий представил мотивированное ходатайство и проект декларации, с которой предполагал обратиться к пастве в случае удовлетворения его ходатайства. Это было 10 июня 1927 года. Митрополит Сергий направил свое ходатайство в Комиссариат Внутренних Дел из Н. Новгорода.[55]

Ходатайство содержит четыре пункта: 1) просьбу о регистрации его, митр. Сергия, как временно исполняющего обязанности Патриаршего Местоблюстителя, и о разрешении организовать канцелярию, которую он имел бы право перенести в Москву, 2) дать распоряжение на места о регистрации там органов Патриаршей церкви в целях восстановления местных органов, дабы иметь возможность через выборы и организацию на местах приступить к подготовке созыва Поместного Собора для избрания патриарха и восстановления уже постоянных органов церковного управления, 3) впредь до созыва собора разрешить созывать съезды архиереев от 5 до 15 человек, 4) разрешить издание печатного органа и разрешить организацию духовно-учебных заведений.

К ходатайству был приложен, как уже было сказано, проект декларации, принятый митр. Сергием и «единомышленными православными архиереями». Само ходатайство и этот проект стоят в тесной связи с соловецким проектом и запиской арх. Иллариона. Подчеркивая разницу мировоззрений существующей власти и церкви, авторы не отказываются от церковной точки зрения, но политически обязуются быть лояльными. Нельзя не отметить, что по вопросу о заграничном духовенстве был найден более мягкий выход, чем тот, который был намечен последним патриаршим посланием. Митр. Сергий предполагал исключить их из клира Русской Церкви и тем снять ответственность с нее за них.

29 июля сорганизованный митр. Сергием Синод обратился с посланием. Это послание стоит на тех же принципиальных точках зрения, что и проект, но переработано в связи с теми новыми обстоятельствами, которые имели место в это время. Верность всему церковному укладу в ней, пожалуй, еще более подчеркнута: «Оставаясь приверженцами православия, для которых оно дорого, как истинная жизнь, со всеми его догматами, преданием и со всем богослужебным и каноническим укладом, церковь принимает на себя обязательство быть лояльной перед существующим строем».[56]

Вот как оценивал московский корреспондент одного из эмигрантских органов создавшееся положение в России. «Но митр. Сергий, пойдя на легализацию Русской Церкви, остался до конца верен ее догматам и канонам, не поступился ни в чем своим убеждением о необходимости полной независимости церкви в ее внутренней жизни. И потому церковное сознание, осудившее обновленцев, не осудило митр. Сергия, несмотря на большое число лиц, считающих его политику вредной и ошибочной».[57]

Одно дело – быть того или другого мнения о политике митр. Сергия и совершенно другое – отделяться от него или осуждать его. Во всяком случае, такой факт не мог быть всеми и сразу оценен по достоинству.

Только люди, несшие ответственность за судьбы церкви и осознавшие эту ответственность, могли решиться на такой шаг. Не напрасно же Св. Патриарх писал еще в 1925 году: «Пора понять верующим христианскую точку зрения, что судьбы народов от Господа устрояются, и принять все происшедшее, как выражение воли Божией. Не погрешая против нашей веры и церкви, не переделывая что-либо в них – словом, не допуская никаких компромиссов или уступок в области веры, в гражданском отношении мы должны быть искренними по отношению к советской власти».[58]

Могли ли преемники уклониться от этой точки зрения? Конечно, нет. Было невозможно в другой плоскости найти решения насущных вопросов современной церковной жизни. Естественно, что последующие действия Временного Патриаршего Синода после его образования исходили из этих же принципиальных соображений.

Это и предопределило резкое выступление крайней группы, которая сама по себе сделать ничего не могла, кроме распространения подпольных листков. Этими подпольными выступлениями, однако, оказала некоторое действие на более умеренные элементы церковного общества, смущенные уже последующими постановлениями того же Синода о восстановлении или единообразии молитв за властей и о поминовении самого митр. Сергия. Нужно сказать, что в первом случае Синод руководился имевшимся распоряжением почившего Патриарха, а во втором – тем соображением, что, проходя трудное служение, митр. Сергий нуждается в молитвах всей церкви. Конечно, поминовение митр. Петра было сохранено, так что никакого нарушения распоряжения Местоблюстителя в этом постановлении не было. Митр. Петра поминали и григорьевцы; поминовением митр. Сергия Синод хотел подчеркнуть принадлежность к патриаршему законному священноначалию. Кроме того, такое поминовение соответствовало и каноническому положению его в это время. На этой почве и велась агитация против митр. Сергия и, главным образом, против его Синода.

В Москве она, кроме некоторого возбуждения, никаких последствий не имела. Благоприятной оказалась для нее почва в Ярославской епархии, так как эта агитация, по-видимому, представляла собой не что иное, как продолжение попыток вызвать митр. Агафангела на сепаратные выступления, которые уже получили такое осуждение со стороны митр. Петра.

К этой общей атмосфере присоединился еще один конкретный случай. Иосиф, арх. Ростовский, викарий Ярославской епархии, при митр. Сергии получил назначение на Ленинградскую кафедру с возведением в сан митрополита. Пробыв недолго в свой епархии, был выслан оттуда (возможно, что в связи с заместительством, во время ареста митр. Сергия) и разрешения на возвращение в Ленинград не получал, проживал в пределах Ярославской епархии, и едва ли не в своем любимом Ростове, где он столько времени был викарием. Представилась возможность его направить в Одессу. Митр. Иосиф отказался туда ехать, прося его оставить в покое. Тогда Синод его уволил совершенно на покой. Митр. Иосиф встал на точку зрения канонической несменяемости. Ленинградская паства, хотя и хорошо приняла его, однако была связана с ним самое короткое время. Эта епархия особенно была трудной в связи с отсутствием долгое время (с 1922 года) здесь правящего епископа. Оставлять ее снова фактически в прежнем положении было нецелесообразно. Да и в Одессе нужен был правящий архиерей, так как этот город был тоже оплотом обновленчества, а при недостатке опытных епископов приходилось во имя блага церкви использовать каждую представляющуюся возможность. Ростовское викариатство было уже замещено.

