Софи Вудворд

Почему женщины носят то, что они носят

Кэт и Стиву

Памяти Сью Бенсон

Благодарности

Эта книга появилась на свет во многом благодаря людям, поддерживавшим меня все то время, пока я ее писала. Поскольку в основу книги легло исследование, которое я проводила в рамках работы над докторской диссертацией, я хотела бы поблагодарить Совет по экономическим и социальным исследованиям за предоставленное мне финансирование. Я чрезвычайно благодарна Дэниелу Миллеру за его фантастические идеи и поддержку, которую он неизменно мне оказывал. Я также хочу поблагодарить Джоан Энтуисл и Эмму Тарло за полезные замечания к тексту моей диссертации, а также сотрудников издательства Berg Publishers за их терпение и помощь в подготовке книги к изданию. Я особенно благодарна родителям, Кэт и Стиву, за их неизменную веру в меня, Кэт – за ее невероятную проницательность и редактуру и Стиву – за языковую чуткость. Я также с благодарностью вспоминаю Сью Бенсон, которая умерла, когда я еще только писала эту книгу, но которая с самого начала работы над ней вдохновляла меня. Появление этой книги было бы невозможно без поддержки всей моей семьи – Ричарда, Тэмсин, Джека, Клео и Эппи. Я говорю большое спасибо Беде, Джо, Полe, Филиппе, Саре, Кэт, Занне, Кэти, Кристине, Колли, Крейгу, Эмануэлe и Вики за то, что они помогли мне сохранить рассудок и здравый смысл. Я очень благодарна также Дэну, Роде, Шейле и Мишель, которые научили меня находить в академической жизни радостные моменты. Наконец – и это важнее всего, – я очень многим обязана женщинам, согласившимся впустить меня в свои дома и спальни. Работать с ними было настоящим удовольствием, и лишь благодаря их откровенности, их модным триумфам и неудачам, которыми они щедро со мной делились, книга и стала такой, какой она стала.

Введение

Одетая в бледно-розовую шелковую сорочку и трусики, Сэди без энтузиазма рассматривает одежду в открытом шкафу. Завтра, после работы, она собирается на прощальную вечеринку по случаю отъезда подруги и перед сном пытается выбрать наряд. Она стоит перед шкафом, надеясь, что ее вдохновит хоть что-нибудь из того, что она видит. Обычно Сэди решает, что надеть, непосредственно перед выходом из дома, когда предвкушение будущего мероприятия побуждает ее к действию. Сейчас же, не зная, какая завтра будет погода или в каком настроении она проснется, Сэди не может принять решение, поскольку ее эмоции по поводу завтрашней вечеринки блекнут ввиду перспективы восьмичасового рабочего дня. Некоторое время спустя она окончательно впадает в уныние и решает сначала выбрать туфли из стоящих в ряд на полке. Она берет свою любимую пару: розовые балетки с высокими розовыми же металлическими каблуками, которые до этого лишь примеряла в уединении спальни. Туфли настолько восхитительны, что все наряды, с которыми Сэди пыталась надеть их раньше, оказались их недостойны. Однако теперь она твердо намерена пойти в них на вечеринку. Сэди стоит перед зеркалом и поворачивается так и этак, разглядывая туфли со всех сторон, любуясь необычным оттенком розового цвета и скульптурным эффектом каблуков. С наслаждением воображая фурор, который туфли произведут в компании ее друзей, она окончательно решает, что наденет именно их.

Теперь ей нужно разобраться с костюмом, и она возвращается к гардеробу. Поскольку Сэди не может позволить себе купить ничего нового, она лихорадочно ищет что-нибудь подходящее к туфлям и натыкается на кремовую вельветовую мини-юбку. Примеряя две вещи вместе, она восхищается сочетанием цветов. Будучи вполне нейтральной, юбка привлекает внимание к туфлям. Поскольку наряд уже готов на две трети, Сэди полна решимости не расстраиваться из‐за отсутствия подходящего верха. Она перебирает груду топов в нижней части гардероба, но ни один не кажется адекватным. Сэди хватает в охапку кучу потенциальных вариантов и прикладывает каждый из них к телу; она недовольна: кремовый слишком бледный, из‐за чего топ и юбка сливаются воедино, а черные, цветные или узорчатые топы слишком темны для этого наряда и отвлекают внимание от обуви. В отчаянии она швыряет одежду на пол, снова встает перед зеркалом и смотрит на туфли; на ней вельветовая юбка и бледно-розовая ночная сорочка. Взглянув на свое отражение, Сэди внезапно осознает, что наряд сложился. Она поочередно приподнимает ноги и рассматривает туфли, вертя ими так, чтобы они слегка поблескивали: «Топ того же цвета, что и туфли, когда на них падает свет!!» – восклицает Сэди в восторге. Сначала она опасается идти на вечеринку в лондонском Вест-Энде в ночнушке, но потом решает, что никто ничего не заметит. Сэди подбирает к ней нижнее белье: мятно-зеленый бюстгальтер с розовой отделкой. Если его верхушка выглянет из-под выреза сорочки, «получится быстрая перекличка сочетающихся цветов».

В этом конкретном случае Сэди пытается придумать наряд, подходящий для светского мероприятия, но, поскольку она каждые выходные веселится в одной и той же дружеской компании, ей хочется также выглядеть особенно и уникально. В процессе выбора ей приходится балансировать между необходимостью соответствовать контексту, делать все правильно и желанием выглядеть и чувствовать себя собой. Таким образом, облачение в костюм – это момент синтеза социальных ожиданий и личных предпочтений. При этом Сэди должна учитывать все социальные нюансы: свой статус молодой сексуально привлекательной женщины, свои отношения с подругами и с мужчинами, на которых она хочет произвести впечатление. Случай, ради которого она одевается, требует создания нового костюма, и это сложно, поскольку Сэди не может просто надеть какой-нибудь очевидный или надежный наряд. Великолепие туфель только усугубляет проблему: Сэди беспокоится, что к ним ничего не подойдет. У молодой женщины очень четкие представления об адекватной сочетаемости, поэтому она тщательно перебирает одежду в гардеробе и в отчаянии восклицает, что ей нечего надеть. Ее спасает лишь счастливая случайность: оказывается, что ночная сорочка идеально идет к туфлям.

История Сэди, придумывающей себе наряд, – одна из многих, собранных мной в процессе этнографического исследования. Она хорошо показывает, с какими проблемами сталкиваются женщины, выбирая, что надеть. Эти проблемы банальны и повсеместны, с ними сталкиваются все женщины, независимо от возраста, рода занятий, сексуальной ориентации, религиозной или этнической принадлежности, а также интереса к моде. При выборе костюма женщинам приходится взаимодействовать со своим телом, статусом, вкусами, внешними условностями и самовосприятием, а потому это очень важный процесс, помогающий понять, почему женщины носят то, что они носят. Наблюдение за Сэди, выбирающей костюм для вечеринки, было частью работы по сбору данных, легших в основу моего исследования, результатом которого и стала эта книга. Я смотрела, как женщины одеваются в спальне перед выходом из дома, и обсуждала с ними принятые ими решения. Таким образом, проведенное исследование заполняет одну из самых значимых лакун в истории моды и костюма: я анализирую сарториальный выбор, который делается не во время похода по магазинам, а в рамках интимного и очень индивидуального процесса конструирования публичного образа. Как показывает пример Сэди, вещи, которые женщины отвергают, в этом случае не менее важны, чем те, что они в итоге наденут. Таким образом, я предлагаю взглянуть, что происходит за кулисами публичной презентации, ради которой женщины наряжаются и которая отчасти определяет их выбор. Говоря о влиянии социальных отношений на сарториальное конструирование идентичности, С. Кайзер (Kaiser 2003) рассматривала последнее как поиск равновесия между образом, создаваемым для «других», и представлением женщины о собственной внешности. Опираясь на ее исследование, я пытаюсь увидеть связь между тем, как женщины выглядят, и тем, что они чувствуют, облачаясь в костюм. Взгляд «другого» может преломляться сквозь призму воспоминаний о событиях, оставивших след в жизни женщин, или корректироваться их представлениями о том, как они выглядят со стороны.

О важности подобного исследования писала Э. Тарло (Tarlo 1996) в книге, посвященной одежде жителей индийской деревни. Как показывает ее работа, сарториальный выбор не диктуется исключительно социальными обстоятельствами, например принадлежностью к той или иной касте; в действительности это очень сложный процесс, учитывающий самые разнообразные аспекты социальной и персональной идентичности. Моя книга – первая попытка всесторонне осмыслить подобную практику в контексте западной культуры. Научная литература, посвященная исследованию моды и идентичности, фокусируется прежде всего на изучении публичной презентации «я», независимо от того, делают ли авторы акцент на материальных аспектах проблемы (Entwistle 2000), на конкретной субкультурной идентичности (Hodkinson 2002) или на практиках выбора одежды (Hansen 2000). Однако публичное «я» всегда конструируется в приватном пространстве, поэтому в этой книге речь пойдет об индивидуальном акте облачения в костюм. «Процесс взаимодействия с гардеробом», который женщины осуществляют как минимум раз в день, служит посредником между двумя феноменами: костюмом как средством конструирования внешнего облика и публичного «я», с одной стороны, и интимным пространством спальни и гардероба, с другой. Когда костюм уже надет и подобран более-менее удачно, вся эта динамика уже не видна; мучительная драма разворачивается именно в потаенном мире спальни. Там женщины достают вещи из шкафа, там стоят и разглядывают свое отражение в зеркале, размышляя, правильно ли они одеты и соответствует ли наряд их возрасту; там они огорченно замечают, что их зад слишком толстый, лицо слишком бледное, а ноги слишком короткие. Анализируя действия и эмоции, сопровождающие выбор одних костюмов и отказ от других, можно пролить свет на проблемы моды, которые обычно рассматриваются на макроуровне, например те, что касаются соотношения индивидуальности и конформизма (Simmel 1971), амбивалентности моды (Wilson 1985), телесного образа (Wolf 1990; Bordo 1995), модного идеала (Thesander 1997) и тревоги (Arnold 2001; Clarke & Miller 2002). Все они актуализируются в процессе облачения в костюм как внутренние проблемы личности.

Об этих дилеммах и пойдет речь в книге. Обусловливая выбор костюма, они актуализируются на материальном уровне; они определяют отношения женщин со своим отражением, когда те, стоя перед зеркалом, задаются вопросом: «я ли это?». В сарториальном контексте поиск идентичности приобретает интимный характер, поскольку опирается на сенсорный опыт. Взаимодействие одежды и тела во многом определяет выбор костюма: важно, из какого материала сшита вещь, как она ощущается на коже, как позволяет телу двигаться и как влияет на визуальный телесный образ. Разглядывая себя в зеркале, женщины сравнивают облаченное в костюм тело с изображениями, которые тиражируются медиаресурсами, конструирующими и закрепляющими в массовом сознании нормативные идеалы красоты и женственности (Gunter & Wykes 2005). Их влияние на восприятие женщинами собственного тела широко и активно обсуждается в публичном пространстве. Вред, который приносит публикация фотографий гламурных моделей нулевого размера, занимает и политиков, и издателей журналов, распространяющих сплетни о жизни знаменитостей. Эти дебаты бесконечно муссируют тему дурного влияния образов, идеализирующих крайнюю худобу. Упомянутую проблему можно рассматривать и в контексте моего исследования, однако не на уровне абстрактных рассуждений: важно понять, в какой степени женщины действительно соизмеряют свое тело с медийным идеалом. Характер взаимосвязей между модельными образами и реальным взглядом женщин на собственное тело невозможно предугадать. Вместо этого мы поговорим о том, как самоощущение женщин специфицируется в зависимости от конкретных обстоятельств, в которых они подбирают наряд. Культурные нормы и социальные ожидания по-разному актуализируются в зависимости от индивидуального «проекта» женщины (de Beauvoir 1997; Moi 2002), и ее отношение к идеалам красоты диктуется случаем, для которого она наряжается.

Чтобы получить доступ к этой интимной информации, требовалось непосредственно наблюдать, как женщины одеваются. В течение пятнадцати месяцев я занималась сбором и углубленным анализом этнографического материала в Лондоне и Ноттингеме; мне было нужно, чтобы женщины впустили меня в дом и в спальню. Это очень личное, приватное пространство, и понадобилось поддерживать постоянный и тесный контакт с информантками, чтобы мое присутствие не пугало и не смущало их. В отличие от большинства исследователей моды и идентичности, я не отбирала информанток по тем или иным критериям, таким как социальный класс, этническая принадлежность или сексуальная ориентация, поскольку все они зачастую подразумевают наличие заранее заданной сарториальной идентификации. Вместо этого я работала с женщинами, соединенными самыми разными социальными связями: подругами, членами одной семьи, коллегами. Это позволило учесть многообразие аспектов их идентичности – гендера, рода занятий, классовой, этнической и религиозной принадлежности (Anthias 1997). Описывая весь ассортимент одежды, имевшийся у информанток, и анализируя, что именно они носят или не носят, я пыталась всесторонне исследовать спектр разнообразных и противоречивых составляющих их личности, которые лишь частично находили воплощение в наряде, выбранном и представленном на всеобщее обозрение; прочие аспекты «я» оставались невостребованными, прятались в гардеробе. Разные социальные контексты требуют разных идентичностей, и классовая, гендерная, этническая принадлежность женщины или ее сексуальная ориентация фреймируют выбор костюма, но не определяют его полностью.

Выстраивая конструкцию книги по главам, я постепенно переходила от анализа личности, ее биографии и персональной эстетики к проблемам, связанным с исследованием более широкого социального и коммерческого контекста. Повествование начинается описанием гардероба как личной коллекции и продолжается анализом «чужого» взгляда и других внешних факторов, таких как мода. Большая часть материала, представленного в книге, была получена в процессе интимных и глубоких собеседований с информантками; я опиралась на их рассказы о том, как они выбирают костюмы для тех или иных случаев. Таким образом, сарториальные проблемы, которые обсуждаются и теоретически осмысляются в этой книге, имеют непосредственное отношение к переживаниям конкретных женщин. Анализируя их, я пыталась ответить на следующие вопросы: на чье мнение ориентируются женщины, выбирая себе наряд, как они используют свои «прежние „я“» в актуальном гардеробе, как на самом деле влияют на них нормативные дресс-коды и почему так часто женщины, стоя перед битком набитым шкафом, сетуют, что им нечего надеть.

Первая глава, «Как понять женщин и их гардероб», представляет собой подступ к теме. Поскольку такое обычное, казалось бы, дело, как облачение в костюм, практически не освещается в научной литературе о моде, речь пойдет о возможных способах его описания и теоретического осмысления, а также о его значении для исследования моды и идентичности. По примеру Тарло, занимавшейся этнографическим исследованием индийского женского костюма (Tarlo 1996), я буду рассматривать выбор одежды как практику конструирования идентичности на основе ресурсов, имеющихся в гардеробе. Содержимое платяного шкафа, в свою очередь, интерпретируется как одно из воплощений «распределенной идентичности» (Gell 1998), как физическое и метафорическое расширение возможностей личности. Беспокойство, которое испытывают женщины при выборе наряда, связано с тем, как последний заставляет их чувствовать и выглядеть. Поэтому в первой главе будет представлен краткий очерк антропологических (Miller 1987; Barnes & Eicher 1993; Weiner & Schneider 1989) и исторических (Taylor 2004) методов исследования костюма как материального феномена. Сарториальные ощущения во многом носят физический, телесный характер, поэтому я опираюсь на феноменологический подход к анализу гардероба как материальной практики (Moi 2002; Young 2004). Мне представляются полезными социально-психологические теории Дж. Мида (Mead 1982) и С. Кайзер (Kaiser 2003), позволяющие понять, как женщины рассматривают образ собственного тела сквозь призму воображаемых и запечатленных в памяти мнений других людей. И наконец, я постараюсь охарактеризовать сарториальную специфику современной Британии, а также актуальные для нее социальные аспекты идентичности и модные тренды как факторы, влияющие на выбор одежды.

Вторая глава, «Доступ в дом и спальню», посвящена описанию условий моего этнографического исследования. Я проводила интервью с информантками прямо у них дома, и в этой главе речь пойдет о трудностях работы в приватном пространстве. Предваряя подробные кейс-стади, представленные в следующих главах, я постараюсь очертить общие параметры моей деятельности: социально-географические особенности Лондона и Ноттингема и специфику микроконтекста спальни. Кроме того, речь пойдет о женщинах, с которыми я работала, об их предыстории и о социальных сетях, в которые они интегрированы. Важнейший материал для глубоких тематических исследований предоставляет содержимое гардероба, поэтому здесь я расскажу также, как женщины организуют и сортируют одежду, сколько у них вещей и сколько из них они на самом деле носят.

Третья глава, «„А что на вас было надето?“: одежда и воспоминания», – первая из двух глав, где гардероб интерпретируется как личная коллекция; главное внимание здесь уделено воспоминаниям, которые хранит одежда. На конкретных примерах я анализирую, как вещи благодаря своим тактильным и сенсорным свойствам, позволяющим запечатлеть телесные формы, материализуют персональные нарративы и биографии. Одежда, которую женщины больше не носят, но хранят, воплощает в себе те аспекты их личности, которые остались в прошлом (Banim & Guy 2001). Материализованная в гардеробе биография, в отличие от вербального нарратива, демонстрирует некорректность представления о линейности и связности персональной истории как о чем-то само собой разумеющемся (см. например: Giddens 1991). Я описываю, как информантки встраивают вещи из прежней жизни в свою актуальную идентичность, в процессе облачения в костюм превращая прошлое в настоящее.

В четвертой главе, «Хорошо выглядеть и чувствовать себя нормально: эстетика костюма», я расскажу о главной проблеме, занимающей женщин при выборе костюма: «Сочетаются ли вещи друг с другом?» Показывая связь между двумя вопросами – «как я выгляжу?» и «как я себя чувствую?», – я размышляю, что означает сарториальный «комфорт» с точки зрения внешнего образа и телесных ощущений. Это подразумевает решение проблемы сочетаемости тканей, расцветок и стиля вещей, а также проблемы соответствия костюма, с одной стороны, и идентичности его владелицы, с другой. Последнее предполагает поиск баланса между персональным стилем, ожиданиями других людей и медийными презентациями идеального тела (Gunter & Wykes 2005). Гардероб рассматривается здесь как персональная эстетика (Gell 1998), как баланс между личным и публичным, поскольку конструируемый образ неизбежно учитывает и локус, для которого предназначен костюм, и социальный контекст.

Пятая глава, «Отражение в зеркале: видеть и быть увиденной», посвящена роли зеркала в процессе выбора наряда. Я рассказываю, как женщины одеваются с оглядкой на мнения и взгляды других людей. Таким образом, облачение в костюм рассматривается здесь как акт конструирования «я». Опираясь на теоретические категоризации типов взгляда (Bonner et al. 1992) и на истории информанток, взаимодействующих со своим отражением, я пытаюсь описать разнообразные аспекты этого взаимодействия: меня интересует, как женщины одеваются для других мужчин, для других женщин и, что не менее важно, для себя. Я также пытаюсь понять степень влияния, которое оказывают на женщин общие культурные представления о телесном идеале (Thesander 1997). Теория Мида (Mead 1982) отчасти позволяет объяснить, как женщины видят себя в зеркале, вспоминая или воображая направленные на них взгляды других людей. Особое внимание здесь уделено понятию «искусственности» и многочасовому процессу конструирования «естественного» образа.

В шестой главе, «Матери, дочери, подруги: одежда и отношения», рассматриваются случаи влияния реальных человеческих связей на процесс облачения в костюм. Главное внимание здесь уделяется одежде, которую дарят женщинам другие люди. Я опираюсь на антропологические теории дарения (Godelier 1999; Mauss 1992; Osteen 2002), чтобы понять, как те или иные отношения интегрируются в гардероб. Я рассказываю о подарках, которые матери делают дочерям, и об обмене одеждой между молодыми женщинами. Опираясь на проведенное А. Вайнер исследование практик обмена в Меланезии (Weiner 1992), я анализирую, как краткосрочный и долгосрочный обмен одеждой влияет на создание и переосмысление отношений. Случаи подобного обмена позволяют поразмышлять о парадоксах родственных связей в современной Британии (MacFarlane 1987; Strathern 1992), о том, как одежда позволяет женщинам отстаивать свою индивидуальность и автономию и одновременно идентифицировать себя в контексте взаимодействия с другими людьми. В этой главе речь идет о том, как именно отношения обусловливают выбор костюма.

Седьмая глава, «Мода: составление и нарушение правил», показывает, как женщины справляются с задачей создания модного образа – одной из многих проблем, с которыми им приходится сталкиваться в процессе выбора костюма. Я размышляю, в какой степени мода обусловливает конкретные сарториальные решения, как женщины понимают моду и как быстрая смена трендов (Vinken 2004) провоцирует неуверенность в себе. Чтобы понять, как женский гардероб соотносится с широким модным контекстом, я анализирую пару историй выбора нарядов в магазине. Меня интересует, как женщины справляются с паникой, которую провоцирует шопинг, как они используют правила сочетаемости, навязываемые модными журналами и телевизионными программами или выработанные ими самими. Кроме того, я пытаюсь показать, как те же правила превращаются в потенциальный источник инноваций и как женщины нарушают их, чтобы создать новый образ.

Восьмая глава, «„Можно я надену джинсы?“: парадный костюм и повседневная одежда», посвящена ключевому механизму, лежащему в основе любых практик, сопровождающих конструирование гардероба и облачение в костюм. Речь идет об отношениях между привычной (безопасной) и непривычной (трансформирующей) одеждой. Я пытаюсь показать, что выбор костюма подразумевает поиск баланса, с одной стороны, между тягой к творчеству и индивидуальностью, а с другой – между стремлением соответствовать ожиданиям других людей и собственными желаниями. В повседневной жизни многие элементы идентичности (например, гендерная принадлежность) воспринимаются как данность и не требуют рефлексии (Young 2005), однако те или иные социальные события (например, выпускной бал) могут стимулировать осознанное взаимодействие с ними. В подобных случаях женщины пытаются соответствовать нормативным представлениям о женственности или респектабельности (Skeggs 1997). Отдельное внимание я уделяю джинсовым нарядам, широко представленным в гардеробах информанток, поскольку популярность таких вещей тесно связана с проблемой поиска баланса между конформизмом и индивидуальностью. Я рассматриваю полученные данные сквозь призму теории социальных ролей И. Гофмана (Goffman 1971), а также демонстрирую, как социальные мероприятия мобилизуют и актуализируют те или иные аспекты личности.

В заключении суммируются результаты исследования гардероба и идентичности с точки зрения анализа сарториального выбора. Рассматривая последний как акт успешного или неудачного конструирования идентичности, я утверждаю, что при теоретическом осмыслении моды и идентичности необходимо учитывать их амбивалентную природу. Г. Зиммель и Э. Уилсон рассматривали ее на макроуровне, я же исследую ее на микроуровне: я изучаю конкретных женщин, выбирающих, что им надеть. Демонстрируя, как амбивалентная сущность моды определяет общие, ситуативно маркированные и специфические проблемы, связанные с облачением в костюм, я размышляю об отношении женщин к моде и к медийным идеальным телесным образам. В итоге я пытаюсь переосмыслить облачение в костюм как акт конструирования идентичности, как процесс актуализации, презентации и специфического позиционирования «я» и отношений, в которые оно встроено.

ГЛАВА 1

Как понять женщин и их гардероб

Бесконечные дебаты о моде, костюме и идентичности показывают, насколько важны эти темы как на макро-, так и на микроуровне. В первом случае мода рассматривается в контексте проблем эпохи капитализма и модерности (Arnold 2001; Breward & Evans 2005; Wilson 1985), во втором – интерпретируется как способ конструирования личности. На первый взгляд кажется, что индивидуальные практики формирования идентичности и развитие урбанистических форм модерности не имеют между собой ничего общего. Однако исследователи обоих этих феноменов заняты одними и теми же вопросами, тесно связанными с амбивалентной природой идентичности: их интересуют искусственность или аутентичность внешнего облика, конформизм или новаторство, опасения или возможности индивида при выборе одежды. Напряжение между конформизмом и индивидуальностью, с одной стороны, вынуждает систему моды меняться (Simmel 1971), а с другой – побуждает женщин, пытающихся совместить самовыражение с унифицирующей нормой, создавать новые образы, исходя из возможностей своего гардероба. Причины, по которым женщины носят то, что они носят, следует рассматривать одновременно и как интимную проблему, и как масштабную дилемму сарториальной нормативности, поскольку женщина всегда старается примирить «модный идеал» (Thesander 1997) с собственным несовершенным телом. Понимание, как женщины конструируют и контролируют свою внешность, требует анализа не только конкретных ситуаций, но и их широкого социального и культурного контекстов (Kaiser 2003: 58). Социальные ожидания преломляются сквозь призму индивидуальных модных предпочтений, человеческих взаимоотношений и биографий.

Конструируя свой внешний образ, женщины учитывают самые разные факторы. В книге я постараюсь показать, как эти факторы, взятые в совокупности, обусловливают выбор наряда. Я буду анализировать проблему с разных точек зрения. Поскольку выбор костюма начинается с гардероба, сначала речь пойдет о том, что такое гардероб и как он влияет на идентичность (Levi-Strauss 1966). Чтобы понять, почему женщины носят то, что они носят, нужно понять, как они выбирают костюм. Наблюдая за тем, что они отвергают и чему отдают предпочтение, можно постичь амбивалентную природу их вкусов и опасений. В разделе «Что значит одеваться» я рассматриваю облачение в костюм как материальную, воплощенную практику. Опираясь на теорию объективации Д. Миллера, я попытаюсь понять, что происходит, когда женщины окидывают взглядом вещи в гардеробе и задаются вопросом: «я ли это?». Социальная психология (Mead 1982) и концепция «чужого взгляда» помогают понять, насколько тесно процесс облачения в костюм связан с умением смотреть на себя со стороны.

Когда женщины одеваются, они задаются вопросами «я ли это?», «могу ли я стать такой?», «соответствует ли этот образ моему подлинному „я“»? Поэтому в следующем разделе, «Что такое „я“», речь пойдет о личности» которая понимается и как дискурс, предписывающий, что должна иметь женщина, и как практика – то есть то, что женщина делает. В обоих случаях «я» интерпретируется как гендерно маркированный (Eicher 2001) и воплощенный (Entwistle 2000) феномен и осмысляется в контексте классовой (Skeggs 1997) и этнической принадлежности (Anthias 2005; Hall 2000) женщины или в связи с ее профессиональной деятельностью; именно эти факторы во многом обусловливают выбор костюма. Учитывая, что женщины также конструируют идентичность, ориентируясь на моду, в четвертом разделе, «Что такое костюм», речь пойдет об одежде как феномене материальной культуры. Опираясь на антропологические исследования и работы по истории костюма, я постараюсь показать, что физические свойства вещей неотделимы от их смыслов. Последний раздел, «Мода и амбивалентность идентичности», посвящен современной британской моде, ее влиянию на выбор индивидуального гардероба, а также размышлению о противоречивых факторах, определяющих сарториальный выбор женщины.

Что такое гардероб

Подойдет ли это?

Гардероб – это и шкаф, в котором хранится одежда, и вся одежда, имеющаяся в нашем распоряжении. После покупки одежда большую часть времени проводит в шкафу (Cwerner 2001); иногда она расползается по дому, интегрируясь в домашние потребительские практики (Gregson & Beale 2004); вещи перебираются из шкафа на стул в спальне, в бельевые корзины, под кровать, а также в гардеробы наших детей, партнеров и друзей. Подобно инвентарю бриколера (Levi-Strauss 1966), гардероб представляет собой коллекцию вещей, накопленных нами за годы жизни. Тем не менее женщины очень редко выбирают костюм буквально из всех вещей, имеющихся в их распоряжении. Принимая решение, они ориентируются на разные кластеры гардероба, сформированные на основе социального статуса вещей (например, рабочие костюмы), их функциональности (например, спортивная одежда), типа (например, брюки или рубашки), цвета, текстуры или какой-то иной категории (например, забавная одежда). Кластеры помогают структурировать жизнь и облегчают выбор наряда.

Один из главных вопросов, которые женщины задают себе, стоя перед шкафом, – это вопрос об оптимальной сочетаемости вещей. Каждый предмет одежды приобретает смысл и ценность лишь в отношении к другим (Sahlins 1976). Старая добрая красно-бежевая рубашка с цветочным принтом, может, и не представляет собой ничего особенного; однако в комбинации с новой синей джинсовой юбкой она переосмысляется как часть костюма. Текстуры, узоры и цвета меняют оттенок и яркость в зависимости от того, с чем они сочетаются (Gage 1993). В составе костюма вещи приобретают новые смыслы: цветастая рубашка, которая выглядит неказисто в сочетании с удобной плоской обувью, смотрится оригинально с джинсами и аксессуарами. Вместе с тем, задаваясь вопросом «подойдет ли это», женщины думают не только о сочетаниях расцветок и принтов, но и о том, окажется ли вещь уместной в том или ином случае. Даже если рабочий топ идеально подходит по цвету к новой юбке, он может не подойти для встречи с друзьями в клубе. Таким образом, кластеры гардероба частично перекрываются.

Кластерная организация гардероба позволяет не тратить много времени на выбор костюма; женщины точно знают, какие вещи легко комбинируются. Такой подход удобен с точки зрения прагматики, но у него есть и минусы. Купив новый топ и пытаясь найти что-то подходящее к нему в уже имеющемся гардеробе, женщина слишком часто приходит к выводу, что ей нечего надеть. Временами представления о приемлемой сочетаемости излишне категоричны; в этом случае с появлением новой вещи весь гардероб утрачивает адекватность. Г. Мак-Кракен (McCracken 1988) замечает, что иногда «идеально дополняющие друг друга вещи» препятствуют нововведениям, не вписывающимся в концепцию нормативной сочетаемости. Мак-Кракен ссылается на пример Дидро, которому подарили алый халат, рядом с которым все остальные вещи выглядели скверно, так что их пришлось заменить. Запрет сочетать те или иные вещи зачастую оказывается важнее позитивных предписаний, и в итоге женщины все время покупают и носят одну и ту же одежду.

Эта юбка – «я»?

Вопрос «подойдет ли это» неизменно подразумевает вопрос «я ли это», поскольку определенные стили, цвета и текстуры постепенно складываются в образ, соответствующий самоопределению женщины – знанию, кто она такая и кем может стать благодаря костюму. Хотя мы обычно покупаем товары массового производства, ассортимент конкретного гардероба всегда уникален, а базовые вещи висят в шкафу рядом с экстравагантным платьем, позаимствованным у подруги или подаренным тетей. Кроме того, по мере носки вещи аккумулируют в себе воспоминания и персональные смыслы. Именно процесс владения одеждой, опыт долгого взаимодействия с ней придает уникальность ширпотребу (Kopytoff 1986: 61). История вещей и способы их сочетания делают каждый гардероб особенным. Речь идет не просто о предпочитаемых женщиной цветах и трендах, но о ее индивидуальном стиле, об «эстетическом измерении ее личности» (Gell 1998: 157). Гардероб позволяет женщине увидеть разные ипостаси собственного «я» – свои прежние образы, фантазии, профессиональные амплуа. Все разнообразие «личности» «распределяется» (Ibid.: 21) между висящими в шкафу вещами.

Таким образом, гардероб можно рассматривать как репрезентацию личной эстетики, опираясь на которую женщины изо дня в день конструируют наряды. Создавая эти своеобразные произведения искусства, они пытаются убедить других в своей неповторимой индивидуальности. Так, черная кожаная юбка может интерпретироваться как маркер сексуальности и шика. Выбранный удачно наряд становится продолжением человека, его тело, одежда и личность сливаются в единое целое. Ж. Бодрийяр (Baudrillard 1981: 118) так говорил о коллекционерах произведений искусства: ценитель должен верить, что «он сам приравнивается к картине»[1]. Женщине, выбирающей модный топ, недостаточно просто думать, что она шикарна; надевая этот топ, она должна и выглядеть, и вести себя соответственно. Особенно остро это ощущается при взаимодействии костюма с телом, поскольку приходится прикидывать, подходит ли то для искомого наряда. Женщина, желающая одеваться модно, должна не только носить правильные обтягивающие серые джинсы-дудочки, но и обладать узкими бедрами, которые хорошо в них смотрятся.

Женское представление об адекватном костюме обусловлено как внешними факторами, например модой или социальными ожиданиями, так и «окаменелыми свидетельствами истории индивида» (Levi-Strauss 1966: 22)[2]. Персональная эстетика формируется на протяжении жизни в процессе социализации женщины и развития системы ее личных предпочтений. Эта эстетика, зачастую будучи прочно сложившейся, открыта тем не менее для изменений. По мере того как вкусы и образ жизни меняются, старые вещи, задержавшиеся в гардеробе, напоминают, кем их хозяйка была раньше (Banim & Guy 2001), или заставляют задаться вопросом, сможет ли она снова стать такой. Смена вкусов стимулирует покупку новых вещей, старые становятся ненужными; женщина разбирает гардероб и решает выбросить или сохранить вещи, которые она больше не носит. Так одежда стимулирует воспоминания и автобиографические рефлексии. Скверные воспоминания выбрасываются вместе с одеждой, а успешные «былые „я“» остаются в шкафу. Таким образом, разбор гардероба позволяет женщине взаимодействовать с собственной жизнью и активно конструировать автобиографию с помощью одежды. Э. Гидденс (Giddens 1991) полагает, что персональные нарративы помогают добиться ощущения стабильности «я» в хаосе повседневной жизни. Приводя в порядок гардероб, женщины упорядочивают жизнь и автобиографию, осмысляя тем самым свою идентичность.

Гидденс видит процесс упорядочивания личной биографии как четкую хронологическую прогрессию с завершенным прошлым, актуальным настоящим и желанным будущим. Это позволяет понять принцип сортировки гардероба. Однако сама способность вещей служить внешними носителями памяти устроена гораздо сложнее и не укладывается в рамки прямой хронологии. Например, мы выбрасываем ценные, но уже слишком ветхие предметы одежды, то есть факт их порчи препятствует нашему желанию сохранить память. Способность одежды аккумулировать воспоминания и былые «я» обусловлена сенсорными материальными свойствами текстиля: когда женщина прикасается к вещи, тактильные ощущения помогают ей вспомнить и воссоздать прошлое. Иногда, разбирая гардероб, женщина обнаруживает там вещь, о существовании которой она забыла, и решает подарить ей новую жизнь. В этом случае старые вещи комбинируются с новыми, и прошлое не остается в прошлом, как это происходит в конвенциональной биографии (Ibid.); оно становится настоящим.

Что значит одеваться

К. Хансен (Hansen 2004b) замечает, что, покупая вещи на вторичном рынке, мы сообщаем им новые смыслы. Нам не кажется, что такая вещь имеет собственную биографию; вместо этого мы сообщаем ей новую идентичность. Такая одежда определяется не своим прошлым, а нашим будущим. Как отмечает Тарло (Tarlo 1996), в процессе выбора наряда из гардероба персональные нарративы, уже сопряженные с ними, также утрачивают стабильность. Прошлое может повлиять на то, куда и с чем наденут вещь, но оно не определяет ее будущую биографию. Комбинируя разные предметы гардероба или примеряясь к ситуации, для которой подбирается наряд, женщины по-прежнему активно осмысляют собственную идентичность.

Как показывают Э. Тарло (Ibid.) и К. Хансен (Tranberg-Hansen 2004), связь между идентичностью и одеждой не фиксирована и не предопределена; идентичность конструируется именно в процессе выбора и ношения костюма. Осуществляя этот процесс, женщины не рассматривают идентичность как нечто отвлеченное, не предаются философским размышлениям о сути своей личности; они определяют свою идентичность с помощью конкретных вещей. Мягкость ангоры может стать маркером женственности, а полосатый свитер или укороченные брюки – дать повод к размышлениям «я ли это?». Взаимодействие женщин с идентичностью конкретно и материально. Они видят себя сквозь призму гардероба, то есть ориентируются на внешнюю, воплощенную форму «я». Концепция объективации, заимствованная Миллером (Miller 1987) у Гегеля, позволяет понять облачение в одежду как процесс конструирования «я», который подразумевает возможность видеть «я» как внешнюю материальную форму. У Гегеля внешняя форма идеальна и мыслима, но Миллер полагает, что тот же процесс осуществляется и на уровне материальных объектов, таких как одежда. Для Гегеля объективация – один из этапов развития самосознания, на котором субъект сознает себя как «другого», как объект. Неудовлетворенность «я-как-объектом», в свою очередь, ведет к интеграции этой ипостаси в личность, которая, таким образом, меняется. То есть объективация – это «двойной процесс, посредством которого субъект экстернализирует себя в творческом акте дифференциации и, в свою очередь, реапроприирует эту экстернализацию посредством акта, который Гегель именует отрицанием» (Ibid.: 28). Опираясь на теорию Гегеля, Миллер указывает, что экстернализация «я» может осуществляться и с помощью вещей.

Согласно теории Гегеля, человек сознает свое «я», лишь позиционируя себя в качестве объекта. Костюм является репрезентацией личности, и женщины используют его, чтобы сформировать у себя ощущение «я» и понять, кто они такие. Одежда становится медиумом, с помощью которого личность может быть обнаружена и по-настоящему сотворена, поскольку для женщин одежда – это повод задаться вопросом: «неужели это я?». Принято считать, что костюм призван выразить уже имеющееся «я». Это, однако, не так. Вернее было бы сказать, что «я» конструируется и примеряется вместе с костюмом. Обращаясь к своему гардеробу и к зеркалу, женщины задаются вопросом «я ли это». Зеркало позволяет им увидеть себя со стороны, в качестве объекта. Как пишет Миллер, глядя вовне, в зеркало или на предмет одежды, женщины одновременно заглядывают внутрь себя, прикидывая, «я ли это» или «могу ли я стать такой». В процессе созерцания себя как «другого» часто участвует воображаемый взгляд окружающих или некий обобщенный внешний взгляд (Edholm 1992), поскольку женщины в принципе видят себя объектом, на который предполагается смотреть (Young 2005: 43), или рассматривают себя сквозь призму чьего-то конкретного взгляда.

Таким образом, идентичность женщины всегда относительна, а способы, определяющие, как она смотрит на себя, зачастую интерсубъектны. Мид утверждает, что самосознание возникает как «осознание себя по отношению к другим» (Mead 1982: 46). Наблюдая за реакцией «других», «я» принимает форму объекта, третьего лица. Мид предполагает, что, рассматривая себя как объект, «„я“ пытается увидеть себя чужими глазами» (Ibid.: 102). Кайзер использует эту идею, анализируя, как женщины выбирают одежду в торговых центрах. Она замечает, что, «делая покупки, женщины каждый раз вступают в диалог между „я“ и „я-как-другой“» (Kaiser 2003: 152). Выбирая одежду из гардероба, женщины ведут такой же диалог между «я»-объектом и «я»-наблюдателем: глядя на свое отражение в зеркале, они пытаются представить, как их видят другие. Примеряя наряды, они рассматривают каждый из них сквозь призму конструируемых воображаемых взглядов.

Финальную стадию процесса выбора костюма, облачение в него, можно описать как заключительный этап объективации по Миллеру; на этом этапе «я-как-объект» реинтегрируется в «я». Если женщина понимает, что костюм совпадает с ее личностью, зазор между человеком и одеждой исчезает, и владелица костюма чувствует себя в нем комфортно. Если женщина хорошо выглядит и чувствует себя в одежде, это подразумевает соответствие между желаемым образом и надетой на тело вещью. Следует учитывать, однако, что ключевой составляющей процесса объективации является отделение субъекта от объекта, поэтому здесь всегда есть место неудаче: может статься, что человек не сможет соответствовать своему костюму или костюм предаст своего владельца. Женщина купит топ с открытой спиной, чтобы выглядеть элегантно, но постесняется носить его, то есть не сумеет по-настоящему стать такой изящной и шикарной, как ей хотелось бы. Вероятность ошибки очень велика; неудивительно, что процесс выбора наряда вызывает столько беспокойства. Неудача обусловлена не только внешними обстоятельствами; одеваясь, женщины часто перебирают несколько нарядов, опираясь на представление о себе, на знание, кто они и как могут выглядеть. Затем они смотрятся в зеркало лишь для того, чтобы понять, что обманулись, и образ в зеркале не соответствует их личности; это происходит, поскольку они сравнивают свое отражение с идеализированной версией «я», с картиной, нарисованной их воображением. Стоя перед зеркалом, женщины определенно не занимаются свободным самовыражением. Вместо этого они переживают череду неудачных попыток найти себя.

Что такое «я»

До сих пор личность рассматривалась с точки зрения вовлеченности ее в процесс выбора костюма. То есть «я» понимается здесь не как универсальный психологический феномен, который выражает себя с помощью одежды, а как некая сущность, которую женщины ищут, примеряют и конструируют в рамках материальной, овеществленной практики. Последняя всегда специфична для каждой женщины, чье самоощущение варьируется в зависимости от социального положения, рода занятий, этнической или религиозной принадлежности. Эта практика, однако, осуществляется не в вакууме; женщины взаимодействуют со своей идентичностью в контексте особого дискурса о «я», интегрированного в историю и культуру западного мира. В этом разделе мы поговорим о принятой на Западе концепции личности и о ее влиянии на сарториальные практики.

Сложный характер отношений между личностью и внешним обликом просматривается уже в этимологии слова «человек», восходящего к греческому слову, означающему «маска» (Mauss 1985). Как указывает М. Мосс, это слово также может означать cценическую роль, личность и фрейм; те же значения есть и у латинского слова persona. Помимо этого, Мосс замечает, что персонаж у римлян отчетливо ассоциировался с маской, противопоставленной внутреннему «я». А. Напье (Napier 1985) указывает, что представление о различии между этой предъявляемой миру маской и реальным человеком восходит ко временам Римской империи. Онтологическая дифференциация между подлинной сущностью человека и его преходящей и ложной внешностью конкретизируется в эпоху Средневековья (прежде всего, у святого Августина), когда маска утрачивает связь с внутренней сущностью (Ibid.: 14). В результате этой онтологической подвижки поверхностное начинает пониматься как лишенное значимости. Подлинное аутентичное «я» описывается в терминах метафизики, и, соответственно, вопросы, связанные с внешностью и телом, мыслятся как несущественные.

Подкрепленная исторической традицией, эта интерпретация, наряду с постпросвещенческими дихотомиями рациональности/иррациональности и разума/тела, актуализировалась в дебатах, сопровождавших развитие общества потребления; важную роль играла в них гендерная тематика. Представление о моде как легкомысленном, эфемерном и феминизированном феномене зародилось в западной капиталистической рыночной системе обмена. В. Де Грация и Э. Ферлаф (De Grazia & Furlough 1996) пишут, что в начале XVIII века сформировалась особая модель потребления, характерная для буржуазного домохозяйства; она предполагала исключение женщин среднего класса из сферы наемного труда. На протяжении XIX века считалось, что женское занятие – это украшение себя и дома (Auslander 1996). Наемный труд окончательно стал мужским делом, при этом заработная плата рассчитывалась с учетом того, что мужчины содержат семью и детей; роль женщин в обеспечении и социализации ребенка оставалась незамеченной. Следствием этой умышленно искаженной оптики и отсутствия концептуального интереса к экономике домашнего хозяйства и потребления стала традиция привязывать заработную плату к прожиточному минимуму, чтобы препятствовать женскому расточительству (De Grazia & Furlough 1996). Невидимость женщин усугублялась представлением о публичной жизни как принципиально отдельной от профессионального или домашнего пространства; последнее ассоциировалось с областью приватного и с частной жизнью. Разделение труда стало еще более жестким в начале XX века с изобретением роли «мужчины-кормильца» (Ibid.) и с развитием пристального интереса к «искусству быть женщиной» (Wilson 1985: 123). Ценность женщины определялась ее умением хорошо выглядеть, мужчинам же отводилась роль созерцателя (Berger 1972). Забота о внешности, однако, не имела ничего общего с досугом или игрой: связанные с этим практики в действительности были «изнурительной работой» (Wilson 1985: 122).

Зарождающееся общество потребления со временем стало рассматриваться как феминизированное; предполагалось, что стоимость здесь, в отличие от сферы производства, иллюзорна. Впоследствии эта дихотомия сопрягалась и с другими моральными оппозициями. В частности, феминистская критика моды и макияжа настаивала на необходимости отказа от ложной маски женственности (Daly 1979) ради выявления и утверждения подлинных женских ценностей; утверждалось, что существует глубинная «сущность женского „я“», противостоящая «навязанным патриархальным обществом маскам, требующим самоотрицания» (Ibid.: 27). Как пишет Дж. Холлоуз (Hollows 2000), при таком подходе допускается, что подлинное «я» может существовать вне культуры. Учитывая, что человек определяется во многом именно своим местом в культуре, призыв вернуться к природе, когда речь заходит о моде и макияже, выглядит парадоксально. По наблюдению М. Стратерн (Strathern 1979), их неприятие подразумевает, что процесс украшения тела никак не затрагивает «я».

Воплощенное «я»

Западный дискурс предполагает, что «я» бестелесно и нематериально. В рамках феноменологического подхода (Merleau-Ponty 1974) дихотомия разума и тела подвергалась критике; тело позиционировалось здесь как экзистенциальная основа восприятия, культуры и самосознания. В рассуждениях о моде без тела не обойтись, ведь именно для него предназначен костюм; соответственно, моду следует рассматривать как «ситуативную телесную практику» (Entwistle 2000: 4), как одну из моссовских техник тела. Забота о теле определяет выбор гардероба, поскольку женщины думают прежде всего о том, как ощущается одежда, достаточно ли топ мягкий, а куртка – теплая. Одежда влияет на то, как женщины двигаются. Умение одеваться и носить одежду – телесный навык (Entwistle & Wilson 2001), а потому непривычно высокие каблуки лишают женщину устойчивости. Тактильные свойства одежды, то, как она ощущается на коже, как позволяет двигаться, влияют на женскую идентичность; так, например, те же высокие каблуки помогают привычной к ним даме чувствовать себя элегантной или уверенной. Ее самовосприятие непосредственно связано с физическими ощущениями: ноги кажутся длиннее, спина выпрямляется. Важно также, как тело смотрится со стороны. Ухмылка прохожего может поколебать уверенность женщины, которая до этого легко шагала на высоких каблуках. С образом собственного тела женщины взаимодействуют и в одиночестве, стоя перед зеркалом, поскольку в это время они не только размышляют, нравится ли им новая юбка, но и прикидывают, не делает ли она ноги слишком короткими, а зад слишком большим.

Телевизионные программы, пресса и реклама пропагандируют идеальный образ тела, не имеющий ничего общего с реальностью. Неудивительно, что женщины склонны оценивать себя критически. Социум требует от женщин хорошо выглядеть (Berger 1972), и это подразумевает наличие не только правильного костюма, но и правильного тела под ним. Закрепленные культурой нормы женственности и красоты определяют параметры идеального тела, а также учат, как их добиться. Для современных концепций феминизма характерно осознание перформативной природы гендера, тесно сопряженной с нормативными ожиданиями, – идея, которая во многом восходит к работам Дж. Батлер (Butler 1990; Butler 1993). В понимании Батлер мода – один из инструментов реализации гендерной роли. Перформативный процесс диктуется социальными представлениями о правильном дресс-коде; соответствуя им, женщины одновременно и следуют норме, и закрепляют ее. Рассматривая женскую идентичность с позиции Батлер, можно сказать, что индивиды одновременно и подчиняются ожиданиям, и субъективируются ими (Butler 1993: 535), поскольку нормативность также предоставляет женщинам потенциальные возможности для агентности.

А. Янг (Young 2005), ориентируясь на концепцию Батлер, пытается понять, как женщины вписываются в упомянутые нормы с помощью повседневных материальных практик. В книге «Бросать, как девчонка» она показывает, что движения женского тела обусловлены социальными представлениями о женственности. Исследуя обычные телесные практики, Янг замечает, что женщины интериоризируют гендерные нормы, научаясь смотреть на свои хрупкие тела отстраненно, как будто извне (Ibid.). Во время полевой работы я наблюдала, как социальные нормы и идеальные образы влияют на микропрактики тела: предполагается, что женщины должны питаться, наряжаться и двигаться в соответствии с каноном женственности. Постоянно воспроизводящиеся и вездесущие образы феминного идеала гомогенизируют и нормализуют юное стройное тело (Bordo 2003: 24–25). Единообразие идеала противоречит разнообразию телесных форм, и женщины в большинстве своем чувствуют, что их реальные тела не соответствуют канону.

Невзирая на то что идеализированное модное тело гомогенно и унифицировано (Ibid.; Thesander 1997), его образ, однако, не влияет на всех женщин одинаково. Далеко не каждая беспокоится, соответствует ли ее тело эталону красоты. Тело не просто пассивный объект, конструируемый социальными нормами. Говоря словами С. де Бовуар (Beauvoir 1997), тело – это ситуация, которая инкорпорирует воплощенные намерения женщины, ее агентские функции, а также социальные нормы и ограничения. Т. Мои поясняет: «Подобно тому как мир постоянно создает меня, я постоянно сама создаю себя такой, какая я есть» (Moi 2005: 74). Тело-как-ситуация – это «то, как восприятие тела, его социальная и материальная среда соотносятся с проектом личности. Она понимает, что двигается неуклюже, когда ощущает желание танцевать» (Young 2005: 16). Социальные нормы могут ограничивать, однако они же являются теми «обстоятельствами, в которых находится место свободе» (Moi 2005: 74).