Это создало известное возбуждение, после чего агитация получила уже почву. Противно всяким канонам, епископы, проживающие в Ярославской епархии, отделились от митр. Сергия и образовали самостоятельную церковную область. Это была новая форма церковного разделения. Увлечен был в это предприятие и митр. Агафангел. С заявлением к митр. Сергию обратилось пять епископов, но не все проживавшие и в этой области. Сверх того, митр. Иосиф обратился с особым посланием к Ленинградской пастве. Арх. Серафим также написал письмо к митр. Сергию.[59]

Кроме мер прещения, эти обстоятельства вызвали со стороны митр. Сергия особое обращение к Ленинградской пастве, а со стороны Синода – ко всем верующим, по поводу Ярославских событий. Все это относится к февралю 1928 года. Если это движение не захватило всей Ярославской епархии, то оно не отторгнуло от митр. Сергия и Ленинграда: здесь за митр. Иосифом пошли два викария и небольшое число клириков. В аналогичное положение к митр. Сергию встало еще несколько викарных епископов в других епархиях.

Таким образом, в первый раз произошел откол справа. Оппозиционное настроение с этой стороны существовало еще, как мы говорили, и ранее, при почившем Патриархе. Теперь это настроение привело к отпадению. Соглашаясь или критикуя отдельные акты митр. Сергия и его Синода, все эти епископы подчинялись ему. Арх. Серафим даже сдал митр. Сергию заместительство. Казалось, что старый спор митр. Агафангела с Заместителем изжит, а к данному случаю и его пристегнули. Митр. Сергию, таким образом, пришлось иметь дело с новым отколом.

И на этот раз он обнаружил непреклонное сознание своего долга. Повел дело против отпавших также мужественно, стараясь успокоить колеблющихся и смущенных. Результаты такого поведения митр. Сергия сказались скоро. Митр. Агафангел примирился с Заместителем, и тем самым отпадение Ярославской епархии было ликвидировано. После смерти митр. Агафангела эта епархия находится в управлении арх. Павла, состоящего членом Временного Патриаршего Синода. Народ его принял, и клир ему подчинился. Арх. Серафим покаялся и получил кафедру в Западном крае. Раскол этот, таким образом, теперь исключительно связан с именем митр. Иосифа. Поэтому последователи его и получили название «иосифлян». После непродолжительного управления Ленинградской епархией митр. Сергием туда был назначен митр. Серафим (Чичагов). Принятый клиром и народом, он управляет ей и до настоящего времени.

Мы напрасно подумали бы, что оппозиционные архиереи в вопросе об отношении к советской власти стояли на иной позиции, чем митр. Сергий. В обращении к митр. Сергию Ярославские архиереи, между прочим, писали: «Чадам церкви и прежде всего епископам вы вменили в обязанность лояльное отношение к советской власти, приветствуем это требование и свидетельствуем, что мы всегда были, и есть, и будем лояльными и послушными гражданами». Митр. Иосиф в послании к пастве писал: «Смиренно повинуясь гражданской власти, не находящей пока возможным допустить меня, недостойного, до молитвенного общения с верной мне паствой». Таким образом, крайнее течение создало новый церковный откол, менее значительный, чем даже григорьевцы, но не было в состоянии увлечь умеренную оппозицию на выступление против гражданской власти. Все дело свелось к раздиранию Христова хитона, что едва ли составляло цель агитации. Последнее обстоятельство (неудача крайних) только подчеркивает необходимость и правильность позиции, занятой в этом вопросе митр. Сергием. Тогда еще большая злоба обрушилась на митр. Сергия со стороны неудачников и толкнула их на такие выпады против Заместителя в подпольной литературе, что фразеология отщепенцев из Карловацкого лагеря кажется совершенно детской. Злоба сама по себе показывает, что правда не на стороне этой группы.

Итак, церковь в России пережила новое отпадение. Отличительной особенностью этого отпадения прежде всего было то, что оно исходило с другой, и противоположной, стороны, по сравнению с имевшими место расколами до сих пор. Это движение в общем не имело того размаха, какой в первый момент был присущ даже григорьевцам, что само по себе свидетельствовало об изживании церковным обществом того настроения, которое питало до сих пор смуту. Не поэтому ли иосифлянский откол был последним и уже в течение трех лет не вызывал подражания?

2.

Что же происходило за рубежом? Приход к церковной власти митр. Сергия в Карловацких кругах пробудил надежду, которой они не питали при митр. Петре. Появилось стремление в борьбе с митр. Евлогием опереться на Заместителя. Уже с весны 1926 года начались со стороны карловчан попытки получить от митрополита Сергия санкцию на руководящую роль Карловацкого Синода за рубежом. Снестись с митр. Сергием долго не удавалось, а между тем произошел уже открытый разрыв. После продолжительных усилий, однако, они осведомили митр. Сергия о событиях за рубежом. Митр. Сергий в это время безвыездно пребывал в Н. Новгороде и не имел доступа к патриаршему делопроизводству, находившемуся в Москве и захваченному григорьевцами. Однако Заместитель ответил частным письмом. Отказываясь быть судьей в деле, которого он не знает, митр. Сергий советует: в случае невозможности сохранить единство проживающим в православных странах, подчиниться местной церковной власти, церковным общинам, находящимся в неправославных странах, устраиваться самостоятельно. Это письмо митр. Сергия от 18 августа[60] было получено за рубежом только поздней осенью. Нужно думать, что это письмо не удовлетворило карловчан, хотя они и пытались истолковать его в свою пользу.

Митр. Евлогий не мог не поставить в известность Патриархию о том, что произошло за рубежом. К этому времени митр. Сергий уже получил возможность перенести церковный центр в Москву и ознакомиться с материалами, касающимися заграничных церковных дел и относящимися еще ко времени управления Русской Церковью почившим Патриархом. Состоявшаяся легализация дала возможность прислать подробно мотивированный по этому поводу указ, который уже совершенно не соответствовал видам Карловацкой группы. Указ митр. Сергия и состоящего при нем Синода, от 14 июня 1927 года, подтвердил факт закрытия Карловацкого Церковного Управления и того недоумения, которое создалось в центре, еще при Патриархе, когда там узнали о существовании за границей архиерейского Синода. Одновременно с таким разъяснением была затребована от заграничного духовенства и подписка о лояльном его отношении к советской власти. Если неодновременно, то вскоре же была получена и декларация-послание Заместителя и его Синода, появившееся в связи с легализацией Патриаршего Управления гражданской властью.

Первый указ определил отношение Карловацких иерархов и к требованию митр. Сергия о подписке и к его декларации. Поэтому они, несмотря на свою собственную апелляцию к митр. Сергию, не подчинились ни его указаниям относительно их Синода, ни распоряжению о подписке, а декларацию сочли за измену вере. Последнее было им необходимо для того, чтобы оправдать свое неподчинение. В то же самое время они, воспринявшие церковную власть на себя, продолжали считать себя в составе Русской Церкви. Вся нелепость подобной позиции до очевидности ясна и основывалась на прецеденте, имевшем место с григорьевцами.

Иное отношение к распоряжению митр. Сергия в это время проявил митр. Евлогий. В ответ на указ митр. Сергия, возражая против термина лояльности, как законопослушности советской власти, писал: «Я был бы бесконечно счастлив, если бы это мое заявление было признано удовлетворительным для Вас и состоящего при Вас Синода, так как нам бесконечно дорого каноническое единение с Матерью-Церковью». При этом давалось обещание: «Твердо стоять на установившемся у нас, согласно заветам Св. Патриарха Тихона, положении о невмешательстве церкви в политическую жизнь и не допускать, чтобы в подведомственных мне храмах церковный амвон обращался в политическую трибуну».[61]

В ответ на такое ходатайство митр. Сергий дал следующее разъяснение и уточнение вопроса. Прежде всего «термин лояльности не может означать послушания советским законам», писал Заместитель, но и воздержание от политических выступлений должно относиться «не только к церковному амвону, но и ко всей церковно-общественной пастырской деятельности». По поводу этого разъяснения митр. Евлогий дал интервью сотруднику «Возрождения», не лишенное интереса, в котором заявил по поводу последнего разъяснения митр. Сергия: «Быть может, здесь есть доля моей вины – я недостаточно ясно ответил на этот пункт, но должен сказать, что весь смысл моего ответа говорит не только о церковном амвоне, а о пастырско-общественной работе, так что тут между митр. Сергием и мной расхождения нет». В своем же послании от 25 июня 1926 года тот же митр. Евлогий писал: «Для нашей зарубежной церкви нет другого пути, как неуклонно идти за ним (митр. Сергием), как носителем этой власти, если мы только действительно считаем себя неразрывной частью Русской Православной Церкви, если мы дорожим этим единством с нею и не хотим отрываться от нее, а через нее и от всей Вселенской Церкви.[62]

Итак, все заявления сделаны самые определенные, не допускающие кривотолков.

Наступивший штиль был, однако, перед грозой. Усиленное давление атмосферы чувствовалось уже ранее, чем наступила сама гроза. Решительность заявлений не соответствовала решимости самого митр. Евлогия. Были некоторые обстоятельства, которые сделали возможными последующие события. Митр. Евлогий не мог уяснить себе своего положения в Зап. Европе, которое было чрезвычайно ответственным – как единственного полномочного представителя Московской Патриархии и вместе с тем не обладавшего всей полнотой иерархической власти на территории Западной Европы, так как таковой и всей Русской церкви, в ее целом, не принадлежало.

Положение митр. Евлогия в Зап. Европе патриаршим указом о возведении его в сан митрополита было признано «высоким». Такое признание последовало не в силу того, что в его управлении находилось 50 приходов: управление такой «совокупностью» было бы под стать и просто викарному епископу. Но эти приходы находились в Зап. Европе, и митр. Евлогий был единственным из русских епископов, имевшим полномочия от центральной церковной власти. Таким образом, он не только управлял приходами, но и представлял русскую церковную власть здесь. Так понимали это положение и внешние, и иное понимание было невозможным. В качестве представителя Русской Церкви он был приглашен в Лондон на торжества, связанные с празднованием тысячи шестисот лет со времени Первого Вселенского Собора.

Первый съезд мирян и духовенства, имевший место в июле 1927 года в Париже, прошел в общем благополучно, подчеркнув нерасторжимость связи с матерью-Церковью. Но на нем была проявлена известная обывательщина в вопросе об усвоении Парижскому церковному управлению названия «епархиального», хотя в самой объяснительной записке сказано, что под словом «епархия» понимается «совокупность приходов», т. е. не определенная территория или часть Русской церковной территории, а только приходы, находящиеся в Зап. Европе, территориально не связанные и объединенные только в порядке их административного управления. Если этой совокупности не решились усвоить наименование митрополичьего округа, то эта совокупность имела очень малое приближение и к понятию епархии, как оно сформулировано в постановлениях последнего Поместного Собора.

Однако упорное настаивание на этом названии, как оказалось впоследствии, вовсе не было невинной ошибкой невдумчивого автора этой записки, а тенденцией, которая не была оставлена даже после авторитетного разъяснения митр. Сергия. Тенденция заключалась в том, что якобы эта совокупность может в некоторый момент встать в положение, предусмотренное патриаршим указом от 20 ноября 1920 года, дававшим возможность для старых епархий со сложившейся внутренней церковной жизнью, упрочившимися органами управления и епископом, обладавшим полнотой иерархических прав, самостоятельного управления на время отрыва епархии от церковного центра. Не может быть никакого сомнения, что этот указ ни в какой степени не касался русских церквей в Зап. Европе и уже ни в коем случае не стеснял прав церковной власти. Да и все акты, изданные Св. Патриархом Тихоном, специально касавшиеся устройства управления заграничными церквями, относятся к более позднему времени и исключают всякую возможность ссылки на упомянутый указ. Таким образом, в постановлениях уже первого Парижского съезда была заложена известная двойственность отношения к вышей церковной власти. Прокламируя неразрывную связь, подготовляли фикцию, на которую можно было бы опереться в случае каких-либо осложнений. Как всякой фикцией, так и этой, невозможно прикрыть никакого акта самочиния.