Таким образом, нормативные представления о красоте могут и ограничивать, и даровать силу, в зависимости от «проекта» женщины. Читая книгу в одиночестве воскресным утром, женщина вряд ли заботится о том, чтобы выглядеть идеально. Однако пытаясь устроиться на работу в модный журнал или заполучить в мужья футболиста, та же женщина, в рамках своего «проекта», может взглянуть в зеркало и увидеть, что ее зад слишком плоский, на лице полно морщин, а походка в новых туфлях выглядит неуклюже. Говоря словами де Бовуар, именно содержание «проекта» женщины определяет, будет ли она оценивать собственное тело по идеальным критериям.

Ситуативное «я»

Будучи ситуацией, тело, о чем также упоминала де Бовуар, в свою очередь, предстает ситуативной составляющей разнообразных социальных контекстов, таких как класс (Skeggs 1997), этническая принадлежность (Kahn 1993), семейное положение (Hollows 2000), род занятий (Entwistle 1997), пол и сексуальность. Эти категории пересекаются: «если некто „является“ женщиной, это, разумеется, не все, чем некто является» (Butler 1990: 3). Б. Скеггс (Skeggs 1997) утверждает, что класс, этническая принадлежность и гендер – это параметры идентичности, обеспечивающие личности доступ к ресурсам и определенному образу жизни. Опираясь на понятие капитала в интерпретации П. Бурдьё (экономические и образовательные ресурсы, принадлежность к той или иной культуре), Скеггс утверждает, что все упомянутые выше категории представляют собой «отношения, в рамках которых капиталы организуются и оцениваются» (Ibid.: 9).

Изучая образ жизни белых женщин из рабочего класса Северо-Западной Британии, Скеггс (Ibid.) подчеркивает, что те не стремятся быть яркими индивидуальностями; они хотят соответствовать и выглядеть респектабельно; они не свободные, автономные и независимые личности, они «живут вовне, на публику, поскольку их субъектность порождается социальным контекстом и существует ради него» (Ibid.: 163). Их субъектность обретает зримость и конструируется в отношениях с другими людьми и в процессе выполнения социальных обязанностей. Представления о себе по-разному зависят от пола, класса, профессии и семейного статуса и не обязательно обусловлены буржуазным проектом личности, который описывает Гидденс (Giddens 1991).

По словам Скеггс (Skeggs 1997; Skeggs 2004), класс является ключевым структурирующим фактором для исследования вариантов женской идентичности и их взаимодействий. Осознание этих взаимодействий очень важно для противодействия эссенциалистским представлениям об идентичности, сводящим последнюю к одному ключевому аспекту, например к классовой, этнической принадлежности (Hall 2005) или к сексуальности. Собираясь в клуб, лесбиянка может подчеркнуть свою сексуальность, одеваясь в соответствии с ожиданиями сообщества (Holliday 2001; Munt 2001). Однако та же женщина обладает и другими идентичностями, определяемыми ее профессией или семейным воспитанием, поэтому ее идентичность невозможно исчерпывающе описать, ориентируясь на костюм, который она надевает в одном специфическом случае. Ф. Антиас (Anthias 2005) утверждает, что личность человека не поддается исчерпывающему прочтению, даже если принимать во внимание целый ряд его социальных ролей. Разные виды идентичности специфичны для определенных локаций, определенного времени и пространства (Ibid.: 43). Личность женщины зависит от социального положения или семейного статуса; важно, однако, что эти категории реализуются в конкретных обстоятельствах. Кайзер описывает идентичность как спектр индивидуальных характеристик, определяющих личность в заданном контексте (Kaiser 2003: 186). Одежда как раз и становится инструментом, с помощью которого женщины конструируют свою индивидуальность в соответствии с обстоятельствами. Азиатка, живущая в Британии, может надеть сари по случаю семейного свадебного торжества, желая подчеркнуть свою этническую принадлежность и семейный статус. На следующий день, собираясь на ланч с коллегой, она не захочет идентифицировать себя подобным образом. Иными словами, идентичность зависит в равной степени и от социального положения женщины, и от ее осознанного выбора.

Социальная личность

Тезис об исторической обусловленности гендерно маркированного «я» подразумевает, что личность и самосознание – не чисто внутренние психологические категории, они возникают в определенных социальных контекстах. Хотя абстрактные представления о личности и самоощущении имеются в каждой культуре (Carrithers 1985), на деле «я» принимает специфическую форму лишь в историческом и социальном контексте. Признание важности этих социальных конструкций не означает, однако, что социальное первично по отношению к «я». Антропология, которая рассматривает индивидов как репрезентации неких категорий или ролей, предписываемых социальной структурой (Leach 1970; Levi-Strauss 1969), не оставляет места индивидуальному конструированию личности. Индивид сводится здесь к частному воплощению категорий культуры. Вместе с тем, говоря о женщинах и их сарториальном выборе, важно не бросаться в крайности; ошибочно полагать, что психологическая индивидуальность и субъектность полностью доминируют над культурными конструктами и категориями. Именно поэтому мое исследование сосредоточено на взаимоотношениях между индивидуумом и социальным контекстом, в рамках которого реляционное «я» конструируется с помощью выбора костюма. Социальные контексты имеют структурирующие, но не детерминирующие функции. Тарло (Tarlo 1996) демонстрирует это в этнографическом исследовании сарториальных дилемм в условиях жесткой кастовой дифференциации, принятой в сельских районах Индии. Исследовательница показывает, как преодолевается традиционная связь между кастой и костюмом. Иначе комбинируя предметы гардероба, люди отказываются от прежних идентичностей и обретают новые. Кастовый статус – не единственное, чем можно руководствоваться при подборе костюма; решение определяется также возрастом, семейным положением и происхождением (например, (не)принадлежностью к городской элите). Выбор одежды ограничен специфическими социальными ожиданиями, но и здесь имеются возможности для проявления индивидуальной агентности, и манипуляции с гардеробом этому способствуют.

Даже когда мы фокусируемся на личности и ее биографии, необходимо понимать, что мировоззрение людей во многом зависит от их социализации. Личность прочно встроена в культурный контекст, и социальное измерение актуализируется лишь в индивидуальных практиках. Бурдьё, излагая концепцию «габитуса» (Bourdieu 1977), описывает баланс между социальными конструкциями и индивидуумом как равновесие между структурой и агентностью. Габитус – это «система прочных перемещаемых диспозиций, которая, интегрируя прошлый опыт, каждый раз функционирует как матрица восприятий, оценок и действий» (Ibid.: 83).

Габитус тесно связан с социальным статусом, обусловленным разными факторами: образованием, происхождением, экономическим положением. Структурированные диспозиции опосредствуются семейным воспитанием. Таким образом, женщины могут иметь заранее заданные сарториальные и вкусовые предрасположенности; те, однако, могут меняться, и женщины способны создавать новые костюмы с помощью уже имеющегося у них гардероба или покупать новую одежду.

И предпочтения, и однажды привитый вкус обусловлены как индивидуальными, так и социальными факторами, взаимодействующими друг с другом в контексте практик социализации; то же происходит каждый раз, когда женщина одевается, поскольку в этом случае ей приходится увязывать нормативные идеальные образы с индивидуальными предпочтениями и реальными телесными формами. Облачаясь в костюм, женщина размышляет, соответствует ли он ее возрасту, статусу и роду занятий и подходит ли к конкретному случаю; эти соображения подкрепляются интуицией: надев костюм, женщина должна почувствовать себя собой. Одеться означает сконструировать себя с помощью социально приемлемых сарториальных практик. Представления об избранной роли и связанных с ней ожиданиях сопрягаются здесь с вещами, непосредственно касающимися тела; природа таких отношений не исчерпывается социальными связями. Стремясь соответствовать внешним нормам, женщина беспокоится о том, как выглядит ее тело, поскольку смотрит на себя чужими глазами. Выбор костюма превращается в процесс конструирования «социального индивида» (Mead 1982: 102). «Я» в этом случае открывается взглядам и конкретного, и обобщенного «другого»: одеваясь, женщины всегда занимают позицию наблюдателя, смотрящего на себя со стороны. Их «я» имеет социальную природу, поскольку конструируется с учетом чужого взгляда, а также ранее усвоенных и интериоризованных социальных ожиданий. Понятие интериоризации объясняет многие спонтанные решения, которые женщина принимает при выборе костюма.

И все же, как пишет Мид, не существует двух людей, одинаково конституирующих социальное, поскольку «я» не поддается познанию (будучи познанным, оно превращается в «ты»); здесь по-прежнему есть место для спонтанности и индивидуальности. Социальное – это уникальное сопряжение разных факторов, таких как класс, род занятий, местонахождение, пол и семейное положение. Социальное и индивидуальное пребывают в интегративных взаимоотношениях; никакой отдельной реальности, предшествующей социальным ожиданиям или ролям или отличной от них, попросту не существует. Социальные ожидания реализуют себя в индивидуальных действиях, поскольку повседневное поведение «есть подражание правилам приличия, отклик на образцовые формы поведения других, и исходное усвоение этих идеалов принадлежит скорее воображению, чем реальности» (Goffman 1974: 562)[3]. Стандарты, предписанные культурой, являются неотъемлемой частью повседневной реальности. Не существует подлинного «я», отдельного или предшествующего всему остальному, оно создается и осуществляется посредством уникальных действий в контексте культуры. И. Гофман описывает «я» как «изменяемую формулу, которая определяет поведение в ‹…› событиях» (Ibid.: 573)[4].

Что такое костюм

Учитывая, что «я» не тождественно ни социальному конструкту, ни уникальной внесоциальной индивидуальности, я в этой книге буду говорить главным образом о том, как женщины используют гардероб, чтобы менять себя и взаимодействовать с самими собой. Материальная природа вещей позволяет человеку конструировать себя определенным образом, и одежда служит женщинам отнюдь не только для «коммуникации» (Barthes 1985; Craik 1993) с другими людьми. Неверно также, что костюм является исключительно репрезентацией подлинного внутреннего «я». Подход, близкий моему взгляду на гардероб, применялся и к архитектуре; речь идет о парадоксе белой стены (Wigley 1995), которая часто воспринимается как нейтральная, позволяющая увидеть «реальную» конструкцию здания. М. Уигли (Ibid.) пишет, что Ле Корбюзье, задумав кардинально реформировать модернистскую архитектуру, уделял пристальное внимание окраске стен еще до того, как подступался к внутренней конструкции строения. Поверхность, видимый образ здесь мыслятся ключевыми атрибутами объекта, обусловливающими его трансформацию. То же происходит и с одеждой: тот или иной предмет гардероба не выражает внутреннее «я» владельца, но стимулирует его характерологические и поведенческие модификации; сшитый на заказ дорогой костюм пробуждает к жизни сильную и уверенную в себе женщину.

Итак, изменить себя с помощью костюма возможно. Однако костюм, в свою очередь, может и не произвести желаемого эффекта. Как отмечает Уигли (Ibid.), белая краска Ле Корбюзье отшелушивалась от стен, а вместе с ней исчезала иллюзия технологического модернизма. Подобное случается и с одеждой: если каблук туфли сломается, элегантный образ распадется. Одежда не просто выражает индивидуальность, которую человеку хочется обрести. Хорошо известно, что наша способность свободно выражать свою идентичность сдерживается социальными ограничениями (Bourdieu 1977). Однако сказанное выше выводит само понятие ограничения на другой уровень, бросая явный вызов постмодернистскому представлению, согласно которому «каждый может быть кем ему вздумается» (цит. по: Featherstone 1991: 82). Одежда всегда может предать своего хозяина – и вот уже туфли на высоких каблуках, которые должны были добавить женщине сил и уверенности, сбивают и натирают ей ноги.

Если костюм не выполняет возложенную на него задачу, и между ним и его владелицей возникает эстетический диссонанс, одежда начинает казаться чем-то внешним по отношению к ее обладательнице. В таких случаях женщина чувствует себя в костюме неловко. Объективация, в понимании Миллера, оказывается незавершенной. Однако если наряд подобран удачно, человек и костюм сливаются в единое целое, поскольку в этом случае, как пишет А. Гелл (Gell 1998), одежда становится продолжением «я». Отсутствие четкой границы между объектами и людьми просматривается в разных культурах. Дж. Лафонтен (La Fontaine 1985) приводит в пример четыре сообщества (в Гане, Уганде, Кении и Высокогорной Новой Гвинее), для которых характерно представление о людях как о «сложных созданиях… состоящих из материальных и нематериальных элементов» (Ibid.: 126). Например, в культуре гахуку-гама (Высокогорная Новая Гвинея) материальное (биологическое и вещественное) играет ключевую роль в конструировании человеческой личности. Кожа многое может рассказать о социальном статусе и характере человека. О том же пишет и Стратерн (Strathern 1979) в работе, посвященной обычаю мужчин меланезийского города Маунт-Хаген украшать тела для ритуальных церемоний. Стратерн подчеркивает, что их тщательно продуманный макияж не является маскировкой в нашем смысле; это не попытка скрыть свою идентичность, а, напротив, ее демонстрация: внутреннее здесь «выносится наружу» (Ibid.: 249). Свойства личности выставлены напоказ и покрывают тело; в обычных случаях, когда «я» не служит объектом для презентации, эти свойства скрыты «под кожей как потенциальное измерение личности» (Ibid.). Опираясь на пример, приведенный Стратерн, можно сказать, что в моей работе одежда рассматривается как средство, также позволяющее женщинам «вынести наружу» те или иные аспекты «я».

Этому способствует многослойность костюма (Young 2001), сочетание вещей в разных комбинациях. Подобно многослойности человеческой кожи, где лишь один слой – дерма – считается подлинным, одежда также многослойна. Розовый топ, который женщина надевает под рабочий костюм, может быть именно той вещью, которую она ассоциирует с собой-настоящей. Сочетая разные слои и комбинируя предметы гардероба, можно аккумулировать разные аспекты личности в одном наряде: например, предстать одновременно уверенной профессионалкой и сексуальной женщиной. Личность, репрезентирующая себя с помощью одежды, может быть внутренне противоречивой. Напье открыто противопоставляет христианские культуры пантеистическим, которым присущ «политетический подход к личности» (Napier 1985: 28). Множественность «я» не считается там чем-то деструктивным: маски ассоциируются с разными психологическими состояниями, гранями личности и духовными энергиями. На примере индуизма и традиции ношения масок на Бали Напье показывает, как маски связаны с амбивалентной природой человека, которая актуализируются посредством ритуалов. На Западе это читалось бы как намек на множественность репрезентаций личности, а не как попытка уловить принципиальную для нее амбивалентность. Наше обращение с гардеробом напоминает описанный способ взаимодействия с масками: природа одежды, предоставляющей нам возможность и выразить, и сокрыть себя, также амбивалентна. Будучи одновременно «прозрачными и темными» (Brilliant 1991: 113), маски маркируют двусмысленные отношения между поверхностным и глубинным, дают понять, что можно «обнаруживать, скрывая» (Warwick & Cavallero 1998: 133). Это позволяет предполагать, что разные детали костюма, сочетаясь друг с другом и наслаиваясь друг на друга определенным образом, актуализируют разные аспекты личности.

Материальная культура и антропология костюма

Актуализируя разные аспекты «я» с помощью костюма, женщина ориентируется среди прочего на физические свойства одежды: на то, как вещь контейнирует тело, обнажает или скрывает его, как она выглядит на свету и как ощущается на коже. Такие ощущения очень важно учитывать, если мы действительно хотим понять, как костюм конструирует идентичность; однако в исследованиях, посвященных моде и идентичности, эта тема часто находится на периферии авторского внимания. Интерес к материальным аспектам моды играет важную роль в истории костюма с момента включения ее в историю искусств в период Возрождения/раннего Нового времени (Taylor 2004). Однако до недавнего времени эта тема не служила предметом академических исследований. Л. Тейлор пишет о «непреодолимой пропасти» (Ibid.: 279) между традиционными академическими исследованиями и историей костюма; к экспертным навыкам кураторов музеев моды, в свою очередь, часто относятся с пренебрежением как к чисто эмпирическому, описательному знанию (Fine & Leopold 1993). Безусловно, до середины двадцатого века история костюма в основном укладывается в рамки истории стилей. Подобный скорее описательный, нежели аналитический подход по-прежнему отличает и более поздние исследования, важные для этой области знания (Boucher 1967; Laver 1995).

Между тем пренебрежительное отношение к эмпирическому документированию и описательным методам представляется непродуктивным: объектно-ориентированные исследования (Taylor 2002) очень полезны в тех случаях, когда их предметом оказываются носимые и живые материальные объекты, рассматриваемые в широком социальном и культурном контекстах (см., например, монографию Ли Саммерс, посвященную истории корсета: Summers 2001). Н. Таррант (Tarrant 1994) подчеркивает, что исследователю моды принципиально необходимы знания в области кроя и конструирования одежды как прививка от сугубо академического подхода, при котором изучаемый предмет «искажается и подгоняется под абстрактную теорию, не предполагающую наличия базовых представлений о свойствах ткани и конструкции костюма» (Ibid.: 12). К. Бруард (Breward 2003) также указывает на невнимание к материальным свойствам и конструкции костюма в исследованиях, посвященных системе моды; вместо этого авторы главным образом уделяют внимание тем или иным эфемерным смыслам, которые вменяются предметам гардероба.

Цель этой книги – взглянуть на одежду как на предмет материальной культуры, причем под материальностью здесь понимается прежде всего то, как одежда проживается и воплощается. Материальные отношения между телом и костюмом всегда следует рассматривать как специфические для того или иного социального контекста. Подобный подход характерен для антропологических исследований моды, таких, например, как сборник под редакцией А. Вайнер и Дж. Шнайдер (Weiner & Schneider 1989), где уделяется пристальное внимание свойствам текстиля и его способности служить маркером социальных отношений и идентичностей, воспроизводить их, обнаруживать или маскировать. Авторы вошедших в сборник статей стараются понять, как особенности текстиля – например, его проницаемость и близость к человеческому телу – соотносятся с теми или иными категориями культуры и идентичности. Особое внимание уделяется магическим свойствам одежды: так, в Индонезии духовные ценности непосредственно вплетаются в ткань (Hoskins 1989), а в Индии люди преображаются, облачаясь в одежду, якобы наделенную магическими свойствами (Bayly 1986). Б. Кон (Cohn 1989) рассказывает о предметах одежды, в буквальном смысле воплощающих собой власть и влияние. В работах, посвященных западной моде, магический потенциал костюма не исследуется, а между тем подобные верования, связанные с одеждой, существуют и здесь. Надеваемый на интервью счастливый костюм, в котором женщина чувствует себя успешной и уверенной, топ, всегда поднимающий настроение, или худи, в котором уютно и безопасно, – все это одежда, наделяемая, в определенном смысле, магическими свойствами. Ткань, стиль или цвет одежды могут ассоциироваться с разными эмоциональными состояниями. К. Бейли (Bayly 1986) замечает, что в индийской культуре некоторые цвета стимулируют интенсивные эмоциональные состояния; в Британии красный цвет наделяется эротическими коннотациями, и соответствующая одежда позволяет ее владельцу чувствовать себя более сексуальным.

Материалы, представленные в сборнике, свидетельствуют, что именно физические свойства одежды вызывают трансформации, переживаемые ее владельцами. Это может быть цвет или текстура вещи; в более поздних исследованиях речь идет даже о волокнах ткани (Colchester 2003; Kuechler & Miller 2005; Kuechler & Were 2004). Будучи пористым и плетеным, текстиль, как показывает Бейли (Bayly 1986) на индийском материале, может, так или иначе, хранить отпечаток предыдущего владельца, в зависимости от грубости ткани и размера узлов. С течением времени и в процессе носки вещи вступают во взаимодействие со своими хозяевами и ассоциируются с конкретным периодом их жизни; часто эта связь настолько прочна, что люди могут рассказать историю своей жизни языком одежды, которую они носили. С. Бин (Bean 1989) исследует этот феномен, рассматривая биографию и политическую эволюцию Ганди как историю его гардероба. Ганди сознательно выбирал разные костюмы, в зависимости от политического контекста, однако нечто подобное делают и обычные люди в повседневной жизни. Поскольку человек обычно носит одну и ту же одежду в течение некоторого периода времени, последняя определяет его в этот период; при этом одежда стареет, она имеет свой срок жизни и свою культурную биографию (Hendrickson 1995; Renne 1995).

Одежда может состариться и умереть раньше, чем мы готовы с ней расстаться; часто именно тогда, когда одежда изнашивается, мы больше всего привязываемся к ней, поскольку она аккумулирует в себе воплощенную материальную историю нашей жизни. Со временем костюм и его владелец оказываются связаны тесными узами; вещь несет в себе «историю наших взаимоотношений, превращая саму ткань в осязаемый архив» (Weiner 1989: 52). Вещи, которые передаются от матерей к дочерям, хранятся как почитаемые семейные реликвии; если дочь решает носить их сама, они создают особую связь между ней и матерью. Одежда приобретает смыслы именно в процессе носки, поскольку телесность принципиально значима и для конструирования внешнего образа, и для обретения «сенсорного опыта ношения» костюма (Barnes & Eicher 1993: 3). М. Банерджи и Д. Миллер (Banerjee & Miller 2003) именно так описывают сари – не как статичный костюм, а как живой, противоречивый, сенсорно значимый предмет гардероба. Это исследование демонстрирует возможности осмысления материальных предпочтений одежды с учетом ее эмпирических, тактильных свойств.

Упомянутые антропологические исследования демонстрируют, что одежда всегда пребывает в некотором социальном, экономическом и политическом контексте и благодаря своим материальным свойствам выражает разные социальные категории, такие как пол (Barnes & Eicher 1993) или этническая принадлежность (Femenias 2004). Однако когда речь заходит о современной Британии, костюм часто рассматривают исключительно в контексте моды, а не в более широком социальном или культурном контексте. Даже в сборнике Вайнер и Шнайдер западная массовая мода прямо противопоставляется традиционному народному костюму (Weiner & Schneider 1989: 16). Последний наделяется глубиной и ценностью, западный же трактуется как нечто поверхностное и сиюминутное. Создается впечатление, что в контексте западной моды одежда утрачивает свою социальную и материальную природу. Авторы подобных работ (см., например: Barnes & Eicher 1993) фокусируются на гендерных и социальных аспектах взаимоотношений производства и ткачества; эти аспекты действительно важны, однако это не значит, что взаимодействия с одеждой как объектом потребления по умолчанию эфемерны и поверхностны. В сборнике Вайнер и Шнайдер, как и во многих других исследованиях, игнорируется тот факт, что одежда в индустриальном обществе также поддается описанию с антропологической точки зрения.

Как демонстрирует историческое исследование Р. Сеннетта (Sennett 1971), мода, одежда и внешний облик могут интерпретироваться не только как самореферентная система; их следует также рассматривать в более широком контексте, учитывающем социально обусловленные изменения представлений о внешности и самости. Подобный глубокий контекстуальный анализ характерен для большей части работ, посвященных исследованию чужих культур. В статьях и монографиях, посвященных проблемам гендера и сексуальности в Замбии (Hansen 2004a; Hansen 2004b) или культурной биографии traje, то есть костюма майя в Гватемале (Hendrickson 1995), одежда описывается как феномен, воплощающий и конституирующий культурные категории и социальные структуры. При изучении истории британского костюма также принципиально важно учитывать его культурный контекст и материальную природу. Антропологи преимущественно исследуют моду того или иного сообщества или субкультуры. Невзирая на ценность подобной оптики, она не учитывает те базовые взаимоотношения, которые связывают большую часть женщин с гардеробом и которым скорее свойственны амбивалентность и тревога, нежели стабильность и прочность. Антропологи больше заняты проблемами транснациональной циркуляции предметов модного производства, например глобализацией азиатского костюма (Niessen et al. 2003) или распространением африканской моды в Дакаре, Найроби и Лос-Анджелесе (Rabine 2002). При исследовании небольших сообществ этот контекст также учитывается, поскольку даже локальные идентичности рефлексируются и трансформируются. Мое небольшое исследование учитывает более широкие тенденции системы моды, которая, с одной стороны, эфемерна, изменчива и подвержена влиянию трендов, а с другой – утверждает те или иные сарториальные образы как приемлемые.

Мода и амбивалентность идентичности

В этой книге я использую ситуативную и контекстуальную оптику антропологии и подход к одежде как к феномену материальной культуры для изучения гардеробов женщин, живущих в Лондоне и Ноттингеме. В рамках контекстуального исследования мода рассматривается как один из многих факторов, который женщины учитывают, решая, что им надеть. Взгляд на одежду как на материальный феномен необычен для работ, посвященных западному костюму. Разнообразные модные медиа имеют по преимуществу визуальную природу: это дефиле, журналы, фотографии знаменитостей, телевидение и кино. Неудивительно поэтому, что большая часть исследователей концентрируется именно на модных образах. Это наследие бартовского (Barthes 1985) анализа системы моды как комплексной системы смыслов, определяющей значения предметов гардероба. По мысли Р. Барта, мода создается журналами: настоящей одежды, предшествующей модному дискурсу, не существует. Язык журналов конструирует образы и смыслы, вуалирующие объект (Ibid.: xi): реальность моды – это реальность образа, созданного прессой. Отдавая первенство визуальному восприятию, Барт пытается осмыслить систему моды исключительно как язык, обладающий специфической грамматикой. Его последователи, однако, в большинстве случаев склонялись к эмпирическим исследованиям и методам семиотического декодирования; один из излюбленных приемов исследования моды – текстуальный анализ содержимого модных изданий (Buckley & Gundle 2000; Evans 2000; Evans & Thornton 1989; Winship 1987).

Изобилие модных журналов и зрелищность модных показов подтверждают важность исследования модного образа. Гораздо больше проблем, однако, создает культурологическая традиция рассматривать предметы одежды как форму коммуникации (Lurie 1992), где мода интерпретируется как язык, а одежда – как слова, которые человек использует в процессе самоописания. Сведение моды к ее визуальным аспектам игнорирует важнейшие тактильные, сенсорные свойства костюма как вещи, предназначенной для ношения. Культуральные исследования уделяют преимущественное внимание поп-культуре и истории повседневности; неудивительно, что взгляд на костюм как на воплощение творческого гения дизайнера сегодня не популярен (Breward 2000). Однако отказываться от исследования конкретных предметов гардероба – значит выплескивать вместе с водой ребенка, поскольку в этом случае изучение материальной природы вещи полностью подменяется текстуальным анализом.

Задача текстуального анализа моды – понять, как, говоря языком Барта, эти образы означивают, то есть как они производят смысл. Одна из важных составляющих подхода Барта – внимание к взаимоотношениям образов. Это помогает понять, как складывается норма, поскольку разные воплощения модного идеала порождают смыслы именно в процессе взаимодействия. По мнению Б. Гюнтера и М. Вайкс, женские журналы последовательно и систематически конструируют доминирующую концепцию женственности, непосредственно связанную с телесным образом (Gunter & Wykes 2005: 95). В отличие от большинства исследователей, они отмечают связь между диктуемым прессой идеалом и отношением женщин к собственному телу. Презентация «модного идеала» (Thesander 1997) важна как означивающий контекст, который, в свою очередь, влияет на то, как женщины видят свое отражение в зеркале: оно помещается в более широкий контекст идеального тела, созданный модными журналами.

В этом контексте идеальное тело совпадает с хорошо одетым телом. Правильно одеваться, однако, не значит конформистски следовать моде. Это лишь самая простая и банальная репрезентация индивидуального модного образа. Сегодня, когда модными считаются самые разные вещи, соответствие моде зачастую предполагает способность собрать себе наряд, прибегая к компилятивной эстетике, допускающей возможность сочетания самых разных вещей: содержимого благотворительных магазинов, товаров массового производства и дизайнерских моделей. Таким образом, бремя ответственности за создание правильного модного образа ложится на индивидуума.

Все это осуществляется в контексте моды, которая далека от системности и в том, что касается презентации стилей. Традиционные представления об осуществляемой дважды в год смене гомогенных трендов не отвечают реальности просачивающейся системы моды. Исследователи больше не рассматривают моду как абстрактную систему или механизм, в котором женщинам отводится роль винтиков согласно концепции, впервые предложенной Зиммелем (Simmel 1971) и Т. Вебленом (Veblen 1899). С развитием культуральных исследований и подходов, уделяющих преимущественное внимание конструированию и трансформации смыслов, подобные иерархические гомогенные модели начали ставиться под сомнение. А. МакРобби (McRobbie 1994) и Д. Хебдидж (Hebdige 1987) в работах, посвященных субкультурным сарториальным стилям, отмечают, что основой для творческих прорывов и новаций может служить и уличная, и высокая мода. Эти тенденции, о которых пишет МакРобби, сегодня еще заметнее. Многочисленные производители модного знания – журналы, телевидение, дизайнеры и знаменитости (Entwistle 2000; White & Griffiths 2000) – в условиях, предполагающих присутствие моды во всех сферах современной жизни, возлагают на индивидуумов бремя сарториальной осознанности; и в то же время у этих претензий нет никаких устойчивых и надежных оснований.

В такой ситуации представляется уместным переходить от широкого системного анализа к исследованию внутренних дилемм индивидуума. Зиммель (Simmel 1971) отмечал, что мода предполагает противоречие между индивидуальностью и конформизмом. Он полагал, что это напряжение и лежит в основе системы моды. Уилсон (Wilson 1985), однако, переводит рассматриваемый вопрос из абстрактной плоскости в пространство внутренних дилемм и индивидуальных противоречий. Ситуация, в которой оказывается личность, взаимодействуя с модой, двусмысленна: мода предоставляет индивидууму возможности связи с его социальной группой и одновременно – средства для выражения индивидуальности. «Я» здесь и акцентируется, и нивелируется. Когда женщины выбирают, что надеть, они стараются создать индивидуальный образ, соответствующий тем или иным социальным обстоятельствам и ролям, но при этом пытаются выглядеть модно. Попытка обрести равновесие в этих подчас противоречивых обстоятельствах провоцирует беспокойство (Clarke & Miller 2002).

Беспокойство, порождаемое модой, – лишь один из факторов, который женщины должны учитывать при выборе одежды: им также приходится думать о выборе правильного костюма для своего возраста или для новой социальной ситуации. Причастность миру моды предполагает наличие определенного знания, «многознайство» (Gregson et al. 2001: 12), которое позволяет женщинам экспериментировать с новыми образами и стилями. Эти переживания и знания сложно устроены и многослойны, поскольку облачение в одежду подразумевает владение фундаментальными культурными компетенциями (Craik 1993; Entwistle 2001; Goffman 1971a; Mauss 1973). Считается, что женщины должны надлежащим образом одеваться в любых обстоятельствах: дома, на работе или когда ведут детей в школу. Таким образом, образы модного тела, представленные в журналах, всегда соотносятся с более широкими культурными ожиданиями и нормами, диктующими, например, что приемлемо носить пожилым женщинам или что рекомендуется надеть на первое свидание.

Процесс облачения в одежду требует осмысления множества ролей, которые отводятся женщинам, и взаимодействия с упомянутыми выше дилеммами и беспокойством. Поэтому я посвятила свою книгу изучению того, как женщины конструируют «я», учитывая предоставленные им разнообразные и часто противоречивые возможности. Среди современных культуральных исследований моды много работ о стилевой специфике субкультур. Авторы рассматривают конкретное сообщество и анализируют факторы, маркирующие принадлежность к нему. Подобные исследования сегодня переживают период бурного развития (Cole 2000; Johnson & Lennon 1999; Brydon & Niessen 1998). Все они рассматривают сквозь призму костюма одну конкретную группу людей или описывают некую основополагающую социальную идентичность, к которой, как предполагается, впоследствии присоединяются другие идентичности. Например, У. Кинан (Keenan 2001) анализирует подобным образом идентичность школьницы-мусульманки или балерины. Такой подход, без сомнения, имеет право на существование. Я, однако, собираюсь действовать иначе. Задавшись целью подробно исследовать, почему женщины носят то, что они носят, я учитываю все разнообразие идентичностей женщины в ее прошлом, настоящем и желанном будущем и пытаюсь понять, как эти идентичности актуализируются в тот момент, когда женщина открывает шкаф, чтобы подобрать себе костюм.

Заключение

В этой главе обозначены теоретические и контекстуальные положения, опираясь на которые я постараюсь понять, почему женщины носят то, что они носят. Я ориентируюсь на ряд дисциплин и научных школ, которые, будучи продуктом междисциплинарных исследований моды и костюма, помогают также ответить и на вполне конкретные вопросы, возникающие при попытке понять, как женщины выбирают одежду. Решая, что надеть, женщины оглядываются на свои социальные роли, размышляют о своей женственности, думают о том, чтобы одеться по моде, размышляют о своих самоощущениях, отношениях, семейном статусе. Соответственно, чтобы всесторонне проанализировать разнообразные и взаимосвязанные аспекты этого процесса, необходимо опираться на широкий круг дисциплин. В частности, следует понимать, что женщины смотрят на себя со стороны (социальная психология), что материальные свойства одежды позволяют им конструировать идентичность (история костюма, антропология), что одежда определенным образом ими ощущается (социология), а также не забывать о значимости культурного контекста (антропология).

Первая глава книги наметила круг проблем и заложила основу для эмпирических этнографических исследований, результаты которых и будут представлены в следующих главах. Особенно важны для моего анализа академические дискуссии по поводу образа идеального тела, создаваемого средствами массовой информации, о влиянии, которое он оказывает на женщин, о фрагментарности моды и ее неопределенности, а также о том, как и почему мода трансформируется на потребительском уровне. Много говорится о фрагментированном и амбивалентном статусе современной моды; действительно, деформированные и нереалистичные идеалы красоты часто с беспокойством обсуждались как учеными, так и прессой. Описывая проблемы, с которыми сталкиваются женщины, стоя перед гардеробом и выбирая для себя костюм, можно узнать много нового, если обращать внимание не только на абстрактную систему моды и ее репрезентации, но и на актуальные практики.

Стоя перед зеркалом у себя в спальне, женщины с беспокойством размышляют о моде, возрасте и нормативных идеалах красоты. Описать и проанализировать эти интимные отношения женщин с собственным телом, получить доступ к эмпирическим презентациям медийных образов можно лишь непосредственно наблюдая, как люди выбирают себе костюм. Осуществление этого выбора – ключевой этап формирования идентичности; индивидуальное и социальное, идеальное и действительное сливаются здесь воедино. Это и составляет тему моей книги. Предмет моего исследования – формирование личности с помощью костюма как феномена материальной культуры. Наблюдая и анализируя, что женщины отказываются, а что предпочитают носить, что надевают постоянно или не надевают никогда, можно понять наконец, почему женщины носят то, что они носят. В следующей главе я расскажу, как это можно сделать.

ГЛАВА 2

Доступ в дом и спальню

Чтобы понять, почему женщины носят то, что они носят, необходимо заглянуть в их приватное пространство и поговорить о том, как происходит выбор костюма. Люди обычно одеваются в одиночестве, это интимный процесс, и посторонние туда не допускаются; поэтому изучать его непросто. Мне это удалось благодаря кропотливой полевой работе: на протяжении пятнадцати месяцев я проводила с информантками формальные интервью и свободные собеседования, и между нами постепенно возникали доверительные отношения. В итоге я часто входила не только в их дома, но и в их спальни, и женщины делились со мной своими неудачами и успехами, связанными с модой. В процессе общения я понимала, как выбор костюма интегрирован в жизнь моих собеседниц, как он обусловлен их личными отношениями, характером работы, социальными связями. Хотя меня интересовала одежда, я, следуя принципам антропологического полевого исследования (Oakley 1976), старалась рассматривать гардероб в узком персональном и в широком социокультурном контекстах (Hendrickson 1995; Tarlo 1996). Это помогало глубже осмыслить разнообразные и часто противоречащие друг другу проблемы и варианты идентичности, выражающие себя посредством феноменов материальной культуры.

Полевая работа выглядела так: я сидела на полу в спальнях в домах Лондона и Ноттингема и обсуждала с их хозяйками, в каком топе они выглядят сексуальнее, а в каких джинсах – стройнее; это не очень похоже на традиционное антропологическое исследование территориально локализованных сообществ. У моего поля не было четких территориальных границ; круг информантов также не был жестко очерчен. Отчасти это обусловливалось спецификой исследования. Традиционная этнография концептуально и методологически сложилась в первой половине ХХ века; ученые-этнографы занимались тогда изучением сообществ, политическая, экономическая и социальная жизнь которых носила по большей части публичный характер (Evans-Pritchard 1940; Malinowski 1922). Этнографы выезжали на место, наблюдали за происходящим, а затем публиковали монографии, где анализировали собранные данные. Сегодня в Британии, однако, слишком многое совершается в доме, за закрытыми дверями. Внешний мир проникает туда с помощью интернета и телевидения (Miller 2001), поэтому домашняя жизнь – ключ к пониманию современного британского общества.

Авторы упомянутых выше работ выбирали в качестве объекта исследования группы людей, эквивалентные племени в антропологическом понимании; поэтому они уделяли особое внимание замкнутым сообществам. В истории моды их место, как правило, занимали субкультуры (Cole 2000; Hebdige 1987). В последнее время, однако, исследователи моды склонны отказываться от эмпирического описания целостных социальных групп, поскольку даже субкультурные сообщества уже не представляются им внутренне однородными (Hodkinson 2002; Holland 2004; Muggleton 2000). Авторы, рассматривающие моду с антропологической (Hansen 2000) и географической (Gregson & Crewe 2003) точек зрения, полагают, что ее ценность не фиксирована и не стабильна; поэтому исследователи уделяют больше внимания ее территориальной динамике: распределению товаров на глобальном рынке (Hansen 2000), обороту магазинов подержанных вещей (Gregson & Crewe 2003) и даже перемещению одежды в пределах дома (Gregson & Beale 2004). Гардероб плотно встроен в базовые для домашнего хозяйства процессы уборки и сортировки, которые, в свою очередь, осуществляются в контексте семейных взаимоотношений. Когда одежда перемещается из магазина в дом, когда она носится или одалживается, ее смысл и ценность меняются. Проблема отсутствия стабильности и целостной, раз и навсегда заданной идентичности обсуждается в связи с модой в статье Э. Кларк и Д. Миллера (Clarke & Miller 2002); ученые описывают моду как источник беспокойства. В нем повинна не только мода как таковая, но и множество социальных ролей, которые каждый день приходится играть женщинам. Выбирая, что надеть, они сталкиваются с разнообразными опциями: выбирают шик, сексуальность или эксцентричность, обдумывают соответствие наряда собственному статусу, размышляют, что делать, если, например, ты женщина средних лет, бабушка или твое тело со временем изменилось. Эти противоречия, переживания и даже ограничения – лишь часть проблем, с которыми женщинам приходится ежедневно иметь дело, выбирая, что надеть. Чтобы их проанализировать, необходимо учитывать весь гардероб, имеющийся в распоряжении женщины, и, соответственно, все разнообразие идентичностей, или повседневных ролей, которые она играет или которые играла раньше.

Я использовала по большей части этнографические методы, прибегая к множеству разных приемов: подробное описание каждой вещи в гардеробе (включая информацию, извлекаемую из рассказов и воспоминаний его владелицы), полуструктурированные интервью, биографические данные, дневники одежды, а также наблюдение за тем, как женщины выбирают вещи из гардероба и как они их носят. В некоторых случаях я в буквальном смысле смотрела, как женщины подбирают наряды, как они разглядывают свое отражение в зеркале, и задавала им вопросы на протяжении всего процесса. Я составляла реестр вещей, где фиксировала их материальные характеристики, описывала (и фотографировала) разные детали, например ткань, стиль вещи, степень ее износа. Я также записывала комментарии владелиц по поводу каждой вещи: ощущения, которые вызывает ткань, соприкасаясь с кожей или в процессе движения, представления о совместимых и несовместимых расцветках, о том, подчеркивают ли наряды цвет глаз или волос хозяйки. Все это непосредственно обусловливало выбор того или иного костюма. Когда женщины решают, что надеть, сенсорные, тактильные и эстетические свойства одежды становятся очень важны. Взаимоотношения с гардеробом принципиально материальны, поэтому часто женщины не могут внятно объяснить, почему им нравится та или иная вещь. Вкусы формируются в течение долгого времени, и привязанность к определенным нарядам – результат сенсорных взаимодействий с ними. Женщины могут не отдавать себе отчета о причинах эмоционального отношения к вещам или не в состоянии вербализовать свои ощущения, поскольку подобные предпочтения – «история, ставшая натурой» (Bourdieu 1977: 78): когда наряд подходит, это кажется очевидным и естественным.

Я опиралась на «патологический» подход (Breward 2003: 64) к истории костюма, предполагающий тщательное документирование деталей кроя и конструкции вещи, а также физических следов ее износа и использования (Ginzburg 1988). Прорехи и потертости могут поведать историю брюк, которые носили до тех пор, пока те не развалились, а ценник, так и оставшийся не срезанным, может многое рассказать о коктейльном платье, надеть которое у женщины не хватило духу или не представилось случая. Историки костюма часто работают с музейными коллекциями, и исследовательские методы, к которым прибегают хранители, полезны для изучения современной моды; они позволяют компенсировать недостаток внимания к ее материальной природе, которым грешат многие академические исследования. Музейные кураторы имеют дело, в первую очередь, с материальными артефактами. Исследователи же современного костюма чаще работают с изображениями и текстовыми описаниями, и одежда в их глазах как будто утрачивает свои физические свойства. Я старалась сочетать внимание к материальной природе костюма с анализом практик ее ношения в широком реляционном и социальном контекстах.

Территориальный охват

В течение пятнадцати месяцев я проводила исследования в двух городах Великобритании – Лондоне и Ноттингеме. Они заметно различаются по размерам и численности населения: население Лондона превышает семь миллионов, а население Ноттингема составляет всего 266 988 человек (по данным переписи 2001 года). Для жителей обоих городов характерно этническое и экономическое разнообразие, которое заметнее в Лондоне, где население более мобильно: сюда приезжают не только иммигранты, но и люди из других городов Великобритании. Кроме того, Лондон – одна из модных столиц мира (Breward & Gilbert 2006); дважды в год здесь проходит одна из крупнейших недель моды. Лондон мифологизируется как средоточие экстравагантного новаторского стиля, источником которого считаются уличные рынки, такие как Камден и Портобелло. Мое исследование, однако, посвящено тому, как обычные женщины ежедневно выбирают себе одежду; и в этом контексте сходства между двумя городами важнее, чем их различия. У Ноттингема и Лондона, без сомнения, есть общие черты: в обоих городах есть улицы, где расположены главные сетевые магазины (имеющиеся в каждом городе Великобритании), а жители погружены в общий медийный контекст. Обитательницы Ноттингема и Лондона черпают знания о моде из одних и тех же журналов и телепередач и имеют сходные представления о сарториальной нормативности. Идеалы красоты, пропагандируемые модными изданиями и телевизионными программами, в равной степени занимают женщин в обоих городах.

Лондон и Ноттингем понимаются в этой книге и как физические пространства, и как информационные кластеры, то есть как особые локации, где сопрягаются воедино мода и ее многочисленные медийные ресурсы. Фильтром для них, в свою очередь, служат социальные категории, например этническая принадлежность и семейное воспитание информанток. Интерпретация образов, репрезентирующих идеалы красоты и сарториальные нормы, зависит также от социальных связей женщины и круга ее дружеского общения. Место жительства, гендерная и этническая принадлежность влияют на выбор гардероба, однако это влияние устроено сложно. Как замечает Ф. Антиас, невозможно считывать чью-то идентичность, просто зная, что человек, например, белый и принадлежит к среднему классу (Anthias 2005: 37). Характер влияния социальных структур на индивидуальную идентичность всегда зависит от того, как эти структуры взаимодействуют друг с другом. Антиас утверждает, что людей можно рассматривать в контексте тех или иных социальных структур, учитывать место их проживания, этническую и классовую принадлежность; однако они наделены свободой воли, а потому способны позиционировать себя сами (Ibid.: 44). Сарториальные предпочтения и вкусы действительно обусловлены классовым и гендерным воспитанием, однако иногда в процессе выбора костюма женщины сознательно акцентируют те или иные аспекты своей идентичности. Это зависит от случая, для которого предназначен костюм. Когда женщины, подбирая наряд, принимают во внимание локацию, то это не город целиком, не Лондон или Ноттингем, а микролокация, например конкретный ресторан или клуб, мысленный образ которого женщины, одеваясь, рисуют в сознании. То же можно сказать и о предпочтениях, обусловленных гендером, классовой и этнической принадлежностью или сексуальной ориентацией. В одном случае гетеросексуальная женщина в поиске партнера будет стараться одеться так, чтобы выглядеть привлекательной в глазах мужчин; в другом – например, собираясь походить по магазинам с подругами – может выбрать наряд, подчеркивающий ее чувство стиля. Одной женщине поход по магазинам доставит удовольствие, а демонстрация нового наряда воодушевит; другая в той же ситуации будет испытывать беспокойство, поскольку в ее представлении женственность репрезентируется иначе. Таким образом, связь локации и костюма специфична и не стабильна; она меняется в зависимости от социального статуса и рода занятий его обладательницы.

Я работала в двух городах, однако фактически моим полем было микропространство женских спален и их гардеробов. Поэтому, не исследуя территориально ограниченные сообщества в традиционном для антропологии смысле, я все же работала в рамках единой территории, поскольку женщины и в Ноттингеме, и в Лондоне ориентировались на одни и те же социальные ожидания в отношении женского гардероба. Первоначально я проводила исследования в Лондоне, однако мне показалось, что особенности глобальной столицы моды (Breward et al. 2002) могут сказаться на результатах моей работы, и я решила, что нужно собрать данные и в другом городе – в Ноттингеме. Контакты женщин, становившихся информантками, я приобретала спонтанно, поэтому состав групп, с которыми шла работа в каждом из городов, различался по числу людей, возрастному диапазону и этнической принадлежности; таким образом, о сравнительном этнографическом исследовании не могло быть и речи. Акцент, напротив, делался на единстве. В Ноттингеме я использовала связи, наработанные на первом этапе исследования в Лондоне. Свой первый контакт там я получила от бывшего модельера, и все женщины, с которыми я общалась в этом городе, в свое время были студентками, изучавшими моду или искусство. Лондонских информанток связывали родственные или дружеские отношения; женщин из Ноттингема объединяло профессиональное знание моды. Они разбирались в модных трендах и имели четкие представления о сборке костюма; работа с этой группой позволила мне оценить степень влияния такого рода знаний на индивидуальные практики. Благодаря второму полю я расширила сложившиеся за время работы в Лондоне представления о моде, ее новациях и связанных с ней знаниях.

Выбор информанток: социальные сети

Выбирая информанток для исследования, я намеревалась провести подробный и вдумчивый анализ, а потому искала женщин, готовых уделить мне много времени. Наши собеседования затрагивали интимные темы, и вопрос о доступе в приватное пространство стоял особенно остро. Первоначально я пыталась установить контакт с информантками в публичных местах: в магазинах, на улице, в группах матери и ребенка, во время спортивных занятий, в общественных центрах; такие коммуникации, однако, не принесли большого успеха: женщины не хотели подпускать незнакомку к своим гардеробам. Методы, продуктивные для других исследователей, добивавшихся доступа в дома информантов – например, при изучении этнографии улицы (Miller 1998), – мне как молодой женщине, проводившей исследование в одиночку, не подходили. Решить эту проблему удалось, используя сети собственных социальных связей в Лондоне и Ноттингеме. Я получила доступ к информанткам, задействовав личные контакты. Как только одна женщина становилась участницей исследования, она превращалась в гейткипера и знакомила меня с другими людьми. В результате я с самого начала изучала женщин, так или иначе знакомых друг с другом: друзей, коллег, членов одной семьи; это помогло понять, что дружеские и семейные отношения всегда оказывают влияние на идентичность, конструируемую с помощью костюма (Stanley 1992).

Подбор информанток методом «снежного кома» способствовал установлению доверительных отношений с ними. Мне был необходим тесный контакт, близкое знакомство, чтобы женщины не испытывали дискомфорта, рассказывая (или даже показывая), что они больше не влезают в старые джинсы. Поэтому я решила, что буду работать с небольшим кругом информанток, но проведу с ними как можно больше времени, чтобы завоевать их доверие. С. Уолман (Wallman 1984) в новаторской работе, посвященной анализу лондонских домохозяйств, опиралась на эмпирическое исследование восьми домов; она пыталась описать разные практики, связанные с ведением домашнего хозяйства, а не составить репрезентативный обзор всего британского общества. Я также не претендую на исчерпывающее исследование отношений всех женщин с их гардеробами; мне хотелось, используя метод углубленного анализа, очертить сложные, тонкие и глубоко личные отношения конкретных женщин с их телами, одеждой и самоидентификацией.

Мне хотелось, чтобы женщины охотно делились со мной проблемами, связанными с модой; поэтому я провела углубленное этнографическое исследование; оно включало в себя интервью с двадцатью семью информантками. Кроме того, я общалась с другими людьми, присутствовавшими в их жизни: с друзьями, партнерами или членами семьи; поэтому количество людей, с которыми я беседовала и у которых брала интервью, превышает названное выше. Я не планировала изначально ограничиться двадцатью семью контактами: работа прекратилась, когда исчерпались возможности доступных мне социальных сетей. Пятнадцать информанток жили в Лондоне, двенадцать – в Ноттингеме. Не все они были знакомы друг с другом; в некоторых случаях я интервьюировала женщин, но по тем или иным причинам не пользовалась их контактами для расширения моей сети. Впрочем, эти информантки тоже не обитали в вакууме (Ibid.), и я, как правило, разговаривала с другими людьми, входившими в круг их общения, чтобы понять, как их представления и ожидания влияют на сарториальные предпочтения информанток. Взаимодействие между мной и собеседницами предполагало взаимную включенность и доскональность. Лишь одна женщина из ноттингемской выборки была никак не связана с остальными (Фэй); прочие образовали две социальные сети: в одной было пять женщин, в другой – шесть. В обеих группах участницы знали друг друга либо потому, что изучали моду в студенческие годы (Элис, Эмануэла, Хелен, Луиза, Анна, Джемма), либо потому, что получили магистерскую степень по близким творческим специальностям (Акане, Ном, Розанна, Клэр, Лидия). Их объединяли общие знания, у них были схожие модные и эстетические предпочтения.

В лондонской выборке шесть женщин не были связаны между собой (Сэди, Мари, Сара, Джоанна, Маргарет, Соня), а остальные составили две группы. Они представлены ниже. На ил. 2.1 – маленькая группа информанток: две сестры и их невестка. Работа с ними позволила мне исследовать гардероб в контексте тесных семейных отношений. Во вторую лондонскую сеть, представленную на ил. 2.2, входили шесть женщин: среди них были мать и дочь, старые подруги и четыре женщины, жившие совместно. Иными словами, работа с этой группой позволяла наблюдать семейные отношения, дружбу пожилых женщин, поддерживавших контакт всю жизнь, и отношения тесно общающихся сверстниц.

Ил. 2.1. Лондонская социальная сеть – 1

Ил. 2.2. Лондонская социальная сеть – 2

Женщины, с которыми я работала, были разного возраста; самой младшей из участниц минуло девятнадцать, самым старшим было около шестидесяти, большинству – от двадцати до тридцати лет. Большинство женщин жили с подругами или с партнерами, и лишь две из них – в одиночестве; большинство из них состояли в отношениях с мужчинами на момент интервью или ранее. У четверти информанток были дети разных возрастов, от новорожденных до тридцатилетних дочерей. Финансовое положение и занятия женщин также были разными; одни сильно нуждались, снимали жилье и были безработными; у других были собственные дома или хорошо оплачиваемая работа. Женщины принадлежали к разным национальностям; хотя по большей части они родились в Британии, многие из них были азиатками или еврейками. Более половины женщин были белыми, но самого разного происхождения: их предки жили в Италии, Ирландии, Шотландии и Восточной Европе. Этническая принадлежность многих из них не поддается однозначной классификации, что, по-видимому, характерно для таких городов, как Лондон. Однако, несмотря на это разнообразие, нельзя сказать, что предлагаемое исследование учитывает все возможные факторы, влияющие на выбор одежды; поэтому результаты этой книги не репрезентативны в отношении женщин вообще. Например, все информантки были здоровы, поэтому я не могу судить о том, как инвалидность влияет на выбор гардероба. Я не уделяла специального внимания их этнической принадлежности, сексуальности или социальному статусу, однако если важность этих факторов бросалась в глаза, я принимала их в расчет. Таким образом, я не пытаюсь категоризировать каждую информантку в соответствии с ее классовой и этнической принадлежностью или с иными социологическими маркерами; при описании отдельных случаев я, скорее, просто использую эту информацию как контекстуальную. Факторами, особенно важными для анализа, были профессии женщин, их финансовые ресурсы, жизненная ситуация, личные отношения и этническая принадлежность (последнее было значимо лишь в некоторых случаях). Принимались ли эти факторы во внимание, каждый раз зависело от конкретного случая, для которого информантки подбирали костюм.

Взаимодействия в процессе исследования

Основой и конституирующим фактором этнографического исследования служит динамика отношений между исследователем и информантом; полевая работа представляет собой интерактивный процесс, в котором информация и знания производятся посредством установления договорных взаимоотношений, поэтому осознанная позиция исследователя играет в нем ключевую роль (Silverman 1997). Главная проблема натуралистической этнографии (см., например: Duneier 1992) заключается в неспособности признать, что этнограф не просто фиксирует реальность, но фактически участвует в ее создании (Clifford & Marcus 1986). Отношения между репрезентацией и реальностью игнорируются, поскольку они рассматриваются как составляющие единого процесса (Lyotar 1984: xxiv). В ходе исследования я остро сознавала две вещи: во-первых, я работала в Британии (своей родной стране), во-вторых, изучала женщин (будучи женщиной сама). Не думаю, что существует единая категория «женщины» или гомогенная сущность «британское общество»; скорее мы каждый раз имеем дело с динамическим многообразием позиций и контекстов. Я в некотором роде антрополог-инсайдер, у меня есть предзаданные культурные установки, и это без сомнения влияет на исследования (Rapport 2002). Учитывая, что формы и механизмы культуры гетерогенны, моя инсайдерская позиция менялась в зависимости от того, с кем я работала. Хотя гендер – важная социальная категория, она не отменяет различий между отдельными женщинами.

В фокусе внимания оказывались самые разные контекстуальные аспекты. Иногда это была этническая принадлежность. Например, у одной женщины, с которой я познакомилась, угандийской азиатки, которая раньше жила в Индии, был целый гардероб индийской одежды: сари, шальвар-камиз и несколько раджастханских нарядов; в этом случае наши культурные компетенции не совпадали. Моих информанток можно было описать с точки зрения их этнической принадлежности, рода занятий, национальности, религии и семейного статуса. Общность ожиданий и культурных знаний относительна. Постмодернистская критика натурализма подчеркивает негативные факторы, связанные с влиянием исследователя на сбор и анализ данных. Это влияние, однако, можно обратить себе на пользу. В повседневной жизни знания приобретаются в процессе человеческого общения (Hammersley & Atkinson 1995). Соответственно, наличие общих знаний можно использовать для получения информации и построения доверительных отношений (Stanley & Wise 1993). Это особенно важно, учитывая интимный характер моего исследования. Например, многие женщины, охотно демонстрировавшие мне висящую в шкафу одежду, были гораздо более сдержанны, когда дело доходило до обсуждения нижнего белья. Тогда я рассказывала им какие-нибудь случаи из собственной жизни; это сближало нас, и мне удавалось получить нужную информацию.

Пытаясь установить контакт с информантками, я использовала возможности собственного гардероба. Мне не только приходилось рассказывать о своей одежде, но и одеваться по-разному для каждого интервью. Готовясь к первой встрече с каждой женщиной, я, ориентируясь на доступную мне информацию или на впечатления от нашего телефонного разговора, старалась представить себе, как она будет одета, и предугадать, как лучше одеться самой, чтобы между нами установилось взаимопонимание. Часто я ошибалась. Так, для встречи с Элис, любившей яркую одежду с принтами, я надела нейтральный костюм: черный топ и джинсы. Отправляясь к Вивьен, женщине, которая редко пользовалась косметикой и считала чрезмерную заботу о моде проявлением суетности, я решилась на эксперимент с накладными ногтями. Я неумело наклеила на ногти пластиковые накладки и посреди интервью потеряла одну из них. Ища ее на полу, я поймала на себе испепеляющий взгляд Вивьен, красноречиво свидетельствовавший, что я ошиблась, выбирая образ для встречи с ней.

Поскольку полевая работа непредсказуема, многое складывалось не так, как я планировала (эта проблема хорошо описана, например, в публикации: Ibid.). Обычно этнограф постепенно и последовательно получает доступ к приватной жизни своих информантов. Я двигалась в противоположном направлении и начинала с этой области. В большинстве случаев это работало очень хорошо, поскольку позволяло мгновенно добиться взаимопонимания. Я разглядывала одежду, и связанные с ней личные истории становились отправной точкой для более тесного общения. В некоторых случаях не удалось продвинуться дальше нескольких интервью (Hammersley & Atkinson 1995; Rapport 2002), и мои отношения с информантками не получили развития. Вместе с тем даже пара собеседований и сопровождающие их фотографии были чрезвычайно полезны; они также сопрягались с жизненным опытом (Kvale 1996) и обеспечивали доступ в дом и в спальню.

Краткое описание гардероба

Мой метод исследования предполагает глубинный анализ отдельных примеров, результаты которого будут изложены в следующих главах. Им требуется более общий контекст, поэтому оставшаяся часть главы посвящена обзору гардеробов информанток: сколько вещей было у женщин, как они их хранили и как часто носили, как конструкция гардероба влияет на способы хранения одежды и на выбор костюмов. У большинства женщин имелся по крайней мере один обычный шкаф: деревянный ящик с двумя дверцами и металлической рейкой для вешалок, закрепленной вверху горизонтально. Ниже находится ящик, в котором обычно хранят сложенную одежду. В некоторых шкафах рядом с рейкой есть также открытые полки, идущие от верха к низу шкафа. Гардероб этой традиционной конструкции был у большинства женщин, за тремя исключениями. Две женщины хранили одежду в нишах за занавеской: им не нравилось присутствие деревянного ящика в спальне. Третьей была Розанна, женщина около тридцати лет, у которой была гардеробная. Закончив образование, она сводила концы с концами, работая в баре в Ноттингеме, и жила одна в муниципальной квартире, стены которой перекрасила в цвета сочной фуксии и терракоты. Ее гардероб вписывался в общий декор: он был задрапирован фиолетовой тканью, а сама одежда была яркой. При входе в гардероб с обеих сторон закреплены рейки, на которые можно вешать одежду; сверху полки. В отличие от других информанток, Розанна взаимодействовала со своим гардеробом и визуально, и тактильно: гардероб был узким, и входя в него, она оказывалась со всех сторон окружена одеждой, буквально окуналась в нее, когда стояла там и выбирала, что надеть.

Полки и рейка структурируют пространство гардероба, позволяя и развешивать, и складывать одежду. Обычно вещи свалены кучей на полках или болтаются на вешалках, и со стороны виден только их краешек. Когда женщина открывает гардероб, она сначала устанавливает визуальный контакт с одеждой на расстоянии; теоретически можно выбирать из всех вещей, развешанных на рейке. Но видит она лишь цвета; чтобы понять форму вещи, нужно взять ее в руки и приподнять. Кроме того, одеваясь, женщина должна превратить одежду в желанный образ. Ей приходится соотносить очертания вещей, увиденных в шкафу, с целостным нарядом, который хорошо бы на ней смотрелся. Чаще всего женщины преодолевают эту дистанцию, сразу надевая то, что, как им кажется, годится для костюма, или долго примеряя много разных вещей.

Выбор костюма начинается в тот самый момент, когда женщины открывают дверцы гардероба или отдергивают шторки. Все информантки так или иначе старались дополнительно защитить свою одежду от воздействия солнечного света и пыли; таким образом, вещи имели свое отдельное, приватное пространство, доступ к которому можно получить, только преодолев упомянутую защиту. Почти все женщины хранили одежду в комнате, где спали, а иногда – в пустующей лишней спальне. Иными словами, гардероб прячется в укромных частях дома; его видят только сами женщины или, возможно, их партнеры, если у пары общий шкаф. Шкаф пребывает в уединении спальни, внутри него – контейнер, который нужно открыть, чтобы разглядеть одежду под ним. Это похоже на матрешку: каждый следующий уровень обладает все большей степенью приватности. В замкнутом пространстве квартиры или дома находится спальня, а самое укромное место в ней – гардероб.

Одежда не только заперта в шкафу, она неизбежно расползается по всему дому. Местопребывание вещей зависит от того, насколько часто их носят, собираются ли их выбросить или постирать. Для хранения одежды, имеющей переходный статус (приготовленной на выброс или не соответствующей сезону), многие женщины используют чемоданы, коробки под кроватью или даже черные мусорные пакеты. Одежда, которую носят постоянно, часто так и не добирается до гардероба; ее складывают на стуле в спальне или развешивают на перилах лестницы, чтобы вещи были под рукой, когда понадобится выйти из дома. В таблице 2.1 представлена подробная информация о шкафах-гардеробах моих информанток и о количестве хранящейся в них одежды. За исключением Ном, приехавшей в Британию на время и обходившейся небольшим количеством одежды, все женщины и развешивали, и складывали вещи; для их хранения почти у всех был отдельный комод.

У большинства женщин было по два-три платяных шкафа и комода; у Мумтаз и Рози насчитывалось больше всего шкафов – по семь у каждой. Они владели огромным количеством одежды (больше всего у Мумтаз – 182 предмета). Между объемами гардеробов и количеством одежды имелась прямая корреляция: информантки заполняли вещами все доступное им пространство.

Содержимое гардероба

Конструкция шкафа ограничивает спектр возможных способов хранения одежды, но не обязательно предопределяет, как женщины организуют свой гардероб. Согласно А. Лефевру (Lefebvre 1991), пространство структурируется диалектически посредством нормативных представлений о том, как следует его использовать, с одной стороны, и эмпирических практик, с другой (Ibid.; Shields 1991). Нормативные модели использования пространства задают лишь возможности, которые могут реализовываться или не реализовываться на практике (De Certeau 1984). Шкаф-гардероб сконструирован так, чтобы вещи в нем можно было и развешивать, и складывать, что и происходит: женщины обычно вешают одежду на рейку и кладут в ящики. Однако нехватка времени на организацию гардероба часто приводит к тому, что одежду не складывают, а просто распихивают по полкам, а место, не имеющее определенной функции, например пространство внизу, под рейкой, заполоняют сумки и обувь. Кроме того, конструкция и размеры гардероба ограничивают количество вещей, которое может в нем храниться. У большинства информанток количество одежды оставалось относительно стабильным; они использовали все доступное им место в шкафу, и новые вещи вытесняли старые, которые выбрасывали или отдавали, чтобы освободить пространство. Данные, представленные в таблице 2.1, получены при первоначальном опросе информанток и описывают лишь один момент в жизненном цикле гардероба. Вообще говоря, женщины, у которых много одежды, как правило, старше, лучше обеспечены и давно не меняли место жительства; у них больше места для одежды. Неверно думать, что именно у молодых женщин шкафы ломятся от модных нарядов; на самом деле большой гардероб собирается из вещей, накопленных за долгое время. Можно позволить себе их хранить, если в доме и в гардеробе есть лишнее место.

Все вещи в гардеробе делятся на те, что висят на вешалках, и те, что сложены на полках (последние заполняются менее дисциплинированно). У некоторых частей гардероба нет определенной функции; скажем, пространство под вешалкой-рейкой неизменно завалено обувью. Такая организация пространства возникает в пустотах между доминирующими гардеробными практиками; возможно, женщины таким способом пытаются справиться с избытком вещей или руководствуются соображениями практичности, складывая всю одежду в одно место. Будут ли вешать одежду или складывать ее, зависит, в первую очередь, от ее статуса (считают ли ее особо ценной), физических свойств (типа одежды или характеристик материала), сезонного предназначения или функции. Например, у Клэр, молодой женщины, которая ежедневно носит в основном джинсы и черный топ, отправляясь в университет или работая дома, есть четыре особенные вещи: красная бархатная юбка и топ, черное платье, отделанное перьями, двухцветное атласное красно-фиолетовое платье и юбка из шелка-сырца с бронзовым блеском. Каждый наряд надевался лишь однажды; все они висят на отдельных вешалках в прозрачных пластиковых пакетах и выделяются на фоне остальной одежды; способ их хранения помогает Клэр поддерживать память о событиях, связанных с этими вещами. Как и большинство информанток, Клэр всегда развешивает платья и юбки (за исключением, пожалуй, повседневных летних). Отчасти это обусловлено качеством вещей; так, Клэр боится складывать нежные ткани, чтобы не повредить или не помять их. Хотя платья, несомненно, относятся к категории более модных нарядов, часто выбор способа их хранения зависит от наличия свободного места в гардеробе или от функции вещи (например, если это топ, в котором ходят на работу).

Таблица 2.1. Места хранения одежды и общее количество вещей в гардеробах информанток

Сложенная одежда, как правило, четче категоризирована, чем развешанная: у всех женщин есть отдельный ящик для нижнего белья, джинсов и других повседневных брюк, а также для футболок (которые зачастую делятся на более мелкие группы: с длинным рукавом и с коротким, светлые и темные). Наряду с категоризацией по типу, тканям и социальному статусу, одежда классифицируется и по сферам жизни: домашняя, рабочая, праздничная, практичная (например, для спорта) и на выход. У некоторых женщин есть специальный ящик для домашней одежды, другие оставляют ее на стуле в спальне, поскольку она нужна постоянно. Практичная одежда часто хранится отдельно, так же как и праздничная; то же происходит и с сезонной (зимней и летней) одеждой, которая имеется у большинства женщин. Все мои информантки выделяли в отдельный кластер рабочую одежду; ей обычно не отводится специального шкафа или ящика; чаще рабочие брюки и рубашки группируются вместе на одной вешалке, что облегчает к ним доступ. Наведение порядка в гардеробе помогает женщинам упорядочить разные сферы своего существования: они не просто сортируют рубашки, но обретают контроль над собственной жизнью.

Наряду с рабочим кластером, существует и кластер веселой одежды; например, у Мари, работающей в букинистическом магазине, есть целый ящик, набитый забавными топами с разными слоганами или изображениями персонажей мультфильмов. Веселая одежда светлее рабочей, в которой доминируют темные тона; так было у всех женщин, имевших подобный ящик. Таким образом, дихотомия «развлечение vs работа» оформляется эстетически. Небольшая часть (четыре) информанток сознательно структурировали гардероб, исходя из эстетических соображений. Такова, например, Элис, бывшая студентка магистратуры, изучавшая моду и собравшая самую яркую коллекцию одежды из всех, что я видела за время исследования. По случаю нашей встречи и интервью Элис рассортировала одежду по цветам. Это была исключительная степень организации; пятьдесят четыре вещи на вешалках были упорядочены следующим образом (слева направо): девять джинсовых предметов, четыре розовых предмета, один персиковый предмет, один бело-розовый предмет, один темно-синий предмет, один сине-фиолетовый, один красный, четыре зеленых, один бирюзово-бело-желтый, один бело-голубой, три белых, два серых, одиннадцать черных, один цвета «кэмел», два черно-белых, один цвета «кэмел», один бледно-коричневый, один бежевый, один кремовый, один цвета «кэмел», два желтых, один коричневый, один белый, один сине-бирюзовый и один белый. Цвета были расположены так, чтобы дополнять друг друга. В другой раз она систематизировала свой гардероб, ориентируясь на принты и орнаменты. Подобно другим женщинам, организующим вещи по эстетическим критериям, Элис исходила из внешнего вида одежды; ей хотелось, чтобы ее гардероб составлял красивое эстетическое целое. Такой подход определенно влияет на процесс подбора костюма, поскольку, открывая шкаф, владелица видит весь доступный ей спектр цветов.

Если одежда организуется по типу, каждая составляющая наряда выбирается отдельно из соответствующей категории – например, низ костюма или элегантный верх. Наряд задумывается как сочетание вещей разных типов (например, юбка, футболка и кардиган); сначала женщина решает, какие типы одежды выбрать, а затем обдумывает цвета и ткани. Гардероб, организованный эстетически, наоборот, позволяет сначала выбрать желаемый цвет; Элис важно, как цвета или принты сочетаются друг с другом, а формы и функции одежды для нее вторичны (иногда она даже носит юбки как топы, чтобы добиться правильных цветовых комбинаций). Это позволяет ей творчески сочетать цвета и придумывать новые образы. Лидия, обладающая множеством ярких вещей, но не столь смелая при выборе нарядов, также организует гардероб эстетически. Это позволяет ей все сделать правильно. Она переживает, что не сумеет подобрать корректные сочетания цветов, и порядок в шкафу помогает ей справляться с паникой. Как показывают эти очень разные примеры, организация гардероба явно влияет на выбор костюма, но не ограничивает его: классификация одежды по цветам или орнаментам не позволяет предугадать, как будет проходить процесс облачения в одежду. Иногда женщина, которая организует свой гардероб эстетически, хочет просто надеть юбку и блузку, и тогда она ориентируется не на цвет, а на тип вещи.

Частота ношения предметов одежды

Одеваясь в спешке, женщины, как правило, выбирают из тех вещей, до которых легче дотянуться. Если одежда лежит на полках, женщины, опаздывая на работу, чаще всего хватают из кипы вещей одну-две верхних. Так же происходит и с одеждой на вешалках: из нескольких вещей, размещенных на одной вешалке, более доступная гарантированно будет надеваться чаще. Некоторые шкафы оснащены откатной дверью или менее доступными скрытыми нишами; одежда, которую носят редко, убирается на периферию. Это значительно сокращает ассортимент вещей, из которого женщины в действительности выбирают костюм. В ходе полевого исследования я часто наблюдала изумление информанток, обнаруживших в шкафу одежду, о наличии которой они даже не подозревали. Впрочем, даже в отсутствие подобных тайников сложно пользоваться всем ассортиментом гардероба в равной степени. Например, у Лидии большой шкаф в классическом стиле с двумя дверцами, открывающимися по центру; но она носит одежду только из левой части шкафа. Стараясь справиться с избытком вещей, женщины используют разнообразные стратегии, отделяющие привычную одежду от той, которая надевается редко. Это помогает им быстрее решить, что надеть.

Процент одежды, которую информантки фактически носили, представлен в таблице 2.2. Количество носимых вещей определялось во время первого интервью. Данные, иллюстрирующие частоту носки, основаны на рассказах информанток, их дневниках одежды и моих собственных наблюдениях, позволявших судить, носили или нет женщины ту или иную одежду в течение года. Вещи, пребывающие в пассиве, включают в себя и неношеную, и бывшую в употреблении одежду; потенциальный гардероб включает в себя вещи, которые носят редко или иногда, а также одежду, которую примеряют, даже если она никогда не покидает пределы спальни; в активный гардероб входит рабочая одежда и та, которую носят часто или обычно.

Вырисовывается следующая картина: в среднем 12,2 % одежды не используется (пассивный гардероб), 50,55 % одежды потенциально предназначены к носке, а 37,25 % одежды составляют активный гардероб, из которого женщины и выбирают вещи постоянно. Соотношение пассивного, активного и потенциального гардеробов заставляет задаваться разнообразными вопросами относительно вещей, которые информантки носили постоянно в прошлом, одежды унаследованной или подаренной, а также одежды, которую женщины хотели бы носить. Эти вопросы будут обсуждаться на протяжении всей книги. Упомяну также о некоторых случаях, явно не вписывающихся в очерченную выше схему. У нескольких информанток процент пассивной одежды был очень низким (у Акане ее вообще не было). Эти женщины почти все молоды (им чуть за двадцать), и они еще не успели собрать большую коллекцию вещей; кроме того, как мы увидим ниже, молодые женщины чаще выбрасывают одежду, которую больше не носят. На противоположном конце шкалы находятся информантки с огромным пассивным гардеробом (у десяти женщин его объемы превышали 19 %). Эти женщины, как правило, старше (младший возраст в этой группе – 35 лет, старший – немного за 60), у них больше «прежних „я“», больше воспоминаний, связанных с одеждой, и им есть, где ее хранить.

Таблица 2.2. Общее количество вещей в гардеробах информанток и состав их пассивного, потенциального и активного гардеробов в процентах

Молодые женщины, у которых было много пассивной одежды, как правило, меняли образ жизни. Например, у Луизы активный и пассивный гардеробы примерно равны по объему (39 и 34 % соответственно). Она либо носит вещи постоянно, либо не носит их никогда; на покупку новой одежды про запас у нее нет средств. У Вивьен и Джеммы активный гардероб меньше пассивного. Это связано с тем, что обе женщины очень консервативны в выборе костюмов; у них есть небольшой набор вещей, которые они предпочитают и носят постоянно; они не выбирают наряды из всего ассортимента имеющихся у них вещей. Другие информантки с устойчивыми сарториальными предпочтениями, например Клэр, Мари и Лайза, имели небольшой гардероб и очень четко определенные рабочие кластеры, а потому активно использовали практически все свои костюмы. В числе основных причин, по которым женщины постоянно носят одни вещи и не носят другие, следует назвать возраст информанток, их финансовые возможности и несоответствие между образом жизни и содержимым гардероба.

Порядок и хаос

Деление одежды на часто и редко надеваемую не определяется структурой гардероба. В данном случае процесс спатиализации (Lefebvre 1991) объединяет акты ношения с практиками позиционирования одежды и имеющейся структурой гардероба. Последнюю можно осмыслить также с помощью нормативных дискурсов порядка и контроля. Гардероб подразумевает рациональную организацию пространства и предназначен для упорядочивания одежды. Связь сортировки одежды с идеей контроля отчетливо просматривается в дискурсах компаний, специализирующихся на организации гардероба. Как отмечает С. Квернер (Cwerner 2001), их цель – дать людям возможность контролировать свою одежду и не позволять ей взять над ними верх. Эта нормативная концепция контроля стимулирует регулярную сортировку гардероба, чем информантки чувствовали себя обязанными заниматься раз в несколько месяцев, когда одежда переставала помещаться в шкафу. Образцовым в этом смысле был гардероб Терезы, очень четко классифицировавшей вещи: одежда упорядочивалась по типу, а внутри кластеров сортировалась по цвету. Кроме того, у нее была отдельная секция для одежды, которую она больше не носила, но любила; то есть даже воспоминания Терезы были систематизированы. Но и вещи, которые активно носились, каждый раз убирались в шкаф. Дважды в год Тереза меняла содержимое гардероба в соответствии с сезоном, и актуальная одежда перебиралась в ее шкаф из пакетов в шкафу дочери, где ждала своего часа. Дом Терезы и вся ее жизнь были организованы столь же рационально. Игрушки ее маленьких детей не валялись на полу, как водится, но всегда были убраны в специальные коробки. Гардероб явно отражал ее общее представление о порядке; кроме того, сортировка одежды помогала ей все сделать правильно при выборе наряда. Другие информантки также старались навести порядок в гардеробе, особенно если дело касалось рабочей одежды. Порядок помогает контролировать разные сферы жизни и явно облегчает выбор одежды, подходящей для работы, исполнения материнских обязанностей или похода в паб с друзьями.

Не все женщины организуют гардероб так тщательно. Например, Розанна явно не была сторонницей рационального подхода; 41,8 % одежды из ее гардероба пребывали в пассиве. Розанне еще не было тридцати, и в ее жизни не случалось серьезных катаклизмов. Однако она очень часто меняла гардероб. Одежду Розанна приобретала в основном на гаражных распродажах или в магазинах секонд-хенд. Она покупала огромное количество дешевых, ярких, экстравагантных вещей, отдавая себе отчет, что большинство из них никогда не наденет. Как упоминалось ранее, у нее, единственной из информанток, была гардеробная комната, где молодая женщина была в буквальном смысле окружена жизнерадостными, узорчатыми, яркими нарядами. Вещи, которые она носила постоянно, были свалены кучей на полке в дальней части гардероба: как правило, это джинсы и майка или джемпер. Розанна любила свою гардеробную, и ей нравилось там находиться; однако одежду, которая там обитала, вряд ли можно назвать потенциальным гардеробом. Розанна не собиралась всерьез это носить. Скорее это был ее способ помечтать об идеальной одежде, даже если осуществить свои фантазии она могла лишь примеряя вещи дома в одиночестве. Склонность к фантазиям – причина беспорядка в ее гардеробе. Пространство под рейками справа и напольные полки завалены топами; они не сложены, а скорее свернуты вместе и образуют спирали из тканей разных цветов. Это не случайность, поскольку Розанна раз в три месяца разбирала одежду; она активно культивировала опыт погружения в сарториальный хаос. Примечательно, что в других комнатах, пусть и раскрашенных в яркие экзотические цвета, такого беспорядка не наблюдалось; свободная фантазия царила лишь в гардеробной, здесь ей было отведено специальное место. Иными словами, даже хаос неким образом упорядочивался. Розанна – противоположность Терезе, которая организовывала гардероб предельно рационально и, контролируя его, чувствовала, что контролирует свою жизнь в целом.

Заключение

Я ставила задачу получить доступ в дома моих информанток, чтобы понять, как и почему женщины выбирают или отвергают ту или иную одежду. Я подготовила теоретическую базу, подтверждающую принципиальную необходимость этой практики, однако реализовать последнюю было очень непросто, учитывая интимный характер информации, которую я намеревалась получить. Мне нужно было заручиться доверием информанток и провести с ними много времени, чтобы понять, какое место гардероб занимает в их жизни. Учитывая, что полевая работа не всегда предсказуема, методы сбора данных менялись в зависимости от конкретных обстоятельств. Некоторые женщины вели для меня дневники одежды, и мы вместе обсуждали, как они выбирают наряды; с этими информантками у меня сложились наиболее тесные взаимоотношения: я сидела у них в спальнях и наблюдала, как они одеваются. В подобных ситуациях я занимала активную позицию: помогала женщинам советами, радовалась их успехам и сочувствовала в случае неудачи.

Я начала с описания гардеробов, поскольку их организация непосредственно влияет на выбор костюма. Почти все информантки с удивительным единодушием сортировали одежду по функциям, стилю и сферам жизни (особенно это касалось одежды для работы, дома, прогулок и развлечений). К эстетическим критериям они прибегали реже. Порядок наводился, чтобы упростить процесс выбора одежды и не конструировать рабочий гардероб каждое утро заново. Понимание, какая одежда предназначена для выхода в свет, а какая – для дома, помогало не впадать в панику. Следует отметить, однако, отсутствие в этой системе одного важного критерия для классификации: ни одна из информанток не держала в гардеробе заранее собранных костюмов. Единственным исключением были костюмы для работы или для особых случаев (например, для свадьбы). Это значит, что даже рациональные женщины, склонные к порядку, подходили к процессу выбора наряда творчески. Ни одна из тех, с кем я работала, не хотела носить раз и навсегда сложившиеся костюмы, потому что облачение в одежду – всегда творческий акт. Тяга к творчеству неотделима от стремления к порядку, поскольку в процессе подбора костюма новые решения вступают во взаимодействие с уже заданной эстетикой. Облачение в костюм никогда не представляет собой акт свободного творчества; в повседневной жизни женщины выбирают наряд из узкого ассортимента. Многие вещи, имеющиеся в гардеробе, надеваются редко или вообще не надеваются; к последним относятся предметы одежды, которые женщины носили когда-то раньше, но больше не надевают, поскольку их образ жизни или их тела изменились. Такую одежду необходимо изучать, поэтому в следующей главе речь пойдет именно о хранящихся в гардеробе, но не надеваемых вещах как одной из составляющих процесса конструирования идентичности с помощью одежды.

ГЛАВА 3

«А что на вас было надето?»: одежда и воспоминания

У многих моих собеседниц в гардеробе, наряду с недавно приобретенными нарядами, хранились вещи, которыми информантки владели более двадцати лет. Сам этот факт показывает, как важно исследовать долгосрочные взаимоотношения женщин с одеждой. Если рассматривать гардероб и идентичность в рамках внешней темпоральности системы моды, кажется, что отношения женщин с одеждой легкомысленны и эфемерны. В настоящей главе, однако, я сконцентрируюсь на персональной темпоральности гардероба и на роли, которую одежда играет в конструировании идентичности ее владелиц, складывающейся и развивающейся с течением времени. Речь пойдет о двух аспектах этого процесса: как женщины используют одежду, чтобы вспомнить свои прошлые «я», и как они используют прошлые «я», воплощенные в одежде, чтобы создать себя нынешних.

В предыдущей главе упоминалось, что женщины не носят в среднем 12,2 % вещей из своего гардероба; в некоторых случаях этот показатель достигает впечатляющих 40 %. Иногда это вызвано нерегулярной сортировкой одежды или частой сменой стилей, однако большинство информанток, планомерно проводивших ревизию гардероба, далеко не всегда избавлялись от вещей, которые больше не носили. Таким образом, разбор гардероба превращался для них в повод пересмотреть собственную биографию. Выбор костюма можно рассматривать как акт конструирования «я»; ревизия прежних «я», воплощенных в одежде, – тоже часть процесса самоидентификации. Гидденс определяет самоидентичность как «„я“, подспудно осмысляемое личностью в автобиографическом формате» (Giddens 1991: 53). Биографическая континуальность принципиально значима для «проекта осознания „я“» (Ibid.: 5). Личность сознает себя, рассматривая собственную биографию как непрерывный путь от прошлого к будущему. Важно, что самоидентификация – это проект, и биография, мыслимая как его составляющая, – не заведомая данность; с ней сознательно взаимодействуют и фактически манипулируют ею с целью обретения устойчивой самоидентификации. Хотя Гидденс имеет в виду прежде всего устные и письменные биографические нарративы, в этой главе я покажу, что гардероб также может стать частью автобиографического проекта. В его рамках сортировка гардероба и избавление от одежды подразумевают осуществление двух противоположных процессов: припоминания и забывания (Forty 1999).

Речь пойдет, в частности, об использовании гардероба как инструмента актуализации памяти о прежних «я» (Banim & Guy 2001) и – одновременно – визуализации потенциальных желаемых будущих «я». В отличие от памяти, сущность которой интимна и неосязаема, гардероб объективен и материален. Благодаря физическим, тактильным свойствам одежды сопряженные с ней воспоминания особенно выпуклы. Если сосредоточиться на способах, с помощью которых одежда контейнирует прежние «я», становится очевидным, что она не просто отражает реальные события (Denzin 1989; Stanley 1992). Автобиографию, если она не устраивает рассказчика, можно изложить другими словами; в случае с одеждой возможностей для манипуляций меньше: если вещь не соответствует желаемому нарративу, ее остается только выбросить. Сохраненный наряд возвращает владельца к событиям, о которых он, возможно, хотел бы забыть. Одеждой непросто манипулировать, и прореха на вечернем платье может напомнить не об утонченности и шике, а о теле, которое однажды в это платье не влезло.

Согласно теории Гидденса, люди объясняют и упорядочивают прошлое, чтобы легитимизировать свою актуальную идентичность как итог непрерывной и рационализированной биографии. Однако зачастую прежние идентичности, воплощенные в предметах гардероба, никуда не исчезают. Надевая старую вещь, женщины актуализируют прошлое, и обычная автобиографическая траектория «развития от прошлого к предполагаемому будущему» (Giddens 1991: 75) ставится под сомнение. И устная, и письменная биографии, фиксируя жизненный путь человека от колыбели до могилы, строятся по принципу линейной непрерывной темпоральности (Gullestad 1996). В традиционных биографических нарративах подразумевается, что «я» телеологично, развивается хронологически последовательно, «прогрессирует, собирается» из состоявшихся событий и поступков (Stanley 1992: 12). Между тем, если женщины, актуализируя свои прежние «я», вновь начинают носить вещи, долго провисевшие в гардеробе, последние перестают ощущаться лишь как часть жизни, безвозвратно ушедшей в прошлое.

Автобиография сквозь призму гардероба: разрывы и прежние «я»

В этой главе речь пойдет о том, как женщины используют одежду для пересмотра своей биографии. Так, Тереза организует гардероб, принимая в расчет свои воспоминания и прежние «я»; сортировка вещей помогает ей упорядочивать и контролировать жизнь в целом. Четверть принадлежащей ей одежды она уже не носит. Подобно другим женщинам с обширным пассивным гардеробом, Тереза пережила биографический и сарториальный разрыв. Он предполагает изменение либо рабочего, либо матримониального статуса (обретая постоянного партнера, женщины часто отказываются от одежды, которую носили, будучи в поиске). В случае с Терезой мы имеем дело с первой ситуацией. Тереза и ее муж недавно переехали в сельский пригород из центра Лондона, где моя собеседница работала в корпоративном секторе. Тереза – белая англичанка, родившаяся в окрестностях Лондона. Ее гардероб идеально организован; отношения, семейные связи, сезоны, события и даже биография – все это аккуратно структурировано. После рождения двоих детей Тереза продолжила работать, но едва младенцы превратились в любознательных малышей, а слезы и крики сменились болтовней и бесконечными вопросами, женщина решила оставить работу и полностью посвятить себя материнским обязанностям. У ее мужа собственный бизнес, и финансовое положение позволяет ей не работать. Теперь она поглощена домашним хозяйством: присматривает за детьми, декорирует новый дом, кормит животных и ухаживает за садом.

Тот факт, что она хранит старую одежду, – не случайный побочный эффект плохой организации домашнего пространства; как упоминалось в предыдущей главе, в идеально организованном гардеробе Терезы даже воспоминания четко систематизированы. После прекращения профессиональной деятельности она перебрала свой гардероб; многие костюмы, платья и рубашки в хорошем состоянии Тереза отдала матери для продажи в магазине подержанных вещей. Многое она решила оставить. В левой части гардероба висят упакованные в пластиковые чехлы вещи, напоминающие о работе. Терезе хотелось сохранить и сами костюмы, и ассоциирующиеся с ними аспекты своей личности. Она сохранила те вещи, в которых, по воспоминаниям, «чувствовала себя очень хорошо». Например, у нее есть приталенный длинный меланжевый серый жакет, который был ее счастливым жакетом: «В нем я чувствовала себя очень уверенно». Тереза знает, что никогда больше не наденет вещь такого цвета и фасона, поскольку она слишком офисная; однако мистические свойства, которые Тереза приписывает жакету, не позволяют ей расстаться с ним. Сохраняя эту вещь, она хочет сохранить память о своем прежнем профессиональном «я». Эти предметы одежды важны для Терезы, они воплощают в себе ее прежнюю сущность, поскольку женщина носила их постоянно; вся ее офисная жизнь прошла в этой одежде. В течение десяти лет она одевалась в одном стиле: носила платья-шифт и приталенные пиджаки; этот образ был доминантой рабочего гардероба, и он резко контрастирует с нынешним стилем Терезы. Поскольку эти вещи надевались только на работу, они живо напоминают о профессиональной жизни. По словам Дж. Хоскинс (Hoskins 1998), материальные объекты могут служить стимулом для «рефлексии и самоанализа, инструментом создания автобиографии, самопознания, способом осмысления себя посредством вещей» (Ibid.: 198).

Хоскинс (Ibid.) рассматривает биографический статус вещей на примере сумки для листьев бетеля, которые носят коди (жители провинции Коди. – Прим. пер.) с острова Сумба в Восточной Индонезии. Как пишет исследовательница, в этом обществе нет традиции биографического нарратива: связь с прошлым и его осмысление осуществляются посредством вещей. Мешок для листьев бетеля взрослые постоянно носят с собой, он неотделим от их личности настолько, что в некоторых случаях его хоронят вместо владельца (в случае, если не представляется возможным предать тело земле. – Прим. пер.). Представление об одежде как проекции личности полезно, когда мы размышляем о вещах, которые женщины не хотят выбрасывать. Мешок для бетеля – постоянный спутник коди; Тереза также носила свою рабочую одежду каждый день, а потому эти вещи неотделимы от ее профессиональной идентичности. Если «я» находит продолжение в материальных объектах, их владелец может взглянуть на себя со стороны; поэтому, разбирая гардероб, Тереза видит в костюмах и платьях-шифт свое прежнее профессиональное «я». Сохраняя вещи, она хранит воспоминания о нем, не полагаясь на ненадежную эфемерную память.

Старая одежда помогает Терезе оформить и легитимизировать свою нынешнюю жизненную позицию. Не желая возвращаться к прежнему образу жизни, она все же не хочет забывать, какой когда-то была. М. Баним и Э. Гай (Banim & Guy 2001), размышляя, почему женщины хранят одежду, которую больше не носят, указывают на связь между старыми вещами и новой идентичностью их владельцев. Иногда прошлое и настоящее связаны отношениями преемственности, однако в случае Терезы ключевым фактором, обеспечивающим такую связь, служит контраст, несоответствие между ее прежним и нынешним стилями. Сохраняя прежнюю одежду, она признает, что может быть абсолютно другим человеком и одновременно легитимизирует свой нынешний статус, выбор нового образа жизни, роли домохозяйки и матери. Несмотря на то что Тереза не носит старые наряды, они не уходят в прошлое полностью, поскольку служат для конструирования и оправдания сегодняшней идентичности их обладательницы. Подобно любым воспоминаниям, эти вещи тесно связаны с настоящим.

Сохраняя рабочую одежду, Тереза сохраняет непрерывность идентичности на основе контраста; в других случаях акцент на непрерывности идентичности еще более значим. Тереза до сих пор хранит эластичное платье из хлопка и вискозы, которое она носила во время беременности и которое постепенно растягивалось, обнимая ее растущий живот. Обычно волокна эластана тянутся при взаимодействии с телом, а когда вещь снимают, они снова сжимаются и одежда принимает исходную форму. Но это платье растягивалось слишком сильно, и Тереза носила его постоянно в течение девяти месяцев, поэтому материал в центральной части деформировался. Она «не может его выкинуть», поскольку хочет помнить о времени, когда готовилась стать матерью. Большинство других хлопчатобумажных платьев свободных фасонов, которые Тереза носила во время беременности, она выбросила. Эта же вещь сохранила главное: отпечаток ее собственной телесной формы. Благодаря ей динамичное состояние беременности конкретизируется и обретает стабильность. Обычно одежда, безжизненно висящая на вешалках в гардеробе, развоплощена. Эта же вещь, растянутая и постоянно носившаяся в прошлом, сохраняет эффект присутствия уже отсутствующей телесности. Для Терезы выбросить это платье все равно что выбросить свое собственное материализованное беременное тело. Хотя беременность безвозвратно осталась в прошлом, тот период очень важен для теперешней жизни женщины, ставшей матерью, а потому важно и платье, воплотившее его в себе.

Помимо платья для беременных и множества офисных нарядов, в гардеробе присутствуют вещи, которые нельзя больше носить из‐за их физического состояния. У Терезы до сих пор хранится шелковая рубашка цвета морской волны, которую она купила почти двадцать лет назад. Ткань порвана в нескольких местах и кое-где истерлась от чрезмерной носки. Рубашка мягкая и гладкая на ощупь; Тереза нежно поглаживает ее, рассказывая, сколько воспоминаний с ней связано: первая дерзкая вылазка в паб в шестнадцать лет и первая вечеринка по случаю восемнадцатилетия, куда Тереза отправилась. Она помнит волнение, связанное с покупкой этой вещи, это была ее первая в жизни шелковая рубашка от Hobbes, и тогда она казалась ей ужасно дорогой. Это была ее «самая нарядная и восхитительная вещь», и даже сейчас она помнит, как топорщились ее волосы, когда она ее носила, как мягкий шелк ластился к коже и как при движении ее тело купалось в чувственной пышной ткани. Прикасаясь к ней, Тереза снова видит себя прежнюю; этому способствуют тактильные свойства материала: она вспоминает, что ощущала, когда надевала рубашку.

Важность тактильных свойств одежды очевидна, если рассматривать одежду феноменологически, как воплощение жизненного опыта ее владелицы (Entwistle 2000). Семантика одежды обусловлена не только ее внешним видом, но и тем, как она ощущается, пахнет и воспринимается на слух (Barnes & Eicher 1993: 3). Восприятие и переживание реальности тесно связаны с телесной ситуативностью – ситуативностью тела, облаченного в костюм. Прикосновение к ткани возвращает Терезе эту ситуативность, помогает ей вспомнить, как она ощущала себя, когда носила рубашку. Именно с помощью тактильных ощущений, актуализирующих синестезийные возможности памяти, владелец костюма вновь обретает свое былое «я» (Kuechler 1999: 54). Рассказывая о коллекционерах вина, Р. Белк (Belk 1995) пишет, что во время дегустации люди в точности припоминали, где они находились, когда впервые попробовали тот или иной сорт. В случае с одеждой так же работают тактильные стимулы. Прикосновение к шелковой рубашке пробуждает чувства, ассоциирующиеся с ее ношением.

Сейчас Тереза редко надевает эту рубашку, в основном из‐за ее ветхости; она так часто носила эту вещь в молодости, что ткань истончилась и изорвалась. Вещи стареют и противятся нашему желанию хранить память (Forty & Kuechler 1999); шелковая материя ветшает и рассыпается, и Тереза уже не может интегрировать ее в собственную идентичность. Она по-прежнему любит рубашку и хранит ее в гардеробе, но не может носить, как раньше, поскольку боится, что та окончательно развалится. Вместе с тем прорехи и потертости подтверждают, что эту вещь очень любили и много носили. Рубашка приобретает ценность благодаря самой своей древности (Riegl 1982), не потому, что в ней воплощен тот или иной период жизни владелицы и ее память о нем, а скорее потому, что ее носили постоянно, потому, что она обладает собственной материальной биографией; вещь ценится, поскольку в ней запечатлено движение времени как таковое, сам процесс обветшания.

Как показывает история с шелковой рубашкой, женщины хранят старые вещи по разным причинам и не всегда окончательно оставляют их в прошлом. Некоторые офисные наряды Терезы обрели новую жизнь. В ее летнем гардеробе по-прежнему имеется льняной жакет без воротника, с длинными рукавами. Хотя льняная ткань легко ниспадает вдоль тела, конструкцию наряда формируют громоздкие подплечники – модный тренд 1980‐х годов, когда Тереза еще ходила на работу. Поэтому, несмотря на тонкую ткань, жакет словно упаковывает тело в коробку, придавая ему квадратную форму. Тереза любила надевать эту вещь в офис, поскольку жакет довольно свободный и «не слишком тесно облегает тело»; она контрастно сочетала его с короткими обтягивающими юбками и топом. Для нынешней жизни Терезы, дома, с детьми, этот жакет не годится; вместе с тем однажды, когда я зашла к ней, она как раз раздумывала, не надеть ли его на родительское собрание. Ей не нравились подплечники, ассоциировавшиеся с модой 1980‐х годов, поэтому она решила распороть швы и убрать их.

Отсутствие ворота, легкая ткань, плавные формы, которые жакет приобрел после удаления подплечников, – все это позволило Терезе прийти к выводу, что вещь впишется в новый стиль, если носить ее с джинсами. Формальный жесткий силуэт офисного наряда оказался сглажен, и теперь он сочетается с образом заботливой матери. В этом случае вещь из прошлой жизни актуализируется и служит для создания нового образа: непринужденно стильной и энергичной матери. Терезе хватило умения не только сделать жакет пригодным для носки, но и реанимировать частицу своего прежнего профессионального «я», переосмыслив ее как составляющую своей новой жизни в роли матери. Это оспаривает представление Гидденса о характере взаимодействия биографии с самоидентификацией (Giddens 1991). Оказывается, прошлое не исчезает навсегда: благодаря одежде оно может превратиться в настоящее. Пусть профессиональная карьера Терезы завершилась, но пока она продолжает сочетать вещи из разных периодов жизни в своем гардеробе, биография, воплощенная в этих костюмах, продолжается. Элементы ее профессиональной идентичности могут актуализироваться в наряде, сочетающем в себе старые и новые вещи. Такой костюм бросает вызов привычным представлениям о линейности биографии, выражаемой посредством гардероба.

Замороженная/спящая одежда

Льняной жакет – это офисная вещь, которую Тереза может снова носить, поскольку та поддается модификациям, позволяющим привести ее в соответствие с актуальной идентичностью владелицы. Многие женщины, однако, не могут надеть свои старые наряды, поскольку те больше не вписываются в их жизнь. Пример тому – Мумтаз, женщина сорока лет, британка азиатского происхождения, невестка Терезы. Сейчас она живет у своих родителей в северо-восточном Лондоне с мужем и двумя детьми. Раньше она жила в Уганде, Кении, Индии, где вышла замуж за своего первого мужа, и в Лондоне, где встретила своего нынешнего мужа Адама. Затем Адам переехал работать в Париж, и она уехала к нему, а теперь вернулась и окончательно обосновалась в Лондоне. Она занята неполный рабочий день в семейном бизнесе; они с мужем очень хорошо обеспечены, и ей не нужно работать. После долгой разлуки с Британией Мумтаз наслаждается жизнью рядом с семьей. Ее гардероб поражает воображение: из всех моих собеседниц у нее больше всего нарядов и семь платяных шкафов. Несмотря на финансовое благополучие, она, впрочем, не тратит много денег на одежду, предпочитая покупать ее в недорогих магазинах. В обширном ассортименте вещей, хранящихся в ее шкафах, есть множество коротких эластичных юбок из лайкры; больше всего она любит матовую шоколадно-коричневую юбку с леопардовым принтом. Живя в Париже, Мумтаз обычно носила эти юбки со свободными топами, так что узкий подол примерно на дюйм выглядывал из-под струящейся поверх ткани. Теперь, живя с родителями, Мумтаз больше не носит такие наряды. Хотя ей уже за сорок, она боится обидеть мать, которая предпочитает сари и считает короткие юбки неприличными. Мумтаз по-прежнему любит эти юбки; она больше не носит их, однако рассчитывает, что возможность сделать это вновь представится. Они с Адамом собираются купить собственный дом в Лондоне; и вот тогда, вдали от бдительного родительского ока, она снова сможет носить короткие юбки, не выказывая неуважения к старшим. Юбки словно спят, ожидая, когда их разбудят. Мумтаз не планирует перешивать их, чтобы привести в соответствие с ее нынешним статусом; она просто надеется, что однажды снова будет их носить.

И предметы гардероба, и воплощаемые ими прошлые «я» Мумтаз временно пребывают в замороженном состоянии; их реанимация ассоциируется с воображаемым будущим. У Мумтаз семь шкафов; в шести хранится одежда, которую она называет европейской, один отведен под индийские наряды. В нем лежат груды искусно расшитых шелковых и атласных тканей небесно-голубого, изумрудно-зеленого, серебристого, белого, розового и ярко-красного цветов. Когда Мумтаз жила в Париже и в Индии, у нее был целый шкаф для сари, и каждое висело отдельно; теперь они сложены стопками в дальнем шкафу, и она редко их надевает. Живя в Индии со своим первым мужем, Мумтаз часто носила сари и наловчилась стоять и двигаться в них. Теперь женщина надевает их, только когда ходит в храм (она сикх) или посещает индийские торжества или свадьбы, где от нее требуется просто стоять и смотреться, как она выражается, декоративно. Мумтаз предпочитает шальвар-камиз и считает сари непрактичными и неудобными, поскольку отвыкла их носить; теперь ей требуется прилагать сознательные усилия, чтобы надевать их правильно и выглядеть в них достойно.