В составе паствы митр. Евлогия всегда были элементы раздорнические и политиканствующие, которым всего скорее приличествовало примкнуть еще к Карловацкому расколу. Личные мотивы и разница политических идеалов, по сравнению с основным настроением карловацкой массы, тогда удерживали их от этого шага. Но разница политических устремлений нисколько не делала их отличными в церковном настроении: церковь использовать в своих политических видах старались те и другие. На этой почве и выявился церковный анархизм и среди пасомых митр. Евлогия. Проф. Карташев[63] позволил себе невозможный с церковной точки зрения и морально предосудительный акт: писания и печатания в зарубежной прессе открытых писем фактическому возглавителю Русской Церкви и даже формулировал отношение к Заместителю, чуть ли не всей паствы митр. Евлогия, как «состояние в тяжбе с митр. Сергием». Некий «прихожанин» в газете «Возрождение» определил настроение самого митр. Евлогия, как аналогичное внутренней оппозиции митр. Сергию, то есть иосифлянскому расколу. Правда, сам митр. Евлогий опровергал это. Но и это утверждение прихожанина на чем-то было основано. Таким образом, уже в 1928 году настроение некоторых, а может быть, и влиятельных кругов среди паствы митр. Евлогия было явно раздорническим. Оставалось только неясным, как и при каких обстоятельствах это настроение создаст новый откол, который внутренне уже существовал.

С конца 1929 года за границей началось движение протеста против религиозных гонений в СССР. Положение карловчан в этом вопросе было несравненно более легким, так как они уже были в расколе, и на попытку митр. Сергия вернуть их в церковь ответили отказом.

В этом отношении гораздо труднее было положение митр. Евлогия, как давшего подписку о неучастии в противосоветских выступлениях. Независимо от подписки, в силу своего исключительного положения в Зап. Европе, митр. Евлогий, по существу и по требованиям церковных канонов, не мог в данном случае действовать только по своему усмотрению. Недопустимо было его участие и по соображениям моральным, так как за него церковная власть несла ответственность перед гражданской властью в России. С другой стороны, безответственные элементы его паствы поддержали и даже требовали от митр. Евлогия участия в молениях-протестах. Противники митр. Евлогия учли всю сложность положения и повели работу со своей стороны. По-видимому, митр. Евлогий в этих трудных обстоятельствах не без колебаний поддался двойному давлению: со стороны части его паствы и его церковных противников. На трудном экзамене на верность Русской Церкви, как ее до сих пор понимал сам митр. Евлогий, он испытания не выдержал. Приняв участие в молениях-протестах, он подводил Высшее Церковное Управление под ответственность, независимо от того, признавал ли он лично ту власть, перед которой церковная власть была ответственна за своего представителя.

Участие митр. Евлогия в протестах необыкновенно осложняло положение Патриаршего Управления в Москве, бросало на последнее подозрение в неискренности и даже в интригах за границей и способно было достигнуть как раз обратных результатов. Уже новогоднее послание митр. Евлогия на 1930 год свидетельствовало о переломе в настроении его и скорее походило, и по содержанию и по стилю, на документ политического свойства, чем архипастырское обращение к своей пастве.[64]

Последующие его шаги не оставляли никакого сомнения в решении следовать по пути карловчан. В таких условиях митр. Сергию и его Синоду не оставалось иного выхода из положения, как резко подчеркнуть свое расхождение с митр. Евлогием. Эту задачу и преследовали две беседы митр. Сергия с советскими и иностранными корреспондентами.

И тут митр. Евлогий не понял ошибочности своих выступлений и продолжал осложнять положение. В связи с указанными беседами митр. Сергия, он опубликовал два документа: «осведомительное сообщение», новая форма литературных трудов, и послание. То и другое произведение свидетельствовали о таком психическом состоянии их автора, которое может быть названо раскольничим. В первом митр. Евлогий писал: «Если бы православный архипастырь оказался способным дать такую беседу, он тем самым разорвал бы свою связь с паствой и самоупразднился в своих иерархических правах».[65]

Таким образом, с того момента, когда митр. Евлогий убедился в подлинности бесед митр. Сергия, он и формально должен был бы разорвать свою связь с первым. На это не хватило духу, а может быть, и сознавалась вся нелепость высказанного в запальчивости положения. Сам же приговор над митр. Сергием и его Синодом был произнесен преждевременно не только потому, что в данный момент митр. Евлогий не был убежден в подлинности этих бесед, но и потому, что ему не были известны все обстоятельства дела. Подчеркнув свою несолидарность с протестами, митр. Сергий в особой записке, поданной во ВЦИК, определенно заявил о нуждах церкви. Итак, не сокрытие истинного положения дела, а сознание бесполезности и даже вредности протеста руководило митр. Сергием во всем этом деле. Если так преждевременно и неосновательно вынес осуждение митр. Сергию его представитель в Зап. Европе, на что он не имел никакого права, то совершенно иначе действовал сам митр. Сергий.

Узнав из номера «Известий» от 18 марта,[66] что в газете «Морнинг Пост» появилось сообщение об участии митр. Евлогия в молениях-протестах в Лондоне, Патриарший Синод вовсе не спешит произнести свое суждение о поступке митр. Евлогия и о нецелесообразности дальнейшего пребывания митр. Евлогия на его собственном посту, а старается выяснить все обстоятельства дела и прежде всего запрашивает самого митр. Евлогия о правильности самого сообщения «Морнинг Пост». Когда сам митр. Евлогий подтвердил сам факт, только тогда, уже 11 июня,[67] Заместитель и Синод освободили митр. Евлогия от временного заведывания заграничными приходами и сообщили о передаче этого управления, тоже временно, арх. Владимиру с просьбой: если последний почему-либо не может взять на себя управление, то чтобы указал другого епископа, которому Патриархия могла бы передать управление. Несмотря на это, митр. Евлогий и его сторонники решились утверждать, что митр. Сергий в данном случае действовал под давлением ГПУ. В связи с этим появились самые нелепые слухи, и прежде всего сочли арх. Владимира за агента ГПУ, наделенного столь большими полномочиями и даже привезшего с собой из Москвы этот указ. Определенно утверждали, что его видели в Берлине – в поезде: он был даже в красном клобуке. После таких сведений уже не могло быть сомнений. Как ни нелепы слухи о арх. Владимире, но они недалеко ушли от тех утверждений, которые распространяли вполне солидные люди, игнорируя фактическую обстановку увольнения митр. Евлогия. Преждевременность же суждений самого митр. Евлогия, всего вероятнее была им проявлена под чьим-то давлением.