Эта одежда много значит для Мумтаз; она хранит ее, поскольку та неотделима от базовых аспектов ее идентичности. Женщина надеется, что когда-нибудь сари будет носить ее дочь, которая воспитывалась в Париже и Лондоне, но которую растили как сикха и учили урду; Мумтаз стремится привить эту идентичность своей дочери. Одежда играет ключевую роль в социализации детей, усвоении ими гендерно приемлемых ролей (Barnes & Eicher 1993); покупая одежду детям, родители проецируют на них свои гендерные ожидания. Паттерны социализации складываются под воздействием разных факторов, таких как этническая или классовая принадлежность, а также характер семейных отношений. В данном случае сари – материальное воплощение индийской гендерной идентичности Мумтаз, и, соответственно, вместе с ними эту идентичность можно передать следующему поколению. Сари – это длинный отрез ткани, драпирующийся на теле; такой наряд может надеть женщина любого размера и телосложения, так что сари Мумтаз точно подойдут ее дочери. «Беременное» платье Терезы воспроизводило формы ее тела, что и способствовало персонализации вещи; для Мумтаз, напротив, важно, что сари безразмерно: это позволит дочери встроить одежду матери в собственную идентичность. Как замечает С. Холл (Hall 2005: 94), мы все этнически ассоциированы, но это не значит, что мы обязательно хотим или вынуждены открыто манифестировать эту связь как один из ключевых аспектов нашей идентичности. Мумтаз же явно стремится передать дочери сознание своей этнической принадлежности, используя для этого традиционную одежду. Если дочь согласится носить сари, она, в свою очередь, также будет активно и открыто позиционировать эту часть своей идентичности. Сегодня сари, хранящиеся в шкафу, принадлежат прошлому, однако прошлое используется для конструирования воображаемого будущего; вещи «перебрасывают мостик через утраченное настоящее к желанному будущему» (Kuchler 1999: 60). Актуальная идентичность сари заморожена или утрачена, но даже лежа без движения в шкафу, наряды по-прежнему маркируют связь между прежней идентичностью Мумтаз и ее надеждами на будущее; одежда манифестирует и реальную, и желаемую идентичность матери и дочери. Это характерно для предметов гардероба, передаваемых детям или друзьям: они репрезентируют отнюдь не только индивидуальную идентичность. По словам Л. Стэнли, вербальные биографии часто представляют собой изолированную историю жизни одного человека; другие люди отходят в таком нарративе на второй план (Stanley 1992). В случае с одеждой, переходящей от матери к дочери, дело обстоит иначе: здесь в ткань вплетается множество историй и равноправно сосуществуют биографии нескольких женщин.

Сложно устроенная целостность и истории нового времени

Большую часть своих сари Мумтаз почти не носит; она держит их в шкафу в надежде, что они с дочерью смогут носить их в будущем; среди них, однако, есть одно, которое Мумтаз по-прежнему надевает при каждом удобном случае, поскольку это помогает ей поддерживать непрерывность своей идентичности. Это сари у нее уже пятнадцать лет; ткань для него, кружево шантильи, которое кажется ей очень красивым, она купила в Париже. Чтобы изготовить полотно нужного размера, она отвезла кружево в Индию, к портному, который шьет или подгоняет для нее одежду, когда Мумтаз приезжает сюда, дважды в год. Кружево шантильи просвечивает, поэтому оно посажено на белую подкладку. В этом сари сочетаются страсть Мумтаз к красивым тканям и ее представление о себе как о модной женщине, которую украшает прекрасная парижская ткань. Превращенная в сари, ткань в то же время манифестирует индийскую идентичность владелицы. Этот наряд ассоциирован сразу с несколькими культурами, как и сама Мумтаз; в нем переплелись разные нити ее жизни. Разнообразные аспекты прошлого, сформировавшие нынешнюю идентичность женщины, слились воедино в сари, и оно служит связующим звеном между разными этапами ее биографии.

Последние пятнадцать лет Мумтаз надевала это сари по торжественным случаям. Когда вещь носят долго на протяжении жизни, она помогает владельцу сохранить связь с прошлым. В следующей главе я поговорю подробнее о Вивьен, политической активистке, сейчас уже практически отошедшей от дел; ей за пятьдесят, и у нее много вещей, надевавшихся в разные периоды жизни. Вивьен родилась в Британии, ее мать была австрийской еврейкой, а отец – чехом. У нее есть родственники в обеих странах; два ее мужа (с которыми она сейчас разведена) были выходцами из Ирана и Палестины, и у нее есть знакомые по всему миру. Вивьен много путешествовала, занимаясь исследованиями в рамках кампаний, над которыми работала. В ее гардеробе есть хлопчатобумажное платье из Пакистана – длинное, свободное, с богатой вышивкой. Бросаются в глаза крупные яркие цветные фрагменты ткани: бордовый, зеленый, королевский синий, ярко-красный. Платье было куплено по случаю свадьбы сестры Вивьен несколько лет назад и надевалось несколько раз, например на вторую свадьбу самой Вивьен (она была замужем трижды, но сейчас живет одна). Вивьен тогда была беременна, и свободное платье пришлось кстати. Эта адаптивная и многофункциональная одежда ассоциируется с разными событиями и переменами в жизни Вивьен. Благодаря платью разные нити ее биографии сплетаются воедино; оно помогает женщине сохранять единство «я» в меняющейся реальности.

И Мумтаз, и Вивьен поддерживают связь с прошлым, сопрягают воедино разные истории своей жизни и благодаря одежде восстанавливают целостность и непрерывность своей личности. Другие женщины создают такие же связи, встраивая одежду из прошлого в новые наряды. Делая выбор в пользу старой вещи и надевая ее вместе с новой, они актуализируют свое прошлое и опираются на него. Если выбор костюма – это закулисная подготовка к публичной презентации «я», то акт ношения одежды можно рассматривать как осуществление перформанса. Его стержень – габитус личности (Bourdieu 1977), интериоризированные социальные сценарии, репрезентируемые через телесное поведение. Процесс выбора нового костюма придает презентации осознанность и целенаправленность, поскольку женщины прикидывают, как они будут двигаться, как будут вести себя в новом костюме. Новый наряд часто служит поводом примерить на себя ту или иную идентичность; в этом случае женщины пытаются понять, соответствует ли костюм их личности, спрашивают: «я ли это?». Когда женщины подбирают костюм, скомбинированный из новых и старых вещей, они задают другой вопрос: «это все еще я?».

Интерпретация выбора костюма как интеграции прошлого в настоящее посредством перформанса перекликается с рассуждениями С. Кучлер (Kuchler 1999) о поминальном обряде малангган, принятом у жителей острова Новая Ирландия. Хотя в этой работе речь идет о культурно и контекстуально специфическом ритуале оживления прошлого, она предоставляет полезный материал для сравнения и проведения аналогий. Кучлер пишет, что меланезийцы сначала возводят сложные архитектурные конструкции для размещения ритуальных изображений и проведения обряда, а затем разрушают их, освобождая душу умершего. Примечательно, что, по ее словам, обряд не мыслится как акт воспоминания о прошлом; правильнее сказать, что с помощью иконокластического действа прошлое ненадолго оживляется. Суть ритуала связана не с памятью, а именно с кратковременной реанимацией. Различать оживление и воспоминание важно, интерпретируя желание женщины носить старую одежду в сочетании с новой. Когда Тереза решила переделать и надеть старый офисный жакет, она не пыталась воссоздать или припомнить свое прежнее профессиональное «я». Старая вещь в комбинации с нынешними привычными джинсами создали костюм, подразумевающий единство прошлого и настоящего. Надевая обе вещи одновременно, Тереза может собрать воедино свое прежнее и нынешнее «я», поскольку в этой ситуации прошлое обретает возможность сосуществовать с настоящим, хотя бы на то время, пока костюм носится. То же можно сказать и о Мумтаз и ее сари; в обоих случаях мы видим, как разные периоды прошлого интегрируются в настоящее.

Познание «я»: время выбрасывать одежду и время ее хранить

Все три женщины – Мумтаз, Тереза и Вивьен – сознательно продолжали хранить предметы гардероба, которые больше не носили. В этом разделе речь пойдет о различии между вещами, которые женщины хранят, но не носят, и теми, что они выбросили, но о которых есть что вспомнить. Во время интервью я просила всех информанток рассказать о себе, и, что примечательно, все они говорили о провалах и успехах, связанных с выбором костюма. Хороший пример тому – Рози, тридцатилетняя женщина, консультант по вопросам управления, которая живет в Хэмпстеде со своим новым мужем. Она выбросила много старых вещей, но рассказы о них вызывали у нее очень живые воспоминания. Во времена ее юности в моде были наряды готов, хиппи, сексуальный стиль. Подростком Рози любила носить готические вещи. Она не сохранила их, но хорошо помнит, как после школы подолгу подводила глаза черным и облачалась в мрачные наряды. Она училась в школе для девочек, где не разрешалось краситься и носить украшения. Пэт, ее мать, вспоминает, что однажды в торговый центр неподалеку приехал Бой Джордж. Рози была его поклонницей; после школы она очень старалась успеть встретиться со своим кумиром, и у нее не было времени нанести замысловатый макияж или хотя бы переодеться. Хотя Рози немного расстроилась, что Бой Джордж не увидел ее в готическом наряде, девушка не переживала: ведь никто из ее друзей не мог об этом узнать. Однако местный фотограф запечатлел на пленке момент, когда она брала у Боя Джорджа автограф, и на следующий день в газете появилась фотография Рози в школьной форме. Девушка была в ужасе. В ее гардеробе в те времена присутствовала одежда двух типов: школьная форма, которую она вынужденно и безропотно носила, и готические наряды, соответствовавшие ее самоощущению и образу жизни, демонстрировавшие, какие клубы она посещает и какую музыку слушает. Форма не соответствовала ситуации, в которой оказалась Рози, и она чувствовала себя униженной. Приверженцам субкультур свойственно полное погружение в образ (Hodkinson 2002); переход к новой субкультуре не предполагает постепенного отказа от старой; речь тут идет скорее о полном отречении от прежнего имиджа. Впоследствии Рози увлеклась культурой хиппи; их стиль сильно контрастировал с суровой мрачностью ее старой одежды, и Рози выбросила свои готические костюмы.

В юности она легко расставалась со ставшей ненужной одеждой, но со временем начала хранить ее. Выбор поведенческой стратегии в этом отношении зависит от возраста женщины и ее тяги к экспериментам. Из материалов интервью складывается впечатление, что в какой-то момент женщины становятся самими собой. С этого момента они рассматривают старые вещи как потенциально пригодные для рекомбинации (ранее те обычно хранятся как сувениры и воспринимаются как маркеры прошлого, полностью сепарированного от настоящего). Рози долго любила экспериментировать со своим имиджем, но потом начала хорошо зарабатывать и остепенилась; недавно вышла замуж и купила дом. Она отдает предпочтение дорогой дизайнерской одежде; особенно впечатляет ассортимент обуви, которая бережно хранится в коробках в отдельном шкафу. Хотя стиль Рози еще не устоялся, перемены теперь происходят более плавно. У женщины множество веселых блестящих туфель и топов ярких цветов; особенно ей нравится майка от Monsoon. Она украшена принтом из наложенных друг на друга цветов и бабочек ярко-красного цвета и цвета фуксии; их психоделический вихрь вызывает у наблюдателя головокружение и дезориентацию. Этот эффектный топ напоминает о времени, которое Рози раньше проводила в клубах, однако теперь она носит эту вещь с белыми брюками, предпочитая более сдержанный образ.

В последние десять лет Рози превратилась из одинокой девушки, любительницы клубов, в замужнюю хозяйку собственного дома; за это время в ее гардеробе не произошло никаких резких изменений; скорее следует говорить о постепенной эволюции стиля. Подолы стали ниже, топы менее блестящими, а ткани больше не просвечивают. Она по-прежнему покупает жизнерадостные и красочные предметы одежды, но сочетает их с более консервативными дизайнерскими вещами. Недавно Рози купила новую джинсовую мини-юбку, которую надела с черной приталенной рубашкой и коричневыми сапогами до колена, а не с прозрачным или укороченным топом, как сделала бы раньше. Сарториальная адаптация помогает ей пережить смену образа жизни, не порывая слишком резко с прошлым; Рози по-прежнему носит одежду, соответствующую ее эстетическим предпочтениям, но теперь ее вещи лучше вписываются в образ степенной замужней дамы. В молодости она увлекалась субкультурной модой и поддерживает ощущение преемственности, интегрируя старую одежду в более сдержанные костюмы.

Рози может подарить вещам из прошлого новую жизнь, поскольку точно знает, кто она, и достаточно уверена в себе, чтобы пытаться самовыражаться с помощью гардероба. Как правило, женщины хранят старую одежду, если та ассоциируется с их успехами. Выбрасывая вещи, они, напротив, часто пытаются избавиться от какой-то частицы себя. Воспоминание и забвение – это осознанный выбор (Forty 1999). Решение сохранить старую одежду сродни решению поместить фотографию в альбом. Снимки, которые кажутся не важными или связаны с печальными обстоятельствами, обычно отбраковываются (Belk 1995; Chalfen 1987; Sontag 1979). По словам Бурдьё (Bourdieu 1990), после помещения в альбом «счастливый момент» превращается в «счастливое воспоминание» (Ibid.: 27). Неудачные или пробуждающие плохие воспоминания наряды удаляются из гардероба; хранение же одежды, которая больше не носится, напротив, предполагает, что прошлое – часть самоидентификации, и женщине нравится помнить, какой она была прежде. Поэтому женщины хранят эти вещи как память, даже если те не вписываются в их актуальный образ жизни. Кроме того, женщины не интегрируют в новые наряды вещи, которые носили до того, как стали собой: биографическая преемственность, воплощенная в одежде, имеет свои пределы. Однако, как будет показано в следующей главе, это не значит, что, миновав период неопределенности, женщина навсегда избавляется от проблем и неудач, связанных с выбором гардероба.

Одежда как конститутивный элемент биографического «я»

В ходе полевого исследования я видела много примеров, демонстрирующих, что женщины осознанно сохраняют вещи, которые не носят. Зачастую они используют гардероб как инструмент для осмысления и конструирования автобиографии. Одежда аккумулирует и стимулирует воспоминания на эмоциональном и тактильном уровнях, и благодаря ей женщины могут заново осмыслить и воссоздать собственную личность. Вещи не просто отражают или пассивно репрезентируют прожитую их владелицами реальную жизнь, первичную по отношению к актам ее овеществления и независимую от них. Напротив, как показывает мое исследование, одежда является основополагающей и конститутивной составляющей женской автобиографии. Гардероб функционирует как средство трансформации личности. Иными словами, он не просто отражает профессиональную жизнь женщины или период ее материнства, но формирует ее в качестве исполнительницы соответствующей роли. Пример тому – Эмануэла. Она родилась на севере Англии, но ее родители итальянцы; ей за сорок, она живет в Ноттингеме с мужем и одиннадцатилетней дочерью. Она только что закончила магистратуру в области текстильного производства, а до этого работала учительницей. Три года назад Эмануэла заболела раком молочной железы, и ей пришлось перенести частичную мастэктомию. Не удивительно, что в этой ситуации она чувствовала себя разбитой и подавленной. После операции женщина сумела собраться с силами и восстановить стабильное эмоциональное состояние, однако последовавшая затем радиотерапия оказалась более мучительной. У Эмануэлы началась депрессия; лечение лишило ее сил; большую часть времени она вяло пыталась вести домашнее хозяйство, смотрела дневные телепередачи, и ей не хотелось ничего делать. Подруга Эмануэлы, у которой двадцать пять лет назад диагностировали рак в терминальной стадии, посоветовала диету, помогшую ей пережить тяжелый период. Во время прохождения курса радиотерапии Эмануэла начала поддерживать очень строгую макробиотическую диету: отказалась от мяса, кофе, чая, жиров, сахара и специй. Новый образ жизни многое изменил: Эмануэла ощутила удивительный прилив энергии. Вдобавок она сильно похудела. Женщина испытывала двойственные чувства: с одной стороны, у нее только что диагностировали рак, она перенесла серьезную операцию и радиотерапию и страдала от депрессии, с другой – была полна сил и обрела новое стройное тело. Это было время оптимистического пессимизма.

Прежде, в состоянии упадка сил, Эмануэла не заботилась о своей внешности, ей не хотелось выходить на улицу, она смотрела телевизор и даже не следила за порядком в доме. Она чувствовала, что не может больше выполнять повседневные ритуалы, необходимые для социальной жизни. Когда Эмануэла все же выбиралась из дома, ее дочь с огорчением замечала, что мать снова не причесалась. По понятным причинам семья была обеспокоена ее состоянием, и однажды отец Эмануэлы, надеясь приободрить дочь, отвез ее в магазин одежды. Покупки обычно доставляли ей удовольствие, но теперь Эмануэла не испытывала по этому поводу ни малейшего энтузиазма и согласилась что-то примерить, только чтобы успокоить отца. В числе нарядов, которые отец для нее выбрал, был зеленовато-серый брючный костюм. Вопреки ожиданиям ей приглянулся фасон брюк – обтягивающих и слегка расклешенных к низу. И еще больше ей понравился пиджак – однобортный, с застежками-пуговицами на уровне талии; в застегнутом виде он создавал силуэт песочных часов. Она примерила костюм с неохотой, но была поражена, поняв, как хорошо он на ней смотрится. Эмануэла разглядела в зеркале свои новые идеально подчеркнутые формы. Именно костюм помог ей это увидеть, и представший ее глазам образ разительно контрастировал с привычной бесцветной и бесформенной одеждой, вызывавшей у нее чувство бессилия.

Костюм одновременно был нарядным и удобным, и ей это понравилось. Это по-прежнему самая любимая вещь Эмануэлы. Когда она впервые примерила костюм, он преобразил ее, поскольку она, почти невольно, осознала и присвоила себе образ, увиденный в зеркале. Во время нашего первого интервью костюм произвел тот же эффект. Отец Эмануэлы, взглянув на дочь в новом наряде и увидев, что тот вселяет в нее оптимизм, купил его, и это положило начало настоящему потребительскому ажиотажу. Оглядываясь назад, Эмануэла понимает, что костюм изменил ее жизнь. В новом наряде она «впервые за долгое время почувствовала себя хорошо»; после похода по магазинам ее гардероб поменялся. Эмануэла решила, что начнет прилагать усилия и заботиться о своей внешности каждый день, будет носить любимую одежду постоянно, а не только по особым случаям. Она каждый день наряжалась, и это помогло: Эмануэла больше не сидела дома без дела, и ей снова захотелось жить. После смены гардероба и изменения физического состояния и внешнего облика Эмануэла стала выглядеть лучше, чем когда-либо. Раньше она страдала от анемии и бессонницы, а кульминацией ее проблем со здоровьем стал рак груди. С новой диетой ей хватало пяти часов ночного сна, она была удивительно стройна и полна жизни. Рутины, связанные с гардеробом, помогли ей освоить новые повседневные ритуалы. Она видела в зеркале позитивный образ и заставляла себя ежедневно заниматься косметическими процедурами; теперь она была в силах выходить на улицу и приводить в порядок дом.

Покупки, сделанные отцом, способствовали ее социализации; это касалось и содержимого гардероба, и образа жизни. Она вернулась к полноценному существованию. Именно одежда стимулировала перемены в биографии Эмануэлы, она не была вторичным следствием предшествующих покупке реальных перемен. Ежедневно занимаясь ритуалами украшения, она заставила себя снова втянуться в жизненную рутину и выполнять обычные повседневные действия. В сочетании с новой диетой эти ритуалы вызывали прилив жизненных сил. Наряду с приобретением новых, более модных вещей, женщина снова начала покупать яркую одежду, поскольку кто-то заметил, что она предпочитает темные тона. Долгое время она не задумывалась по-настоящему о своем гардеробе; скорее, после постоянной работы в буддийском центре и материнства она попала в своего рода сарториальную колею. Одежда в ее истории наделена агентскими функциями, поскольку Эмануэла покупает яркие вещи, чтобы поднять себе настроение и снова почувствовать желание жить полной жизнью. Гардероб выступает катализатором изменений в ее личности и автобиографии. Выбор новых нарядов предшествовал этим изменениям, а потому может рассматриваться как их основание и стимул.

Противоречивые чувства и неуверенность, сопровождавшие отношение Эмануэлы к своему телу, здоровью и внешности, приобрели позитивную динамику; депрессия и вялость сменились энтузиазмом и жизнелюбием. Наряды помогали ей выходить на люди, восстанавливать социальные связи. Эмануэла до сих пор старается сознательно культивировать новые сарториальные привычки. Бывают моменты, когда она чувствует, что скатывается к прежним моделям поведения, носит мешковатую старую одежду или не ухаживает за собой каждый день. И все же Эмануэла сознательно старается покупать одежду ярких расцветок или более нарядные костюмы, потому что знает, что это улучшает ее самочувствие. Теперь она реже делит одежду на повседневную и выходную. Она постоянно носит модные вещи, которые ей нравятся. Эмануэла постоянно борется со своим прошлым «я» и с прежним отношением к гардеробу, в полной мере используя преобразующие возможности одежды.

Заключение

Случай Эмануэлы и ее опыт изменений с помощью гардероба демонстрирует, что, вопреки расхожему представлению, одежда не просто отражает жизнь и не вторична по отношению к ней. «Шопинговая терапия» широко известна и практикуется в современной Британии, поскольку покупка новых вещей улучшает настроение или способствует процессу формирования «нового „я“», необходимому после разрыва близких отношений. Как выяснилось, мои информантки довольно часто прибегают к этой практике, однако в случае Эмануэлы она приобретает особую значимость. Одежда заставила женщину задуматься о своем теле и фигуре, по-настоящему увидеть образ, отраженный в зеркале, и это помогло ей начать новую жизнь. Ей приходится выполнять ежедневные ритуалы, связанные с заботой о внешности: причесывать и укладывать волосы, ухаживать за кожей, накладывать макияж, выбирать подходящие наряды и аксессуары. Эмануэла полностью вовлечена в эти ежедневные процедуры, ведущие к сарториальной социализации. Одежда здесь не только стимул для трансформации, но и важная составляющая повседневной жизни; благодаря ей Эмануэла чувствует себя живой, социализированной и активной, чаще выходит на улицу и снова способна вести социальную жизнь.

Пример Эмануэлы показывает, что, контролируя гардероб, женщина фактически берет под контроль свою жизнь; она сознает и использует его трансформирующую силу, чтобы не дать себе вернуться к прежнему образу жизни. Это позволяет выделить три ключевых аспекта, характеризующих выбор женщинами одежды в рамках долгосрочных отношений с ней. Во-первых, храня в шкафу вещи, которые больше не носят, женщины упорядочивают и подчиняют себе автобиографию, соотнося ее с актуальной идентичностью. Представление о взаимодействии с историей своей жизни с помощью наведения порядка в гардеробе перекликается с рассуждениями Гидденса (Giddens 1991) о самости как рефлексивном проекте. Упорядочивая и сортируя гардероб, женщины конструируют автобиографию в соответствии с текущим жизненным периодом. Кроме того, не исключительно вербальное, но также и сарториальное взаимодействие с «я»-нарративом подразумевает, что обладание не актуальной более одеждой дарует женщинам чувство, что у них есть прошлое. Старые костюмы – это воспоминания, принявшие осязаемые формы; прикасаясь к ним, женщины напоминают себе, что когда-то они были другими; живые тактильные ощущения помогают вновь представить и помыслить себя-прошлых.

Второй аспект, заслуживающий внимания, – тот факт, что одежда не фиксирует уже прожитую жизнь, но запускает трансформацию биографически конституированного «я». Человек носит вещь какое-то время, и его история буквально вплетается в нее. Одежда – это материализованное прошлое, а потому ее можно использовать как способ преображения личности. Агентские функции и материальные свойства одежды обусловлены ее текстурой, стилем, формой и цветом, а также историей ее использования. Женщина решает надеть этот, а не иной топ, поскольку чувствует себя в нем сексуальнее; точно так же она решает надеть жакет, который в прошлой жизни носила на работу, поскольку тот напоминает ей, что когда-то она была другим человеком, и тем самым придает уверенности. Женщины черпают силу в своих прежних «я», материализованных и воплощенных в предметах гардероба.

Женщины сочетают старые вещи с новыми, конструируя тем самым идентичность, которая соответствует их текущей ситуации. В связи с этим возникает следующий вопрос: чем автобиография, созданная с помощью одежды, отличается от конвенционального автобиографического нарратива? Ни одна из женщин, с которыми я работала, не упорядочивала свой гардероб хронологически: как показывает материал предыдущей главы, одежда обычно категоризируется по ее функциональным признакам или эстетическим свойствам. В процессе выбора костюма женщины не рассматривают свой гардероб как хронологическую последовательность. Напротив, старые наряды интегрированы в предстающий глазам владелицы спектр вещей, в котором перемешаны разные моменты прошлой жизни. Поэтому, храня те или иные вещи как воспоминания или воплощения своих прежних «я», женщины, подбирая себе костюм, могут комбинировать вещи, чтобы сконструировать для себя новую идентичность. В подобных случаях даже та одежда, которая дарует женщине ощущение хронологической связности и подтверждает наличие автобиографии, никогда по-настоящему не уходит в прошлое – во всяком случае, пока ее носят.

ГЛАВА 4

Хорошо выглядеть и чувствовать себя нормально: эстетика костюма

Эта глава посвящена одному из главных вопросов, волнующих женщин при примерке костюма: сочетаются ли выбранные предметы гардероба между собой. Все информантки точно знали, какие вещи можно носить вместе, и еще лучше знали, какие нельзя. Глубоко укоренившееся представление о принципах корректной сочетаемости культивируется на протяжении всей жизни женщины. По теории Бурдьё, вкус тесно ассоциирован с «габитусом» (Bourdieu 1977), поскольку специфические склонности, компетенции и эстетические предпочтения формируются в процессе воспитания и обусловлены социокультурными установками (Devine et al. 2005). Вкусы и предпочтения актуализируются или закрепляются в определенных социальных условиях или, используя термин Бурдьё, «полях». Применительно к выбору костюма вкус, без сомнения, следует интерпретировать как материальный феномен, поскольку одежда нравится или не нравится нам в зависимости от того, как она ощущается на теле. Речь идет и о тактильных взаимодействиях ткани с кожей, и о способах визуализации телесного образа. Суждения женщины о приемлемой сочетаемости основаны не только на ее знаниях о цветах и стилях, но и на представлениях о том, идет ли ей та или иная вещь. Хотя восприятие тела обусловлено медийно закрепленными идеалами красоты, последние далеко не абстрактны, поскольку становятся предметом рефлексии в контексте интимной коммуникации между женщиной и ее отражением в зеркале.

Итак, чувствуя, что вещь ей идет, женщина сопрягает социальные ожидания и идеалы красоты с личными предпочтениями. В этой главе я расскажу о гардеробе с точки зрения персональной эстетики, то есть индивидуальных представлений женщин о сочетаемости вещей в зависимости от их цвета, узоров, текстуры, стиля и кроя. Адекватная комбинация понимается как ощущаемая правильной, поскольку вопрос «сочетается ли это» не учитывает соотношения между тем, как женщины себя воспринимают, и тем, как выглядит костюм. Связь между вопросами «как я выгляжу» и «как я себя чувствую» предполагает, что сарториальное самоощущение женщин неотделимо от эстетики гардероба. Размышления о цветовой гамме, тканях и стилях – материальный инструмент, с помощью которого женщины взаимодействуют со своей сарториальной идентичностью, поскольку гардероб предоставляет самые разные возможности для самоидентификации. Его можно рассматривать как воплощение персонального стиля, понимаемого (в противовес генерализованным художественным стилям) как «эстетически оформленная индивидуальность» (Gell 1998: 157). Эта глава посвящена персональной эстетике. Она находит воплощение в гардеробе, с помощью которого женщины ежедневно взаимодействуют со своей идентичностью. Одежда как элемент материальной культуры не просто отражает устойчивые признаки «я»; она представляет собой материальный инструмент, с помощью которого женщины вовлекаются в процесс конструирования этого «я». Опираясь на теорию Гелла (Ibid.), можно сказать, что с помощью костюма женщины придают своим намерениям материальную форму, позволяющую влиять на интерпретацию их внешнего облика другими людьми. Скажем, если женщина, отправляясь на собеседование по поводу работы, хочет выглядеть уверенной и сильной, она выбирает блузку и пиджак, позволяющие ей чувствовать себя соответственно. Эти блузка и пиджак не просто отражают свойства ее личности: структурированный воротник и четкая линия плеча помогают убедить окружающих в том, что перед ними деловая женщина.

Констелляции «я»

Рассматривая под микроскопом материальные составляющие персональной эстетики в рамках конкретных кейсов, я старалась сосредоточиться на том, как одежда опосредствует отношения между женщиной и внешним миром. Гардероб интерпретируется как призма, сквозь которую женщины рассматривают свои социальные роли и нормативные идеалы, предписывающие, как им следует выглядеть. Поскольку одежда тесно соприкасается с телом, внешние факторы утрачивают абстрактную природу и встраиваются в область интимного, превращаются в частную проблему. Анализируя, как женщины взаимодействуют с внешним миром с помощью костюма, важно следить за процессом облачения в одежду: это помогает понять, что упомянутые взаимодействия очень разные, специфические и зависят от конкретных обстоятельств. Даже женщины, убежденные в своей способности все сделать правильно, иногда ощущают, что их привычная уверенность поколеблена. Пример конкретной ситуации, вынуждающей женщину усомниться в своих представлениях о том, что ей идет, обнаруживается в истории Рози. Рози замужем, ей немногим более тридцати лет, она работает консультантом по вопросам управления. Однажды женщину, вместе с четырьмя подругами, пригласили на ужин в ресторан «Плющ» (The Ivy), известное лондонское заведение, где собираются знаменитости. Рози была в восторге от перспективы оказаться в таком изысканном месте и всерьез задумалась, что бы ей надеть. Выбирая наряд, она хотела создать образ, соответствующий атмосфере заведения и кругу его модных и знаменитых посетителей. Рози всю жизнь увлекалась субкультурной модой; в ее биографии были готы, хиппи, студенческое и туристское сообщества, образ «одинокой девушки „в поиске“», и она всегда одевалась так, чтобы органично вписаться в уже сложившуюся группу. Иными словами, стремление Рози соответствовать стилю ресторана «Плющ» и его посетителям можно рассматривать как следствие ее привычки следовать сарториальному канону. В данном случае ее беспокойство, связанное с необходимостью вписаться в общество, усугублялось новизной события. Рози высокооплачиваемый профессионал, владелица дома в Хэмпстеде, без иждивенцев, и потому ее волнение было вызвано не финансовыми затратами. У нее, без сомнения, много дизайнерской одежды, которая, казалось бы, должна подойти к случаю. Обычно Рози радуется возможности продемонстрировать свои наряды и славится среди друзей фантастическим чувством стиля.

Несмотря на это, Рози никак не могла определиться с выбором и тщетно тратила часы, примеряя разные наряды из своих семи шкафов. Посещение «Плюща» – особенное событие, и оно должно было оправдать возлагаемые на него надежды; для этого, как считала Рози, нужно было явиться туда в чем-то новом и привлекательном. Погребенная под грудами вещей разных цветов и стилей, она их уже не различала, а чутье, помогавшее ей создавать эстетически корректные ансамбли, притупилось. В панике она ухватилась за свою любимую черную кожаную юбку Maxmara средней длины; это был настоящий спасательный круг в бесконечном водовороте одежды, заполонившей комнату Рози и копившейся кучами на кровати и на полу. Юбка сидела идеально, облегая бедра, постепенно расширяясь книзу и заканчиваясь чуть ниже колен. Рози очень стройная и обычно не переживает, не полнит ли ее наряд. Впрочем, ее живот не настолько плоский, как ей хотелось бы, и женщина считает, что это ее проблемная зона. «Проблема» не так велика, чтобы беспокоить Рози постоянно; но когда она не знает, что надеть, то уже не так уверена в себе и сомневается не только в способности подобрать подходящий наряд, но и в упругости своего живота. Кожаная юбка идеально подходит для подобных случаев, поскольку прочная ткань поддерживает живот, и тот выглядит плоским. Несмотря на материал, юбка благодаря фасону, изящным формам и черному цвету смотрится благородно – особенно в сочетании с простым черным хлопчатобумажным топом с коротким цельнокройным рукавом. Однако для такого исключительного случая любимому костюму Рози недостает энергии: мрачный цвет не дает проявиться амбивалентности ее натуры и свойствам личности, подобающим мероприятию: Рози хочется выглядеть модной, молодой, стильной и в то же время состоявшейся женщиной. Решив все же надеть юбку, она начинает поиски подходящего топа, и на кровати постепенно растет груда забракованных вещей.

Ворох одежды приводит ее в панику, и женщина уже сомневается, что топ найдется. В конце концов Рози останавливает выбор на еще одной проверенной вещи: это любимый топ цвета хаки, усыпанный серебряными блестками, асимметричный, с открытым плечом. Сочетание камуфляжной расцветки с женственностью и сексуальностью, которые ассоциируются с блестками, создает необычный эффект. Хаки обычно используют для армейской униформы, в которой нет места индивидуальности, но блестки, отражающие свет при движении, парадоксальным образом притягивают взгляды. В панике Рози выбирает две вещи, которые умеет носить, о которых знает, что они точно ее, и которые соответствуют ее привычной эстетике: это экстравагантный топ, демонстрирующий ее яркость и энтузиазм, и роскошная кожаная юбка, купленная в дорогом бутике и ассоциирующаяся с шикарным стилем. Для завершения образа она надевает кожаные сапоги до колена и кожаный жакет длиной три четверти. Поскольку оба предмета из той же ткани и того же цвета, что и юбка, сочетание кажется ей безопасным: темная мерцающая ткань образует единое целое, и на этом фоне топ должен выделяться.

По признанию Рози, она, однако, чувствовала, что наряд не выстрелил. Кожаная юбка, жакет и сапоги, которые, казалось бы, так хорошо сочетались друг с другом, не подчеркивали причудливый топ, а задавали доминанту наряда и скрадывали утонченную сексуальность юбки. Рози чувствовала себя участницей Liberty X (скандальной популярной музыкальной группы, известной вульгарным, откровенно сексуализированным стилем; ее представители с ног до головы одевались в кожу). В этом наряде Рози слишком хорошо сознавала свой возраст: ей немного за тридцать, она добилась прочного положения в жизни, и ее привычный гардероб соответствует ему; а тут она, по ее признанию, смотрелась «чуточку слишком гламурно, чуточку слишком похожей на юную девушку, не вылезающую из клубов». Наряд напоминал о тех временах, когда она была молодой женщиной в поиске, и это было неуместно для «Плюща», куда приходят люди, чья жизнь состоялась. Дискомфорт Рози был связан не с вещами как таковыми, а с тем, как они сочетались. Она не предвидела эффект, произведенный обилием мерцающей темной кожи, подавлявшей все претензии на утонченность образа и подчеркивавшей совсем не те черты личности Рози, какие ей хотелось бы. Вместо того чтобы выглядеть шикарно, стильно и утонченно, она чувствовала себя расфуфыренной и неестественной; гладкий четкий силуэт юбки был неотделим от постоянного физического ощущения мучительной тяжести кожи. Как часть «распространенной личности» Рози (Gell 1998) наряд был призван произвести на окружающих вполне определенное впечатление: люди должны были увидеть в Рози шикарную, модную женщину. Костюм, однако, оказался наделен своей собственной агентностью: Рози не ожидала, что сочетание кожаных сапог, юбки и жакета сформирует образ, который будет противоречить ее намерениям и создаст нежелательное впечатление.

Ощущения Рози были обусловлены также особенностями локации. Выбрав предметы гардероба, которые, казалось бы, идеально соответствовали ее личности, Рози по иронии судьбы не выглядела и не чувствовала себя собой. «Безопасное „я“» очевидным образом диссонировало с «необычным „я“», которое должно было включать в себя не только личность, но и место. В этом случае Рози воображала себя постоянной посетительницей «Плюща» – модной, шикарной, успешной – и пыталась подобрать костюм для подобного «я». Ее ожидания были опосредствованы фотографиями гламурных знаменитостей, которые она неоднократно видела в журналах. Рози никогда раньше не бывала в этом ресторане, поэтому, представляя себя там, неизбежно сравнивала себя с медийными образами. Неоднократно отмечалось, что средства массовой информации создают идеализированный конструкт тела, постоянно воспроизводя идентичные, на первый взгляд, изображения в журналах и на телевидении. Женское тело становится здесь «объектом идеализации» (Thesander 1997: 71), образцом, с которым женщины сравнивают себя и к которому стремятся. Этот идеал конструируется средствами медиаресурсов, обслуживающих модную индустрию; продуцируемые ими образы подкрепляются социальными гендерными нормами, устоявшимися представлениями о женственности и сексуальности (Gunter & Wykes 2005). В данном случае очевидно, что, хотя обычно Рози считает себя привлекательной, в нестандартной ситуации она начинает в этом сомневаться. Возможно, это не обусловлено напрямую ее зависимостью от растиражированных модных образов, однако героиня нашего рассказа судит о ресторане в значительной степени по публикациям в средствах массовой информации, и это усугубляет ее беспокойство и желание все сделать правильно.

История Рози – один из примеров эстетической дизъюнкции; однако информантки часто рассказывали и счастливые истории, в которых выбранный наряд совпадал с ощущением «я», а костюм эстетически соответствовал хозяйке. Таков случай Мумтаз. Ей за сорок, она замужняя мать двоих детей. Мумтаз долго жила во Франции, Индии и Уганде. Ее муж стал партнером престижной юридической фирмы в Лондоне четыре года назад, поэтому они переехали из Парижа в Лондон, где живут теперь с родителями Мумтаз и с двумя своими детьми. В прошлом году ее снова пригласили во Францию, на свадьбу одного из бывших коллег мужа. Женщине нужно было подобрать наряд, соответствующий нормативным ожиданиям, предъявляемым обычно костюму для свадебного торжества. Кроме того, она должна была встретить старых друзей после нескольких лет разлуки. По словам Мумтаз, в Париже женщины очень заботились о своей внешности, и она поступала так же. Даже поездка за детьми в школу превращалась в событие, одежду для которого требовалось тщательно продумывать. Прожив вне этой среды долгое время, Мумтаз очень остро переживала необходимость соответствовать ожиданиям других посетителей мероприятия.

Мумтаз любит моду, и ей нравится наряжаться, поэтому она не паниковала, а наслаждалась возможностью придумать новый наряд. Вместо того чтобы покупать что-то новое, она перебрала содержимое своих многочисленных гардеробов; в трех из них хранилась европейская одежда, а в одном – индийская. В итоге она выбрала костюм, состоявший из белого льняного короткого летнего платья с тонкими бретельками, надетого поверх ее этнических брюк – облегающих, черных, хлопчатобумажных, с яркой вышивкой вокруг лодыжек (на самом деле брюки были куплены в New Look, обычной британской торговой сети, никак не связанной с Азией). И наконец она накинула на плечи один из своих шарфов чунни (элемент одного из ее многочисленных шальвар-камизов) – нефритового цвета с вышитыми круглыми секциями, которые переливались на свету; она называла его своим «пятнистым шарфом». Простой образ, который создавало сочетание платья и брюк, оживлялся игривым мерцанием чунни и вышивкой, обрамлявшей лодыжки и подчеркивавшей их. Мумтаз использовала имеющийся у нее гардероб, но создала уникальное сочетание: надела платье поверх брюк и скомбинировала индийские и европейские вещи.

Ее наряд имел большой успех; Мумтаз наслаждалась восхищенными взглядами и комплиментами друзей. Ей удалось не только вписаться в общество, но и смотреться шикарно, стильно и, самое главное, индивидуально; она выглядела и чувствовала себя самой собой. Мумтаз удачно сочетала не только цвета и ткани; она также синтезировала разные аспекты своей личности: элементы биографии, жизнь в Индии, причастность к разным культурам – и создала из этого целостный образ. Ее тело стало локусом для конструирования и презентации «я», конституированного биографически и реляционно. Стратерн (Strathern 1979), исследуя традиции украшения тела в Маунт-Хагене в Меланезии, показывает, что для жителей этого региона внешность ни в коем случае не является чем-то поверхностным и несущественным. Сосредоточив внимание непосредственно на декорировании мужского тела для официальных ритуальных церемоний, Стратерн указывает, что такой тщательно продуманный макияж – не форма маскировки, а скорее способ продемонстрировать себя, «выставить внутреннее содержание напоказ» (Ibid.: 249). Я имею дело с абсолютно иным контекстом, однако аналогии очевидны. Разные грани личности Мумтаз – ее прошлое, этническая принадлежность, погруженность в мировую культуру – воплощаются в ее гардеробе. Облачаясь в костюм, она размещает «я» на поверхности тела, встраивая в наряд атрибуты собственной личности. Так женщина делает зримыми вещи, которые в других обстоятельствах принадлежат сфере приватного и скрыты от глаз.

В процессе подбора костюма Мумтаз сплетает воедино разрозненные нити автобиографии, прибегая к помощи содержимого четырех шкафов. Она не воссоздает привычный образ, как сделала Рози, стремящаяся к безопасности; вместо этого Мумтаз собирает новый костюм. Она часто носит эклектичные наряды, поскольку они соответствуют многогранности ее личности. Кроме того, эклектика в тренде, поэтому костюмы Мумтаз смотрятся модно и оригинально. Она конструирует свое «я», оглядываясь назад, опираясь на жизненный опыт, приобретенный во Франции, и размышляя о своей сарториальной биографии. И в то же время Мумтаз удачно проецирует на гардероб образ, которого от нее гипотетически ожидают гости, собравшиеся на свадьбу. Все это создает уникальное и успешное сочетание. Подобно Рози, Мумтаз с помощью костюма выносит «я» на поверхность, выставляет себя напоказ; похвалы, которые она получает, укрепляют уверенность женщины в себе, подтверждая правильность сделанного выбора.

Гардероб Вивьен

Одежда сильно влияет на самооценку Роз и Мумтаз. Для Вивьен, пятидесятилетней политической активистки, дело, на первый взгляд, обстоит прямо противоположным образом. Политически подкованная и внутренне мотивированная, она настаивает, что внешний вид – одежда и все прочее – не важен для ее убеждений и не входит в число ее ценностей. Подлинное, значимое «я» – внутреннее, неосязаемое и невидимое. По словам Вивьен, она не интересуется модой, презирает шопинг и просто надевает первое попавшееся каждый день, вынимая нужные вещи из единственного шкафа. Она с большим удовольствием рассказывает, как коллеги в отчаянии закатывают глаза при виде ее рваных джинсов и потертых старых свитеров. Вивьен так важно демонстрировать, что одежда не имеет для нее значения, что она активно культивирует имидж человека неухоженного и надевшего что подвернулось под руку. Женщина не хочет, чтобы о ней судили по внешнему виду, а потому сознательно создает естественный и небрежный образ. Вивьен одевается так, чтобы убедить окружающих в том, что она не заботится о внешности, но в действительности ей, как и всем, с кем я беседовала, вовсе не безразлично, что другие думают об этом.

В единственном шкафу Вивьен висят юбки, рубашки и платья. Наверху свалены кучей джемпера и вещи из флиса, внизу много пар обуви. Кроме шкафа у нее есть только комод, где хранится нижнее белье, одежда для пилатеса, зимние джемпера и футболки. Вивьен сейчас отошла от дел и лишь время от времени участвует в политических кампаниях, которые согласуются с ее убеждениями. Однако и прежде, работая в полную силу, Вивьен, за отсутствием дресс-кода, не делила одежду на рабочую и повседневную. Она носит одно и то же, независимо от случая: на работу, на ужин с другом, когда встречается с одной из своих дочерей или проводит время дома. Стили, ткани и цвета, как правило, обусловлены ее индивидуальными эстетическими предпочтениями. Исключение составляет одежда, которую принято надевать на свадьбу, и одежда для путешествий, где необходимо учитывать социальные, культурные и религиозные ожидания окружающих. Однако даже в этих случаях Вивьен, чтобы чувствовать себя комфортно, старается придерживаться раз и навсегда выработанных эстетических принципов. Понятие комфорта подразумевает как физические ощущения, так и более тонкое чувство эстетического соответствия: одежда должна выражать личность владелицы. О важности связи между самоощущением и внешним видом пишет Р. Холлидей (Holliday 2001), определяя комфорт именно как соответствие между внутренним и внешним. Холлидей изучала, как лесбиянки и гомосексуалы выражают свою идентичность с помощью костюма, как люди рефлексируют по поводу попыток конструирования своей внешности и того, как их видят другие. Ее информанты в видеодневниках используют слово «комфорт» для описания аутентичных взаимоотношений с одеждой и, в отдельных случаях, как неприятие нормативных представлений о феминности. Это важно учитывать и при анализе случая Вивьен: несмотря на гетеросексуальную ориентацию, она говорит о комфорте, постулируя позицию неприятия идеи моды и концепции нормативной феминности, с которой мода тесно связана.

Вивьен ассоциирует комфорт с практичностью и отрицает, что у нее есть какая-то определенная эстетическая концепция, предполагающая зависимость ее самоощущения от внешнего вида. Однако анализ гардероба женщины показывает, что ее комфорт во многом эстетически оформлен и имеет материальное воплощение. Зимой Вивьен обычно носит повседневные брюки военного типа и свитер; она утверждает, что свободные темно-синие хлопчатобумажные штаны удобны и практичны. Громоздкие, хорошо заметные накладные карманы с двух сторон в сочетании с многочисленными пуговицами и молниями создают эстетику функциональности. Брюки не только практичны (сшиты из прочной ткани, свободны и имеют большие карманы), но и смотрятся практичными. Их Вивьен подарила племянница, носившая эти брюки во время академического отпуска. Первоначально Вивьен надевала их только для работы в саду, а теперь носит постоянно, к большому неудовольствию своих дочерей и племянницы, сетующих: «Они совсем тебя не красят!» Брюки действительно практичны и удобны, однако, помимо этого, они позволяют Вивьен выглядеть человеком сугубо прагматичным, которого не занимает мода. Иными словами, ей не все равно, как брюки смотрятся со стороны. Они призваны заставить других думать, что Вивьен не прилагала никаких специальных усилий, чтобы приукрасить себя; как показывает реакция родственников, брюки прекрасно справляются с этой задачей.

Гардероб Вивьен выдержан в трех основных оттенках; это приглушенные цвета (черный, темно-синий и серый), землистые цвета (светло-серый, оливково-зеленый, коричневый) и теплые цвета (красный, бордовый, желтый). У нее нет четкого представления, какой цвет лучше подходит для того или иного мероприятия или сферы жизни, однако летом Вивьен предпочитает носить светлую одежду. Выбор темных цветов для зимы – доминирующая тенденция в Британии, и Вивьен тут не оригинальна. Помимо прагматических соображений (темные цвета поглощают тепло и потому неуместны летом, а более светлые, как правило, страдают от дождя и причуд плохой погоды), такой выбор социально уместен. О том, что в данном случае мы имеем дело именно с нормативными ожиданиями, свидетельствует цветовая палитра, доступная в розничных магазинах; многие женщины, с которыми я беседовала, делили свой гардероб на зимний и летний, меняя одежду два раза в год, в мае и в сентябре. Вивьен следует распространенному тренду, в рамках которого сарториальные практики, предполагающие регулярную смену палитры, тканей и обуви с закрытым или открытым носком, по сути, конструируют сезоны (учитывая, что погода непредсказуема, а зима и лето в Англии не жестко противопоставлены друг другу). Таким образом, речь здесь идет о семиотической встроенности во внешнюю среду. Подобно тому как Рози выбирала одежду в зависимости от случая или компании, в которую ей хотелось вписаться, Вивьен надевает «солнечную одежду», чтобы приветствовать ожидаемое солнце. Комфорт здесь подразумевает соответствие внешним, а не внутренним факторам.

Вивьен специфически сочетает цвета, предпочитая в одежде яркие контрастные блоки. Контраст образуется либо за счет комбинации разных вещей в одном костюме, либо за счет расцветки самой вещи. Показательный пример второго случая – длинное струящееся хлопчатобумажное платье из Пакистана. Верхняя часть украшена принтом из четких зеленых, бордовых и синих прямоугольников; доминирует бордовый цвет. Нижняя половина ярко-красная; на уровне лодыжек – полоски бордового и темно-синего цветов. Цвета не переходят один в другой, но резко и вызывающе контрастируют. Хотя Вивьен больше не носит это платье (поскольку у него имеются политические коннотации), ей нравятся его расцветка, принт и стиль. Фактура ткани противоречит бескомпромиссной смелости цветов: это мягкий вытертый хлопок, который ниспадает свободно и окутывает тело. Такие стилевые парадоксы доминируют в эстетике Вивьен.

Эстетический парадокс обусловлен характерной для Вивьен особенностью: она склонна носить одни и те же вещи долго, часто более двадцати лет, поэтому их ткань постепенно смягчается, а яркие краски выцветают. Так, у Вивьен есть свободный хлопчатобумажный топ с длинными рукавами, выцветшего оранжевого цвета, с крупным желтым солнечным принтом. Топ был куплен в Кении; его подарил Вивьен бойфренд, когда ей было шестнадцать. Летом, когда погода становится немного прохладнее, она всегда носит этот топ, потому что «он цвета солнца и поднимает настроение». Яркая расцветка хорошо влияет на ее эмоциональное состояние, а солнечный принт утешает в прохладную погоду. Вивьен носила этот топ каждое лето на протяжении последних тридцати пяти лет; ткань стала мягче, а краски потускнели под воздействием света и постоянной стирки. Оранжевый цвет стал блеклым. Сарториальные предпочтения Вивьен почти не менялись на протяжении жизни; многие топы она носила более тридцати лет. Очевидное противоречие резких и смелых цветовых контрастов, с одной стороны, и выцветшей изношенной ткани, с другой, в принципе свойственно ее гардеробу. Более того, эта стилевая целостность характеризует и его хронологическую сарториальную последовательность.

Эстетика в процессе сборки

Как показывает пример Рози, умение сочетать вещи имеет решающее значение для реализации тех или иных эстетических представлений. Вивьен утверждает, что, выбирая костюм, она не задумывается о сочетаемости цветов. На деле же она всегда предпочитает очень определенные комбинации. У нее три красные рубашки, и Вивьен носит их только с черными брюками или юбкой. Все юбки Вивьен длиной в пол, с разрезом сзади до середины бедра. При ходьбе нога почти полностью открывается. Разрез позволяет свободно двигаться, однако Вивьен также признает, что ей нравится демонстрировать свои ноги. Ее дочери, Сандра и Тэмсин, регулярно покупают ей юбки с разрезом и утверждают, что ноги – самая красивая часть ее тела. Такой наряд подходит женщине ее лет и положения, практичен, не сковывает движений, но в то же время он сексуален. Контраст красного и черного выглядит эффектно и бросается в глаза, при этом комбинаторный потенциал рубашек сильно ограничен. Хотя красная рубашка и черная юбка не покупались сразу как костюм, Вивьен носит их только вместе. По ее мнению, их нельзя носить никак иначе. Мак-Кракен (McCracken 1988) указывает на необходимость сознавать взаимодополнительность товаров; привычки Вивьен в части сочетания вещей основаны на ее специфическом представлении о порядке. Внутренняя категоризация была свойственна всем гардеробам, которые я исследовала. Пример Вивьен показывает, что представления о корректной сочетаемости иногда очень ограничивают выбор. Цвета (черный и красный) и фасоны (свободная рубашка и юбка) сочетаются друг с другом таким образом, что, по ощущениям Вивьен, она не может здесь ничего изменить. Следуя своей сарториальной логике, она может носить эти вещи только в такой комбинации. В этом случае ограничивающими являются как цвета, так и стили предметов. Вивьен вообще любит костюмы, в которых свободная, относительно неструктурированная блуза сочетается с длинной юбкой. У нее много шелковых рубашек: одна, лиловая, висит на вешалке отдельно, а четыре других висят вместе: цвета «кэмел», оливково-зеленая, бледно-коричневая и темно-коричневая. Они были куплены специально для путешествий, преимущественно на Ближнем Востоке, где Вивьен занималась исследовательской работой; она выбирала эти вещи, учитывая местные культурные и религиозные традиции. В Иране, где было очень жарко, она носила тонкие хлопчатобумажные летние платья, обязательно надевая сверху длинный халат, полностью скрывающий формы тела. В Египте она одолжила у подруги две пары брюк из сырого шелка, и носила их с шелковыми рубашками: одежда была удобной и не привлекала внимания. В этих случаях Вивьен руководствовалась соображениями функциональности, необходимости соответствовать традициям мусульманской культуры.

Она и сейчас часто надевает эти рубашки, когда хочет выглядеть более официально. Несмотря на то что Вивьен постоянна в своих сарториальных предпочтениях, для формальных мероприятий делаются некоторые исключения. Больше всего ей нравится следующий костюм: длинная серая юбка с зеленоватой рубашкой и приталенный серый шерстяной жилет. Толстая ткань и жесткие швы структурируют жилет, поэтому он подходит для случаев, требующих более изысканного образа. Впрочем, жилет покрыт мелкой зелено-красной цветочной вышивкой, и это смягчает производимый им эффект. По признанию Вивьен, ей нравится сочетание оливково-зеленой рубашки и зеленой вышивки на жилете. Этот костюм соответствует амбивалентной эстетике Вивьен, которая просматривается и в нарядах, описанных ранее: текучесть свободно драпирующейся рубашки и юбки сопрягается с жесткой структурой жилета, в свою очередь смягченной замысловатой цветочной вышивкой.

Описанный наряд подходит для официальных мероприятий и одновременно позволяет Вивьен чувствовать себя комфортно, поскольку не стесняет движений и соответствует предпочтениям владелицы. Понятие комфорта принципиально важно для гардероба Вивьен. У нее есть несколько пончо, купленных около пятнадцати лет назад в южноамериканском магазине в Лондоне. Вивьен важно, что эти вещи сделаны в Южной Америке из шерсти ламы: их аутентичность коррелирует с идентичностью Вивьен, которая мыслит себя гражданкой мира и политически просвещенной личностью. Вивьен родилась в Британии, ее мать была австрийкой и еврейкой, ее отец – чехом, первый муж – иранец, а второй – палестинец; Вивьен ощущает себя частью глобального мира не только потому, что много путешествовала, но и благодаря своей этнической принадлежности, не поддающейся четкой категоризации. Настоящее пончо (накидка без рукавов и с отверстием для головы сверху) у нее только одно; два других больше напоминают палантин (широкую полосу материи, которую нужно накидывать на плечи, как шаль). Однако ткань и узоры всех этих вещей похожи, как и их функции. Вивьен носит их осенью и зимой; изготовленные из шерсти ламы, они грубы на ощупь и надеваются поверх ее обычной одежды, чтобы было теплее. В дождь их носить непрактично (они быстро впитывают влагу и намокают), поэтому Вивьен предпочитает носить их зимой в сухую погоду, и часто, сложив вдвое, использует как подстилку в парке.

Одно из этих пончо очень точно соответствует представлениям Вивьен о комфорте. Оно землисто-коричневого цвета с яркими серыми и терракотовыми полосами. Спереди полоски вертикальны, но поскольку ткань спускается на плечи, то же происходит и с полосками, они изгибаются, становятся диагональными и постепенно горизонтальными, достигая предплечий. Вырез треугольный, и в сочетании с мягким изгибом полос на плечах вещь в области шеи зрительно расширяется, а общий облик становится менее структурированным. Формы тела выглядят мягкими, плечи округлены, что создает физическое ощущение свободы и уюта. В процессе носки, особенно дома, зимними вечерами, когда воздух прохладный, шерстяная ткань обволакивает тело, позволяя рукам свободно двигаться. Это добавляет уюта, поскольку Вивьен может обнять себя под слоем ткани. Другие топы-пончо также позволяют ей чувствовать себя комфортно и кутаться в уютную теплую многослойную ткань. Палантины набрасываются на плечи, обволакивая тело. Ощущение объемности и рыхлости характерно для большинства вещей из гардероба Вивьен. Как уже упоминалось, шелковые блузы, которые она носит, широкие и мешковатые, как и другие рубашки, составляющие часть неформального гардероба. Вивьен заботится главным образом о том, чтобы одежда была свободной, не стесняла ее; она предпочитает вещи, которые позволяют легко двигаться и, окутывая тело, создают ощущение комфорта.

Пончо обеспечивают уют, особенно дома, и Вивьен часто надевает их. Комфорт – это не просто физические ощущения (тем более что материал пончо плотный); речь, скорее, идет о соответствии привычной для Вивьен эстетике. Пончо оборачивают вокруг тела; это этническая аутентичная одежда осенних тонов, которые так нравятся Вивьен, эти вещи отвечают представлениям их хозяйки о себе самой. Одежда Вивьен – материальное воплощение ее политических убеждений и экологических пристрастий. Она заключает в себе базовые ценности владелицы (O’Connor 2005: 41). Отношение Вивьен к одежде отчасти напоминает отношение к костюмам Ганди – как к материальному воплощению пацифистской, проиндийской, антиимпериалистической политики (Bean 1989). Выбирая ту или иную одежду, Ганди демонстрировал свою политическую позицию; в пончо Вивьен интегрирована ее глобалистская позиция и политическая осознанность.

Мягкость ткани имеет для Вивьен очень важное значение; даже для формальных костюмов, о которых шла речь выше, Вивьен предпочитает выбирать менее жесткие силуэты. Компромисс между структурированной формой, необходимой для торжественного или официального мероприятия, и мягкостью образуется за счет сочетания юбки, шелковой рубашки и жилета. Конструкция жилета позволяет Вивьен выглядеть подобающе и соответствовать официальному статусу мероприятия, тогда как струящаяся блуза любимой расцветки обеспечивает привычный комфорт. Шелк подходит для торжественного случая и, кроме того, создает специфические тактильные ощущения и чувственно ласкает кожу. Разрез юбки позволяет Вивьен привычно легко и свободно двигаться и не стесняет шаг, но эта деталь не только функциональна: соблазнительно обнажая ноги Вивьен, разрез сообщает ее образу сексуальные коннотации. Вивьен важно и то и другое. В этом образе не только каждая отдельная вещь заключает в себе тот или иной смысл, но и разные смыслы сопрягаются в рамках одной вещи (так, например, строгая форма жилета контрастирует с его нежным орнаментом). Комфорт подразумевает не просто сочетание определенных цветов и тканей; детали каждой вещи также вступают в сложное взаимодействие: их разные элементы неочевидным образом противоречат друг другу и одновременно подчеркивают друг друга. В каком-то смысле этот наряд собирает воедино разные грани личности Вивьен; именно так работает ее эстетика. В процессе сборки единого образа видно, как сложно взаимодействуют поверхностные атрибуты разных вещей: не только разные составляющие костюма могут сопрягаться друг с другом с разным результатом, но также и в одном предмете гардероба функциональность и сексуальность могут спорить и вытеснять друг друга. Разные аспекты автобиографии и личности Вивьен также участвуют в этом взаимодействии. В работе Стратерн (Strathern 1979) описывалось, как внутренние свойства личности превращаются в атрибуты внешности; в случае Вивьен в процессе ходьбы подобные атрибуты актуализируются, затем временно приглушаются лишь для того, чтобы проявиться снова.

Очень интересно, как Вивьен собирала свой гардероб. Подавляющее большинство вещей она получила от дочерей: это одежда, которую они больше не носят или которая им не нравится, но еще находится в хорошем состоянии; часто это вещи, уже бывшие в употреблении. Многие предметы одежды Вивьен выцвели от многолетней стирки и использования. Это оранжевый топ, о котором говорилось ранее, или вещи, приобретенные в благотворительных магазинах; многие наряды имеют долгую историю жизни, и ткани проходят проверку на прочность на пределе возможностей. Вивьен носит одежду, пока та совсем не развалится. Облачаясь в костюм, она привносит в этот процесс свои семейные отношения, политические взгляды и экологические убеждения. Наряд, собранный из разных вещей, в каком-то смысле подводит итог ее жизни; ее одежда и биография тесно переплетены. Эстетика Вивьен весьма последовательна и постоянна, и, подобно Мумтаз, она использует гардероб для синтеза разных граней своей личности, осмысляемых биографически, реляционно, политически и этически.

Подобная эстетическая целостность кристаллизуется со временем и становится частью «габитуса» (Бурдьё 1977); и все же в каждом конкретном случае эта эстетика принципиально материальна; поскольку одежда трансформируется в процессе носки, она становится неотъемлемой частью личности Вивьен. Когда одежду носят долго, ее ткань начинает разрыхляться и растягиваться. Постоянная стирка и использование размывают цвет вещи, смягчают ее силуэт, ослабляют текстуру. Привычные наряды как будто стареют вместе с владельцем, становятся второй кожей. Натяжения и швы, натирающие кожу, больше не ощущаются; одежда истончается там, где тело плотнее всего соприкасается с ней – на локтях джемпера или на коленях брюк. Отношения между одеждой и человеком становятся симбиотическими; твердость тела смягчает ткань. Именно такие отношения связывают Вивьен с ее гардеробом, и ей нравится не задумываться о том, что и почему она носит. Когда одежда стареет и изнашивается, граница между ней и человеком разрушается, и одежда отождествляется с владельцем. Бейли (Bayly 1986), говоря о том, как одежда связана с биографией, пишет, что пористая структура ткани и близость ее к телу приводит к тому, что одежда и ее владелец как будто прорастают друг в друга. Симбиотические отношения между человеком и одеждой и связанное с ней ощущение комфорта обусловлены способностью вещей стареть, сохраняя при этом прочность. Вивьен также обнаруживает явную способность вступать в подобные отношения с вещами, которые носил кто-то другой до нее.

Отдельные вкрапления в составе гардероба

Вивьен больше не работает в полную силу, не нуждается в деньгах и только иногда участвует в кампаниях, которыми особенно увлечена; поэтому она может носить любимую ею одежду все время; однако, как уже было сказано, она расширяет возможности привычной для нее эстетики, адаптируя ее к более формальным ситуациям. В гардеробе Вивьен есть несколько нарядов, специально предназначенных для светских мероприятий. Несмотря на то что она не любит строгую официальную одежду, свадьба ее брата оказалась поводом достаточно важным, чтобы пожертвовать комфортом ради семейных отношений. Для торжества Вивьен купила костюм, состоящий из кремового топа и юбки цвета жженой умбры; обе вещи хлопчатобумажные и слегка поблескивают на свету. Топ свободный, с короткими рукавами; снизу, где топ смотрится интереснее всего, он украшен асимметричными зубчатыми фрагментами ткани. Естественно ниспадающий свободный верх подчеркивается дополнительным слоем материи внизу. Юбка в том же стиле, длиной почти в пол. Такая одежда скрадывает формы тела: накладывающиеся друг на друга полотна ткани доминируют и притягивают взгляд. Хотя материал шелестит, а юбка путается в ногах при каждом шаге, наряд не стесняет движений. Вивьен заявляет, что не наденет его ни на какое другое мероприятие, поскольку ощущает себя в нем неестественно, излишне экстравагантно; однако она надевала этот костюм уже на две свадьбы и, вероятно, наденет еще на одну, так как он довольно комфортный. Костюм образует отдельное вкрапление в составе гардероба Вивьен; однако эта вещь по расцветке и стилю соответствует ее персональной эстетике. Хотя обычно Вивьен предпочитает одежду, которая ощущается как вторая кожа, в данном случае желанный комфорт обеспечивается соответствием костюма контексту мероприятия и ожиданиям присутствующих.

Такая относительно формальная одежда может быть инкорпорирована в персональную эстетику Вивьен: хотя она годится только для особых случаев, Вивьен все же чувствует себя в ней комфортно. Эстетическое единство гардероба Вивьен обеспечивается не только выбором строго определенных цветовых комбинаций, но и тем фактом, что ее одежда запечатлевает в себе семейные взаимоотношения владелицы и ее политическую ориентацию. Этот симбиоз настолько органичен и тотален, что Вивьен иногда отказывается от приглашений на официальные мероприятия, куда не может надеть повседневную одежду. В прошлом году она отказалась от приглашения на очень престижную церемонию награждения исключительно на том основании, что не хотела ради этого наряжаться. Ей ужасно не нравилась идея ходить «семенящей походкой» в туфлях, в которых нельзя сделать полный широкий шаг: «Я бы просто так не смогла!» Иными словами, Вивьен живо представляет себе дискомфорт, который она почувствует на мероприятии, и может отказаться от его посещения. Специфическая манера двигаться – принципиальное отражение сущности Вивьен, и одежда должна помогать в этом. Хотя информантка и заявляет, что может носить что угодно, отказ от посещения важного мероприятия обусловлен именно ее сарториальными представлениями и нежеланием испытывать дискомфорт, связанный с облачением в формальный костюм.

В свободной одежде, смягчившейся от длительного использования, Вивьен может чувствовать себя комфортно. И все же гипотетический дискомфорт от необходимости появиться на торжественном мероприятии в формальном костюме связан не только с предполагаемыми неприятными физическими ощущениями, но и с опасностью быть видимой: в этих обстоятельствах Вивьен придется по-новому взаимодействовать со своим отражением. В истории Рози, рассказанной выше, местом, для которого одевалась информантка, был «Плющ», ресторан, посещаемый богатой, модной и знаменитой публикой. Фотографии посетителей «Плюща» часто публикуются в журналах, посвященных моде и селебрити. Хотя Рози не сравнивает себя напрямую с кем-то из них, выбирая наряд, она вынуждена представлять себя в обществе этих людей. Б. Гюнтер и М. Вайкс (Gunter & Wykes 2005: 32) указывали на связь между медийными образами, конструирующими идеальную женственность, и женской самоконцептуализацией. Исследователи указывают на корреляцию между массовой пропагандой строгих идеалов красоты и неудовлетворенностью формами своего тела. Как пишут упомянутые авторы, сравнение собственного тела со все более нереалистичным идеалом служит причиной недовольства своей внешностью. В описанном выше случае Рози в рамках вполне определенной конкретной ситуации была вынуждена сравнивать свои тело и одежду с телами и костюмами других людей. Тем острее она ощутила на себе влияние идеализированных телесных образов. Не посещая такие места, Вивьен может избежать подобного сравнения и позволить себе просто быть.

Заключение

Отказ Вивьен принимать приглашения на престижные мероприятия, чтобы не надевать соответствующую им одежду, ясно показывает, что гардероб имеет для нее такое же значение, как и для Рози или Мумтаз, явно заботящихся о своей внешности. Во всех трех случаях я рассматривала гардероб как продолжение личности владелиц, а одежду – как средство, с помощью которого разные грани их личности обретают материальные формы (Gell 1998). Согласно теории Гелла, интенциональность человека может расширяться посредством объектов; в данном случае постулируется, что одежда может очень сильно влиять на сознание окружающих. Актуализация ее потенциала просматривается в культивируемом Вивьен образе отсутствия культивации, вызывающем неизменное сожаление и недовольство дочерей информантки. Вместе с тем при внимательном анализе всех трех случаев становится очевидным, что ощущение, «как я выгляжу или чувствую себя», может быть чем угодно, но только не индивидуальным и свободным самовыражением. Предполагается, что в эпоху постмодернизма «каждый может быть кем угодно» (цит. по: Featherstone 1991); в моде этот принцип находит воплощение в разнообразии стилей и идентичностей, с которыми можно экспериментировать. Однако приведенные здесь примеры ясно показывают, что свободному осуществлению индивидуальной агентности посредством костюма препятствует множество сдерживающих факторов.

Первый из них проявляет себя в момент сборки наряда: человеку необходимо выбрать конкретную комбинацию вещей, которая, в свою очередь, должна недвусмысленно с ним ассоциироваться. Одеваясь для определенного случая, невозможно использовать все возможности или образы, имеющиеся в гардеробе; нужно на чем-то остановиться. Хотя избранный наряд может быть в той или иной степени многозначен, все разнообразие идентичностей, которое предоставляет пользователю фрагментарная и эфемерная мода, не вмещается в один ансамбль. Многочисленные гардеробы Рози постмодернистски перегружены идентичностями, вариантами «я», которые информантка может примерить. Обилие возможностей, однако, не дарует свободу, а затрудняет выбор, и Рози в итоге склоняется, как ей кажется, к самому безопасному варианту, который на деле совсем не подходит к случаю. В момент сборки костюма Рози нужно совершить акт эстетической тотализации, чтобы сконструировать свое «я», и это становится для нее ограничивающим фактором. В случае с Вивьен все наоборот; ее гардероб – это уже воплощенная тотализированная эстетика, поскольку он инкорпорирует не только специфическую цветовую палитру и мягкие, струящиеся ткани, но и экзистенциальные принципы хозяйки – эстетизированный комфорт, культивируемый на протяжении долгого времени. Однако такая абсолютная эстетическая согласованность может ограничивать выбор так же, как и разнообразие возможностей. Вивьен настолько привержена своей индивидуальной эстетике, что не может посещать мероприятия, где не приветствуется избранный ею стиль.

Вторым ограничивающим фактором является сама одежда, в силу и своих материальных особенностей, и собственной внутренней комбинаторной логики. Постулируя агентные возможности вещей, Гелл (Gell 1998) критически высказывается о представлении, согласно которому пассивным объектам присваиваются намерения, исходящие от агентов-людей. Вместо этого, по его мнению, агентность возникает в контексте взаимодействий людей и объектов – и «агенты, таким образом, „являются“ артефактами, а не просто „используют“ их» (Ibid.: 21). Гелл именует объекты вторичными агентами; соответственно, они не рассматриваются как имеющие собственные независимые намерения, скорее они представляют собой материальное воплощение интенциональности и интегрированы в матрицу ее порождения и актуализации. Эта концепция подразумевает, что объекты представляют собой часть экстернализованного сознания и могут воздействовать на сознание других людей, что порождает потенциальную возможность ошибочного их использования. Поскольку объекты транслируют человеческую интенциональность, но все же, по мысли Гелла, не пассивны, они могут препятствовать нашим намерениям. Черная кожаная юбка Рози, призванная создать утонченный и изысканный образ, на деле ощущается тяжелой и громоздкой, поскольку Рози потеет в ней и не может игнорировать ее физические свойства. Вместо того чтобы транслировать вовне намерения Рози, костюм производит прямо противоположный эффект, поскольку черные кожаные вещи действуют сами по себе и доминируют в контексте всего наряда. Иногда получается наоборот: производя неожиданный для хозяйки эффект, костюм обеспечивает ей успех. Например, Вивьен обычно носит свою одежду очень долго, поэтому ее костюмы теперь аккумулируют в себе элементы ее личности и биографии независимо от их носителя. Разрез в длинной юбке демонстрирует сексуальность Вивьен, а также ее практичность и желание свободно двигаться. Флуктуирующие процессы проявления вовне и затемнения разных аспектов «я» актуализируются в рамках сложных эстетических диалогических отношений, в которых переплетены агентские возможности владельца и логика, генерируемая материальными свойствами одежды.

Третье ограничение связано с тем, как одежда интериоризирует ожидаемые чужие суждения. Ранее упоминалось, что женщины используют одежду, чтобы транслировать вовне свои намерения и влиять на окружающих людей. Согласно теории Гелла (Ibid.: 96–153), одежда открывает личность для более широкого, экстернализованного, потенциально распределенного сознания. Это, однако, делает человека уязвимым перед сторонними взглядами. Одежда может рассматриваться как канал, который, потенциально позволяя влиять на чужое сознание, обеспечивает также и воздействие чужих категоричных суждений на внутреннее состояние личности. Чтобы выбрать модный и шикарный наряд, Рози должна представить посетителей ресторана и посмотреть на себя их глазами. Речь идет не о ее друзьях, а об обычных клиентах «Плюща»; поэтому образы, возникающие в воображении Рози, коррелируют с идеалом красивого и модного тела. Таким образом, степень влияния этого идеала всегда зависит от локуса и конкретных обстоятельств; собираясь посетить «Плющ», Рози не может не вспоминать фотографии этого ресторана в средствах массовой информации и игнорировать знания о его завсегдатаях – знаменитостях и моделях. В результате Рози утрачивает привычный для себя навык выбора наряда и адекватного комбинирования предметов гардероба. Несмотря на наличие семи платяных шкафов, Рози не смогла сделать выбор, адекватный желанному образу: по мнению женщины, костюм предал ее, заставил выглядеть так, как ей совсем не хотелось. Чтобы понять, что происходит в подобных неприятных ситуациях, необходимо изучить, как одежда, создавая связи между внешними и внутренними свойствами индивидуума и транслируя намерения владельцев, одновременно превращается в проводник чужих суждений, воздействующих на внутреннее состояние личности.

ГЛАВА 5

Отражение в зеркале: видеть и быть увиденной

Процесс облачения в костюм начинается с того, что женщины открывают шкаф и рассматривают висящие перед ними вещи. Иногда они продумывают наряд заранее; нередки, однако, и случаи, когда женщины разглядывают свою коллекцию, не зная, что надеть. Они вынимают вещи из шкафа, развешивают их вокруг, прикладывают к телу, пытаясь понять, что именно им подходит. Миллер (Miller 1987) пишет, что конструирование идентичности подразумевает возможность видеть себя и судить о себе со стороны. Одеваясь, женщины рассматривают свою идентичность сквозь призму материальных форм, чтобы понять, совпадают ли те или иные вещи с их ощущением «я». В случае неуверенности в собственном выборе критический момент часто наступает, когда женщина рассматривает свое тело в зеркале. Взаимодействие со своим отражением включает в себя два процесса: видеть и быть увиденным (Melchior-Bonnett 2002: 5). В этот момент идеальный образ, созданный воображением женщины, встречается с реальным образом, сконструированным на основе имеющегося гардероба.

Стоя перед зеркалом, женщины представляют себя такими, какими их видят другие. Мид пишет, что рассматривая себя как объект, увиденный чужими глазами, «я» видит меня (Mead 1982: 102). Женщины смотрят на себя в зеркало как «я-субъект», который представляет себе, как другие будут видеть обладательницу наряда в качестве «я-объекта», как станут судить о ней, опираясь на генерализованные концепции идеального тела или на нормативные представления о соответствии социальному контексту. Как было показано в предыдущей главе, успех здесь обусловливается достижением эстетического соответствия: «я», которое женщины пытаются проецировать вовне с помощью костюма, должно совпасть с образом, который они видят в зеркале. Это соответствие возникает, когда женщина разглядывает свое отражение и когда наряд, надетый на выход, восхищенно рассматривают и комментируют другие люди. Случаются и неудачи, поскольку женщины пытаются найти костюм, который должен не только выразить их «я», но и соответствовать месту, случаю и ожиданиям других людей. Им необходимо учитывать, подходят ли элементы костюма друг к другу и подходит ли костюм к конкретному случаю. Важно отметить, что сказанное выше касается не только костюма, но и тела, которое также часто сравнивают с усредненным идеалом, закрепленным журналами, фильмами и телевидением (Hollander 1993).

Таким образом, взгляд в зеркало сопрягает воедино интимное и публичное, ведь женщины рассматривают свои тела, облаченные в костюм, в свете типичных социальных идеалов и ожиданий. Генерализованный взгляд специфичен в каждом отдельном случае, поскольку он тесно связан с расовой принадлежностью женщины (Hall 1997; Mercer & Julien 1994), гендерно обусловлен и зависит от сексуальной ориентации. Теория мужского взгляда учитывает гетеросексуальное влечение мужчины к женщине (Berger 1972; Mulvey 1975). Представление о женщинах как объектах мужского взгляда имеет множество документальных подтверждений и ассоциировано с властными отношениями (Bonner et al. 1992). Интерпретация «взгляда» в этой главе, однако, подразумевает, что последний не является ни однородным, ни заранее заданным, ни постоянным. Если рассматривать облачение в одежду как процесс, становится очевидным, что взгляд возникает и конструируется в зависимости от индивидуальных особенностей женщины, локуса и конкретных обстоятельств. Я анализирую, как участницы исследования одеваются для выхода в свет или в процессе повседневной жизни, чтобы понять, как женщины выбирают, что надеть, в зависимости от случая, от образа, который они пытаются создать, и от нормативных представлений о приемлемом костюме. Сосредоточившись на роли зеркала в этом контексте, я исследую примеры, демонстрирующие, как женщины активно ищут чужого взгляда и как тот вторгается в интимное пространство без приглашения, поскольку женщин вынуждают быть видимыми.

Конструирование естественного образа

Все информантки, с которыми я работала, хотели выглядеть так, словно они не пытались ничего сделать со своей внешностью. Они прибегали к риторике аутентичности, заявляя, что не хотят выглядеть «размалеванными», «фальшивыми» или «непохожими на себя». Даже Вивьен, о которой говорилось в четвертой главе, женщина, которая явно идиосинкратически относится к своему внешнему облику, вписывается в этот тренд. И все же, несмотря на эти декларации, каждая участница исследования так или иначе конструировала свою внешность: женщины делали особенные стрижки, брили ноги или поддерживали загар. Иногда они просто укладывали волосы и пользовались кремом для лица; иногда занимались собой так усердно, что «ни одна часть женского тела не оставалась нетронутой» (Dworkin 1974: 113–114). Ни одна из информанток не делала пластических операций, однако некоторые из них ежедневно, еженедельно и ежемесячно подвергали себя трудоемким процедурам обесцвечивания, выщипывания, увлажнения и укладки. Далее речь пойдет о том, как женщина превращает себя в «натуральную» красавицу, на примере девятнадцатилетней Сэди, готовящейся к свиданию с Уорреном, мужчиной, с которым она встречается. Сэди живет с друзьями в Северном Лондоне и работает в сетевом модном магазине; ранее она получила базовое образование в области искусства, но ей не понравился концептуализм, доминирующий в современной культуре. О ее опыте художницы напоминает висящая на стене спальни картина с изображением раковины в кремовых и персиковых оттенках, выполненная в технике постепенного наслоения тонов. Теперь творческие амбиции Сэди находят воплощение в ежедневных ритуалах самоэстетизации. Для многих моих информанток свидание – это не только сама встреча, но и процесс подготовки к ней. У Сэди он занимает более трех часов. Даже в обычный день, опаздывая на работу, она полтора часа готовится к выходу (в число процедур входит и душ). Именно процесс подготовки и создания завершенного образа занимает ключевое место в ежедневной работе, которую Сэди проделывает над собой.

В квартире Сэди много зеркал: два в спальне, одно из них – в полный рост; еще два полноразмерных зеркала размещены в коридоре за пределами спальни; в ванной комнате – маленькое квадратное зеркало. Передвигаясь по ее небольшой квартирке из спальни в ванную или на кухню, постоянно натыкаешься на свое отражение; в этом жилище почти нет мест, где не обитало бы отраженное «я». Подготовка начинается с душа; вымыв голову, Сэди закручивает и закалывает свои длинные, вьющиеся и непослушные волосы. Все лето девушка работала, не могла позволить себе отпуск и теперь переживает, что у нее слишком бледные ноги; поэтому следующий этап ритуала – нанесение автозагара. Сэди увлажняет свежевыбритые ноги и наносит на них искусственный загар; у него бледно-коричневый цвет, который темнеет на протяжении следующих нескольких часов. Вскоре я подключаюсь к этому процессу и помогаю Сэди втереть лосьон в пятки с тыльной стороны, чтобы на теле не оставалось пятен или следов, выдающих неестественность загара. Затем Сэди приступает к укладке волос, которые ниспадают длинными плавными волнами. Однако сегодня Сэди хочет, чтобы ее волосы вились спиралями. В прошлый раз она ходила на встречу с Уорреном с прямыми волосами и хочет проверить, какая прическа нравится ему больше, поэтому волосы надо завить. Сэди стоит в комнате перед большим зеркалом и втирает в волосы моделирующий мусс; затем она поднимает голову так, чтобы волосы упали на лицо, и проводит по ним пальцами, закручивая локоны. Сэди следит, чтобы влага не попала на ноги, иначе случится катастрофа: останутся полосы и будет видно, что ее кожа приобрела оливковый цвет не под лучами солнца, а благодаря волшебному средству из бутылочки. Трудоемкий процесс сушки и укладки волос начинается с челки. Основную массу волос Сэди сушит по частям. Фен приходится постоянно держать приподнятым; он довольно большой и тяжелый, и нужны серьезные усилия, чтобы справляться с ним целых двадцать минут, пока волосы сохнут. Сэди полна решимости покорить непослушные локоны; она старается изо всех сил и сгибается вперед почти пополам, так что ее волосы свисают вниз. Фен с диффузором она тоже переворачивает и прижимает его к голове. Когда волосы наконец высыхают, Сэди уже устала так, что вынуждена ненадолго присесть, чтобы отдохнуть. В это время она наносит дезодорант.

Поскольку превращение волос в натуральные кудри требует изнурительной работы, Сэди решает завершить процесс попозже и, чтобы отвлечься, примеряет одежду. Несколько дней назад она купила новый наряд, который Уоррен еще не видел: кремовую вельветовую мини-юбку и лососево-розовый топ без рукавов. Они выглядят достаточно просто, чтобы казалось, что, выбирая костюм, молодая женщина не особенно старалась. Стоя перед зеркалом в комнате, Сэди примеряет наряд с розовыми шлепанцами и поворачивается, чтобы рассмотреть юбку сбоку. Юбка короткая, и это очень беспокоит Сэди: она редко открывает ноги. Героиня моего рассказа вовсе не думает, что ее ноги некрасивы, просто не числит их среди своих достоинств. Уоррен видел ее только в обтягивающих джинсах, и он часто делает комплименты ее ягодицам, которые джинсы подчеркивают. Как и большинство информанток, Сэди в целом довольна своим телом. Однако при примерке нового наряда, наборе веса или выборе одежды для какого-то особенного события обычные взаимоотношения женщин со своим телом усложняются. Это противоречит представлениям о восприятии женщинами своей внешности, транслируемым в рамках публичных дискуссий или бесконечных опросов, проводимых женскими журналами. Разумеется, я не ставлю под сомнение превосходный анализ презентаций женского тела в медиа, показывающий, как растиражированные телесные образы способствуют нормализации представлений о должном внешнем облике (Bordo 2003: 25). Предполагается, однако, что женщины непрерывно пребывают в состоянии, «при котором „я“ постоянно соизмеряет, судит, „дисциплинирует“ и „корректирует себя“» (Ibid.). Как показывает мой материал, это предположение неверно. Даже если иногда упомянутые проблемы действительно занимали моих информанток, ни одна из них не беспокоилась из‐за них все время.

Сэди не переживает по поводу своих физических данных постоянно; когда же это происходит, она всегда фокусируется на той или иной конкретной части своего тела. Почти все женщины, с которыми я работала, считали, что у них имеется некая проблемная зона, и при примерке новой одежды она их неизменно беспокоила. Сэди не расстраивается по поводу своих ног каждый день, но она действительно немного переживает, примеряя мини-юбку, обнажающую ту часть тела, которая еще не привлекала внимания Уоррена. Она сомневается, хорошо ли смотрятся ее ноги, а потому заглядывает через плечо и пытается рассмотреть себя в зеркале сзади. Результатом она явно недовольна; поскольку я в это время сижу на полу, она наклоняется прямо надо мной, чтобы я могла разглядеть юбку, и спрашивает: «Ты видишь мою задницу?» Сэди опасается, что в этой юбке будут видны стринги. Зеркало не справляется с решением проблемы, и нужна помощь другого человека, присутствующего в комнате. Мое мнение становится еще одним зеркальным отражением, позволяющим Сэди сконструировать исчерпывающе полный образ ее одетого тела. Затем Сэди надевает свой «страшный, но функциональный» лифчик без бретелек; будучи, возможно, некрасив сам по себе, он придает ее телу гармоничную форму, адекватность которой Сэди проверяет, разглядывая свое отражение в зеркале сбоку. Она крутится перед зеркалом, чтобы рассмотреть себя со всех сторон. Сэди не окидывает взглядом отражение целиком, чтобы решить, действительно ли перед ней она сама; скорее она анализирует свое тело фрагментарно.

Чтобы привести в порядок кожу, Сэди переходит к работе на микроскопическом уровне: теперь она разглядывает не части своего тела, а поры; ее цель – естественный сияющий цвет лица без дефектов. Чтобы рассмотреть свою кожу поближе, она прижимается к большому зеркалу в спальне всем телом; в ее руке салфетка, она пытается выдавить прыщи и замечает: «Удивительно, сколько всего ужасного приходится делать, чтобы красиво выглядеть». Не меняя положения тела, Сэди начинает выщипывать брови. Одной рукой она оттягивает бровь дугой, а другой выдергивает волоски. Это ежедневный обязательный ритуал, поскольку брови у Сэди густые от природы: «Это просто значит, что природа иногда ошибается!» Цель женщины – добиться естественной арочной формы, обрамляющей глаза. Все ритуалы в конечном счете должны повлиять на то, как другие люди будут воспринимать лицо Сэди в целом. Время от времени она отходит от зеркала, чтобы понять, как брови смотрятся в общем контексте. Осуществляя многочисленные манипуляции, фокусируя взгляд на порах или неправильных бровях, она держит в сознании образ своей «естественно» сияющей кожи. Описанные процедуры Сэди проводит уже много лет, они входят в ее ежедневную рутину, а потому не вызывают у информантки сомнений и не требуют рефлексии.

Теперь, когда лицо очищено и увлажнено, можно накладывать макияж; в соответствии с эстетикой естественной красоты Сэди выбирает нейтральные тона. Она начинает с глаз, наносит персиковые тени на верхнее веко, чтобы «взгляд казался более живым». Затем равномерно и аккуратно накладывает кистью белые тени от бровей вниз, так, чтобы переход между белым и персиковым был плавным; все это должно сделать взгляд живее. Потом Сэди наносит оранжевые тени для век, следуя изгибу кости, образующей глазницу; линия тоньше с внутренней стороны глаза и постепенно расширяется к внешней. Затем Сэди растушевывает ее, создавая переход между двумя другими цветами. Когда глаза открыты, оранжевый оттенок заметнее всего на фоне белого, из‐за чего глаза кажутся шире и более продолговатыми. Все тени взяты из одной палетки, тона сходны и позволяют добиться незаметных цветовых переходов. Веки Сэди – это холст, на который она накладывает разные цветовые слои и смешивает их. Иллюзия абсолютно естественного и прекрасного образа, которую создает Сэди, требует масштабных эстетических процедур и постоянной борьбы с непослушными бровями и волосами. Процесс конструирования «природы» неотделим от сущности Сэди, и она сама превращается в произведение искусства. Украшение тела, от пор на коже до локонов, становится актом «конституирования „я“» (Peiss 1996: 323).

Хотя Сэди стремится к естественности, она все же находит нужным лишний раз подчеркнуть глаза и наносит на ресницы тушь. Она прочесывает верхние ресницы более двадцати раз ритмичными движениями; с внешней стороны глаза тушь накладывается гуще. Для этого Сэди запрокидывает голову назад и широко открывает глаза. После короткой передышки она наносит второй слой туши: «Я люблю, чтобы ресницы были красивыми и пышными, как и мои волосы». Затем отступает на несколько шагов, чтобы увидеть перспективу, и смотрит на свои глаза издали, в общем контексте. Последний этап нанесения макияжа – тональная основа, которая накладывается на подбородок, область носа, щеки и под глазами. Она наносит на скулы хайлайтер с эффектом влажного сияния и аккуратно растушевывает; ей хочется, чтобы лицо выглядело хорошо увлажненным и светящимся, поэтому она отступает и наклоняет голову, чтобы увидеть, как щеки отражают свет. Итак, сначала Сэди принимает душ, потом приводит в порядок волосы и текстуру кожи, затем занимается ароматизацией тела и макияжем. Прическа, брови, поры – это холст, на который будет наноситься цвет.

Она возвращается к волосам, чтобы разобраться с челкой. В коридоре перед большим зеркалом Сэди ставит гладильную доску и включает утюг. Световая гирлянда, обрамляющая зеркало, мерцает вокруг отражения. Выпрямитель для волос у Сэди сломался, и, поскольку девушка не может позволить себе новый, часть ее ежедневной рутины теперь составляет опасный ритуал разглаживания волос утюгом. Сэди наносит на волосы выпрямляющую сыворотку, наслаждаясь приятным запахом, который распространяется вокруг при каждом движении головы. Затем она встает на колени перед гладильной доской и начесывает на нее волосы. Положив лист обычной бумаги поверх волос, она начинает их гладить через этот фильтр. «Вот тут я обжигаюсь!» – восклицает информантка. Обычно она каждый день гладит не только челку, но и волосы целиком; следы ожогов на руках и лице – раны воительницы, не сдающейся в борьбе с неукротимой копной волос. Потом она встает и расчесывает челку. Процесс повторяется трижды, пока, наконец, Сэди не поднимается и не делает шаг назад, чтобы взглянуть в зеркало, а затем решает подровнять челку. Она возвращается в свою спальню и становится там в нескольких метрах от зеркала, взъерошивая волосы. Большинство манипуляций перед зеркалом осуществляется на микроуровне: Сэди занимается челкой или корректирует форму бровей. Вместе с тем она периодически отступает назад, чтобы рассмотреть свое отражение целиком. Благодаря такому масштабированию она видит, как смотрится прическа в контексте целостного образа. Одевшись и накрасившись, Сэди надевает серебряные украшения: ожерелье с сердечком, два ожерелья с бабочками и огромные серьги-кольца. Затем она наносит духи на запястья, распыляет их перед собой и входит в душистое облако, чтобы пропитаться его ароматом. Запах духов усиливается нежным, женственным запахом ароматизированного блеска для тела; она наносит его бархатной подушечкой, которая ласкает кожу, а затем растирает по рукам и ногам. Сэди в последний раз бросает взгляд на свое отражение в зеркале, довольная тем, что видит. Сложный процесс подготовки наконец завершен, и она готова выйти на улицу.

В приведенном примере поражает прежде всего количество времени и усилий, которые Сэди тратит на то, чтобы выглядеть так, будто она совсем не уделяет много внимания своей внешности. Поскольку Уоррен никогда не видел ее без макияжа, значение тут имеет не лицо, дарованное Сэди «от природы», а скорее сама «природа», требующая культивации. То же можно сказать и о женщине, которая красится очень мало, и о женщине, уделяющей макияжу несколько часов. В обоих случаях тело или лицо изначально как будто не существуют в своем подлинном виде: как настоящий и естественный воспринимается именно культивированный внешний облик. Эти акты облачения в костюм и украшения лица и тела можно интерпретировать как акты конструирования «я», что коррелирует с представлением Гофмана (Goffman 1974), согласно которому «я» «реализует себя» с помощью диктуемых культурой ожиданий и устойчивых поведенческих репертуаров. Гофман рассматривает повседневную жизнь как площадку для личностного перформанса (Goffman 1971a). Одной из его составляющих служит костюм; однако ежедневные ритуалы приведения своей внешности в порядок также можно рассматривать как часть этого представления. Ежедневные ритуалы Сэди – составляющая хорошо усвоенных ею моделей поведения, поэтому украшение тела не дает ей поводов для сомнений в себе и своей внешности. Ее ритуалы играют ключевую роль в создании внешнего облика, совпадающего с ее образом «я», однако и сам акт осуществления ритуала – часть созданного Сэди образа.

Этот личностный перформанс в значительной степени подразумевает жизнь в соответствии с представлениями женщины о самой себе, об идеализированном (Ibid.: 34) «я», которым, по мнению человека, он способен быть. Это касается и внешнего вида, и поведения. Облачаясь в костюм, Сэди представляет себе результат, соответствующий ее подлинному образу. Проводя разнообразные процедуры по украшению тела, Сэди рисует в сознании идеализированный образ. Согласно Гофману, идеал – это воображаемое, мыслимое «я», которым человек, как ему кажется, мог бы быть, и кем он стремится быть; эта точка зрения рассматривается в работе Кайзер, где идеал напрямую связывается с образом, который мысленно конструируют женщины (Kaiser 2003). Ее исследование важно для формирования критического отношения к устоявшейся интерпретации идеала как нормативной модели красоты, пропагандируемой модными журналами. Безусловно, распространение почти идентичных образов в разных средствах массовой информации (не только тех, что посвящены моде) создает конструкцию желаемого тела, ориентируясь на которую, женщины, как принято считать, оценивают свои собственные несовершенные тела (Bordo 2003). Такой идеал одновременно и недосягаем, и достижим. С начала двадцатого века развитие косметической массовой индустрии вызвало к жизни идею, что любая женщина может стать красивой, воспользовавшись специальными средствами (Peiss 1996: 323). Ожидания, связанные с модификацией внешности, выросли еще больше с 1980‐х годов, когда стало возможным изменять и контролировать тела (Thesander 1997: 14): нужно было лишь начать посещать тренажерный зал или прибегнуть к пластической хирургии. Предельные манифестации этого представления – телепередачи «На 10 лет моложе» (10 years younger) в Великобритании и «Лебедь» (The Swan) в США, где обычные женщины соглашаются подвергнуться интенсивным косметологическим процедурам, чтобы подогнать свое тело под нормативный идеал красоты. Телевизионные программы, посвященные преображению внешности, пропагандируют этот идеал, а также демонстрируют и рекламируют средства, позволяющие его сконструировать: новую одежду, макияж и косметическую хирургию. Таким образом, женские тела становятся «легитимизированным локусом реконструкции» (Gunter & Wykes 2005: 48).

Подразумевается, что женщины осуществляют ежедневные ритуалы украшения, чтобы достичь идеала. Однако мои данные показывают, что их отношение к «идеальному „я“» и к своему телу гораздо сложнее. Мои информантки не всегда считали себя несостоятельными на фоне образов, транслируемых средствами массовой информации. В действительности женщины оценивают себя в соответствии с собственной желанной версией «я», которая совсем не обязательно формируется под влиянием медиаресурсов (хотя такой вариант также не исключен). Нормативный идеал, в свою очередь, опосредствуется жизненным опытом женщины, ее воспитанием и многими другими факторами, причем до такой степени, что между медиаобразами и тем, как участницы моего исследования видели себя, не просматривалось прямой связи. Оценка женщинами своего тела зависит от их собственного «проекта» (de Beauvoir 1997), а природа личности, которой им хочется стать, обусловлена обстоятельствами, для которых они подбирают костюм. По случаю свидания с Уорреном Сэди хочет выглядеть естественно красивой и сексуальной. Ранее она успешно конструировала этот образ, что подтверждается совпадением отражения в зеркале с желанным идеалом, созданным ее воображением. Соответственно, она уверена в процедурах, которые ей нужно выполнить, чтобы добиться нужного результата и достичь упомянутого эстетического соответствия, а потому нельзя сказать, что ее ритуалы выполняются исключительно под влиянием медиаресурсов, которые она читала, или программ, которые она смотрела. Эти ритуалы прошли проверку практикой. Они не только позволяют Сэди обрести свой облик, но и доставляют ей большое удовольствие. Ей нравятся ароматы косметики и прикосновения кистей и подушечек к коже; готовясь к выходу, она слушает в спальне музыку и танцует.

Использование чужого взгляда

В приведенном выше примере Сэди готовится к свиданию с конкретным мужчиной. Логично, таким образом, задать вопрос: чьими глазами она смотрит на себя, когда наряжается? Существует целый спектр возможных ответов: может быть, ей важно, какой, по ее мнению, Уоррен хотел бы ее видеть; возможно, она вспоминает, что нравилось в ней раньше другим мужчинам, учитывает мнения друзей или ориентируется на собственные представления о естественной красоте. Эти сложные и взаимно пересекающиеся взгляды часто упрощаются в популярном дискурсе, сводясь к размышлению о том, одеваются ли женщины для мужчин или для других женщин. Но такая постановка вопроса, однако, никак не помогает осознать все то многообразие позиций, между которыми женщинам приходится балансировать, равно как не позволяет понять разницу между нарядом для конкретного мужчины и нарядом для мужчин в целом. Решение этих вопросов очевидным образом имеет отношение к концепции мужского взгляда, то есть к академическим дискуссиям по поводу властных отношений, встроенных в гендерно маркированное зрение. Осуществленное Л. Малви исследование голливудских фильмов (Mulvey 1975), которые, как она утверждает, создаются с мужской точки зрения, поднимает следующую проблему: если женщины существуют лишь как объект мужского взгляда, то как они позиционируют себя в роли зрительниц? Эти темы я и постараюсь проанализировать в настоящей главе, чтобы понять, как взаимодействие женщин со своим отражением в зеркале оказывается одновременно «диалогом личности с самой собой» и «подтверждением чужого взгляда» (Melchior-Bonnett 2002: 145).

Чтобы приблизиться к осмыслению упомянутых выше множественных сосуществующих взглядов, вернемся к нашему примеру. Сэди всегда явно позиционировала себя как объект мужского взгляда. Молодая женщина живет в Лондоне уже год. Раньше, когда она жила в Манчестере, у нее было несколько работ (в основном в розничной торговле), а также она работала в салоне красоты и официанткой в баре. Последнюю работу Сэди получила, когда ей было всего восемнадцать. Этот бар славился посещением знаменитостей. Пара мужчин работали за барной стойкой, а остальной персонал состоял из привлекательных стройных молодых женщин; на работе они все одевались в черное. Независимо от квалификации сотрудниц, они редко стояли за барной стойкой: менеджер требовал, чтобы они были «там, где [их] все могут видеть». Сэди заглянула в бар однажды днем, чтобы поговорить с менеджером; собеседование состояло из нескольких беглых вопросов о том, где она работала раньше; по словам Сэди, она чувствовала, как менеджер оценивает ее внешность, разглядывая с ног до головы. Несмотря на то что девушка никогда прежде не работала в баре и не имела опыта приготовления коктейлей, ее сразу же взяли на работу; на прощание менеджер сказал: «Вы ведь понимаете, что мы хотим, чтобы вы выглядели привлекательно?»

Обычно Сэди носила обтягивающие черные брюки и черный топ с запáхом; декольте было достаточно глубоким, чтобы из-под него выглядывало красное кружево бюстгальтера. Вскоре Сэди повысили, она получила должность старшей официантки; это означало, что она должна болтать с бизнесменами и другими богатыми клиентами-мужчинами, пока те выпивают. Такая работа позиционировала Сэди как объект мужского внимания: девушка стояла у бара и привлекала клиентов; на нее смотрели с вожделением, она была вынуждена флиртовать с мужчинами, с которыми, по ее словам, она никогда не стала бы знакомиться в нормальной ситуации; но на работе у нее не было выбора. Это перекликается с размышлениями Малви (Mulvey 1975) о влиянии мужского взгляда; исследовательница утверждает, что если взгляд кодифицируется как мужской, то женщины могут созерцать себя, только заняв суррогатную мужскую позицию, то есть фактически объективировав себя. Анализируя полотно Веласкеса «Менины», М. Фуко (Foucault 1970) приходит к выводу, что для полного понимания ее смысла зрителям приходится войти в картину, подчиниться ее дискурсивным значениям. Позиция, при которой субъект способен создавать смысл только изнутри системы, может быть расширена до представления, что женщины способны оценить свою внешность только сквозь призму объективирующего их мужского взгляда.

В случае Сэди мужской взгляд специфичен: это взгляд посетителей определенного бара; тем не менее данную ситуацию нельзя рассматривать изолированно, ведь ожидания клиентов-мужчин по части женской привлекательности, в свою очередь, формируются и опосредствуются более генерализованными репрезентациями. При всепроникающем и бесконечном (Levy 2005: 30) повторении одних и тех же телесных образов и идеалов красоты представление о том, как выглядит привлекательная молодая женщина, редуцируется и сужается. Это касается и мужских ожиданий, и стремления молодых женщин модифицировать свой облик как «мужской конструкт нормативного сексуально привлекательного образа» (Kelly Holland, цит. по: Paul 2005: 111). В баре, где работала Сэди, красивыми считались женщины одного типа: стройные, довольно высокие, обычно с длинными волосами и всегда соответствующим образом одетые. Конструируя свою внешность, Сэди не копировала напрямую типичные образы, растиражированные средствами массовой информации, но они влияли на ее манеру одеваться – сексуально, и в то же время в относительно традиционной, классической манере. По реакции клиентов Сэди понимала, что она все сделала правильно.