Нужно было демонстрировать солидарность клира и мирян с митр. Евлогием. Поэтому собрали в Париже съезд представителей приходов и духовенства. Еще гораздо ранее получения указа об увольнении на повестку собрания был поставлен вопрос, наличность которого, по заявлению самого митр. Евлогия, заставила его покинуть совещание епископов в Карловцах в 1926 году. Теперь тот же самый вопрос стоял на повестке предстоящего съезда: об отношении к Патриархии. Кто возьмет на себя задачу доказать неуместность этого вопроса на епископском совещании и законность этого обсуждения на Парижском съезде? Сама постановка его свидетельствовала о предрешении вопроса об отпадении от Патриархии. При этом предположении все остальное делается понятным. Съезд не обманул ожиданий, но все же в сообщениях о съезде были допущены неправильности. Большинство рвало связи с Патриархией, но были и противники этого, для затуманивания вопроса утверждали, что разрыв с митр. Сергием не означает еще разрыва с Русской Церковью. Очевидно, некогда высказанная самим же митр. Евлогием мысль, что только подчинение власти законных правопреемников служит связью заграничных приходов с Русской и вообще церковью, была теперь не ко времени. С этой точки зрения вопрос, предложенный съезду, в сущности сводился к дилемме: или с церковью, или с митр. Евлогием в расколе. Уже из самой дилеммы ясно видно, что, собственно, церковным выходом был только первый, второй же не был церковным, так как выводил и стадо, и пастыря за церковную ограду. Однако в это время уже намечался и третий путь, который лежал тоже «инде», т. е. вне церковных правил. Об этом пути во время съезда еще неудобно было говорить, так как могло вызвать нежелательную потребность детальнее разобраться во всем вопросе.

Вопрос об отношении к Патриархии после указа 11 июня превратился в вопрос о подчинении или неподчинении распоряжениям высшей церковной власти. Если в вопросе о назначении епархиального архиерея голос епархии и имел бы известное значение, то в вопросе об увольнении этот голос не может играть ровно никакой роли, так как архиереи увольняются или по суду или по распоряжению высшей церковной власти. Назначение же епископов в заграничные миссии производится исключительно постановлением Синода. Следовательно, тем же порядком совершается и увольнение их. В таком порядке был назначен и сам митр. Евлогий, да еще временно. Правда, в указе о назначении было сказано: «Впредь до восстановления беспрепятственных сношений с Петроградом». Но это в данном случае не имеет значения, так как церковная власть всегда имеет право изменить условия, ею же и поставленные, но это вполне ясно показывает, что Св. Патриарх и Синод в 1921 году вовсе не считали митр. Евлогия несменяемым, хотя бы даже в том условном смысле, как всякого епархиального архиерея, пребывающего на кафедре «пожизненно». Не было учреждено и кафедры. Временный характер всего поручения митр. Евлогию совершенно очевиден.

Вопрос был осложнен самим существом постановления съезда, сформулированного к тому же в ультимативной форме: если митр. Сергий не отменит своего указа, то выйти из подчинения Московской Патриархии, но сохранить поминование митр. Петра. После всего, что имело в жизни Русской Церкви до этого, подобная добавка казалась ни от чего не гарантирующей: не так ли поступили карловчане, григорьевцы и иосифляне? Митр. Евлогий, допуская постановку этого вопроса на рассмотрение своего съезда, совершал служебное преступление. А председательство на съезде самого митр. Евлогия не соответствовало элементарной объективности. После подобного постановления евлогиане, по силе статей 14 и 15 постановлений Двукратного Собора, делались формальными раскольниками.

Однако и после этого высшая церковная власть не дала места гневу или силы какому-либо закулисному влиянию. Митр. Сергий даже выразил согласие пересмотреть вопрос об увольнении митр. Евлогия, но при трех условиях: 1) обещании со стороны митр. Евлогия не нарушать данного обязательства относительно политических выступлений, 2) признать свою поездку в Лондон ошибкой, 3) осудить постановления своего съезда. Ответ митр. Евлогия и некоторые другие обстоятельства (обязательство перед Константинопольским Патриархом о невнесении политики в церковь) показывают, что для него неприемлемым оказалось только осуждение постановлений июльского съезда 1930 года. Беззаконность этих постановлений между тем является самым бесспорным во всем, что имело место за последнее время в жизни заграничных приходов. Отсюда ясно, что отделение от Русской Церкви или раскол соответствовал видам руководящих групп в «евлогианстве».

После этого не было для митр. Сергия и Патриаршего Синода иного выхода, как подтвердить увольнение митр. Евлогия и даже наложить на него прещения. Прещения были наложены на митр. Евлогия только частично, но с преданием его суду, чего требовал и сам митр. Евлогий. Если сопоставить ход событий, связанных с делом митр. Евлогия, с обстоятельствами раскола григорьевцев, то нельзя не заметить, что митр. Сергий действовал против последних гораздо решительнее и быстрее, а между тем григорьевцы были легализованы гражданской властью. В самом начале января оформился Высший Церковный Совет арх. Григория, а 29 января сам арх. Григорий и его единомышленники митр. Сергием были уже запрещены в священнослужении. В отношении григорьевцев митр. Сергию приходилось действовать, по преимуществу, одному и лишь потом выясняя мнение епископата частным путем. В деле митр. Евлогия официально приняли участие до двадцати епископов, так как, по-видимому, оно обсуждалось последовательно в трех сессиях Временного Патриаршего Синода. Принимая все это во внимание, нужно сказать, что высшей церковной властью в деле митр. Евлогия были проявлены и сдержанность, и строгая объективность в ведении всего этого дела. Указ (повторный) об устранении митр. Евлогия датирован 26 декабря 1930 года, но опубликован был Парижским управлением только в конце января. С этого момента начинается усиленная подготовка к третьему, столь же беззаконному, выходу из создавшегося положения. Очевидно, те основания, которые до сих пор выдвигались в защиту возможности самостоятельного существования совокупности евлогианских приходов, плохо удовлетворяли и самих сторонников этой мысли. В этом случае не обошлось без затушевывания тех стремлений, которые раньше существовали у руководителей евлогианства. Говорили о том, что будут ходатайствовать о покровительстве, а привезли из Константинополя юрисдикцию и титул экзарха. Это означало просто подчинение Константинопольскому Патриарху. Беззаконность этого акта нисколько не уменьшается от того, что в нем принял участие Константинопольский Патриарх. История знает, когда на этом престоле сидели и еретики. Сам митр. Евлогий, в связи с любовным отношением Константинопольского Патриарха к Русской Церкви, протестовал против подобных выражений любви и писал по этому поводу 18 мая 1926 года митр. Дионисию: «Обращение же к Константинопольскому патриарху и участие последнего в этом деле (учреждение автокефалии в Польше) я признаю, при всем моем глубоком уважении к высокому положению этого первоиерарха, неправильным и вижу в этом не оправданный канонами акт вмешательства его в дела автокефальной Русской Церкви».[68]