На самом деле не только во время и после, но и до работы в этом баре Сэди всегда притягивала к себе пристальные взгляды других людей и знала, что наличие поклонников-мужчин подтверждает ее привлекательность. Сэди твердо усвоила способ превращать себя в «объект для чужого взгляда, что стало основным источником ее телесной самореференции» (Young 2005: 39). И сегодня она по-прежнему охотно играет ту же роль. Тем не менее позиция женщины явно двойственна. Сэди хочет, чтобы мужчины находили ее привлекательной, ей нравится быть объектом их взгляда, но ее также принуждали к этому, зачастую – непривлекательные мужчины старше по возрасту. Одеваясь на работу, она должна была учитывать объективирующий мужской взгляд, «постоянно наблюдать за собой» (Edholm 1992: 155) чужими глазами. Тогда она делала это по обязанности, но сейчас признает, что ей хочется, чтобы мужчины находили ее привлекательной, и она досадует, если у нее нет толпы поклонников. Иными словами, чужой взгляд у нее интериоризирован; иногда он ее угнетает, а иногда добавляет сил и уверенности в себе, служит опорой. Как замечает Холл (Hall 1997), объективирующие взгляды можно радикально трансформировать; в качестве примера исследователь ссылается на движение «Черное – это прекрасно» (Black is Beautiful), где акцентуация невидимой ранее красоты афроамериканцев превращается в средство расширения их прав и возможностей, поскольку полностью меняет сам процесс валоризации. Сэди не пытается противостоять чужому взгляду, но использует его для повышения самооценки и обретения новых возможностей: так, внешность позволяет ей проходить без очереди в престижные ночные клубы и пользоваться вниманием множества поклонников-мужчин.

Внешний взгляд очень важен для конструирования образа Сэди, но это явно не исключительно мужской взгляд. Готовясь к свиданию, Сэди признавалась, что выполняла бы те же самые ритуалы, если бы собиралась на встречу с другим мужчиной или даже с подругой. Она смотрит на себя не только глазами Уоррена, но и своими собственными; поэтому поведение информантки лишь отчасти поддается объяснению с помощью теории Мида, согласно которой, облачаясь в костюм, «я-субъект» видит себя как «я-объект», опирается на опыт взаимодействия с другими людьми и припоминает их реакции. Взгляд и самооценка Сэди автономны, поскольку она выстраивает интенсивные взаимоотношения не только с другими людьми, но и с собой. Готовясь выйти в свет, девушка каждый раз проводит целые часы в своей спальне, и ее собственный взгляд играет решающую роль в процессе ухода за телом и кожей. Взгляд, который она интериоризировала, стал ее собственным, не зависимым от взгляда мужчин, смотревших на нее прежде. Создается впечатление, что мужчина для нее – лишь предлог для осуществления всех этих подготовительных мероприятий. Рассказывая о другом свидании, информантка признается: «Приятно иметь повод, чтобы позволить себе потратить вечность на подготовку». Поэтому Сэди при случае наряжается для себя; ей нравится, что у нее есть средства и возможности сделать себя красивой, а косметические ритуалы сами по себе доставляют удовольствие. Вечерами она часто экспериментирует с новым макияжем и примеряет одежду; она проделывает это в одиночестве или с подругами. Присутствие других людей опосредствует ее взгляд: девушки обсуждают друг с другом, какие наряды им подходят и какие вещи смотрятся на них хорошо.

Хотя Сэди и правда время от времени размышляет, что именно Уоррен или мужчины в целом будут думать о ее внешности, сам факт, что она часто наряжается или накладывает макияж совместно с подругами, ставит под сомнение любое буквальное понимание мужского взгляда. Мужской взгляд – составляющая феномена, который Батлер именует «гетеросексуальной матрицей» (Butler 1990); эта матрица нормализует гетеросексуальность, поскольку женщина видится объектом внимания прежде всего гетеросексуального мужчины. Такая интерпретация явно не работает в случаях с «квир-субъектами, [которые] одновременно ищут объект для взгляда ‹…› и сами стремятся стать подобным желанным объектом» (Holliday 2001: 229). Как показывает Р. Холлидей, взгляд женщин-лесбиянок на других женщин неотделим от их идеализированного образа «я». Когда субъект и объект сексуального влечения одного пола, властные отношения между созерцающим и созерцаемым проблематизируются. Случай Сэди ясно показывает, что гетеросексуальные женщины одеваются совсем не только ради того, чтобы привлечь внимание мужчин. Даже когда женщина наряжается ради мужчины, этот процесс опосредствуется мнением подруг и ее собственными предпочтениями. По мнению Сэди и многих других женщин, мужчина зачастую не способен воспринять ее внешность адекватно, поэтому присутствие подруг – необходимая составляющая процесса конструирования «я» с помощью чужого взгляда. Когда Сэди ночует в компании подруг, она часто облачается в красивое шелковое или атласное нижнее белье, которое иногда надевает ради мужчин. Однако чаще всего мужчина не может оценить этот наряд по достоинству: его занимает не изящество кружевного плетения, а как бы поскорее все это снять. На подруг же всегда можно положиться: они обязательно выкажут должное восхищение нижним бельем Сэди, а сама она в присутствии гетеросексуальных наблюдательниц беспрепятственно может перевоплощаться в сексуальную и красивую женщину.

В процессе выбора костюма участвует множество взаимодействующих взглядов: как замечает К. Кинг (King 1992), есть разные способы смотреть. Анализируя сюжет картины «Менины», Фуко обнаруживает в нем широкое разнообразие взглядов и уровней репрезентации: «художник, палитра, обширная темная изнанка полотна, развешенные по стенам картины, осматривающие их зрители, для которых в свою очередь зрителями являемся мы; наконец, в центре, в самом средоточии представления, ближе всего к его сути – зеркало, которое показывает, что же, собственно, представлено, однако лишь в виде отражения» (Foucault 1970: 11)[5]. Процесс облачения в костюм также включает в себя много этапов, осуществление которых требует разных взглядов и уровней репрезентации. Опираясь на теорию реляционного «я» (Mead 1982), можно сказать, что решающую роль в выборе наряда играет способность человека увидеть себя так, как его видят другие. Вместе с тем объективация, опосредствованная воображаемым сторонним мнением, не обязательно лишает женщину власти или объективирует ее в том негативном смысле, на котором настаивают Малви и авторы позднейших работ. Природа взгляда определяется контекстом: важно, где находится костюм – в спальне или на витрине, важно, по какому случаю женщина наряжается. Когда женщины оценивают свое тело, воспоминание о комплименте бойфренда или о восхищении подруги может оказаться для нее важнее, чем неестественные и подрихтованные журнальные образы. Поэтому нельзя редуцировать взгляд женщины на собственное тело до сравнения его с отретушированными силиконовыми моделями, на фоне которых женщины якобы считают себя неполноценными. Сэди, как и другие информантки, всегда имеет дело с многообразием разных изменчивых и оспаривающих друг друга взглядов. Это может быть собственный взгляд женщины, мнения других людей, сохранившиеся в памяти, и даже типичный мужской взгляд.

Вторжение чужого взгляда: накануне вечеринки

Сэди нравится, когда на нее смотрят. Случается, однако, что сторонний взгляд воспринимается как угнетающий и нежелательный, как насильственное вторжение в приватное пространство. Луиза, молодая англичанка, бывшая студентка, живущая со своим парнем в Ноттингеме, намеренно одевается так, чтобы ее не заметили или не увидели. Выходя из дома, она бросает в зеркало лишь беглый взгляд, чтобы проверить, не торчат ли наружу этикетки, пришитые к одежде. У нее нет тщательно культивированных отношений с отраженным «я». Каждое утро Луиза принимает душ, расчесывает и быстро укладывает волосы перед зеркалом и отправляется в университет (она собирается получить степень магистра) или на подработку. Женщина изучает свою кожу на предмет наличия прыщиков или изъянов; если таковые обнаруживаются, она пытается по-быстрому скрыть их консилером. Затем она выбирает костюм. Открыв гардероб, Луиза первым делом берет стопку из десяти пар джинсов в нижней части шкафа и выбирает одну; джинсы она носит почти постоянно. Затем она просматривает топы, висящие в шкафу; чаще всего надевает один из своих многочисленных черных топов с длинными рукавами. Перед выходом из квартиры она быстро смотрится в зеркало.

У Луизы, как и у большинства участниц исследования, повседневный процесс облачения в одежду представляет собой хорошо отработанную рутину; как правило, она не размышляет, что надеть, а просто каждый раз делает одно и то же. В зеркало она смотрит, чтобы убедиться, что в ее внешности нет ничего необычного. Она очень старается не быть замеченной, не оказаться в центре внимания. Таким образом, ее собственный взгляд на себя ей не важен; задача Луизы – выглядеть социально приемлемо, соответствовать норме и при этом не привлекать нежелательного внимания окружающих. Это не означает, впрочем, что внешность Луизы хоть сколько-нибудь естественна: она выбирает определенную одежду, которая делает ее невидимой, стрижет волосы и пытается загореть летом. Для Луизы, как и для Сэди, внешний вид является частью ежедневного «перформанса» (Goffman 1974). На первый взгляд, Луиза и Сэди совершенно разные; однако обе женщины готовятся к выходу, следуя вполне определенной рутине.

И вместе с тем привычные взаимоотношения Луизы со своим гардеробом легко разрушаются. Причина тому – непредвиденный особый случай. Однажды, когда я приехала к Луизе в Ноттингем, выяснилось, что через неделю она приглашена к подруге на барбекю в честь дня рождения. Там соберутся многие друзья Луизы, бывшие студенты, вместе с которыми она училась в прошлом году. Пытаясь выбрать наряд, Луиза стоит перед шкафом и перебирает вещи; в ее гардеробе доминируют черные, синие и серые тона. Ее друзья всегда замечают, что она носит одно и то же, и ей очень хочется купить себе что-нибудь новое. Однако она все еще учится в магистратуре и в отсутствие полноценного источника дохода не может себе этого позволить. Нехватка новых интересных нарядов усугубляется тем фактом, что друзья Луизы – хорошо обеспеченные люди. Девушка-именинница работает на известного модного дизайнера, еще одна работает в эксклюзивном модном магазине; многие другие предполагаемые гости также любят носить дизайнерскую одежду, и у них есть на нее деньги. «Это так несправедливо», – сетует Луиза, переживая, что не может позволить себе купить обновку. Ее привычная одежда кажется ей чужой, неузнаваемой. Она уже не может сообразить, что носила раньше. Она паникует, потому что даже ее верный черный топ и брюки кажутся ей теперь скучными, унылыми и неинтересными. В этот момент ей трудно помыслить, что эти вещи когда-то казались ей такими надежными; она представляет, как будут одеты ее друзья, и ее гардероб блекнет; ей страстно хочется чего-то нового. Преследующие Луизу образы платьев от Кельвина Кляйна и костюмов от Пола Смита превращают ее одежду в нечто неадекватное и чуждое; эти вещи хороши, когда она не находится в фокусе чужого внимания, но для выхода на авансцену такая одежда не годится. Луиза представляет себе модные дорогие наряды своих друзей, и это низводит ее собственный гардероб до воплощенной унылой безликости.

Луиза не может поверить, что до вечеринки осталась всего неделя. Несколько дней спустя она начинает действовать: одна из подруг пишет ей, что собирается надеть мини-юбку, и умоляет ее тоже прийти в чем-нибудь подобном. Луиза колеблется, потому что какое-то время она вообще не носила юбки, но других идей у нее нет, поэтому она копается в гардеробе, примеряя разные юбки. Она нехотя подбирает наряд: черная мини-юбка и относительно новый черный топ без рукавов. Луиза пытается представить себя на вечеринке; отражение в зеркале подсказывает, что ее образ вряд ли вызовет восхищение гостей. Она чувствует отчуждение не только от одежды, висящей в гардеробе, но и от того, как та на ней смотрится. Теперь, когда героиня моего рассказа вынуждена присмотреться к своему отражению, ей начинает казаться, что у нее слишком плоский зад. В глубине души Луиза знает, что не наденет выбранный костюм. Она недостаточно уверена в себе, чтобы носить короткую юбку, и, кроме того, она знает, что единственная вещь, в которой ее ягодицы выглядят пышными, – это правильные джинсы. На следующий день по дороге в колледж она в унынии бродит по центру Ноттингема и замечает на улице девушку в укороченных джинсах. Они облегают бедра по современной моде, длиной три четверти и слегка присборены внизу. Луиза видела такие в Top Shop, у нее самой были похожие, только на полный рост. Она не могла выбросить их из головы: джинсы казались ей достаточно безопасным предметом гардероба, но при этом они были модными и слегка отличались по стилю от ее повседневных костюмов. Выбора не было: утром в субботу, в день барбекю, Луиза пошла в Top Shop и купила такие же. Она не могла себе их позволить, и поэтому ей пришлось завести кредитную карточку магазина на адрес родителей.

Луиза сталкивается с распространенной дилеммой: в свете важного мероприятия ее коллекция одежды кажется чужеродной, она больше не узнает наряды, которые так любит, носит постоянно и в которых выглядит хорошо. Предстоящее событие меняет ее взгляд на собственный гардероб: взгляд женщины преломляется воображаемыми взглядами ее друзей. Гардероб предстает чужим и негодным именно и только в контексте особого случая. Коллекция вещей дистанцируется от своей хозяйки и больше не выглядит привычной одеждой, помогающей слиться с социальным окружением. С. Бартки (Bartky 1982: 66) утверждает, что сравнивая свои дефектные тела с идеальными медиаобразами, женщины дистанцируются от них. Луиза воспринимает как «чужого» или «другого» не свое тело, а свой гардероб. Ее взгляд опосредствуется образами воображаемых идеальных гардеробов друзей, и привычные отношения с собственной одеждой разрушаются. Большую часть времени гардероб Луизы кажется ей достаточным и эффективным средством сарториальной самоидентификации, однако предстоящее событие меняет ее оптику настолько, что информантка даже не может воссоздать в памяти прежние нормальные взаимоотношения с собственной одеждой. Этот пример демонстрирует, что гардероб складывается как рутинный, относительно бессознательный выбор, удобный до тех пор, пока не возникают какие-то важные новые или невыгодные для женщины обстоятельства. Интенсивность связанных с этим проблем может быть разной. В случае Луизы катастрофа кратковременна: она происходит, потому что женщина вынуждена взглянуть на свою одежду глазами друзей. Представляя себя на вечеринке, она воображает себя такой, какой ей хотелось бы быть. Луизе хочется, чтобы ее считали уверенной в себе, привлекательной и стильной, а значит она должна выбрать наряд, который позволит ей всем этим стать. Как писал Гофман, чтобы сделать идеализированную версию себя реальностью, человек должен верить, что у него действительно есть то, что он изображает (Goffman 1971a: 28). Луиза же смотрит на себя в своем наряде, представляет, как выглядит в глазах других, и под этим воображаемым взглядом не может поверить, что она – та самая модная, стильная женщина, которой ей хочется казаться. Все это происходит накануне мероприятия – за кулисами, а не на сцене (Goffman 1971b) – и Луизе приходится покупать что-то новое из боязни позора. Воображаемые проекции и страх собственной неадекватности делают ее уязвимой.

Вторжение чужого взгляда: сторонние суждения

Обычно Луизе нужно, чтобы одежда делала ее невидимой, однако запланированная вечеринка помещает информантку и ее гардероб в фокус чужого внимания, и это делает облаченное в костюм «я» уязвимым. В случае Сэди, позиционирующей себя как объект наблюдения, интериоризированный чужой взгляд приобретает автономность, а она становится самодостаточной. Однако когда Сэди меняет свои рутинные бьюти-процедуры, мнение других людей также начинает негативно влиять на ее уверенность в себе. В последние несколько месяцев, решив вести более здоровый образ жизни, Сэди начала ходить в тренажерный зал; теперь она проводит там не менее двух часов в день после работы. Нанесение макияжа было для Сэди актом самоконструирования (Peiss 1996); ее новый проект имеет тот же смысл, так как тело и личность неразрывно связаны (Bordo 2003; Turner 1984). Сэди избегает углеводов, поскольку они высококалорийны и мешают худеть, и старается придерживаться диеты, состоящей из белков, овощей и салата. Хотя она по-прежнему тратит время и силы на внешность, главное внимание теперь уделяется не макияжу или укладке волос, а красивому телу. Время, проведенное перед зеркалом, уходит на исследование упругости мышц живота и крепости ягодиц, а не на изучение состояния лица и волос. Более того, поскольку она ходит в спортзал сразу после работы, краситься нет смысла: макияж расплывается от ручейков пота, стекающих по лицу Сэди после энергичных упражнений на беговой дорожке.

Это не проходит незамеченным: Сэди была поражена количеством комментариев со стороны коллег, которые подходили к ней, чтобы спросить, что случилось или что не так. Когда она отвечала, что с ней все в порядке, они говорили: «Просто вы на себя не похожи». Разговоров о том, как ужасно и как странно она выглядит, было так много, что во время перерыва, вместо привычной болтовни с подругами, Сэди проводила время в туалете, лихорадочно красясь: она использовала тушь, чтобы подчеркнуть взгляд, и тональную основу, чтобы скрыть темные круги и мешки под глазами. Сама она не заметила, чтобы лицо изменилось, но коллеги раньше никогда не видели женщину без макияжа. Сэди была потрясена: оказалось, что «естественный» образ, на создание которого она тратила часы, и есть, по мнению друзей, ее настоящий облик. Она чувствовала себя загнанной в ловушку: чтобы по-прежнему выглядеть собой, ей был жизненно необходим макияж. Выяснилось, что косметика, украшения и одежда в этом контексте не что-то наносное и искусственное; напротив, это и есть ее подлинная, реальная внешность. Ее кропотливое ежедневное самоконструирование привело к парадоксальному результату: без макияжа Сэди не может по-настоящему быть собой.

Сторонний взгляд и мнение друзей вынуждают Сэди вновь прибегнуть к обычным практикам самосовершенствования. Это затрагивает и ее взаимоотношения с отраженным «я». В выходной день, планируя пойти за покупками, а затем встретиться с подругой, чтобы отправиться в спортзал, Сэди надела недавно купленную спортивную одежду: брюки от спортивного костюма, кроссовки и облегающий спортивный топ на молнии. Поскольку Сэди собиралась потом пойти в спортзал, она решила не краситься и не укладывать волосы. Беглый взгляд в одно из многочисленных зеркал перед выходом из дома заставил ее в ужасе воскликнуть: «Боже мой, как я выгляжу, это же просто не я!» Эта реакция резко контрастирует с ощущениями, которые возникали у нее, когда процесс «объективации» (Miller 1987) доводился до завершения; раньше взгляд в зеркало вызывал у Сэди чувство эстетического соответствия, поскольку попытки изменить себя с помощью одежды и макияжа приводили к успеху: она создавала себя. Окажись образ успешным и сейчас, потенциальное «я» – спортивная, здоровая, привлекательная женщина – стало бы реальным после облачения в костюм. Критически важная составляющая процесса «объективации» (Ibid.) – идеализированное представление женщин о самих себе. Женщины видят себя в двух ипостасях: внешнее «я», воплощенное в костюме, и мыслимое желанное «я». Успех наступает, когда зеркальное отражение совпадает с идеализированным образом. Однако объективация терпит неудачу в случае диссонанса между «я», которое женщина проецирует вовне, и отражением, смотрящим на нее из зеркала. Несоответствие между «воспринимаемым „я“ и идеальным „я“» (Gunter & Wykes 2005: 4) приводит к недовольству собственным телом. Сэди признается, что теперь, смотрясь в зеркало, она невольно подолгу разглядывает свое отражение, пытаясь примирить его с тем «я», которое девушка культивировала всю жизнь. Я спросила, не есть ли это просто начало нового этапа жизни, но Сэди ответила, что собирается снова вернуться к полноценному макияжу. Выйдя в город впервые в спортивной одежде, она постоянно краем глаза замечала свое отражение в витринах и окнах автобуса и не могла поверить, насколько «ужасно» выглядит; теперь женщина постоянно параноидально стремится обрести себя в каждом мгновенном отражении, пытаясь осознать, что человек, которого она увидела, и есть она сама.

Физическое ощущение несоответствия возникает у Сэди не только при визуальном контакте с зеркалом; это связано и с тем, как она чувствует себя в своем теле. Обычно героиня моего рассказа носила много тяжелых серебряных украшений; их отсутствие придает ощущение легкости и уверенности в себе, и Сэди удобно в свободной хлопчатобумажной одежде. И вместе с тем она испытывает эстетический дискомфорт, так как постоянно ощущает отсутствие тяжести в ушах или блеска на губах. Она снова начала краситься и укладывать волосы, отправляясь на работу и даже после занятий в спортзале. Она стремится оправдать ожидания друзей, полагающих, что культивированный Сэди образ – это и есть ее настоящая внешность. Она стремилась создать образ спортивной, здоровой женщины с подтянутым телом, но порожденная этим образом эстетика никак не стыковалась с ее самоощущением. Всякий раз, увидев свое новое отражение, Сэди чувствует себя застигнутой врасплох, поскольку оно больше не соответствует ей-настоящей. С течением времени у Сэди вошло в привычку каждый день часами работать над своим имиджем и отношением к себе. Выходя в свет, ощущая, что на нее смотрят, она преисполняется уверенности, проецируя на других свой собственный восхищенный взгляд. Парадокс Сэди заключается в том, что благодаря постоянной и укоренившейся рутине созданное ею «я» настолько упрочилось, что женщина не может изменить его, не сделав себя уязвимой. И Сэди, и других информанток, даже обладающих высокой самооценкой, часто делает уязвимыми чужое мнение. Уверенность женщины могут подтверждать восхищенные взгляды друзей на вечеринке или разрушать язвительные комментарии, которые она слышит по дороге домой. Иными словами, сторонний взгляд может объективировать или наделять властью в зависимости от конкретных ситуаций и социального контекста.

Аутентичность зеркал

И для Сэди, и для Луизы облачение в костюм – рутина. Это означает, что их «я», конструируемое с помощью гардероба, обычно относительно устойчиво. Ни для одной из них одежда не является главным и постоянным источником беспокойства. Однако особенное мероприятие (в случае Луизы) или изменение жизненного распорядка и непрошенные комментарии (в случае Сэди) разрушают эти устоявшиеся отношения. В них вторгается нежелательный внешний взгляд. Такое случалось с каждой из информанток, и многие женщины вырабатывали специальные стратегии, позволяющие противостоять вторжению. Распространенный пример – рутинизация процесса облачения в костюм, которая помогает избегать ежедневной дилеммы выбора и кризиса самооценки. Примечательно, что очень многие пытаются минимизировать проблемы не только с помощью одежды, но и посредством специфического взаимодействия с зеркалами: некоторые женщины избегают их, некоторые смотрятся только в зеркала определенного типа. Выяснилось, что отношение женщин к зеркалам в принципе двойственно: с одной стороны, мои информантки считали, что зеркала объективно отражают состояние их внешности, позволяя разглядеть тело в полном объеме и со всех сторон; с другой стороны, женщины признавали, что их отражения различаются в зависимости от местоположения, освещения, размера и стиля зеркала. У Маргарет, учительницы начальных классов из Уэльса, которая сейчас живет со своим мужем-ирландцем в Северном Лондоне, нет зеркала в полный рост. В предыдущей квартире у нее было такое, и она постоянно переодевалась, так как, видя себя целиком, понимала, что ее верхняя и нижняя часть тела непропорциональны. Сейчас у нее в прихожей только поясное зеркало; каждое утро женщина сначала разглядывает в нем верхнюю часть своего тела; затем она встает на стул и смотрит вниз, чтобы увидеть свою нижнюю часть. По ее словам, она теперь редко меняет наряды.

Маргарет в принципе не может увидеть себя в зеркале целиком, а потому ей счастливо удается избежать его тирании; на работе у нее зеркал в полный рост тоже нет. Это практика самообмана: Маргарет сознает формы своего тела и связанные с ними проблемы, однако поскольку она не встречается со своим полноразмерным отражением, ей не нужно о них беспокоиться. Раньше, увидев себя в зеркале, женщина чувствовала, что у нее нет другого выбора, кроме как сменить одежду. Ее будто вынуждали сравнивать себя с бесконечными журнальными и телевизионными образами, диктовавшими, как надо выглядеть. Когда она смотрелась в зеркало, ее отражение становилось реальностью, она видела себя, находясь одновременно в позициях субъекта и объекта визуального контакта. Маргарет было некомфортно, что увиденное – это она. Поясное зеркало для Маргарет – способ защитить себя, стать сильнее и устойчивее. Многие из информанток вообще не смотрелись в зеркала и не заботились о своей внешности: они тоже не позволяли себе оказаться в уязвимой позиции, подчиниться тирании внешнего взгляда или собственного отражения.

Заключение

Тот факт, что одни женщины избегают смотреться в зеркало, а другие проводят перед ним часы, ясно показывает: в процессе выбора костюма зеркала играют ключевую роль. Именно при взаимодействии с ними женщины встречаются с «я», которое хотят создать при помощи одежды. Выбрав вещи из гардероба и встав перед зеркалом, женщины решают, сработал ли наряд. Процесс успешен, когда достигается эстетическое соответствие, и идеализированный, мыслимый женщиной образ соответствует тому, что ей показывает зеркало. Материал настоящей главы позволяет сделать два главных вывода. Во-первых, взаимоотношения с зеркалом отнюдь не только визуальны; существенно также, насколько комфортно женщины чувствуют себя в одежде. Комфорт – это не естественное ощущение, скажем, мягкости ткани; как показывают приведенные выше примеры, для комфорта важны взаимоотношения между тем, как выглядит костюм, и тем, как он ощущается. Когда Сэди видит свое лицо без макияжа, она не узнает в отражении себя и чувствует себя некомфортно в мягкой свободной одежде. Поскольку отражение, которое информантка видит, не соответствует тому, как она себя мыслит, Сэди воспринимает свой наряд как нечто сугубо внешнее и чужеродное. Кроме того, комфорт обусловлен рутиной: и для Сэди, и для Луизы повседневные ритуалы по уходу за телом, подбору костюма, созданию собственного имиджа означают, что каждый день они осуществляют успешный перформанс, воплощают себя с помощью одежды. Успех этой деятельности в обоих случаях нарушается из‐за нежелательного вмешательства окружающих.

Во-вторых, способы, которые женщины используют, чтобы взглянуть на себя, чрезвычайно сложны и многообразны; они несводимы к мужскому взгляду или воздействию медийных образов. Одна из важных для меня идей этой главы – осознание факта, что взаимоотношения между «видеть» и «быть увиденным» опосредствованы многочисленными типами взглядов. Женщины видят себя как фантазийный воображаемый образ, подпитываемый прошлыми успехами, удачными фотографиями или восхищенными взглядами и комплиментами. Они рассматривают свое отражение, исходя из желаемого образа «я», и тут, в свою очередь, могут сыграть свою роль нормативные медийные образы идеального тела. Наблюдение за женщинами в процессе облачения в костюм позволяет, однако, понять следующее: когда «я-субъект» рассматривает «я-объект» (Mead 1982), этот процесс всегда обусловлен конкретными социальными обстоятельствами, случаем, для которого женщины наряжаются. Несмотря на то что все информантки говорили о «себе-настоящих», это «реальное „я“», когда дело касалось одежды, было обусловлено конкретными обстоятельствами, не отменяемыми отношениями преемственности, связывающими разные аспекты их жизни и гардероба. Это происходит потому, что взгляд женщин на самих себя всегда опосредуется взглядами мужчин, с которыми они встречаются, или друзей, на которых они хотят произвести впечатление. Нормативные представления о приемлемом костюме зависят также от этнической или классовой принадлежности женщины, ее возраста и рода занятий. Учитывая все это, неудивительно, что одевающиеся женщины, за которыми я наблюдала, часто были шокированы, увидев свое отражение, поскольку мыслимый ими образ «я» не соответствовал тому, что показывало зеркало.

ГЛАВА 6

Матери, дочери, подруги: одежда и отношения

В процессе исследования меня поражало, как много у женщин одежды, подаренной матерями или партнерами или одолженной на время у сестер или подруг. Вещи, которые женщины не выбирали для себя сами, свидетельствуют, что женский гардероб – это что угодно, только не свободное индивидуальное самовыражение. Женщины могут хранить одежду в память о конкретном человеке или считать ее слишком ценной, чтобы носить. Страсть близкой подруги к этническому стилю может не соответствовать вкусам женщины, поэтому такая вещь может быть отвергнута. Однако часто именно несоответствие стилей побуждает женщин носить подаренные им или одолженные вещи, поскольку это позволяет экспериментировать с новыми образами и расширять сферу возможностей: благодаря вкусам и стилевым наклонностям подруги или родственницы женщина может обрести новую ипостась своей личности. Таким образом, выбор костюма расширяет спектр воплощений «я». Связи со значимыми людьми играют здесь важную роль, поскольку выбор одежды манифестирует не только личные вкусы женщины, но и характер ее отношений с матерью или с друзьями. Гардероб становится для его хозяйки средством взаимодействия с собственным «я», своей индивидуальностью и автономией, а также с зависимостью от членов семьи и любимых людей. В этой главе я постараюсь показать, как женская идентичность, выражаемая с помощью костюма, прочно встроена в сеть подобных взаимосвязей.

Традиционные антропологические исследования родства уделяют много внимания обязательствам и взаимозависимостям и мало – конструированию «я». Предполагается, что отношения родства и близости не вписываются в образ свободной личности, не ограниченной связями и обязательствами. Между тем Стратерн (Strathern 1992), изучавшая систему родства в Великобритании, утверждает, что близость – это не только зависимость: она также парадоксальным образом обусловливает автономию человека и его индивидуальность. Стратерн не противопоставляет личность социальным отношениям, но рассматривает их как элементы единой культурной матрицы. Связи и отношения между людьми – не только следствие вынужденных обязательств, предписанных социальной ролью или ограниченных узким кругом семейных отношений: как утверждает А. Макфарлейн (Macfarlane 1987), такие связи являются результатом выбора. В британском культурном контексте приверженность родственным отношениям и индивидуализм дополняют друг друга (Strathern 1992). В рамках принципиально значимых взаимодействий между родителем и ребенком первый может поддерживать их, исходя из нормативных представлений о воспитании и обеспечении детей; однако развитие ребенка подразумевает и его растущую автономию, и формирование индивидуальной идентичности.

Стратерн пишет о сложностях конструирования взаимосвязей и взаимозависимостей в культуре, главной ценностью которой является отдельная личность. Это исследование полезно для изучения гардероба, поскольку подтверждает, что выбирая костюм, женщины не просто свободно самовыражаются. В процессе сбора материала меня удивляло, что информантки, абсолютно самостоятельные и независимые женщины, отдавали, например, старую одежду матерям для утилизации, делали покупки вместе с матерями и полагались на мнение мужей в вопросах гардероба. Те же женщины ясно и недвусмысленно заявляли о своей автономии и самодостаточности, однако они так или иначе признавали (и это согласуется с наблюдениями Стратерн), что их индивидуализм является продуктом отношений с другими людьми. Уважение матерей и мужей придавало им уверенности во взаимодействиях с внешним миром. Будучи вербализовано, подобное наблюдение может показаться противоречивым и не очень ловким; более сложно устроенная и плохо артикулируемая материальная практика часто гораздо лучше демонстрирует взаимодополняемость зависимости и индивидуализма. Если рассматривать личность как синтез множества конституирующих отношений (и гардероб как одну составляющих этого единства), можно увидеть, что бесчисленные сарториальные практики допускают одновременную демонстрацию зависимости и автономии. Макфарлейн (Macfarlane 1987) подчеркивает значимость выбора в британской системе родства, замечая, что выстраивание и переосмысление отношений – принципиально динамичный процесс. Будучи невербальными, материальные практики позволяют людям поддерживать отношения, которые они не хотят или не могут признать открыто. Независимая женщина может быть зависимой; подруга может выказать ревность или восхищение кем-то другим. В контексте изощренных материальных практик подобные противоречия вполне допустимы, поскольку они не выражаются явно и поскольку сарториальные взаимодействия – лишь одна, в значительной степени самостоятельная, составляющая системы личностных взаимоотношений.

Матери, мужья, сестры и другие родственники: гармонизация взаимоотношений

Как показывает собранный мной материал, самые важные отношения, которые гардероб помогает поддерживать, – это отношения матерей с их дочерьми, начиная с обязанностей родителей по обеспечению и воспитанию детей до формирования у них специфических сарториальных вкусов и долговременного, пусть и переосмысленного, участия в их взрослой жизни. Поскольку все информантки были совершеннолетними (впрочем, я проводила неформальные интервью и с детьми некоторых женщин), мне было интересно, как взрослые женщины выстраивают детско-родительские отношения. Многие из информанток уже сами были матерями (возраст их детей варьировался от двух до тридцати лет). Таким образом, женщины, с которыми я работала, осмысляли себя одновременно в нескольких ипостасях: они были матерями, дочерьми и зачастую женами. Один из показательных примеров – Тереза, мать двоих маленьких детей, которая живет с мужем и до сих пор поддерживает близкие отношения с матерью. В третьей главе я рассказывала, как Тереза упорядочивает свою сарториальную биографию и воспоминания с помощью гардероба. Теперь мы посмотрим, как она использует гардероб, чтобы гармонизировать взаимодействия с разными людьми. Тереза сама покупает одежду и продукты для своих двоих детей. В этом смысле она не одинока: как показывают мои данные, приобретением детской одежды, как правило, занимаются именно женщины (Clarke 2000; Corrigan 1995; Miller 1997), и это соответствует стандартной модели ведения домашнего хозяйства (DeVault 1991; Jackson & Moores 1995; Vickery 1998). Во всех рассмотренных мною случаях отношения экономической зависимости служили также средством привить детям те или иные вкусы и гендерно маркированные поведенческие модели (Holland & Adkins 1996; Mann 1996). Одежда является одним из основных инструментов гендерно-специфической социализации и серьезно способствует формированию гендерной идентичности (Barnes & Eicher 1993).

В научных трудах подробно описано, как одежда младенцев и маленьких детей влияет на формирование их вкуса и выработку нормативных представлений о сарториальных кодах. Известно также, что, становясь взрослым, ребенок зачастую отказывается следовать советам матери или, по крайней мере, усваивает новые, более модные тренды. Ситуация с гардеробом Терезы, однако, сложнее, поскольку рядом с нарядами, купленными для себя, в ее шкафу много вещей, подаренных матерью, свекровью и сестрой, и все это Тереза носит. Многие вещи перешли ей от матери, носившей их в свое время. Как правило, это свободные джемпера-туники или кардиганы из роскошных натуральных тканей: кашемира или шелка. Они хорошего качества, за ними тщательно ухаживали, они сохранили форму и мягкость ткани. Тереза хорошо помнит, как мать носила эти вещи, когда была моложе. Поскольку одежда по-прежнему в хорошем состоянии, Тереза может ею пользоваться. Особенно ей нравится угольно-серый ажурный джемпер-туника из мягкой шерсти – шикарная и одновременно удобная вещь, которую Тереза надевает прохладными летними вечерами. Ощущение джемпера на теле – это непосредственный физический контакт с предметом, который прочно ассоциируется у Терезы с матерью. Как упоминалось ранее, в главе, посвященной биографии, именно сенсорный опыт помогает Терезе актуализировать прежние составляющие ее «я». Нечто подобное происходит и здесь: чувствуя прикосновение мягкой шерсти к коже, Тереза, по крайней мере отчасти, отождествляется с матерью.

Тот факт, что Тереза носит эти вещи, можно объяснить стилевыми предпочтениями, сформировавшимися у женщины в детстве, когда ее одевала мать. Заимствуя и надевая вещи, принадлежавшие матери, Тереза приобрела вкус к свободным вещам, кашемиру и бархату: теперь она и сама покупает их для себя. Эстетические предпочтения Терезы сходны с предпочтениями ее матери. Это не значит, впрочем, что их отношения в этом смысле всегда были исключительно радужными. В подростковом возрасте Тереза, как все мои информантки, экспериментировала с разными стилями и отстаивала независимость в выборе костюмов. Впрочем, в ее случае этот процесс, по-видимому, происходил не так бурно, как у других женщин, с которыми я беседовала. В переходном возрасте девушки сталкиваются с часто противоречащими друг другу социальными нормами и отношениями: они взаимодействуют с друзьями, семьей, партнерами, у них появляются новые интересы и занятия. Сепарация в подростковом возрасте часто проявляется в отказе от одежды, которую покупает мать, и в отстаивании собственных предпочтений. Молодые женщины начинают сами формировать свой гардероб, и это усложняет их отношения с матерями (Corrigan 1995). Миллер (Miller 1997) утверждал, что у представителей среднего класса в Северном Лондоне принято рассматривать младенцев как продолжение матери. В процессе сбора данных я встречала матерей, которые выбирали одежду для дочерей, демонстрируя таким образом свои пожелания в отношении их актуального гардероба. Как показывает работа Миллера, осознание матерью связи с ребенком становится проблематичным, когда тот вырастает и начинает осуществлять собственный сарториальный выбор.

Обретенная молодой женщиной независимость, однако, далеко не всегда абсолютна и окончательна. Как показывает случай Терезы, по мере взросления вкусы женщин часто начинают совпадать с материнскими, что свидетельствует о переосмыслении ими отношений со своей семьей и своим прошлым. Это также подразумевает изменение представлений женщины о себе самой. Кайзер (Kaiser 2003) утверждала, что по мере того, как девочки вырастают, становятся женщинами и встраиваются во множество разнообразных социальных отношений, их сформированный семьей образ либо закрепляется, либо трансформируется; выбор гардероба играет в этом важную роль. Даже отказываясь от привитых в детстве сарториальных предпочтений, большинство женщин в той или иной степени возвращаются к ним, когда их статус меняется: например, они сами становятся матерями или их жизнь становится более размеренной и стабильной. Зачастую это сопровождается и возвращением к культурным и религиозным традициям, в которых женщины воспитывались (подробнее эта тема обсуждается в восьмой главе).

Описанная вкусовая зависимость в случае Терезы и других информанток не была абсолютной. Женщины по-прежнему отстаивали свою автономию в выборе костюмов. В гардеробе Терезы есть много вещей, не похожих на вещи матери; все это Тереза купила для себя сама. Здесь есть необязательные дорогие обновки, призванные радовать и поднимать настроение, костюмы, которые женщина носила во время работы в Лондоне, и практичные теплые вещи из флиса для дома. В основном Тереза покупает себе «забавные, модные» вещи, например, джинсы-стретч с вышивкой или блестками или топы в цыганском стиле; они приобретаются в дешевых магазинах. Контрасты ее гардероба демонстрируют амбивалентность ее личности: она покупает себе забавные и модные вещи, но в то же время позволяет себе быть зависимой и опекаемой. Подбирая гардероб, Тереза использует разные стратегии; покупая вещи, которые, как ей известно, не отвечают вкусам мужа или матери, она создает для себя особое, полностью персональное сарториальное пространство. Она поддерживает постоянную связь с матерью, надевая доставшуюся от нее одежду, но следует индивидуальным предпочтениям в других сферах жизни. Прочным отношениям Терезы с матерью способствует и то, что последняя помогает дочери с организацией гардероба. Они вместе решают, от чего избавиться, и мать забирает качественную, но уже не нужную Терезе одежду, например офисные костюмы, для продажи в магазинах секонд-хенд в своем родном городе. Она делает то же самое и для Пэтси, сестры Терезы: пополняет ее гардероб и забирает оттуда лишнее. Несмотря на то что все три женщины финансово независимы и бóльшую часть одежды покупают сами, Пэтси и Тереза по-прежнему отдают лишние вещи матери, чтобы та избавилась от них. Посадив трудно выводимое пятно на какую-нибудь вещь, сестры отдают ее матери, чтобы та решила проблему, поскольку, как говорит Тереза, мать «творит чудеса с пятнами». Тереза очень практична, и если пятно нельзя отстирать, она перекрашивает вещь и продолжает ее носить.

Пэтси далеко не так практична, она вечно портит одежду, и временами это доставляет ей много проблем. Пэтси копит деньги на покупку своего первого дома, однако каждый раз, заглядывая в ее гардероб, я видела какую-нибудь обновку, о которой мне запрещалось говорить Терезе: «Я такая скверная!» Пэтси, похоже, нравится играть роль непослушной младшей сестры; впрочем, однажды я видела, как она сильно переживала по поводу новой замшевой юбки цвета «кэмел», которую купила в Morgan. Это случилось в субботу, и в тот же вечер Пэтси, отправляясь на ужин по случаю дня рождения подруги, надела обновку с новой белой блузой с рюшами, также от Morgan. Выпив несколько бокалов вина, Пэтси, рассказывая какую-то смешную историю, слишком энергично взмахнула рукой и уронила с вилки на юбку маслянистый авокадо. Попытавшись оттереть пятно, она только размазала масло. На следующий день она попробовала отчистить его с помощью проверенного спрея Dry Clean. Пятно увеличилось и стало белым. Пэтси была удручена. Это была ее любимая юбка (впрочем, она втихаря купила еще одну, чтобы «поднять себе настроение»). Теперь у нее есть хитрый план перекрасить испачканную юбку в темно-фиолетовый цвет, чтобы о случившемся «никто никогда не узнал». Пэтси – зрелый, ответственный взрослый человек, но в том, что касается гардероба и семейных отношений, все еще ведет себя как непослушная девочка. Она тратит много денег на одежду и покупает что ей нравится; ее сарториальные ритуалы заимствованы из детства, поскольку мать по-прежнему обеспечивает ее. Страсть Пэтси к покупкам хорошо известна, и тут ей позволено быть безответственной; такова устоявшаяся модель поведения, которую она практикует в отношениях с сестрой и матерью.

В жизни Терезы имеется, однако, и другая система отношений. Это отношения с мужем, детьми и свекровью (которая также покупает Терезе одежду). Эти новые отношения встраиваются в ее жизнь с помощью новых сарториальных практик, в частности, традиции переодеваться к обеду. Свекровь Терезы, Элисон, никогда не работала; она была домохозяйкой, присматривала за двумя детьми и готовила еду. Каждый вечер, когда муж Элисон возвращался с работы, она переодевалась к обеду, хотя обычно они ели дома. Тереза воспроизводит этот ритуал. День она проводит дома, присматривая за хозяйством и детьми. В это время ей не нужно думать, какой наряд одобрил бы муж, она носит одежду, которая ей самой кажется симпатичной, практичной и удобной. Ей нравятся брюки-хипстеры в стиле 1970‐х, расклешенные джинсы с блестками и «цыганские» топы, которые Саймон, ее муж, не любит, поскольку предпочитает более классический стиль. Он терпеть не может брюки-хипстеры, поскольку считает, что те «уродуют женскую фигуру». К моменту возвращения Саймона с работы Тереза переодевается. С 18:00 до 19:30 дети смотрят DVD, а Тереза принимает вечерний душ. Выбирая наряд, она часто прикидывает, что бы понравилось Саймону.

Тереза читает детям на ночь и укладывает их спать. Потом она заканчивает готовить обед, открывает бутылку вина, и около восьми часов муж возвращается домой. Благодаря этой практике Тереза сообразует свою жизнь с укладом семьи мужа и продолжает традицию, заведенную ее свекровью. Костюмы, однако, она выбирает, ориентируясь на вкусы Саймона. Важно, что поводом к этому ритуалу служит обед. Дело в том, что свекровь Терезы, Элисон, прекрасно готовит; Тереза знает об этом не только по рассказам Саймона, она сама пробовала и ценит кулинарные шедевры Элисон. Тереза тратит много времени на приготовление еды и регулярно звонит свекрови, чтобы получить совет или узнать новый рецепт. Она всегда радуется, когда Саймон хвалит ее блюда. Готовя еду и осуществляя сарториальные ритуалы, Тереза стремится жить в соответствии с ожиданиями Саймона, сформированными его матерью. Пытаясь быть хорошей матерью и женой, она следует моделям поведения матери и свекрови, и одежда – одно из средств, помогающих ей это сделать. Тереза принадлежит сразу к двум семьям, она дочь, любимая жена и мать, и с помощью гардероба женщина собирает воедино все эти разнообразные ипостаси. Таким образом, Тереза организует свою жизнь в контексте нескольких, часто сложно пересекающихся отношений; и в то же время она может быть автономна и следовать индивидуальным предпочтениям, покупая для себя одежду, которая доставляет ей радость и удовольствие.

Бремя материнской любви

Жизнь Терезы, справляющейся с долговременными и вечно меняющимися отношениями с помощью гардероба, хорошо иллюстрирует замечание Макфарлейна (Macfarlane 1987) о роли выбора в достижении баланса между зависимостью и автономией. Случай Джоанны, о котором мы поговорим здесь, демонстрирует, что любовь и другие аспекты отношений, выражаемые с помощью одежды, могут стать серьезным бременем в ситуации, когда женщина не может или не хочет сама подбирать себе гардероб. Мать Джоанны постоянно покупает и дарит ей одежду, и это мешает Джоанне инкорпорировать в свою жизнь новые отношения. Джоанна родилась и выросла в Корее; пять лет назад она вышла замуж за англичанина и переехала в Лондон. Она очень хочет быть хорошей женой, и совершенно не стремится к сарториальной автономии. В какой-то степени это связано с особенностями культурного контекста, в котором Джоанна воспитывалась. Это не значит, разумеется, что всем кореянкам присущи пассивность и отсутствие тяги к независимости (Kibria 2002). Точнее было бы сказать, что воспитание и социализация в условиях Южной Кореи обусловили конкретные способы, с помощью которых Джоанна демонстрирует, как важны для нее семья и роль хорошей жены. Конфуцианство и характер корейских традиционных ценностей привели к появлению феномена, который Х. Чо именует «массовым обществом» (Cho 1995). В Южной Корее мало общественных организаций, и расширенная семья играет в этом социуме ключевую роль. Мать Джоанны начала работать, только когда дети пошли в школу, но и тогда она работала не полный день; большую часть времени она посвящала семье и, в частности, уделяла много внимания образованию детей. Для многих южнокорейских женщин из среднего класса такой семейный уклад типичен (Cho 1998). Но даже в этом контексте стремление Джоанны полностью идентифицировать себя в рамках семейных отношений кажется исключительным.

Джоанна познакомилась с Марком в церковном сообществе и сразу после замужества переехала в Лондон, чтобы стать христианской миссионеркой. Она свободно говорила по-английски, но никогда не бывала в Великобритании раньше. Если Тереза справилась с новой ролью жены посредством множества последовательных, хотя и не всегда заметных сарториальных трансформаций, то для Джоанны это оказалось невозможным: в ее случае и культурный контекст, и социальный статус изменились слишком кардинально. Когда Джоанна жила в Корее, ее мать выбирала и приобретала одежду для нее, а также для ее брата, отца и сестры (которая заявила о своих собственных сарториальных предпочтениях в возрасте тринадцати лет). Когда Джоанна была ребенком, подростком и даже студенткой университета, мать покупала ей джинсы, клетчатые рубашки или повседневные яркие топы в стиле aertex, футболки с короткими рукавами, небольшим воротником и пуговицами. Когда Джоанна получила степень бакалавра и поступила в магистратуру, мать решила, что дочери пора одеваться по-взрослому, и купила ей несколько темно-синих и серых юбочных костюмов. Другие студенты по-прежнему носили джинсы, но Джоанна, смирившись с решением матери, переоделась в костюмы. Она никогда не выбирала наряды сама и привыкла быть пассивной. Отчасти это было обусловлено ее воспитанием, которое привило ей определенные черты характера и ценности. В Южной Корее с ее конфуцианской идеологией женщинам отводится особое место (Bedeski 1994): ожидается, что они будут «мягкими и преданными» и во всем будут повиноваться мужьям (Cho 1998: 28). За последние двадцать лет культура изменилась, и в глазах современных кореянок традиционные ценности уже утратили былую значимость, однако для поколения матери Джоанны они были очень важны, и это оказало влияние на воспитание информантки. Стремясь угодить матери и рассудив, что выбор гардероба – не ее забота, Джоанна подчинилась материнской опеке. Поэтому она так и не научилась подбирать для себя одежду и составлять приемлемые ансамбли.

В жизни Джоанны был короткий период, когда она пыталась покупать вещи сама. В то время она училась в университете и жила в общежитии вместе с другими девушками. Покинув дом, она попыталась воспользоваться обретенной свободой и выработать эстетическую автономию. Несмотря на желание выбрать одежду самостоятельно, она не смогла этого сделать. Раньше она никогда не делала покупки в магазинах одежды, и огромный ассортимент ошеломил ее. Без советов матери Джоанна не знала, куда смотреть. Она растерялась, столкнувшись с бесконечным разнообразием стилей, форм, цветов и фактур, и в итоге накупила вечерних платьев. На самом деле они были ей не нужны, а так как эти наряды не соответствовали ее привычному сдержанному стилю, она стеснялась их носить. Таким образом, Джоанне не только не хватает навыков и опыта выбора и покупки костюмов: сама ее эстетика, сформировавшаяся благодаря материнскому руководству и в соответствии с вполне определенными стилевыми предпочтениями, изначально и принципиально консервативна. После неудачной короткой вылазки в мир моды Джоанна с облегчением окончательно передала функции эстетического контроля матери.

Замужество и переезд в Великобританию серьезно изменили ее культурный контекст, образ жизни и даже сарториальные практики. Эстетическая диктатура ее матери впервые пошатнулась, когда Марк приехал в Корею на свадьбу и купил своей невесте несколько вещей: бледно-голубой жакет с длинными рукавами, подходящее к нему платье-халат и простой черный женский костюм. Бледно-голубой наряд особенно не понравился матери Джоанны, однако эти вещи сейчас входят в базовый гардероб моей информантки. Приверженность материнской эстетике сменилась для нее соответствием вкусам мужа, и эта тенденция усилилась, когда они переехали в Лондон. Замужество привело к изменению приоритетов Джоанны и к переосмыслению своей идентичности с оглядкой, в первую очередь, на мнение мужа. Показывая мне свой гардероб, она комментирует каждую вещь, сообщая, нравится ли она Марку. Она всегда согласна с ним; будучи человеком податливым, Джоанна не имеет определенного суждения о моде, и ее вкусы всегда производны от чужого мнения. Выбор одежды, которую она носит и считает наиболее для себя подходящей, зависит от ее отношений с конкретным человеком.

Однако носить одежду, которая нравилась бы мужу, – непростая задача для Джоанны, поскольку муж не покупает для нее одежду, как это делала ее мать. Когда Джоанна впервые приехала в Британию, она безропотно продолжала носить те же наряды, что и раньше. Поскольку одежду для нее всегда выбирал и покупал другой человек, она не привыкла о ней задумываться. В момент знакомства со свекром, Роджером, на ней было платье, купленное вместе с матерью незадолго до свадьбы, – темно-синего цвета, длиной до колен, с короткими рукавами и характерным белым воротником в матросском стиле. Через пару месяцев после приезда в Англию она собиралась на очередной официальный ужин и, не задумываясь, выбрала это самое платье. Накануне мероприятия Марк осторожно заметил, что ее наряд похож на школьную форму. Джоанна начала паниковать; она не только хотела доставить удовольствие мужу, но и осознала, что в контексте ярко выраженной английской эстетической традиции вся ее корейская одежда неуместна. Многие ее друзья корейцы, однако в компании коллег мужа она чувствует себя скованно и не на своем месте. Одежда, которую она раньше могла носить без каких бы то ни было рефлексий, внезапно приобрела особый смысл: оказалось, что это корейская одежда и что она соответствует вкусам матери. Теперь Джоанна уже не могла надеть что-то из своей прежней жизни и боялась подвести мужа, поэтому остановилась на черном костюме, который купил для нее Марк. Это была переходная фаза: Джоанна поняла, что должна выработать собственную эстетику; она больше не могла рассчитывать на то, что кто-то будет решать ее проблемы с гардеробом. В части сарториальных предпочтений социализация Джоанны сильно отличается от опыта женщин британского происхождения, с которыми я работала: как правило, отношения матери и дочери, изначально подразумевающие зависимость, предполагали также ответственность матери за «взращивание дочери как самостоятельной личности… [способной проявлять] заботу о себе» (Lawler 2000: 1). В силу специфического воспитания Джоанна полностью зависима не только от вкусов матери, но и от привычки, что одежду ей покупает другой человек. Теперь все изменилось, поскольку муж Джоанны, Марк, ждет от нее самостоятельности.

Марка в принципе мало интересует, что она носит, но для самой Джоанны невероятно важно одеваться так, как, по ее мнению, хотелось бы ему. Одежда важна для нее, поскольку она вносит диссонанс в семейные взаимоотношения. Джоанна видит себя только и исключительно хорошей женой. Она хочет, чтобы все аспекты ее жизни соответствовали этому образу, и у нее отсутствует стремление к сарториальной автономии. Она очень отличается от Терезы, которая гармонизирует потенциально противоречивые составляющие своего «я» и своих отношений и на вербально артикулируемом уровне, и с помощью разных материальных практик – например, приготовления еды и подбора костюмов. Поскольку Марк редко высказывает свое мнение о гардеробе Джоанны, она вынуждена выбирать одежду, пытаясь угадать, что ему может понравиться. Женщина знает его эстетические предпочтения: ему нравится минималистская эстетика. Это проявляется, в частности, в дизайне интерьера. Переехав в муниципальное жилье в Северном Лондоне, Джоанна и Марк первым делом покрасили каждую плоскую поверхность в белый цвет. На стенах висят фотографии членов семьи, но их относительно немного. Большая часть мебели куплена в «Икее»; она недорогая и вписывается в минималистский стиль. В подобном стиле Марк одевается и сам: он любит «нейтральную, классическую одежду».

Мать Джоанны до сих пор присылает ей вещи, что осложняет жизнь Джоанны, поскольку эти наряды – яркие топы и полосатые рубашки – соответствуют ее прежней эстетике. В итоге Джоанна решилась пересказать матери мнение Марка по поводу ее посылок; она заметила, что одежда слишком кричащая и яркая. Джоанна радовалась, когда после двух лет получения подарков, не нужных ей и Марку, мать прислала им набор простых синих и серых футболок с круглым вырезом, которые они оба могут носить. Так Джоанна решила проблему: теперь ее мать выбирает вещи, ориентируясь на мнение Марка. Джоанна по-прежнему не выбирает ничего сама, поскольку мать, по мере сил, старается понять и представить себе, что нравится Марку. Тем самым Джоанна может игнорировать автономию, которой от нее хочет муж, и продолжает быть зависимой и от мужа, и от матери.

Сейчас, когда проблема с гардеробом отчасти разрешилась, остался еще один мучительный вопрос: что делать с теми вещами, которые мать отправляла Джоанне ежемесячно в течение последних нескольких лет. Джоанна понимает, что мать таким образом выражает любовь и заботу, но все равно распечатывает посылки с некоторым ужасом; она находит там одежду, продукты питания, кастрюли и другие вещи, вроде подушек и одеял. Ненужные подарки копятся и оседают в кладовке. Она забита грудами кастрюль, бесполезной кухонной утвари и, по понятным причинам, тюками с одеждой, которые поглощают все пространство. В комнате Джоанны вдоль стены стоят большие ящики; крышки на них не закрываются, потому что утрамбованные туда джемпера и рубашки уже не помещаются внутри и рвутся наружу. Комната завалена кучами пакетов, в которых тоже сложена одежда, грозящая заполонить собой все жилое пространство. Джоанна не страдает тайной болезненной склонностью к накопительству: проблема заключается в сложном статусе материнских подарков.

Эти подарки – постоянный повод для разногласий между Марком и Джоанной. Марк считает, что от неиспользуемых и неношеных вещей нужно избавляться. Джоанна согласна с ним в том, что касается кастрюль и одеял, которые она рассматривает прежде всего с функциональной точки зрения. Часть предметов домашнего обихода они оставляют на всякий случай, часть раздают. Но одежда – другое дело. Хотя Джоанна не отличается решительностью и не любит настаивать на своем, в этом случае она выказала непреклонность, заявив: «Это не просто одежда, это любовь моей матери. Это ее сердце. Я не могу это выбросить». Речь идет именно об одежде, а не о других вещах. Цвета, принты, ткани напоминают Джоанне, что именно она носила первые двадцать пять лет своей жизни. Клетчатые рубашки олицетворяют ее отношения с матерью. Именно так мать заботилась о ней, обеспечивала ее, проявляла любовь к ней в детстве. Кастрюли Джоанне раньше никогда не покупали, поэтому теперь она может смотреть на них с чисто практической точки зрения. Но одежда – это материализация материнской любви, именно в этом ее смысл и в итоге именно поэтому она стала для Джоанны настоящим неизбывным бременем.

Антропологи часто замечают, что подарки неотделимы от дарителя (Godelier 1999; Mauss 1992; Osteen 2002), и пример Джоанны – хорошее тому подтверждение. Джоанна не способна смотреть на присланные вещи прагматически, поскольку не может отделить их от любви своей матери. Одежда не просто один из возможных способов выразить любовь, это материализованная манифестация материнской любви как таковой, она приняла такую форму за долгие годы, пока мать покупала дочери одежду. Джоанна хранит эти вещи, потому что так она хранит любовь, и это важно. Но важно и то, что она не носит их. Тереза с радостью надевает наряды матери, чтобы впустить прежние отношения с ней в свою жизнь и закрепить важную для нее преемственность между настоящим и прошлым, хотя женщина от матери больше не зависит. Джоанна же не может носить присланные матерью вещи, поскольку это означало бы передать ей функции эстетического арбитра – а эту роль Джоанна теперь отводит мужу. Сохраняя вещи, но не надевая их, она переосмысляет значимые для нее отношения. Она по-прежнему объект материнской любви, и мать по-прежнему может ее обеспечивать, не осуществляя при этом, однако, эстетического выбора. Таким образом, Джоанна может принимать одни аспекты их взаимоотношений и отвергать другие.

Реляционное «я»

Случай с Джоанной показывает, как важны для самоопределения личности связи с другими людьми. Самоидентификация всех информанток зависела от отношений со значимыми другими: матерью, подругой, партнером или дочерью. Наиболее важными отношениями в этом смысле обычно являются отношения «родитель-ребенок», то есть в случае с моим материалом, отношения матери и дочери. Как показывают мои данные, эти отношения очень значимы не только когда дети растут, но и когда они становятся взрослыми. Многие финансово независимые женщины, с которыми я беседовала, либо позволяли матерям покупать для них одежду, либо – чаще – отдавали тем ненужные вещи для утилизации. Так матери, перестав быть поставщиками благ для своих дочерей, могли по-прежнему заботиться о них (Jackson & Moores 1995; Miller 1997), не посягая на независимость детей. Соответственно, акты материнской заботы и ответственности, а также способы проявления «материнской опеки» (Clarke 2000: 88) реализуются и в отношениях взрослых людей.

Другим важным фактором самоопределения женщины служат отношения с партнером или мужем. Это особенно заметно, если учесть, что, в отличие от Джоанны, у большинства информанток был в жизни период полной независимости: до того как начать совместную жизнь со своими партнерами, они жили одни или с друзьями. Пример тому – Хелен; ей двадцать два года, и до восемнадцати лет она жила дома в маленьком городке в Шотландии. Затем девушка переехала в Ноттингем и жила с друзьями, пока училась в университете. Получив степень бакалавра, она вышла замуж и сейчас живет в Ноттингеме с мужем. Ее муж работает полный рабочий день, а Хелен все еще учится и получает степень магистра в области модного дизайна. Гордость ее гардероба – пара коричневых вельветовых брюк длиной три четверти, которые она купила в Karen Miller на распродаже после Рождества. В то время она покупала много одежды: джинсов, ботинок и кардиганов. Она не рассказывала о них мужу, поскольку молодая семья была ограничена в средствах. Переезд к партнеру подразумевал, что прежней беззаботной независимости Хелен пришел конец, и в значительной степени это касалось именно финансов. Хотя Хелен покупала брюки на собственные деньги и знала, что партнер не станет на нее сердиться, приобретение обновки, как это нередко случается у женщин, сопровождалось чувством вины (Wilson 1995). Поэтому Хелен скрывала от мужа новую вещь в течение нескольких месяцев. Она надевала брюки, когда знала, что муж уйдет на работу раньше нее и что она успеет переодеться до его возвращения домой. Через несколько месяцев ей очень захотелось надеть брюки с красновато-коричневыми ботинками на вечернее мероприятие, куда они с мужем собирались идти вместе. Хелен надеялась, что муж не обратит внимания на ее наряд. Он, однако, заметил, сказал, что брюки симпатичные, и спросил, новые ли они. Хелен ответила: «Да они у меня уже сто лет!» Она носила брюки несколько месяцев, и тот факт, что они не были новыми, несколько приглушал чувство вины. Все три месяца, прошедшие с приобретения брюк, она покупала меньше одежды, чем обычно, и это служило ей оправданием. К моменту покупки брюк Хелен была замужем всего полгода, и ей приходилось привыкать к новым отношениям с деньгами и покупками. Хелен приобретает одежду только для себя и сама себя обеспечивает, однако, будучи замужней дамой, она чувствует, что ответственна за свои траты перед мужем. Она вынуждена переосмыслять свою идентичность, поскольку роль жены требует от женщины способности правильно распоряжаться бюджетом (Delphy 1995). История с брюками демонстрирует двусмысленность ее положения: Хелен финансово независима, однако явно конструирует свое «я» с оглядкой на отношения с мужем.

Краткосрочный и долгосрочный обмен

До сих пор речь шла о том, как женщины с помощью гардероба выстраивают отношения с матерями, сестрами и партнерами, то есть о долгосрочном обеспечении одеждой или о ее дарении. Помимо этого в ходе исследования я наблюдала, как женщины, связанные дружескими отношениями, заимствовали друг у друга вещи или обменивались ими. Для девушек это обычное дело. Примером могут служить четыре информантки: Сандра, Джейн, Лайза и Лиззи; всем им двадцать или двадцать один год, они живут вместе в одном доме, учатся в университете на втором курсе и довольно бедны. Девушки увлекаются модой и считают, что брать взаймы одежду друг у друга – хорошая возможность разнообразить свой гардероб. Это интересный пример, демонстрирующий, как женщины с ограниченными финансовыми ресурсами практикуют новаторский и творческий подход к выбору костюмов. Поскольку информантки познакомились в университете и знакомы всего пару лет, у них нет вещей, которые находились бы в совместной собственности. Тем не менее они очень часто меняются одеждой или берут ее друг у друга взаймы. Покупая обновку, участницы исследования демонстрируют ее соседкам, и все четверо примеряют новую вещь, прикидывая, как смогут использовать ее в дальнейшем.

Девушки меняются одеждой прежде всего потому, что, как это обычно случается с молодыми женщинами, их финансовые ресурсы не соответствуют их быстро меняющимся вкусам. Живя вместе и общаясь друг с другом, они видят, как соседки подбирают себе гардероб. Накануне вечеринки девушки просматривают свои вещи, и если подходящий наряд не находится, они отправляются на его поиски по всему дому. Так, недавно Джейн и Лиззи собирались пойти повеселиться. Джейн очень хотелось надеть свои красные замшевые сапоги до колен; по ее словам, она без ума от обуви, и сапоги должны были стать доминантой наряда. Джейн решила, что лучше всего они будут смотреться с короткой юбкой, и выбрала черную плиссированную мини-юбку Лиззи, которую постоянно у нее одалживает. К юбке понадобился черный топ: так сапоги должны были стать еще заметнее. Топы валялись по всему дому, поэтому Джейн принялась за поиски, примеряя разные, пока не нашла подходящий, опять же принадлежащий Лиззи и висящий у нее в гардеробе. Одежда, из которой Джейн могла выбирать, не ограничивалась ее шкафом; все вещи, имеющиеся в доме, потенциально были в ее распоряжении.

Одежда здесь вообще пребывает в постоянном движении; когда вещь берется напрокат, она ненадолго задерживается в одном гардеробе. Чаще всего заимствуют топы (тут у всех женщин практически один размер) и юбки; с брюками дело обстоит сложнее. Джемпера или повседневные топы одалживаются реже: повод воспользоваться чужим гардеробом, как правило, дают развлекательные мероприятия. Девушки часто ходят вместе в паб или на вечеринки, у них есть общие друзья. Выход в свет и совместное использование одежды составляют большую часть их совместной жизни; то же касается и ритуалов подготовки к вечеринкам. Использование общей одежды в основном для выхода в свет означает, что, в отличие от Терезы, носившей вещи матери, девушки не пытаются отождествиться с подругами. Терезе важно, что мать носила эти вещи изо дня в день, поскольку теперь они ассоциируются с ней и надеть их – значит установить связь между матерью и дочерью. Эти же девушки, несмотря на совместное проживание, никогда не одалживают одежду подруг надолго. Источником конструирования смыслов и дружеских связей служит для них именно процесс обмена, «а не ценность, заключающаяся в конкретных предметах одежды и в акте их ношения» (Gregson & Beale 2004). Важно, что заимствования недолговременны и эфемерны. Это связано с тем, что девушки вместе только развлекаются; в остальном же у каждой есть собственная отдельная жизнь: соседки посещают разные курсы в университете, у них есть возлюбленные, семейные связи, свои друзья.

Хотя миграция одежды от одной девушки к другой служит залогом их дружбы, каждая из них, благодаря обмену, по-разному расширяет сферу своих возможностей. Соседки заявляют, что они все делятся одеждой в равной степени и свободно берут вещи друг у друга, но на практике дела обстоят сложнее. Несмотря на то что их отношения предполагают равенство, в части гардероба ключевая роль явно отводится Лиззи. И Джейн, и Лайза признают, что у Лиззи есть «по-настоящему крутые» вещи; при этом она не круче их ни в каком другом отношении: Лиззи не выделяется ни характером, ни музыкальными вкусами. По сути, она законодательница мод: именно Лиззи знакомит сообщество с новыми трендами и задает их. С тех пор как Лиззи купила короткую плиссированную черную юбку, которую несколько месяцев назад одолжила Джейн, остальные девушки тоже постепенно стали носить короткие юбки. До этой покупки ни одна из них не делала этого регулярно. В какой-то момент все девушки примерили юбку Лиззи, а Джейн и Лайза одолжили ее, чтобы выйти в свет. Во время недавнего похода за покупками в Top Shop в Oxford Circus Лайза купила джинсовую мини-юбку с широкими складками. Обновка не очень вписывается в привычный стиль информантки, но Лайзе так понравилась юбка Лиззи, что она начала постоянно одалживать ее. Лайза признается: раньше у нее была настоящая фобия по части коротких юбок, открывающих ноги, но теперь она думает иначе: «Носить короткие юбки ужасно прикольно!»

В законодательницу мод Лиззи превратило, по-видимому, сочетание двух факторов: во-первых, у нее очень много одежды, и, во-вторых, она любит покупать вещи, выходящие за рамки нормы. Ее одежда кажется более интересной и захватывающей, и другим хочется ее примерить. В гардеробе Джейн преобладают нейтральные цвета (черный и серый), там много джинсовых вещей; это типично для гардероба большинства моих английских информанток. В последнее время Джейн часто одалживала у Лиззи красные топы, ей очень нравится этот цвет, однако, по собственному признанию девушки, она вряд ли купила бы такую вещь, не имей она возможности попробовать ее поносить. Как правило, Джейн приобретает более консервативную одежду, но экстравагантные вкусы подруг привносят в ее жизнь нотку авантюризма.

На вербальном уровне и в любой другой области отношений статус любой из девушек несуществен. Но в том, что касается обмена одеждой, ясно, что Лиззи – особенная, она задает тон. Это не значит, что девушки слепо подражают ей (Veblen 1899), и ее статус не артикулирован открыто, однако именно он определяет, каким образом каждая из подруг конструирует собственное «я». Статус Лиззи создается самим актом обмена. Именно потому, что ее вещи чаще всего заимствуются и постоянно востребованы, они становятся все более желанными и приобретают особую ценность (Osteen 2002). Существенно при этом, что, хотя девушки совместно пользуются одеждой, различие между временным владением и правом собственности на вещь здесь сохраняется. Вайнер пишет, что неотчуждаемая собственность «проникнута неотъемлемой и неизреченной идентичностью владельца» (Weiner 1992: 6). Одежда может считаться общей, однако девушка, заимствующая костюм, владеет им лишь временно, и все знают, кому наряд принадлежит на самом деле. Одежда тесно сопряжена с личностью владельца, и кратковременное обладание вещью не разрушает эту связь и даже актуализирует ее. Важно, что одежда переходит из рук в руки очень быстро. Если бы вещь надолго оставалась у одной из девушек, ткань аккумулировала бы ее личность. Однако подруги никогда не берут вещь напрокат на неопределенный срок и не устанавливают с ней долгосрочных связей. Постоянное блуждание вещи по дому и ее заимствование постепенно сообщает особый статус ее настоящей хозяйке. Иными словами, когда другие девушки носят чужую юбку, они повышают авторитет ее владелицы (Osteen 2002). Именно так Лиззи и превращается в законодательницу мод, становится классной. Другим же девушкам вещи Лиззи помогают выглядеть более экстравагантно, позволяют экспериментировать с яркими и модными образами. Надевая одежду Лиззи, они исследуют те грани «я», которые не находят выражения в их собственном гардеробе, но которые они потенциально в себе просматривают.

Если отношения между соседками по дому предполагают краткосрочный обмен одеждой, то взаимодействия между членами семьи и подругами детства допускают более долгосрочные заимствования. Вещи, одалживаемые на длительный срок, создают и укрепляют доверительные отношения. Когда даешь старой школьной подруге поносить костюм, не ждешь, что получишь от нее взамен эквивалентную вещь. Это перекликается с наблюдением Вайнера, согласно которому в долгосрочных союзах важна не взаимность, а возможность отложенного возврата. Вайнер приводит в пример круг кула – систему меж– и внутриплеменного церемониального обмена, принятого на островах Тробриан (Campbell 1983; Malinowski 1922). Обмен раковинами в форме браслетов и ожерелий служит для мужчин средством повышения престижа, конституирования субъектности, установления отношений и обретения статуса. Раковина не подлежит личному использованию, она предназначена именно для обмена. Сам процесс заключения союзов с помощью подобных раковин весьма примечателен. Если кто-то имеет во временном владении ценную раковину кула, несколько сторон будут заинтересованы в ее получении и будут состязаться за то, чтобы стать партнерами по обмену. В качестве первоначального взноса каждая заинтересованная сторона дарит потенциальному партнеру раковину меньшего размера. Однако если тот немедленно дарит взамен эквивалентную раковину, это значит, что запрос на партнерство отклонен. Обретению желанной раковины предшествует множество проволочек и мелких подарков; именно так устанавливаются прочные отношения. Вайнер (Weiner 1992) отмечает, что вопреки устоявшейся в антропологии теории обмена, взаимность и эквивалентность даров не предполагают долгосрочных союзов. Эта мысль высказывается и в других работах, например в исследовании М. Салинза (Sahlins 1972), посвященном оппозиции между непосредственным и генерализованным типами обмена или между краткосрочным самоликвидирующимся обменом в виде калыма и долгосрочным союзом, скрепленным приданым (Bell 1998). Возвращаясь к гардеробу, можно определенно сказать, что в этой области именно долгосрочное кредитование и неэквивалентный отсроченный возврат составляют основу доверия и прочных альянсов. Это полезно для понимания различий между блужданием одежды по общему дому и долгосрочным обменом вещами между подругами.

Например, у Лайзы имеется большой опыт долгосрочных обменов одеждой с подругами из ее родного города и с сестрой. Иногда подруги возвращают позаимствованную вещь лишь через несколько месяцев или даже через год. Дружба длится долго, и высокий уровень доверия между подругами предполагает, что вещь не потребуют назад немедленно. Похожим образом Лайза обменивается и с сестрой. Впрочем, такой обмен она считает более рискованным делом, чем обмен с друзьями, поскольку с сестрой они не особенно близки. Сестра на пару лет младше Лайзы и немного стройнее, и Лайза привыкла к постоянным обвинениям, что она растянула или чем-нибудь облила позаимствованную одежду. Однажды Лайза одолжила у сестры темно-зеленый скроенный по косой шелковый топ, чтобы пойти на вечеринку по случаю дня рождения подруги в канун Рождества. Во время праздника Лайза посадила на топ небольшое мокрое пятно. Как это часто случается при семейных конфликтах, ссора была масштабной и коллективной, с участием матери и бабушки. Хотя сестры по-прежнему обмениваются одеждой, Лайза опасается брать что-то у сестры; получив вещь назад, сестра всегда тщательно осматривает ее, ищет пятна или прорехи, пытаясь доказать, что Лайза обращалась с ее одеждой небрежно.

Различие между сестрой Лайзы и ее подругами детства примечательно, поскольку в обоих случаях речь идет об отношениях, которые развивались в течение долгого времени, и, соответственно, можно было бы ожидать, что обмен одеждой в обоих случаях будет строиться по одной модели. Очевидно, однако, что отношения с сестрой Лайза воспринимает как данность, а не как альянс, который нужно создавать и поддерживать совместными усилиями. У них с сестрой общие родители, общий дом и общая история. Хотя с подругами Лайзу тоже связывает общее прошлое, одежда в данном случае становится для нее средством, позволяющим сохранить сложившееся когда-то доверие. Как и в примере, приведенном Вайнером (Weiner 1992), в этом случае важно именно то, что обмениваемые вещи не эквивалентны. Если бы подруга быстро вернула Лайзе позаимствованный костюм или сама Лайза этого потребовала бы, это фактически означало бы сомнение в их дружбе. Поскольку Лайза уехала учиться в университет и теперь подруги живут в разных городах, вещи одной из них в гардеробе другой служат связующим звеном между ними. Имея в виду понятие неотчуждаемого, которое Вайнер определяет как невозможность отделить подарок от дарителя, следует отметить, что в данном случае сарториальные отношения не персонализированы, поэтому «я» в них не умаляется. В отличие от ситуаций, когда матери одевают своих дочерей, при описанном выше заимствовании у хозяйки костюма нет задачи превратить другого человека в продолжение себя; она просто позволяет другим одеваться в свою одежду и тем самым подтверждает силу связывающих их отношений, расширяя, в свою очередь, возможности собственного «я».

Заключение

В этой главе одежда рассматривалась как манифестация разных аспектов человеческих отношений: материнской любви, крутости подруги, долговременного сестринского альянса или зависимости от мужа. Гардероб – это локус, где всевозможные отношения собираются воедино в виде фрагментарных материализаций. Решая, что носить, а что просто хранить, женщины выбирают не просто стили, которые им нравятся, но человека и отношения, которые эти вещи собой воплощают. Выбор костюма, в свою очередь, влияет на отношения и демонстрирует, принимает ли женщина только их некоторые аспекты или все их целиком. Джоанне, например, хотелось бы принимать любовь своей матери и подтверждать ее статус поставщицы одежды, но функции эстетического арбитра она делегировала мужу. С помощью гардероба женщины могут и манифестировать, и отвергать разные аспекты отношений. Как пишет Макфарлейн (Macfarlane 1987), женщины вольны выбирать, какие элементы личности других людей они воспринимают. Одежда для них – средство управления отношениями и возможность мириться с амбивалентностью собственного выбора, например с зависимостью взрослой женщины от матери. Вместе с тем отношения, воплощенные на материальном сарториальном уровне, невозможно игнорировать или просто не замечать. Это настоящее бремя, поскольку в подобной ситуации личность иногда неизбежно вынуждена встраиваться в нежелательные для нее отношения.

Когда женщины выбирают, какую одежду хранить, а какую носить, они учитывают не только олицетворяемые этой одеждой отношения, но и задумываются, как ее можно использовать для конструирования идентичности. Надевая вещь, купленную подругой, женщина принимает во внимание не только значимость отношений, связывающих ее с хозяйкой костюма, но и оценивает, соответствуют ли его цвет и стиль образу, который она хочет создать. Почти у всех информанток имелись в гардеробе вещи, которые они не выбирали; эти наряды были подарены или перешли к ним по наследству. Как показано в этой главе, женщины могут использовать подарки, наряду с выбранной ими одеждой, для конструирования идентичности. В четвертой главе гардероб рассматривался как одна из составляющих расширенного «я» (Gell 1998), поскольку он объединяет разнообразные несовместимые ипостаси личности, манифестирует, кем является его владелица, какой она была раньше и какой хотела бы снова стать. Учитывая, что женские отношения точно так же развешаны в шкафу, можно сказать, что «я» расширяется и посредством этих самых отношений. Одалживая наряд у крутой подруги, женщина пытается понять, сможет ли она, надев его, тоже стать модной и крутой. Привязывая себя к отношениям, интегрированным в костюме, женщины могут расширить возможности своей личности и наряду с вопросом «я ли это» задать и другой вопрос: «могу ли я быть такой?».

Эксперимент может оказаться и успешным, и неудачным. Примеряя топ крутой подруги, женщина может взглянуть на себя в зеркало и понять, что это совсем не она; эта неудача ощущается особенно остро, если женщина, выйдя в свет в этом топе, оказывается неспособна соответствовать пышности или крутости наряда: в этом случае личность сознает отведенные ей пределы. Иногда женщина чувствует себя обязанной носить топ, подаренный матерью, хотя он не соответствует ее самоощущению. Надев такую вещь, личность не самовыражается, как ей хотелось бы, но реализует себя в границах, определенных матерью. Как уже упоминалось, костюм может быть средством манифестации намерений владелицы и способом влиять на восприятие ее образа окружающими. Если же костюм куплен кем-то другим, он воплощает намерения дарителя, и, надевая такую одежду, женщина не может конструировать с ее помощью собственную идентичность. Костюм дает возможность женщине расширить спектр потенциальных возможностей, но может (как в случае с Джоанной, одежду которой покупала мать) жестко ограничивать их. Если же даритель угадывает правильный наряд и, примерив его, женщина понимает, что это и есть она, эксперимент проходит успешно. Когда женщина, пытаясь реализовать свои потенциальные возможности, носит подаренную или взятую напрокат одежду, она встраивается в некие социальные отношения. В следующей главе речь пойдет о том, как это можно сделать, экспериментируя с модой и стилями и соотнося себя с более общим нормативным представлением о характере человеческой личности, воплощенной в гардеробе.

ГЛАВА 7

Мода: составление и нарушение правил

Одну из причин, по которой женщинам бывает так мучительно выбрать костюм, составляет необходимость учитывать в процессе выбора множество самых разных факторов, начиная от личных вкусовых предпочтений и типа фигуры и заканчивая соответствием общепринятым социальным нормам. В последнем случае речь идет о требованиях, которые предъявляет костюму система моды. Тиражируемые журналами, телевидением и рекламой образы демонстрируют потребителю, что сегодня в тренде и как должно выглядеть идеальное тело (Gunter & Wykes 2005). Эти образы буквально вездесущи, они просачиваются за пределы собственно модного дискурса и проникают в телешоу, фильмы, а в эпоху пиара – даже в политику. Невзирая на это, говорить об их тотальном и безоговорочном влиянии на женский гардероб было бы опрометчиво. Как показывает опыт культуральных исследований, потребители наделены агентностью и сами решают, что им покупать (Hall 1981), поскольку именно потребление и является определяющим механизмом конструирования идентичности (Campbell 1996; du Gay 1997; Wilson & de la Haye 1999). Применительно к моде это означает, что женщины не просто слепо копируют актуальные тренды или подчиняются устоявшейся норме; скорее они осуществляют выбор, согласуя модные предписания с собственной персональной эстетикой. Представления женщин о моде всегда складываются с учетом индивидуальных социальных фильтров: мнений друзей, коллег и членов семьи. В беспокойных поисках адекватного костюма женщины чаще сравнивают выбранный наряд с гардеробами коллеги-модницы или более крутой младшей сестры, чем с обезличенным журнальным образом.

В процессе сарториального выбора знание о существовании моды может провоцировать панику (женщины часто переживают по поводу правильности своего решения) или стимулировать творческие усилия. Современная система моды характеризуется не последовательностью гомогенных трендов, а фрагментарностью и неопределенностью. Одновременно бытует множество самых разных модных образов, и бремя соответствия моде перекладывается на отдельного потребителя. В этом контексте, где, казалось бы, «нет правил, а есть только выбор» (Ewen & Ewen, цит. по: Muggleton 2000), постмодернисты интерпретируют моду как спектр бесконечных возможностей для индивидуального самовыражения. Но это не объясняет множества наблюдавшихся мной ситуаций, в которых мода воспринималась отнюдь не как свободный выбор, а как ожидание, которому личность должна соответствовать. В подобных случаях женщины воспринимают отсутствие четко определенной гомогенной моды не как свободу, а как ограничение. Выбор в таких обстоятельствах мучителен и характеризуется крайней степенью конформизма, поскольку женщины всегда предпочитают надевать вещи, в которых они уверены. Как упоминалось в четвертой главе, у женщин есть собственные представления о корректных ансамблях, которые и определяют выбор наряда. Теперь речь пойдет о том, как женщины пытаются облегчить его, опираясь на авторитет модных журналов, телевизионных программ и печатных руководств по созданию адекватного гардероба.

Основное внимание в этой главе уделено тому, как участницы исследования справляются с потенциальной паникой с помощью сарториальных правил и как мода становится для них стимулом к творчеству. Модные новации и творческие инициативы возникают на фоне конформизма и зависят от него. Как указывал Зиммель (Simmel 1971), главной характеристикой моды является постоянное и неразрешимое противоречие между индивидуальностью и конформизмом. Она нуждается в новаторах, создающих новые образы, которые входят в моду только будучи восприняты широкой публикой. Однако мои данные подтверждают, что тесная связь новаций и конформизма создает проблемы и для творцов, и для тех, кто не любит рисковать. Оппозиция, в которой Зиммель видел стимул к модным трансформациям, переживается как напряжение, испытываемое конкретными женщинами в процессе подбора костюма.

Мода и гардероб

На первый взгляд может показаться, что эфемерная природа моды противоречит природе долгосрочных отношений женщин с вещами из их гардероба. В этой главе я расскажу, как информантки согласуют стремление к моде с зачастую прочно устоявшейся персональной эстетикой, как они сопрягают мимолетное с приземленным. Прочные отношения с одеждой неотделимы от динамики моды, что подтверждается связью между модными трендами и персональной биографией. Почти все информантки могли описать свою жизнь как череду модных образов, которые воплощали они сами или окружающие их люди. Благодаря темпоральной природе моды, ее способности определять тот или иной момент времени или даже десятилетие, женщины могут использовать ее для осмысления собственного прошлого; мода для них – мера течения времени. Все истории жизни информанток включали в себя описание излюбленных ими образов, представленных как хронологическая последовательность отдельных, абсолютно разных стилей. Автобиография, изложенная в виде смены трендов, сочетает в себе принципы конструирования персонального автобиографического нарратива (Giddens 1991) и нарратива истории моды. Хотя субкультуры по определению тесно связаны с модой, музыкой и стилем жизни, история их как ряда определенных сообществ (Polhemus 1994) не создает адекватного представления о реальном разнообразии и амбивалентности ассоциированных с ними сарториальных практик. Точно так же, когда женщины, рассказывая о своей жизни языком гардероба, описывают ее как смену ряда трендов, они мало осознают постепенный характер этого процесса или игнорируют покупки, которые в помянутые тренды не вписывались.

Многие – и это было очень заметно – описывали таким образом именно свою юность. Жесткие сарториальные пристрастия интерпретировались как следствие молодости, а конформистское присоединение к сообществу и последующий отказ от него служили признаком непостоянства вкусов детей и подростков. Все информантки, за исключением одной, были старше двадцати лет и дистанцировались от подростковых сарториальных предпочтений. Теперь они считали свой выбор более зрелым и не предполагающим бездумного и тотального следования актуальной моде. Например, Розанна, которой сейчас далеко за двадцать, с ужасом вспоминает, что именно она носила в подростковом возрасте, копируя быстро сменяющие друг друга тренды и конструируя откровенно контркультурные образы. Характерное для субкультур неприятие мейнстрима удачно сочетается с подростковым бунтом, непостоянством вкусов юной девушки и ее нестабильной идентичностью. Сейчас Розанна по-прежнему интересуется модой и всегда следит за подиумными показами, однако она уже не склонна интегрировать в свой гардероб тот или иной новый образ целиком. Говоря о возрождении трендов 1980‐х годов, она заявила: «Мне не нравятся слишком жесткие тенденции… Мне нравятся некоторые их аспекты, но интереснее брать какие-то новые фрагменты и интегрировать в то, что нравится мне самой, а когда видишь людей, копирующих образ целиком, – это похоже на поведение подростка: твоя личность еще не устоялась, поэтому ты просто заимствуешь чужую». Отказ от копирования целостного образа свидетельствует о претензиях Розанны на зрелость, способность к компромиссам и умение сочетать разные вещи.

Многие информантки воспринимали моду именно так: они не стремились усваивать все новации, но и не хотели выглядеть немодными. Подход Розанны, при котором новинки встраиваются в уже имеющийся гардероб, свидетельствует о продуманной компромиссной тактике: женщина позволяет себе меняться в соответствии с модой, но, поскольку она продолжает носить свои старые вещи, эти изменения не предполагают радикального стилистического разрыва с безопасным и привычным для нее гардеробом. Компромиссный подход к отношениям с модой поддерживается актуальным модным контекстом и отражается в нем. Несмотря на проведение модных биеннале в Нью-Йорке, Лондоне, Милане и Париже, мода меняется гораздо быстрее, чем раз в два года. Поскольку многие крупные магазины, например Zara, Top Shop и H&M, пополняют запасы торговой продукции каждые шесть недель, срок службы одежды укорачивается по мере роста ассортимента. Модные тренды меняются стремительно, и никто не обновляет гардероб полностью раз в два года; напротив, Розанна (как и многие другие женщины) покупает наряды почти ежемесячно, чтобы освежить свой образ.

Стимулируя творчество и новации, ускорение моды также давало информанткам поводы к беспокойству. Примеров, когда женщине с переполненным одеждой гардеробом нечего надеть, слишком много, чтобы их перечислять. Напряжение вызывает и выбор костюма из гардероба, и выбор обновки в магазине. Очевидно, что неспособность принять решение в обоих случаях не противоречит широте ассортимента, а напрямую ею обусловлена. Это показывает обсуждавшийся в пятой главе случай с Луизой, пытавшейся подобрать наряд для вечеринки в компании друзей, которых она давно не видела. По ощущениям Луизы, для этого мероприятия не годилось ничего висящее в шкафу; в итоге она почувствовала себя отчужденной от его содержимого. Ей хотелось выглядеть стильной и модной, но имеющиеся наряды казались унылыми и разочаровывали. Одежда в магазинах также казалась ей чуждой, отчасти потому, что в то время Луиза переживала финансовые трудности. Кроме того, она не ассоциировала себя с предложенным ассортиментом: каждый магазин, куда она заходила, казалось, демонстрировал бесчисленное множество возможных вариантов, но широкий выбор поразительным образом сочетался с единообразием. Эмпирическое исследование ассортимента модной одежды в британских магазинах показывает, что там продается одно и то же (Fashion Map archive, 2001–2006). Большинство магазинов, независимо от сезона, торгуют очень похожими товарами и моделями; хотя ассортимент регулярно пополняется, различие сменяющих друг друга стилей описывается термином «маргинальная дифференциация» (Lipovetsky 1994: 131). Однообразие ассортимента часто еще больше затрудняет решение о покупке. Луиза не хотела тратить последние деньги на то, чтобы купить нечто «почти подходящее». В конце концов ее вдохновила девушка, которую она повстречала на улице; Луизе так понравились ее джинсы (которые она уже видела на полке бутика), что она открыла кредитный счет в магазине и купила их. Увидев модный наряд на живом человеке, Луиза смогла установить связь между привычным и безопасным содержимым своего гардероба и ассортиментом магазинов. Повстречавшаяся ей девушка была одета в джинсы (которые Луиза носила постоянно), но это были модные джинсы, которые Луиза видела в бутике. Поэтому она идентифицировала эту вещь одновременно и как модную, и как соответствующую ее личной эстетике. Таким образом, Луиза смогла последовать моде, ассоциируя себя с другой женщиной; выбор оказался смелым и одновременно безопасным.

Для Луизы предлагаемые модой возможности – источник напряжения и беспокойства, но в итоге именно благодаря модной новинке она смогла создать новый ансамбль. Увидев укороченные джинсы на проходящей мимо девушке, она задумалась: «а могу ли я стать такой?», то есть она соединила свою персональную эстетику с модой, воплощенной в образе другой женщины. Чаще такой процесс опосредствован кем-то, кого женщина знает. В предыдущей главе это было описано на примере четырех девушек, живущих вместе, три из которых вносили новации в свой гардероб, используя одежду Лиззи, местной законодательницы мод. Для Джейн, которая имеет очень четкое представление о собственном сарториальном «я», проба нового стиля возможна только в тех случаях, когда она заимствует вещи у Лиззи. В отличие от соседок, Джейн никогда не пытается копировать ее образ, покупая такой же или похожий наряд в магазине. Путь создания новых сарториальных образов у жительниц этого дома определяется оппозицией, которая, по мысли Зиммеля (Simmel 1971), в принципе лежит в основании модных новаций, то есть противоречия между индивидуальностью и конформизмом. Когда Лиззи является соседкам в новом облике, те его иногда воспроизводят. Они не просто бездумно подражают стилю подруги, но, подобно Луизе, долго присматриваются к модной обновке, пытаясь представить себя в ней, задаваясь вопросом: «огу ли я стать такой?». Женщины не просто воспринимают индивидуальный, новаторский или модный образ извне: он должен соответствовать их самоощущению.

Эти примеры, как и мои данные в целом, показывают, что женщины быстрее ассоциируют себя с модной вещью, если видят ее на знакомом им человеке. При просмотре разнообразных медиаресурсов – журналов, ассортимента магазинов, телевизионных программ – женщины не видят моду как конкретную вещь на теле реального человека. Мода в таких случаях сводится к глянцевому образу, и личной связи с ним у женщин не возникает. Кроме того, учитывая бесконечное разнообразие источников модной информации, женщинам трудно составить определенное представление о моде, опираясь лишь на них. Медиаресурсы представляют собой локусы производства знания о моде, это разные дискурсы, так или иначе сопрягающиеся друг с другом (Foucault 1980). У них много агентов (Entwistle 2000), поскольку спектр модных экспертов широк: от покупателей до журналистов и знаменитостей. Поскольку мода пронизывает самые разные сферы современной жизни, а каждое медийное событие, в свою очередь, превращается в событие в мире моды, она перестает быть отдельной самостоятельной сферой. Например, сарториальные привычки Дэвида Бекхэма становятся предметом статей на первых страницах таблоидов, а не только спортивных отчетов, журналов, повествующих о жизни знаменитостей или модных изданий. При таком разнообразии медийного спектра модных презентаций не удивительно, что информантки часто чувствовали отчуждение от моды в том виде, в каком она представлена в магазинах или журналах. Когда женщины не ассоциируют себя с ассортиментом бутиков, они усваивают моду при посредничестве знакомых им людей: друзей, членов семьи или коллег. Мода, явленная им в виде вещи, которую носит подруга – или даже, как в случае с Луизой, незнакомка, – по крайней мере, воплощена, материальна и потому реальна.

Использование правил

Хотя модные медиа создают возможности и проблемы, связанные с модой, эти же самые медиа даруют женщинам чувство стабильности, устанавливая сарториальные правила. Речь идет об изданиях, непосредственно посвященных моде или рассказывающих о жизни знаменитостей, и все они, наряду с демонстрацией актуальных модных трендов, советуют, что можно носить, а что нельзя. Позитивные рекомендации в большинстве модных журналов имеют вид демонстрации актуальных трендов, а на запреты намекают статьи о знаменитостях, сделавших неверный модный выбор. Приведу два примера медиаресурсов, пользовавшихся популярностью у нескольких информанток: это журнал In Style и телевизионная программа «Снимите это немедленно» (What Not To Wear), основой которой служил одноименный модный бестселлер-мануал. Я расскажу, как они обеспечивали участницам исследования возможность безопасного выбора и как женщины использовали их, чтобы удостовериться, что они все делают правильно.

In Style – ежемесячный женский журнал, посвященный почти исключительно одежде и моде (в большинстве других журналов имеются также материалы о жизни знаменитостей, отношениях и сексе); у него есть подзаголовок: «Ваш персональный стилист». Несмотря на то что это массовый журнал общего профиля, он претендует на индивидуальный подход, предлагая категоризацию по типам фигуры. Рекламу издания можно увидеть в поездах лондонского метро, что превращает его в элемент повседневного визуального ландшафта многих тысяч женщин. Реклама демонстрирует разнообразные цвета или паттерны, под каждым из которых есть соответствующее модное правило: например, «вертикальные полоски удлиняют короткие ноги» или «бирюзовый цвет хорошо сочетается с загаром». Предполагается, что, следуя этим правилам, женщина сможет выбрать подходящий ей наряд и будет выглядеть и чувствовать себя фантастически. Те же идеи манифестируются и в самом журнале. Например, там есть постоянная рубрика под названием «Регистратор стилей: управление деятельностью по оценке» (Style file: Assessment management). В одном из выпусков (IPC Media 2004 March: 51–54) эта рубрика посвящалась юбке. В статье рассматривались три типа юбок (карандаш, мини и юбка-солнце) и рекомендовалось, как женщинам следует их носить в зависимости от типа фигуры. К примеру, юбка-карандаш демонстрировалась в составе трех возможных костюмов. Отмечалось, кому следует ее носить («женщинам с пышными формами»), а кому нет («женщинам с узкими бедрами»). Кроме того, в статье содержались рекомендации относительно сочетаемости модели с разными стилями и модными трендами. Так, для создания образа 1940‐х годов читателям советовали комбинировать юбку с «шифоновым или атласным топом» и туфлями на каблуке, придающем силуэту «четкость». Правила строились на знании принципов сочетания разных конструкций и стилей одного предмета гардероба с разными типами фигуры. Ожидалось, что женщины сделают правильный выбор, сравнив формы собственного тела с описанием. Хотя женщинам вменялось в обязанность знать свой настоящий тип телосложения, предполагалось также, что, одеваясь соответствующим образом, они смогут изменить образ собственного тела, приблизив его образ к идеальному. Иными словами, журнал встроен в парадигму традиционных медийных презентаций женской красоты (Thesander 1997: 55). Несмотря на разнообразие женских медийных образов, границы прекрасного всегда исключительно строги. Как замечают Гюнтер и Вайкс (Gunter & Wykes 2005: 5), в модной рекламе красивая женщина всегда белокожая, стройная и неизменно сексуально привлекательная. Поскольку журналы демонстрируют своим читательницам некий идеал и объясняют, как его достичь, реальные женщины по умолчанию конструируются ими как неполноценные и дефектные; затем им дают советы, что нужно сделать со своим телом, чтобы приблизить его к норме. Как уверяют модные медиа, красоту можно купить (Thesander 1997: 32), поскольку даже женщина с фигурой-яблоком или женщина с плоской грудью способна добиться правильных форм.

Подобные правила, которые, кажется, всегда отталкиваются от особенностей женской фигуры, предлагает и очень популярная телевизионная программа «Снимите это немедленно», которую ведут две модные журналистки, переквалифицировавшиеся в стилисток, Тринни и Сюзанна. Все информантки, за парой исключений, были знакомы с этой программой, у многих также была соответствующая книга. Однако, в отличие от журнала In Style, концепция этой программы скорее выглядела антимодной. Каждую неделю тайно выбиралась потенциальная участница: к ведущим обращались ее друзья или родственники, считавшие, что та одевается просто ужасно. Потом на нее неожиданно набрасывались Тринни и Сюзанна и предлагали ей 2000 фунтов стерлингов на покупку нового гардероба, с условием, что та будет следовать рекомендациям ведущих. В начале шоу женщине приходилось раздеваться почти догола в зеркальной комнате, а две советчицы подчеркивали ее достоинства и недостатки и беззастенчиво тыкали пальцами в дряблые места на теле. Затем женщина должна была примерить один из своих любимых нарядов, который стилистки неизменно яростно критиковали, заявляя, что он акцентирует проблемную зону хозяйки. Затем участницу ободряли, рассказывали, каким правилам ей нужно следовать, чтобы ее тело выглядело лучше, и отправляли тратить 2000 фунтов; по ходу дела Тринни и Сюзанна вмешивались в процесс. В итоге зрители наблюдали прекрасное преображение, а участница переходила в разряд новообращенных, истово верящих в силу правил.

Перечень упомянутых правил содержится и в соответствующей книге; она призвана научить женщин одеваться так, чтобы «демонстрировать то, что [им] нравится, и скрывать то, что [им] ненавистно в своем теле» (Constantine & Woodall 2002: 7). Облачение в костюм интерпретируется как акт «маскировки» (Ibid.: 8), поскольку женщинам вменяется в обязанность выбирать костюмы, соответствующие типу их фигуры. Книга состоит из десяти глав, каждая из которых посвящена отдельному физическому дефекту, например, «большой груди», «отсутствию талии» или «коротким ногам». Каждая глава имеет одинаковую структуру; например, раздел «полные руки» (с. 40–51) открывается фотографией обнаженной Сюзанны, которая хмурится, глядя на свои якобы огромные руки и размышляет над проблемой: что «обладательница окорочков может надеть летом?». Оставшаяся часть главы посвящена подбору предметов гардероба с фотографиями, на которых героиня демонстрирует худший возможный выбор или сияет в идеальном наряде. Каждый пример сопровождается пояснением: например, рукава-крылышки плохи, поскольку «на толстых руках они выглядят шапочкой для бассейна, натянутой на гору плоти» (с. 42). Далее следует список магазинов, в которых рекомендуется делать покупки, если вам не посчастливилось иметь большие руки, и список «золотых правил для полных рук», например: «мелкий принт маскирует дряблое тело» (с. 51). Как и в In Style, основное внимание в книге уделяется тому, каким образом скрыть физические дефекты, поскольку облачение в костюм интерпретируется как создание иллюзии. В обоих примерах предполагается, что тело каждой женщины всегда в чем-то ущербно и неадекватно, но это можно исправить, следуя правилам. Хотя правила адаптированы к различным типам фигур и, возможно, возрастам, в них почти не просматривается мысль, что женщины могут выбирать одежду, исходя из собственных личных предпочтений.