Русская Церковь за время с 1926 года по 1931 год не потеряла своей автокефалии и поэтому оценка, данная митр. Евлогием действиям Константинополя в польских делах, вполне приложима и к ее деяниям по вопросу митр. Евлогия. Случаев проявления любви к Русской Церкви со стороны названной патриархии было несколько: они связаны или с растаскиванием русского церковного достояния или поддержкой церковных отщепенцев вплоть до требования от почившего Патриарха сложить с себя власть в пользу живоцерковного Синода. Митр. Евлогий своим обращением в Константинополь не только встал в аналогичное положение с обновленцами и пр., но и морально принял на себя ответственность за все, что было совершено его новой патриархией по отношению к Русской Церкви. Мало того, он покусился на автокефалию Русской Церкви и поддерживает точку зрения Константинополя, которая сводит автокефалию других православных церквей к какой-то полуавтокефалии. Принятие же в свою юрисдикцию Константинопольским патриархом находящегося под частичным запрещением иерарха, уже отданного под суд, есть деяние, нарушающее не только отдельные церковные правила, но совершенно противоречащее самим основным принципам церковной дисциплины. Поэтому это вмешательство не может ничего изменить в деле митр. Евлогия и вообще «евлогианства». Хорошо известно, что утопающий хватается за соломинку, но так же хорошо известно, что соломинка не в состоянии его спасти. В положении такого утопающего и очутились «евлогиане».

Когда люди находятся в панике, граничащей с отчаянием, то они способны на такие шаги, которые ничего не могут изменить в их собственном положении, но увеличивают сумму зла в мире. Так и митр. Евлогий, в целях беззаконной самообороны, стремится вызвать конфликт между Русской и Константинопольской церквями. На долю Русской Церкви уже раз выпала задача защиты самого православия вопреки Константинопольскому Патриарху, что нашло тогда отзвук и в верующей массе елленского народа. Теперь на долю нашей церкви выпала защита основ церковной дисциплины и вековой своей автокефалии, на которую покушаются уже с помощью русского иерарха. Какой иронией звучат теперь слова и уверения о следовании заветам в Бозе почившего Патриарха Тихона, который в свое время дал такой мужественный отпор домогательствам Константинополя.

Противный всякой церковной дисциплине переход митр. Евлогия в юрисдикцию Константинопольского патриархата не только не мог остановить дела, но вызвал окончательное запрещение самого митр. Евлогия и солидарного с ним клира. Продолжая совершать таинства после запрещения, евлогиане уже оказались в положении бесправных в том отношении, что потеряли даже право на апелляцию. Этим упростили задачу предстоящего суда, которому остается только констатировать факт раскола.

Указ митр. Сергия от 20 мая 1931 года, запрещавший полностью священнослужение митр. Евлогию и солидарному с ним клиру, оставлял возможность выхода для раскаявшихся, поручив митр. Елевферию, отныне представителю Русской Патриархии в Западной Европе, право не только принимать отколовшихся в церковное общение, но и разрешать им и священнослужение, не исключая митр. Евлогия.[69]

Конечно, психическое настроение митр. Евлогия и увлеченного в раскол клира в этот момент не соответствовало указанному выходу. Если Патриархия протягивала руку помощи, то отколовшиеся скорее готовы были раздувать если не мировой пожар, то раскол во вселенском масштабе.

Нам не раз приходилось отмечать, что процессы, совершавшиеся в России и за рубежом, сходные между собой по существу, отличались друг от друга темпом их развития. Это вполне подтверждается событиями только что изученного нами времени (1927 до 1931 гг.). В России последнее отпадение относится к первым годам этого времени (1927–1928 гг.), а за рубежом последнее отпадение произошло в самом конце. В то время, как в России «иосифлянский раскол» шел к своему естественному концу, почти в тех же условиях возник за рубежом новый раскол, последний по времени, – «евлогианский». Этим и завершилась русская церковная смута.

Когда мы говорим о завершении смуты, мы вовсе не хотим утверждать, что русское церковное общество достигло желанного единения и что больше уже ничто не угрожает миру церкви. Под завершением церковной смуты мы разумеем то, что она, достигнув максимума в своем развитии, как бы переломилась и пошла на убыль. Если волны еще бороздят поверхность Русского моря, то это волнение происходит по инерции: движущая сила смуты изжита русским церковным обществом.

Несмотря на большое число всяких отколов, из которых самым значительным по размерам было живоцерковство, Русская Церковь сохранила основную массу верующих и сейчас насчитывает не менее ста миллионов своих членов. Таким образом, и в настоящее время более двух третей всего православного населения земного шара принадлежит к Русской Церкви. Существенный урон, понесенный ею, не изменил ее положения в православном мире. Внешние испытания в этом отношении менее значительны. Это тем более верно, что, по словам поэта, «тяжелый млат, дробя стекло, кует булат».

Внешние испытания и явились тем тяжелым млатом, который, несколько сокращая объем, выковывал булат и придавал Русской Церкви монолитность, большое сцепление образующим ее частицам, увеличивал ее удельный вес. Расколы же отделяли частицы изнутри. Правда, удаление стеклообразных элементов тоже делало остальную массу более целостной. Но в процессе этого внутреннего выделения, возможно, увлечены и церковно ценные частицы. Этим прежде всего расколы и вредны. Они отрывают от церковного тела элементы верующие и даже церковно настроенные, но только смущенные внешним положением церкви и агитацией расколоначальников. Тяжкая вина раскола не может пройти бесследно для отпавших в раскол. Значительная часть раскольников ожесточается против церкви и в этом ожесточении отходит все дальше и дальше от нее. Кто может сказать, где предел этим внецерковным мытарствам и не ведут ли эти блуждания прямо или косвенно к утрате всякой веры?

И при всем том, имеются случаи противоположные. Нет такого раскола, из которого не было бы возвращения в церковь. В этом отношении особенно ярки примеры в России. Последнее является весьма показательным. Церковь, создающая свое единство, является притягательной силой. Все это дает основание спокойно смотреть на будущее. Будущее Русской Церкви не будет менее значительным в судьбах православия, и даже наоборот, в грозе и буре создающиеся духовные ценности в среде русского церковного общества, увеличат ее значение.

В силу этих же соображений можно утверждать, что всякие попытки, с чьей бы стороны они ни исходили, решить какие-либо общецерковные вопросы или специально касающиеся Русской Церкви, помимо нее, принесут инициаторам этих решений только разочарование.

До сих пор в течение десяти лет в жизни Русской Церкви господствующим был процесс разделения. Но уже при изучении событий этого десятилетия мы наблюдали явления и противоположные этому. Происшедший перелом в развитии церковной смуты есть начало ее конца. Поэтому вполне естественно сделать тот вывод, что параллельно изживанию смуты будет приобретать все большее значение обратный процесс церковного соединения. Об этом уже и сейчас свидетельствуют некоторые факты. Изучение их составляет задачу иную, посвященную уже выяснению вопроса о начале собирания Русской Церкви.

Однако и сейчас не потерял значения призыв Св. Патриарха Тихона, когда-то обращенный к русскому церковному обществу, раздираемому живоцерковным расколом. В настоящее время число расколов еще умножилось. Хотя они все вместе по числу увлеченных в них и не равны живоцерковству, все же отторгают многих. Поэтому все так же настоятельно звучит призыв почившего Первосвятителя к единению. Услышавшие его и последовавшие ему исполнят и завет апостола языков, некогда выраженный в послании к Римлянам (Рим. 15, 5).

Иллюстрации

Временное правительство 1917 года

Антон Владимирович Карташёв, российский государственный деятель, последний обер-прокурор Святейшего правительствующего синода; министр исповеданий Временного правительства, богослов, историк русской церкви, церковный и общественный деятель. В эмиграции – идеолог непримиримости. Как последний обер-прокурор подготовил самоликвидацию института оберпрокуратуры и передачу полноты церковной власти Поместному собору Православной российской церкви 1917–1918 годов.

Участники собора 1921 года в Сремских Карловцах

Митрополит Евлогий (Георгиевский)

Архиепископ, впоследствии Митрополит Анастасий (Грибановский)

Митрополит Антоний (Храповицкий)

Епископ, впоследствии Митрополит Вениамин (Федченков)

Александр Введенский, обновленец, лжепатриарх

Сергей Владимирович Калиновский, обновленец-«живоцерковник», бывший священнослужитель Русской Православной Церкви, один из инициаторов обновленческого раскола в 1922 году, автор термина «Живая церковь». С мая по август 1922 года – член обновленческого Высшего церковного управления

Обновленец Протопресвитер Владимир Красницкий

Сщмч. Тихон, Патриарх Московский и всея Руси

Митрополит Петр Крутицкий и Коломенский, местоблюститель Патриаршего престола

Митрополит Петроградский Иосиф (Петровых)

Сщмч Митрополит Петроградский Серафим (Чичагов)

Примечания

1

Эмпирической проверкой вредности для жизни церкви старого синодско-консисторского строя является опыт частей русской церкви, оставшихся за пределами Советской России. Разумеем положение православных церквей в новых лимитрофных государствах. Там, где православная церковь (собственно, ее иерархия) сумела перейти к новому, соборному самоуправлению, там она пропорционально сохранила и свою свободу и полноту своей жизни. Более – в Эстонии и Латвии, менее – в Финляндии. Там же, где, как, например, в Польше, православная церковь, благодаря близорукости русских иерархов, воспитанных в понятиях обер-прокурорского строя, наивно потянулась к потерянным в России и сомнительным благам государственного протектората, там православие оказалось внешне обессиленным и по существу гонимым.

2

Постановления Московского Поместного Собора 1917–1918 гг., касающиеся организации высшего церковного управления, были напечатаны в Москве в 1918 г. Затем перепечатаны в органе Карловацкого Церковного Управления – «Церковных Ведомостях» (в дальнейшем – Ц.В.) за 1922 г. № 1, 2. Кроме того, переизданы отдельно в Варшаве «Веком Культуры» тоже в 1922 г. под заглавием «Положение о высшем и епархиальном управлении Православной Церкви».

3

Имеется официальное издание как протоколов самого собрания, так и ряда приложений, имеющих отношение к деятельности собрания. Издание носит название: Деяния Русского Всезаграничного Собора. Ср. Карловцы, 1922.

4

Указы Св. Патриарха Тихона и высших органов Русской Церкви, касающиеся заграничных церковных дел, напечатаны в Ц.В. за 1922 г. и вошли в специальный сборник под названием: Указы Св. Патриарха Тихона. Лондон, 1927 г.

5

Весьма ценные данные находятся в небольшой брошюре: Материалы Подготовительной Комиссии. Вып. 1. Град Равноапостольного Константина. 1921.

6

Статья протопр. г. Шавельского в журнале «Русская Мысль», за 1922 г., № 4.

7

Газеты: «Правда», 11 февраля, и «Известия» ВЦИК, 12 февраля 1922 г.

8

Послание было напечатано в Москве. Нам известен отдельный оттиск. См. также Ц. В., 1922, № 6–7.

9

Проф. Титлинов. Новая Церковь. Петроград – Москва, 1923 г.

10

Наз. соч., стр. 36.

11

Послание митр. Агафангела от 18 июня 1922 г. Ц.В., 1922, № 10–11.

12

Указ Св. Патриарха, от 5 мая 1922 г. См. указ. Сборник и в протоколах Карловацкого В.Ц.У. Ц.В., 1822, № 12–13. Протоколы совещания епископов там же.

13

Акты Исторические, изд. Археографической Комиссией, т. 1, № 64.

14

Вестник Св. Синода (Обновленческого). М., 1928, № 7, с. 6.

15

Там же. № 8.

16

Проф. Титлинов, указ. соч., с. 25, примечание.

17

Патриаршее послание напечатано в «Известиях», 29 июня 1923 г., под заголовком «Среди церковников».

18

Второе послание патриаршее, от 15 июля. Ц.В., 1923, № 15–16.

19

Определение совещания епископов в Ср. Карловцах. Ц. В., 1923, № 15–16, с. 3 и сл.

20

Вестник Св. Синода (Обновленческого), 1926 г., № 6, с. 14.

21

Грамота Св. Патриарха Тихона, Ц. В., 1925, № 7–8, с. 2 и сл.

22

Патриаршее послание, от 28 июня 1923 г., «Известия», 1923, июнь 29.

23

Послание митр. Евлогия, имеется отдельный экземпляр; заметка митр. Антония: Ц. В., 1923, № 13–14, с. 9.

24

Протоколы епископского совещания не опубликованы, но имеются у автора в копиях, заверенных секретарем, г. Махараблидзе.

25

См. Сборник указов Св. Патриарха Тихона. В конце напечатано послание арх. Серафима Углицкого.

26

«Заключение» В.М. Совета напечатаны в газете «Возрождение», 1926, № 466.

27

Послание мит. Фотия (1415–1416 гг.) Р.И.Б. VI, с. 320.

28

Послание арх. Ионы Новгородского к митр. Феодосию (1464 г.) Р.И.Б., VI, № 99.

29

Акты назначения Местоблюстителей и свидетельствования совещанием епископов в Москве. Ц. В., 1925, № 21–22, с. 1 и сл.

30

См.там же.

31

«Известия», 1925, 15 апреля, № 86.

32

Послание митр. Петра от 28 июня 1925 г., Ц. В., 1925, № 21–22, с. 2–4.

33

Указ о назначении Заместителей: Ц. В., 1926, № 5–6.

34

См. Ц. В., 1925, № 9–10.

35

Письмо арх. Иннокентия: Ц. В., 1925, 15–16, с. 3 и сл.

36

Решения Синода: Ц. В., 1925, № 19–20, с. 2.

37

Там же, № 21–22, с. 4 и 5.

38

Статья г. Махараблидзе, там же, с. 13–14.

39

Послание митр. Евлогия о поминовении Местоблюстителя: «Возрождение», 1925, № 119, от 29 сентября.

40

Этот отчет напечатан в Вестнике Св. Синода (Обновленческого), 1927, № 2 (15), с. 17.

41

Ц. В., 1926, № 5–6.

42

Ц. В., 1926, № 5–6.

43

Ц. В., 1926, №№ 5–6, 11–12.

44

Там же, № 11–12.

45

Там же, № 5–6.

46

См. сборник «Указы Св. Патриарха Тихона».

47

См. издание под заглавием «Высший Монархический Совет», 1925, 16/VIII.

48

М.С. – «Об обществах, отделившихся от церкви». Журнал Московской Патриархии (Ж.М.П.), № 3, с. 3–6.

49

«Известия», 1925, 15 апр., № 86.

50

Ц. В., 1927, № 5–6.

51

Там же.

52

«Известия», 1925, 15 апр., № 86.

53

Проект декларации, составленный на Соловках, неправильно называемый посланием соловецких епископов. Вестник Христианского Студенческого Движения, 1927, № 7; записка арх. Иллариона была напечатана в газете «Возрождение», 1926, 18 авг.

54

Сведения о церковном съезде в г. Барнауле. Вестник Св. Синода (Обновленческого), 1927, № 5–6, с. 44.

55

Текст ходатайства митр. Сергия имеется у автора в копии.

56

Декларация-послание Временного Патриаршего Синода напечатана в газ. «Последние Новости». 1927, 23 авг., № 2344, и др. газетах.

57

См. Борьба за Россию: Письма из России. Церковные дела, 1928, № 64, с. 2 и сл.

58

«Известия», 29 июля 1923 г.

59

Переписка, связанная с иосифлянским расколом, напечатана в Ц. В., 1928, №№ 3–4, 5–6, 7–8.

60

Письмо митр. Сергия в газете «Последние Известия» в г. Ревеле, 1927, 11 февраля; перепечатано в газете «Возрождение», 1927, 25 марта.

61

Возрождение, 1927, 16 сентября, № 1680.

62

Послание митр. Евлогия: «Возрождение», 1928, 29 июня.

63

Борьба за Россию: приложение к № 42, 10 сентября, а также и в № 97 от 29 сентября 1928 года.

64

«Возрождение», 1930, 7 янв., № 1680.

65

«Последние Новости», 1930, 19 февр., № 3255.

66

Ж.М.П., 1931, № 2, с. 2.

67

«Возрождение», 1930, 23 июня.

68

Христианское Чтение. Варшава, 1926, № 24.

69

Акты Патриархии по делу митр. Евлогия напечатаны в Ж.М.П., 1931, №№ 4 и 6.

Content

А.В. Карташев, И.А. Стратонов
Русская церковная смута 1921–1931 гг.

А.В. Карташев Временное Правительство и Русская Церковь

И.А. Стратонов Русская церковная смута 1921–1931 гг.

I. Исходный момент церковной смуты (1921 г.)

II. Развитие церковной смуты после первого Карловацкого собора (1922 г.)

III. Кризис церковной смуты в России и ее дальнейший рост за рубежом (1923 г.)

IV. Выступления церковных отщепенцев против Главы русских епископов (1924 г.)

V. Смерть Св. Патриарха Тихона и преемство церковной власти (1925 г.)

VI. Крушение обновленчества и оформление раскола за рубежом (1926 г.)

VII. Последние отпадения (1927–1931 гг.)

Иллюстрации

Примечания