Учитывая, что мода предлагает множество возможностей, а от женщины на этом фоне ожидают правильного выбора, правила приобретают большую привлекательность. У многих информанток были собственные рецепты для решения аналогичных проблем: например, что сделать, чтобы живот казался более плоским. Примечательная иллюстрация – две сестры, Пэтси и Тереза, которые покупали журнал In Style; у Пэтси также была книга «Снимите это немедленно». Истории этих двух женщин показывают, что правила делают выбор костюма более безопасным, но всегда используются с учетом собственного представления женщины о стиле. Пэтси немного за тридцать, она живет одна и увлечена модой; несколько раз в неделю информантка заглядывает в магазины, чтобы бегло ознакомиться с доступным ассортиментом. Она работает в отделе по связям с общественностью в крупном корпоративном агентстве, где нет формального дресс-кода, но есть более или менее определенные требования к костюму, подходящему для регулярных встреч с важными клиентами. Пэтси предпочитает носить высокие черные или коричневые матерчатые сапоги и джинсовую юбку А-силуэта длиной до колен, сочетая ее с черно-белой или бледно-розовой блузой или, возможно, синей водолазкой. Пэтси признается, что часто выбирает одежду, исходя из знания специфики своей фигуры: она очень стройная, но считает, что ее бедра непропорционально велики. Как и все мои информантки, Пэтси знает свою проблемную зону, но она также знает, как исправить предполагаемый недостаток. Обычно она предпочитает носить юбку А-силуэта, потому что та облегает бедра, но, постепенно принимая книзу форму треугольника, уравновешивает их: окружность вокруг колен больше, соответственно, бедра выглядят уже. С той же целью Пэтси обычно сочетает темную юбку и светлый верх: последний привлекает взгляд, а юбка (и бедра) визуально затушевываются. У Пэтси очень мало брюк или джинсов. Она с тоской говорит, что мечтает найти идеальные джинсы: они ей нравятся, но она стесняется носить их, поскольку те акцентируют объемы и форму ее ног. Правда, отправляясь выпить с друзьями, она надевает свободные черные брюки: ткань на них ниспадает от бедер по прямой, а не повторяет контуры тела, поэтому форма верхней части ног не привлекает внимания. Пэтси абсолютно точно знает, что ей можно носить, а что нельзя.

У Терезы, старшей сестры Пэтси, тоже есть подобные представления, хотя ее заботят не столько предполагаемые дефекты собственного тела, сколько неуверенность при покупке вещей в новом стиле, не похожих на те, что уже висят в шкафу. Поэтому при выборе наряда ее проблемы в большей степени связаны именно с модой. Значительную часть времени Тереза проводит дома с двумя маленькими детьми, и главное место в ее гардеробе занимают два типа вещей: практичная повседневная одежда и наряды, которые она надевает для обеда с мужем, когда тот возвращается с работы. У Терезы огромное количество джинсов, она носит их и днем, и по вечерам, в сочетании с более элегантным верхом. Как упоминалось в предыдущей главе, в гардеробе Терезы очень много подаренной одежды; когда ей что-то покупают или дарят, ей больше не нужно ничего покупать. При выборе костюма она заботится в первую очередь о том, чтобы прилично выглядеть, однако ей хочется носить и модную одежду, пусть и не слишком. Женщина очень определенна и уверена в своих предпочтениях, а поэтому опасается покупать вещи, выходящие за рамки привычного стиля. Когда Терезу пригласили на бал с мужем, она купила по этому случаю новое платье: черное, длиной до щиколоток, двуслойное, облегающее, с рукавами-крылышками. Больше всего ее беспокоила обувь. К моменту нашей беседы она уже решила, что наденет туфли, которые носила с восемнадцати лет; лодочки (туфли с закрытыми пяткой и носком, без пряжек и ремешков) из черного бархата, с каблуком в виде конуса высотой полтора дюйма. Цвет и отсутствие дополнительных украшений не позволяли считать их особенно модными: Тереза именовала их классическими и полагала, что они хорошо сочетаются с моделью платья. Слово «классические» имеет здесь и другой смысл: туфли идеально вписываются в устоявшуюся персональную эстетику Терезы.

Отправившись по магазинам перед балом, Тереза случайно заглянула в Top Shop, в том числе – в отдел обуви, где в то время продавали главным образом модели с очень острыми носами. Поскольку такая модель была в тренде уже несколько сезонов, у Терезы было время привыкнуть к ней, и она подумала, что ей бы вполне подошли модные туфли. Продавец уговорил ее примерить черную пару с закрытым носком, шпилькой высотой два с половиной дюйма и ремешком на щиколотке. Когда Тереза впервые надела их и взглянула на свои ноги, она была поражена: носки туфель казались такими острыми, что она воскликнула: «Я похожа на ведьму!» Однако, покосившись в зеркало и обсудив модель с продавцом, Тереза с удивлением признала, что на ноге туфли смотрятся хорошо. Принеся обновку домой, она примерила ее с платьем перед зеркалом и постепенно, привыкнув к новому стилю, успокоилась; кроме того, она почувствовала, что удачно модернизировала свой образ. Теперь ее главным образом беспокоило, сможет ли она в этих туфлях удержать равновесие, поскольку ее дети с неуместным восторгом кричали: «Мама, ты упадешь, когда будешь танцевать!» Ее опасения оказались необоснованными, и теперь она планирует надеть туфли на следующее мероприятие.

Тереза по-прежнему предпочитает перестраховываться и носит классическую одежду, которую считает стильной; в то же время ей хочется получать удовольствие от нарядов и выглядеть чуть более модно. В данном случае ей удалось сочетать оба эти аспекта: обувь вписывалась в привычную для нее эстетику, и, будучи чуть более модной и необычной, позволяла Терезе взаимодействовать с модой без особого риска. Истории Терезы и Пэтси ясно показывают, что женщины используют правила, чтобы чувствовать себя в безопасности, знать, что с их телом и их стилем все в порядке. И между тем они не просто пассивно следуют правилам: вместо этого они используют их, чтобы обеспечить себе ощущение уверенности. В действительности и Тереза и Пэтси время от времени покупали одежду из‐за того, что она им нравилась, а не из‐за того, что та соответствовала типу их фигуры или относилась к разряду того, что следует носить. Например, Пэтси любит бледно-розовый цвет не только потому, что он подходит к цвету лица, но и потому, что он позволяет ей чувствовать себя женственной, а светлый нежный оттенок поднимает настроение и делает ее счастливой.

Использование правил, предлагаемых медиаресурсами, также помогает женщинам сориентироваться во внешнем мире моды и средств массовой информации. Если Луиза и даже Джейн временами (хотя, разумеется, не каждый раз) воспринимают ассортимент магазинов как нечто внешнее и чуждое их личности, Тереза успешно ориентируется в нем с помощью общепринятых правил, в сочетании с рекомендациями друзей и членов семьи. Когда женщина еще жила недалеко от сестры, в Лондоне, она часто встречалась с Пэтси в магазине в обеденный перерыв, чтобы узнать ее мнение насчет того или иного наряда. Тереза также черпает идеи из журналов вроде In Style и, делая покупки, использует модные медиа как подробное руководство. Когда она видит в модном издании вещь, которая ей нравится, она звонит в магазин, чтобы узнать, есть ли такая в наличии, а затем идет и примеряет ее. Таким образом, журналы явно выступают посредником между гардеробом Терезы и внешним миром, рекомендуя, что следует носить и что модно. Непосредственный же выбор всегда согласуется с личными представлениями Терезы о приемлемом стиле, поскольку она использует медийные презентации, чтобы понять, может ли она соединить персональную эстетику своего гардероба с предлагаемыми ей модными трендами. Этот процесс опосредствуется также советами знакомых.

Нарушение правил: сотворение моды

Правила полезны при выборе и покупке одежды, но также они помогают понять, как возникают новации, поскольку временами женщины намеренно нарушают установленный порядок. У информанток, описанных в этой главе, имеются представления об адекватной сочетаемости вещей, однако, создавая новые образы, они нарушают и собственные правила, и официальные инструкции. Хелен – начинающий модельер, она живет в Ноттингеме и только что получила степень магистра в области модного дизайна. Родом она из маленького городка в Шотландии, где модный ландшафт не отличается ни обилием, ни разнообразием. По ее словам, «модные тренды приходят туда примерно через девять месяцев после того, как появляются здесь, в Ноттингеме». Хелен переехала в Ноттингем четыре года назад и, чувствуя себя обязанной соответствовать статусу студентки модного факультета, усвоила новый «оригинальный уличный» образ. Закончив учебу, выйдя замуж и получив работу в эксклюзивном дизайнерском бутике в Ноттингеме, она выстроила для себя более «уравновешенный, стильный» гардероб. При подборе костюма Хелен очень старается одеться так, чтобы не выглядеть жертвой моды. Например, до переезда в Ноттингем она купила юбку до колен с принтом из красно-зеленой клетки на бежевом фоне. Хотя женщина купила эту вещь в никому не известном магазине в Эдинбурге, рисунок на юбке на первый взгляд напоминает фирменный принт Burberry. Такие ткань и стиль получили очень широкое распространение за последние несколько лет (особенно часто их можно увидеть на сумочках) и превратились в маркер бездумного копирования модных трендов, в символ пошлости. Хелен больше не носит эту юбку, опасаясь, что превратится в чужих глазах в «фанатку Burberry».

Вместе с тем она следит за модой и стремится ей соответствовать. Во время одного из интервью по поводу содержимого ее гардероба информантка обнаружила в куче одежды в нижней части шкафа короткое облегающее платье с тонкими бретельками и черно-белыми завитками, прикрытыми сверху тонким слоем черного флера. Это платье когда-то подарил Хелен бойфренд (теперь муж), оно было куплено для вечеринки, и в последнее время она его не носила. Поскольку в то время в моду входил монохром, Хелен пересмотрела свое отношение к платью и вернула его в верхнюю часть гардероба. Она планирует носить это платье с брюками, то есть героиня моего рассказа учитывает актуальный тренд, но интерпретирует его по-своему. Хелен всегда стремится выглядеть оригинально, в рамках собственной эстетики. При создании новых образов она методична, логична и прагматична. По словам информантки, собирая новые ансамбли, она «берет вещи, которые имеются у всех, но [ей] нравится носить их иначе». Необычный образ создается за счет того, как вещи сочетаются или каким образом их носят.

У каждой из информанток было собственное представление о корректной сочетаемости. Знание, что именно нельзя сочетать, придает женщинам уверенности, однако примеряя новый наряд, они зачастую колеблются и спрашивают: «Подходят ли эти вещи друг к другу?» В сложных ситуациях женщины выбирают наряды, которые не вызывают у них сомнений, и руководствуются при этом как собственными правилами, так и более общими представлениями о допустимом. Как правило, информантки прибегали к стандартным рекомендациям, чтобы справиться с паникой. Хелен выбивалась из этого ряда. Ее поведение нетипично: Хелен принадлежит к числу новаторов, а они всегда в меньшинстве. Мак-Кракен (McCracken1988) пишет о принципе «взаимодополняемости товаров», при котором цвета, текстуры и стили одежды воспринимаются как основа для потенциальных комбинаций. Ощущение эстетической упорядоченности неотделимо от запретов; новации рождаются, когда запреты игнорируются. Пускаясь в эксперименты, Хелен опирается на собственную персональную эстетику. У нее есть четкие представления о приемлемой сочетаемости, она реализует их с удивительной чуткостью и изяществом и, подобно Пэтси и Терезе, держит в гардеробе множество базовых безопасных вещей, которые подходят к большинству нарядов.

Несмотря на четко определенные эстетические принципы, Хелен стремится к новациям. Одна из ее излюбленных тактик – покупка универсальных топов. Например, во время недавнего визита в стоковый магазин Liberty информантка купила в числе прочего платье-рубашку длиной три четверти с типичным для Liberty принтом из ярких завитков контрастных цветов (в данном случае фуксия, красный, бледно-голубой и бежевый). Хотя расцветка топа явно отсылала к Liberty, она была иной, нежели стандартный для бренда яркий цветочный принт, и производила более авангардное психоделическое впечатление. Отправляясь на новоселье к подруге, Хелен надела платье застегнутым на все пуговицы и с поясом; ансамбль дополняли пара бирюзовых сандалий и джинсы Girbaud; этот бренд отличается необычным кроем, и Хелен его особенно любит. У джинсов нет пояса, зато имеются глубокие карманы с обеих сторон, а в нижней части каждой штанины спереди сделана складка, которая скрывает дополнительный слой ткани. При ходьбе складки раскрываются, высвобождая излишки ткани, окутывающие лодыжки.

Модные джинсы в стиле фанк контрастируют с традиционным цветочным орнаментом Liberty. Вместо того чтобы надеть платье с элегантной парой обуви и подходящей сумочкой, Хелен обыгрывает оригинальные элементы ткани, в частности взаимозаменяемость ярких цветов. Образ дополняется мешковатыми джинсами, которые не подшиты внизу, а разорваны на лоскуты, на которых болтаются белые нитки. Хелен не подчиняется тирании платья и сочетаний, к которым оно, казалось бы, принуждает; ей хватает уверенности создавать собственные комбинации, приспосабливая их к своим персональным вкусам. Платье допускает множество модных интерпретаций, в зависимости от того, с чем оно сочетается: оно может стать основой уравновешенного консервативного образа, но также предоставляет возможность для эпатажа. Именно ее и реализует Хелен, выстраивая новую эстетическую логику. Неожиданная комбинация приводит к созданию экстравагантного образа, который бросает вызов ожиданиям, связанным с привычными представлениями о способах носить подобное платье. Как и многие вещи, которые покупает Хелен, платье универсально: его можно носить и с джинсами, и отдельно. При покупке женщину привлекли именно эти возможности: она предполагала носить платье расстегнутым, как кардиган, поверх топа и брюк. Кроме того, она подумывает укоротить его, чтобы вещь больше походила на длинную рубашку, или пришить сбоку эластичную ленту и асимметрично присобрать ткань. Хелен часто покупает вещи, которые, по ее мнению, можно носить по-разному, и у нее есть много топов, которые можно превратить в сексуальные платья с открытыми плечами или застегнуть на все пуговицы для создания более уравновешенного образа. Ей нравятся многофункциональные наряды, такие как платье от Liberty.

Эклектика как способ конструирования моды

Хелен создает новые образы, необычно используя и комбинируя вещи. Еще один пример – Элис. Ей тоже чуть за двадцать; она бывшая студентка факультета моды, живущая в Ноттингеме. Как и Хелен, Элис сознает ограничения нормы и пытается преодолевать их; однако в ее случае это более заметно, поскольку ее попытки создания новаторских образов можно интерпретировать как разрушение устоявшихся модных правил. Эта позиция обусловлена интеграцией Элис в специфическую сарториальную среду и страстным желанием выделиться из толпы. Гардероб Элис не похож ни на один из тех, что я видела; там есть наряды всех цветов радуги и почти нет черных вещей. Элис всегда любила яркие краски и эффектные принты. Она выросла в семье эксцентричных модниц – у Элис и ее сестры сходные вкусы. В юности Элис донашивала вещи сестры, а потому усваивала ее эстетику буквально на материальном уровне. Даже сейчас сестры продолжают регулярно обмениваться одеждой, поскольку часть гардероба Элис хранится в доме ее родителей в Лондоне, где до сих пор живет ее сестра. В детстве и в ранней юности сестры, похоже, обращали мало внимания на нормативные предписания по части сочетания цветов. В отличие от всех остальных информанток, Элис считает, что все вещи в ее гардеробе можно с легкостью сочетать друг с другом.

У Элис есть идеи насчет адекватной сочетаемости, но они совершенно не похожи на представления других моих информанток. Рассказывая об обуви, которую она носит со своим единственным черным платьем, Элис демонстрирует красные и зеленые с золотом туфли, поясняя, что черные туфли сюда не подходят, поскольку «черное не сочетается с черным»: «Я бы такого не вынесла!» В ее гардеробе есть универсальные, ко всему подходящие вещи: джинсовая куртка, элегантные брюки, джинсы, джинсовая юбка, белая рубашка, белая футболка, однотонные топы. Кроме того, у нее имеются и беспроигрышные варианты нарядов, которые всегда ее выручают. У большинства информанток это джинсы или что-то относительно простое. Беспроигрышный вариант Элис – трикотажное платье длиной до колен с короткими рукавами и глубоким вырезом сзади. Оно покрыто широкими горизонтальными бирюзовыми, черными, синими и белыми полосами. Все они разнятся по ширине и расположены на разном расстоянии друг от друга, что создает впечатление хаоса. Платье свободно ниспадает с плеч и не имеет четкой формы. Его структура конструируется принтом: например, посередине есть широкий фрагмент с диагональными полосами, которые контрастируют с горизонтальными полосками на остальной части платья. С помощью этого паттерна создается и маркируется талия.

Хотя платье притягивает взгляд само по себе, не менее важно и то, как Элис его носит. Однажды вечером она надела его со своими «пошлыми серебряными сандалиями» из дешевого магазина; ногти у нее были выкрашены в ярко-розовый цвет, на голове – прическа маллет (сделать ее Элис подбила старшая сестра): «Это выглядело ужасно вульгарно, и немножко безумно». По мнению Элис, это платье – один из ее самых сексуальных нарядов. Многие ее подруги примеряли его и сочли слишком мешковатым и некомплиментарным, однако конструкция, создаваемая принтом и изящным вырезом на спине, соответствует специфическому представлению Элис о сексуальности. Учитывая, что Элис настойчиво пытается одеться необычно, выглядеть ни на кого не похожей, располагает ограниченным бюджетом и живет в Ноттингеме, где не так уж много магазинов с эксклюзивными нарядами, ей приходится прибегать к неожиданным комбинациям, чтобы создавать причудливые и необычные ансамбли.

Элис стремится подбирать костюмы, в которых можно выделиться из толпы; однако эти своеобразные ансамбли соответствуют принципам ее персональной эстетики. В стремлении к эпатажу она намеренно нарушает правила. Прошлым летом ее пригласили на танцевальный вечер; Элис не часто ходила на такие мероприятия, и у нее не было подходящего платья. Она ясно сознавала конвенциональный характер события и знала, что от женщин в таких случаях ожидают покупки нового платья, подчеркнуто пышного и эффектного. Элис надела строгую юбку А-силуэта до пола, которая облегала бедра и окружала лодыжки широким обручем. Ее фасон походил на фасон традиционного бального платья. Однако юбка была сшита из джинсовой ткани, что шло вразрез с правилами подобных мероприятий. К юбке Элис надела «похабный» блестящий золотистый топ с открытой спиной. Хотя сегодня джинсу все чаще носят не только в повседневной жизни, но и на выход, использовать ее в качестве бального наряда было весьма неожиданно. Элис не стала надевать что-то категорически неприемлемое, например рваные джинсы. Силуэт и конструкция ее юбки были обычными; шокирующий эффект производила именно ткань. Новация создавалась здесь не за счет прямого и открытого нарушения конвенций или модных правил, но скорее в рамках традиционно заданных параметров; конвенциональное становилось революционным.

Одно из стандартных правил, на котором настаивали Тринни и Сюзанна в шоу «Снимите это немедленно», – никогда не сочетать разные паттерны (например, полоски и пятна). Элис, никогда не соблюдающая правил, часто комбинирует в одном наряде вещи с разными орнаментами. Например, во время недавней поездки в Лондон, когда она готовилась к выходу со своими сестрами, она надела облегающую юбку-карандаш до колен из бледно-розовой мерцающей ткани. На ней были тонкие горизонтальные полоски. Мягкий женственный эффект этой вещи акцентировался вышивкой в виде двух бабочек на передней части юбки. Иногда Элис носит эту юбку как топ, обматывая ее вокруг тела и перевязывая лентой. В этом случае она надела ее с топом ярко-розового оттенка, более интенсивного, чем цвет юбки. Топ был украшен крупным сиренево-зеленым цветочным принтом. Его нельзя было назвать женственным в привычном смысле, так как узор был очень резким, причем стебли прорисованы так же четко, как и сами цветы. Женственный образ создавался за счет оборки вокруг шеи и нежной сетчатой ткани. Создавая ансамбль, Элис сочетала нежную мерцающую и простую вышивку юбки со смелым, менее традиционным, но все же женственным топом. Выбирая этот наряд, она предугадала соответствие цветовой гаммы двух вещей и сумела визуализовать удачный ансамбль. Она знала, что цвета были подобраны правильно, и решилась на комбинацию узоров, которую другие сочли бы рискованной. Хотя Элис активно создает экстравагантные образы, ясно, что она подбирает наряды так, чтобы цвета вещей, составляющих костюм, сочетались друг с другом, во всяком случае в ее представлении. Она утверждает: «Я хорошо умею чувствовать цвета, поэтому и принимаю такие решения». Эклектичный стиль Элис порожден сочетанием стремления выглядеть оригинально и приобретенных навыков, культивируемых на протяжении всей жизни.

Неудивительно, что Элис столкнулась с проблемой: какую обувь надеть с таким смелым ансамблем? В итоге она выбрала ярко-красные туфли на танкетке с ремешками. Новая эстетическая логика, созданная сочетанием юбки и блузы, казалось, требовала столь же смелого и эксцентричного выбора обуви. Увидев наряд, младшая сестра Элис воскликнула: «Что ты надела! Что это ты так выпендрилась?» Однако старшая сестра поддержала Элис, заявив, что та выглядит «по-настоящему круто». Элис утверждает, что, одевшись и взглянув в зеркало, она почувствовала, что ансамбль действительно сложился. Ее веселило и будоражило, что костюм был «необычным и рискованным». Элис сознает, какое впечатление производит на других людей; Тринни и Сюзанна сочли бы подобный наряд отвратительным. Элис наверняка ответила бы им: «Но почему так нельзя? Не существует никаких правил, и пока не оденешься, никогда не знаешь, что получится… вещи могут смотреться очень по-разному». Элис ясно дает понять, что, создавая неожиданные комбинации, она создает новую сарториальную логику и новое представление об адекватной сочетаемости. Интересно, что главное ограничение, с которым сталкивается Элис при выборе наряда, связано с формами ее тела: «Если бы мне казалось, что я выгляжу в этом толстой, я бы это не надела». Гомогенный идеальный образ, созданный медиаресурсами, настолько вездесущ и навязчив, что даже Элис не в силах противостоять ему. Распространение подобных образов следует рассматривать в более широком культурном контексте нормативных представлений о гендерных ролях, где женская идентичность неотделима от телесности (Bordo 2003). Для женщин «диктат культуры над телом является постоянной интимной реалией повседневной жизни» (Ibid.: 17), проявляющей себя в самых разных микропрактиках: в том, как женщины ходят, едят, разговаривают, как держатся, и, разумеется, в том, как они одеваются. Элис чувствует себя достаточно уверенно, чтобы ниспровергать модные правила, но и она не в состоянии справиться с ощущением, подсказывающим, что она недостаточно стройна.

Заключение

В этой главе основное внимание уделялось двоякому влиянию моды на выбор костюма. Мода может вызвать у женщин страх ошибиться или помочь им творчески подойти к созданию нового образа. Мои информантки очень редко покупали новый костюм целиком: их взаимодействие с модой всегда опосредствовалось уже имеющимся у них гардеробом. В результате главная проблема, занимающая женщин, связана с необходимостью примирить свое устоявшееся отношение к одежде и прочно усвоенные эстетические предпочтения с якобы эфемерной и бесконечно изменчивой модой. Это беспокоило почти каждую из них. Даже если информантки не стремились дотошно следовать моде, им все равно приходилось думать, как интегрировать обновки в свой гардероб и как изменить или освежить уже имеющийся образ. Создавая актуальные и трендовые ансамбли, женщины старались согласовать их со своим привычным самоощущением. По моим наблюдениям, взаимодействия женщин с модой всегда опосредствовались уже имеющимся у них гардеробом, дружескими связями и отношениями с близкими людьми.

В этой главе были описаны три способа, с помощью которых женщины творчески подходили к созданию сарториальных образов. Во-первых, очень часто женщины проявляли склонность к новаторству, комбинируя имеющуюся у них одежду с новыми вещами. Знание модных трендов немаловажно для подобных решений, однако на самом деле стремление к новациям чаще реализуется в процессе игры с сарториальными кодами и согласуется с представлениями об адекватной сочетаемости разных предметов гардероба. Информация, полученная из модных медиа и наблюдений за выбором друзей и коллег, влияет на переосмысление женщинами возможностей гардероба. Это открывает второй путь к инновациям: видя, как знакомые или другие люди адаптируют модную одежду, женщины соотносят коллекцию, собранную у них в гардеробе, с ассортиментом магазинов. Мода становится для них доступнее, поскольку женщины видят, как смотрятся наряды на реальных людях. При посредничестве друзей и семьи они могут соотнести свою персональную эстетику с формальным модным образом.

В-третьих, при выборе костюма женщины иногда обращаются к модным медиа за рекомендациями. Использование правил или следование тренду, который журнал объявляет модным на данный момент, позволяет женщинам ориентироваться в море возможностей. Вместе с тем, даже когда правила помогают женщинам справиться с паникой, они все равно стараются выбрать костюм, в котором будут выглядеть и чувствовать себя собой. Женщины ищут советов в модных журналах, поскольку выбор костюма вызывает у них напряжение и беспокойство. Правила дают ощущение безопасности, однако они никогда не рассматриваются как абсолют, который необходимо с точностью копировать; если им истово следовать, они могут серьезно ограничить способности женщины конструировать себя с помощью одежды. На практике, даруя женщинам уверенность в том, что они делают все верно, правила могут помочь им расширить спектр модных практик или дать возможность попробовать новый образ.

Модные правила часто не препятствуют творчеству, а, напротив, стимулируют создание оригинальных ансамблей. Правила регулируют весь спектр модных практик и непосредственно влияют на динамичный баланс между индивидуальностью и конформизмом. Достижение его – трудная задача, с которой сталкивается женщина при выборе костюма. Ее решают все: и конформисты, стремящиеся и соответствовать норме, и сохранять связь с актуальными трендами, и модные новаторы, хорошо представляющие себе, какие вещи допустимо сочетать, а какие нет. Правила, которые можно нарушить, – непосредственная основа новации. Женщины, способные взаимодействовать с ними достаточно эффективно, чтобы найти оригинальные модные решения, всегда в меньшинстве. Художники отвергают конформизм, а потому находятся в авангарде перемен.

ГЛАВА 8

«А можно я надену джинсы?»: парадный костюм и повседневная одежда

В повседневной жизни, опаздывая на работу или забирая детей из школы, женщины не могут позволить себе превращать каждый выбор костюма в экзистенциальный кризис: на это у них нет ни времени, ни желания. Как сказала одна информантка, в этот момент хорошо бы иметь возможность просто существовать. Ей хотелось выглядеть и ощущать себя самой собой, не тратя на это долгие часы. Женщинам, с которыми я беседовала, удавалось одеваться быстро благодаря набору базовых вещей, которые можно носить постоянно, без лишней подготовки и рефлексий: женщины знали, что в этих вещах они выглядят хорошо. Именно так они обычно и выбирали костюм. Но временами привычный безопасный вариант кажется серым и скучным, и это побуждает женщину задуматься о выборе наряда. Пробуя новые сарториальные комбинации, женщины всегда задаются вопросом: «я ли это?». В результате они чаще всего отказываются от новой идентичности и возвращаются все к тем же привычным костюмам. Колебания между возможностью создать «новое „я“» на основе всего ассортимента гардероба, и «беспроигрышным „я“», которое обеспечивают базовые вещи, очень важны для темы моего исследования. О них и пойдет речь в настоящей главе.

Привычная одежда не требует долгих размышлений, поскольку женщины знают, что она работает; это знание – часть реализованной, постоянно практикуемой культурной компетенции (Mauss 1973). В нее также входит понимание соответствия костюма тому или иному социальному контексту: так, офисный костюм должен отвечать нормативному дресс-коду и персональной эстетике владелицы. Разнообразие нарядов позволяет женщинам играть разные социальные роли. Гофман определяет последние как намеренно культивируемые компетенции (Goffman 1974: 128), ассоциированные с тем или иным статусом или позицией (Goffman 1971a: 27). Привычная одежда помогает женщинам реализовать эти компетенции. Социальные роли базируются на более-менее стабильной персональной идентичности, которая «поддерживается на протяжении долгого времени… имеет биографию» (Goffman 1974: 128–129). По Гофману, у женщин имеется постоянная персональная идентичность, а социальные роли возникают на ее основе ситуативно. Однако, если рассматривать женскую идентичность сквозь призму гардероба, хорошо заметно, что дома, в одиночестве, женщины вовсе не свободны от социальных ограничений, а костюм отнюдь не реализует их базовую идентичность. Напротив, в скрытом от посторонних взглядов интимном пространстве женщины демонстрируют крайне конформистскую позицию в отношении гардероба. Ношение привычных вещей позволяет им не думать о своем сарториальном «я», соответствовать норме, быть обычными.

Парадокс материала, который рассматривается в этой главе, состоит в том, что чем больше возможностей для реализации своего «я» предлагается человеку, тем более привычно и конформистски он себя ведет. Многообразие нарядов, висящих в шкафу, часто воспринимается как бремя выбора, поэтому женщины так часто жалуются, что им нечего надеть. Как демонстрирует предыдущая глава, бесконечный, казалось бы, выбор, отличающий культуру потребления эпохи позднего модерна (Hyl & Eriksen 2001), и широкий спектр предлагаемых ею идентичностей могут провоцировать тревогу, порождаемую самой «возможностью свободы» (Kirkegaard 1944, цит. по: Giddens 1991). Именно свобода выбора зачастую делает процесс облачения в костюм таким мучительным, и информантки редко пользуются ею. Гораздо чаще они предпочитают привычные им базовые вещи. В современной Британии, где от вас ждут, что вы будете одеты индивидуально, эта тревога переживается особенно остро. Как утверждал еще Дюркгейм, индивидуализм является главной социальной и космологической ценностью, «религией… современного индивидуализированного сообщества» (Thompson 1998: 98). Поскольку космология представляет собой идеализированную конструкцию социума, она совсем не обязательно адекватно отражает практику (Bloch 1989; Bloch & Parry 1982; Lan 1989). Иными словами, в современной Британии индивидуализм как космологическое понятие имеет скорее не описательную, а рекомендательную модальность: ожидается, что у всех нас должно быть собственное индивидуальное «я», выражающее себя среди прочего и посредством гардероба. «Идея культуры» (Douglas 1991: 134) становится «идеей „я“» (Ibid.: 213), цельного и уникального. Между тем то, что женщины носят на самом деле, явно не вписывается в дискурс индивидуального самовыражения, поскольку у большинства из них нет ни времени, ни даже желания непрерывно реализовывать свое уникальное «я». Они выбирают одежду по привычке.

Быть собой и меняться

У всех информанток, независимо от их происхождения или финансового положения, была одежда, которую они носили постоянно, и та, которую они надевали лишь изредка. В среднем ассортимент вещей, из которых женщины выбирают ежедневно – активный гардероб – составляет менее 38 % от общего числа. Большинство женщин делили одежду на домашнюю, рабочую и выходную, из‐за чего фактическое количество вещей, из которых они выбирали, отправляясь на работу или в свет, было очень невелико. Привычная одежда отличается удобством: женщины буквально живут в этих вещах, и те смягчаются от взаимодействия с телом. Одежда, которую носят редко, не обеспечивает подобного комфорта, поскольку тело не успевает свыкнуться с ней, и владелица костюма постоянно сознает его присутствие в процессе носки. Все информантки располагали одеждой, относящейся к обеим упомянутым категориям, однако степень, в которой женщины полагались на привычные им вещи, была разной. Например, для Клэр привычка играет ключевую роль при взаимодействии с гардеробом. Ей далеко за двадцать, и она получает степень магистра изящных искусств. Она родилась на юге Англии и сейчас живет в Ноттингеме в доме с террасой, который делит со своим парнем, служащим ночным вахтером в охранной фирме. Клэр работает из дома и проводит там большую часть времени, выбираясь в университет пару раз в неделю. Каждый день она надевает джинсы или черные плисовые брюки со свободной футболкой и, если холодает, с джемпером. Утром она одевается очень быстро, хватая первую попавшуюся футболку из кучи сваленных в комоде, и пару джинсов или брюк, до которых проще дотянуться. Для университета нужен более элегантный образ, поэтому туда она надевает одну из своих приталенных черных рубашек (у нее их шесть).

Собираясь пойти куда-нибудь развлечься вечером, она тратит больше времени на размышления о том, что надеть. В большинстве случаев дело кончается джинсами с вышивкой и одной из более элегантных черных рубашек. Клэр говорит: «Я могу надеть черную рубашку куда угодно, они подходят ко всему». Черные рубашки и джинсы – ее привычный гардероб, она носит их все время, так как они подходят ко всему, облегчая бремя выбора ансамбля. Хотя у женщины есть платяной шкаф, в который она вешает одежду, и два комода (с четырьмя ящиками каждый), они не облегчают процесс облачения в одежду; скорее, именно их наличие заставляет ее делать выбор в пользу безошибочных вещей. Как и многие информантки, выбирая костюм, Клэр даже не рассматривает большую часть своей одежды как возможный вариант. Зиммель (Simmel 1971) утверждал, что в современном обществе огромный выбор потребительских товаров приводит к неспособности присвоить себе элементы объективной культуры для развития культуры субъективной. В случае с гардеробом женщины имеют дело с личной коллекцией вещей и, в этом смысле, с уже присвоенной формой объективной культуры. Однако даже в этом случае они часто оказываются настолько ошеломлены предложенным им выбором, что в итоге ищут опору в проверенных и надежных сочетаниях.

Поскольку Клэр носит черные рубашки регулярно, она знает, что на них можно положиться. Привычная одежда, таким образом, – один из элементов механизма, описанного Гофманом (Goffman 1971a): повседневный внешний вид, наряду с действиями и жестами, представляет собой один из способов поддержания социальной стабильности. Когда Клэр носит черные рубашки, она знает, что они удачно смотрятся; она чувствует себя в них хорошо, и тем самым обеспечивает себе «онтологическую безопасность» (Giddens 1991): Клэр пребывает под защитой собственного «я», поскольку эти рубашки и есть она сама. В рубашке ей физически комфортно, в ней не жарко, она не стесняет движений. Комфорт обеспечен особенностями ткани и конструкцией модели; важно также, что, поскольку Клэр часто надевает эту вещь, она точно знает, как ее носить. Облачение в костюм – это приобретенная компетенция, навык, встроенный в общую систему самоконтроля, связанного с телесными практиками. Гофман (Goffman 1971b: 248) отмечает, что любой жест или действие на первых порах кажется неудобным или трудным, даже если это нечто само собой разумеющееся, как, например, ходьба или завязывание шнурков. Практика становится естественной, только если она воспроизводится в течение некоторого периода времени. Рутина имеет материальную природу: привычная одежда становится удобной и не требует осознанного взаимодействия с ней.

В рубашке Клэр чувствует себя комфортно, потому что та соответствует ее самоощущению. Вместе с тем она испытывает и потребность вписываться в тот или иной социальный контекст. Обычно Клэр ходит в паб со своим парнем и его друзьями. Но однажды коллеги пригласили ее на «девчачью вечеринку», и Клэр забеспокоилась. Она привыкла проводить время с одними и теми же людьми, большинство из них были мужчинами, и она уже несколько лет не встречалась с исключительно женской компанией. Беспокойство усилилось, когда Клэр осознала, что коллеги намного стройнее ее и одеваются очень «гламурно, по-девчачьи». Она поясняет: «Знаете, такой тип женщин, которые каждую неделю делают маникюр и ходят к парикмахеру раз в две недели». Клэр выросла в бедной семье, и ей никогда не покупали много вещей; она первая в семье поступила в университет и оплачивала все расходы сама за счет кредитов и подработок. Клэр всегда покупала вещи в дисконтных дизайнерских бутиках или по дешевым каталогам с почтовой доставкой. Теперь, когда женщина работает в модном магазине, она покупает там одежду для работы в качестве униформы, но, по ее словам, это вещи «для среднего класса и для людей постарше». Она чувствует, что очень отличается от коллег: у них разный стиль, разные личностные приоритеты, разные представления о женственности. Накануне вечеринки девушки на работе обсуждали, что они наденут и какие обновки купили. В обычной ситуации Клэр надела бы черную рубашку и джинсы. Однако, слушая пересуды о нарядах, она задумалась, не стоит ли и ей попробовать что-нибудь новенькое. Джинсы она все же решила оставить, а модный топ подобрать в магазине, где работала, поскольку так могла воспользоваться скидкой. Клэр перебрала несколько топов без рукавов; один из них был с серебристым блеском, другой розовый, с цветочками; все эти вещи казались ей подходящими для «девчачьей» вечеринки. Однако все, что она примеряла, в итоге оказывалось не ее: «Это могли бы носить они, но не я. Я не такая девушка». История Клэр ясно дает понять: идентичность нельзя просто купить в магазине, что бы ни думали об этом теоретики постмодернизма (Featherstone 1991). Более корректной представляется точка зрения Скеггс (Skeggs 2004), подчеркивавшей, что при выборе костюма важна не только вещь как таковая, но и владение материальными культурными компетенциями, которые необходимы для ее ношения. Р. Барнс и Дж. Эйхер утверждали, что одежда помогает создать коллективную идентичность, поскольку она «интегрирует и исключает» (Barnes & Eicher 1993: 1). Для Клэр быть интегрированной значит не просто носить правильный костюм; вопрос о том, как одеться правильно, – это в равной степени вопрос манеры поведения и телосложения, подходящего для облачения в тот или иной наряд.

Рассматривая разные топы, Клэр лишь отчетливее понимала, как сильно она отличается от коллег; она чувствовала себя аутсайдером не только по отношению к этой конкретной женской компании, но и к тому типу женственности, который они собой воплощали. Скеггс (Skeggs 1997) пишет, что идеал женственности исторически сложился как образ белой женщины из среднего класса. В процессе исследования она обнаружила, что, когда женщины из рабочего класса «примеряют женственный наряд, они часто ощущают, что он им не по размеру. Его шили для людей с другим телосложением» (Ibid.: 100). Клэр также переживает это на телесном уровне: она отчетливо видит несоответствие между своим отражением в зеркале и стройными силуэтами других женщин. Она также считает, что их тип женственности не соответствует ее самовосприятию. Скеггс писала о женщинах, наряжавшихся подобным образом на вечеринку, ради развлечения или в попытке почувствовать себя лучше. Как правило, они не привносили в свой образ сексуальные коннотации и одевались респектабельно. Клэр, однако, находится в другой ситуации: ее спутницы ничего не пробуют, они одеваются так постоянно.

Ощущение инаковости стало еще явственнее в процессе вечеринки, и Клэр чувствовала себя некомфортно. Приобретенные в итоге на работе джинсы были призваны помочь ей вписаться в компанию, показать, что она делает покупки в правильных местах. Однако эффект получился обратным: сказав девушкам, что джинсы были из их магазина, Клэр почувствовала, что коллеги смотрят на нее свысока: «Они явно подумали: „Она не может позволить себе ничего другого, ей приходится покупать со скидкой“». Дискомфорт Клэр объяснялся не тем, что она была неправильно одета, а тем, что она не вписывалась в социальную группу. Клэр попыталась соответствовать чужим представлениям о правильной одежде. Однако ее самоощущение было настолько тесно спаяно с гардеробом и знанием того, что именно ей подходит, что в конце концов она вернулась к привычным ей вещам: черной рубашке и джинсам. Клэр важнее, чтобы одежда соответствовала ее самоощущению, а не случаю.

Всякий раз, когда это возможно, Клэр носит одежду, в которой она чувствует себя комфортно. Она отказывается от этой рутины лишь в тех случаях, когда мероприятие явно предполагает дресс-код, которому необходимо соответствовать: например, танцевальный вечер или свадьба. В ее гардеробе есть пять нарядов, которые она надевала только однажды; каждый из них был приобретен к определенному случаю, и, хотя все они так или иначе контрастируют с ее обычной одеждой, они ей нравятся. Например, она очень ценит костюм, купленный для выпускного бала: топ с воротником-хомутиком и шелковую юбку бронзового цвета. Приталенный и покрытый бронзовыми пайетками топ создает четкий сверкающий силуэт. Юбка плотно облегает талию и бедра, а затем, расширяясь, спускается до пола. Она шелковая, с верхним тонким слоем флера, поэтому в складках проступает маслянистый радужный блеск, в сами складки сморятся как всполох белой молнии. При движении жесткая ткань трется о ноги, и шелк-сырец шуршит. Клэр надевала этот наряд всего один раз; это воплощенная память об одном-единственном событии, первом бале, о котором Клэр до сих пор рассказывает с воодушевлением. Сочетание юбки формального стиля и сверкающего топа было необычно, и у Клэр возникало осознанное ощущение «я», облаченного в красивый костюм. Т. Хейнс (Haynes 1998), рассуждая о нарядах дебютанток, пишет, что пышно украшенные драгоценными камнями и бисером корсетные платья обеспечивают физическую и психологическую трансформацию их владелиц. Подобным же образом сияющие на свету блестки и жесткая фактура ткани меняют Клэр на материальном уровне; она сознательно взаимодействует с собственным образом с помощью наряда, который заставляет ее выглядеть и чувствовать себя совсем иначе, чем обычно. В повседневной жизни Клэр все время носит одну и ту же одежду, но, одеваясь на бал, она должна соответствовать дресс-коду, и благодаря новому наряду женщина не только выглядит, но и ощущает себя по-другому.

«Теперь я настоящая женщина!»: соответствие норме

Бальное платье Клэр – классический пример непривычной одежды. Поскольку Клэр не имеет обыкновения носить такие вещи, наряд контрастирует с ее обычным «я», воплощенным в актуальном гардеробе. Соответствуя ожиданиям, связанным со статусом мероприятия, она вступает во взаимодействие с этим нарядом на материальном уровне, открывая новые грани своей личности: Клэр ощущает себя «элегантной, гламурной». Как показывают беседы с информантками, нормативный дресс-код зачастую не подавляет подлинную личность женщины, а воспринимается как средство расширить ее возможности. Мари двадцать восемь лет, она делит квартиру с другом и работает в книжном магазине. У нее почти нет праздничной или выходной одежды. В гардеробе много брюк и рубашек для работы, а также повседневных футболок и джинсов, которые она надевает дома или в паб. Когда Мари идет в паб со своим соседом, парой близких друзей или сестрами, у нее нет повода наряжаться. У нее есть только один особенный наряд, купленный специально для официального благотворительного ужина, куда ее пригласили. Мари собиралась надеть что-нибудь черное из своего наличного гардероба, но друзья настояли, чтобы она купила и надела платье. В итоге женщина приобрела черное платье длиной до колен, на бретелях. Бретельки и верхняя часть платья, с вырезом в форме чашек бюстгальтера, сделаны из атласа, а свободный низ сшит из черного полиэстера. Поскольку других платьев у Мари не было, покупка, по ее словам, была «чем-то вроде испытания»: «Я хочу сказать, я рада, что купила его, но на самом деле я не очень понимала, что делаю. Мне также пришлось купить туфли, пару чулок и бюстгальтер без бретелек, то есть не только само платье, но и все, что к нему полагалось!»

В шутку она говорит, что с этим платьем она «стала настоящей женщиной». У нее никогда не было такого платья, и в нем ей пришлось учиться двигаться иначе, чем она привыкла (поскольку туфли были на каблуке, а юбка – совсем не то, что брюки). Более того, участница исследования признается, что в платье почувствовала себя другой, более женственной. Наряд действительно чрезвычайно традиционен, именно такое платье считается женственным, и многие женщины сочли бы, что его легко и удобно носить. Дж. Джиллис, исследовавший семейную жизнь современного западного общества, указывает на несоответствие между идеализированным образом семьи, увековеченным мифами и ритуалами, и реальными семьями, в которых мы живем (Gillis 1996: xv). Первая служит идеальной моделью для реальных повседневных практик семейной жизни (см. также: Miller 2001). Точно так же и здесь: Мари никогда раньше не стремилась осознанно быть женщиной или женственной, и теперь она пытается сделать это, используя наряд, нормативный для конвенциональной женственности, но не соответствующий тому, как женщины обычно, в большинстве своем, одеваются. Многие женщины не испытывают потребности сознательно конструировать свою гендерную принадлежность, она просто интегрирована в их повседневные практики. Янг (Young 2005) замечает, что «быть женщиной» и «быть женственной» – не одно и то же. Мари всегда была женщиной в смысле проживаемой и воплощенной гендерной принадлежности, но она не была открыто и подчеркнуто женственной (Young 2005: 6) в смысле соответствия ассоциированным с этим понятием социальным условностям. В рассматриваемом примере Мари стремится изменить себя и создать конвенционально прекрасный образ, и поскольку это ее первый опыт, она выбирает наряд, отвечающий наиболее очевидному представлению о нормативной женственности. Этот случай, наряду с остальными, демонстрирует главное свойство одежды, призванной изменить свою владелицу: она должна отличаться от базового гардероба. Мари преображает себя с помощью подчеркнуто нормативного наряда: так она открывает новые грани своего женского «я».

Индивидуальность как конформизм

В рассмотренном выше случае редко надеваемая праздничная одежда позволяет Мари опробовать новую личность. Случается также, что выходной наряд и соответствующий дресс-код активируют аспекты личности, не находящие проявления в обычной жизни женщины. Кайзер (Kaiser 2003: 186) определяет идентичность как «структурированный набор характеристик, которые индивидуум воспринимает как представляющий или определяющий его или ее личность в конкретном социальном контексте». Облачение в одежду подразумевает позиционирование себя в рамках определенной социальной ситуации, и поэтому соответствующие ей сарториальные коды позволяют женщинам обретать разные идентичности. Соня – британка азиатского происхождения. Ей чуть за тридцать, она живет в собственном доме в Южном Лондоне со своим партнером, который работает бухгалтером. Когда Соня остается дома, чтобы поработать над диссертацией, она всегда надевает одну и ту же одежду; как правило, это мешковатые брюки и облегающие топы с высоким воротником темного цвета (она не любит обнажать тело, часто даже избегает топов без рукавов). Необходимость надеть что-нибудь другое служит поводом для напряженных размышлений и примерки нарядов у гардероба. В подобных случаях Соня прикидывает, как она смотрится со стороны. Дома обычно нет нужды выглядеть индивидуально: это желание связано у нее с представлениями о нормативных ожиданиях посетителей того или иного мероприятия. От Сони ждут, что ее наряд будет уникальным, лучше всего выражающим ее личность. Конформизм и индивидуальность, таким образом, противопоставлены друг другу. Отмечая противоречие между стремлением выглядеть похоже на других и желанием выделяться, Зиммель (Simmel 1971) выделяет две разновидности индивидуализма. В первом случае индивидуализм может пониматься как равенство, свобода от социальных ограничений и иерархий, при которой все вольны одеваться одинаково. Во втором случае, характерном для современного общества, индивидуальность отождествляется с уникальностью, с возможностью выделиться из толпы. По Зиммелю, эти две формы индивидуальности появляются постепенно в процессе исторического развития. Однако, если рассматривать их вместе, есть шанс, что в сфере культурно обусловленных ожиданий индивидуальное скорее будет интерпретироваться как уникальное. На деле, однако, люди зачастую одеваются очень похоже; то есть применительно к области практик следует говорить о другом типе индивидуализма, при котором все вольны одеваться одинаково. Люди одновременно подражают тому, что носят другие, и соответствуют ожиданиям, диктуемым социальным контекстом. Даже если они стремятся выглядеть уникально, эти усилия все равно выглядят как конформистский акт, как желание соответствовать дискурсу индивидуальности.

Стратегию женщин, пытающихся одеться индивидуально, я продемонстрирую на примере праздничной одежды Сони. Большую часть своих нарядов она приобрела в магазине винтажной одежды; среди них жакет 1940‐х годов, китайский жакет 1950‐х годов и вышитый жилет 1930‐х годов – из черной плотной шерсти, с широкой тесьмой золотого шитья и бисером на вороте. Последняя вещь вообще-то мужская и свободно свисает с плеч маленькой и стройной Сони. Женщина носит жилет на голое тело в сочетании с темно-синими или серыми укороченными брюками; это скорее причудливый, нежели консервативный образ. Соня надевала этот жилет на вечеринку по случаю своего двадцать первого дня рождения и на помолвку. Поскольку информантке редко выпадает случай надеть его, она говорит, что хотела бы иметь шкаф-витрину, чтобы хранить его там. Даже будучи частью активного гардероба, эта вещь имеет эстетическую ценность. Жилет скрадывает фигуру, прячет ее от посторонних глаз. Ранее, в главе, посвященной персональной эстетике, я рассказывала о переживаниях Рози: она неудачно выбрала наряд, и связанные с ним негативные эмоции ощущались как тяжесть кожаной юбки – неприятная, поскольку адекватное самоощущение ассоциировалось у Рози с легкостью. В случае с Соней все иначе: праздничная одежда в принципе подразумевает, что ее хозяйка сознает, во что одета. Как только вещи становятся удобными и сливаются с носителем, они, по определению, переходят в разряд привычной повседневной одежды.

Вещей, вроде упомянутого выше жилета, в праздничном гардеробе Сони много. Другая важная его составляющая – индийская одежда. Родители Сони – индийцы, но сама она родилась в пригороде Лондона и жила в Индии лишь некоторое время. В юности девушка отказывалась носить индийскую одежду. Сейчас ей немного за тридцать, недавно она впервые ездила в Индию без родителей и, к большому удовольствию своей матери, начала проявлять интерес к индийским костюмам. Соня никогда не носит их как повседневную одежду и надевает лишь по торжественным случаям. Подобным же образом ведет себя Мумтаз, чьи родители также родом из Индии. У Мумтаз огромный выбор индийской одежды, которую она постоянно носила в Индии, а теперь, вернувшись в Лондон, надевает эти вещи только на свадьбы или другие официальные мероприятия. Формальный случай удачно ассоциируется с традиционной одеждой; кроме того, в ситуации, когда большинство таких вещей не носит, традиционный наряд, казалось бы, принципиально конформистский, на деле интерпретируется как особенный, индивидуальный. Для Сони, в отличие от Мумтаз, индийская одежда никогда не была привычной. Она купила несколько нарядов во время недавней поездки в Индию со своим партнером и уже планирует надеть один из них на свадьбу. Его топ сшит из золотого шелка с бронзовой и темно-синей цветочной вышивкой; свободная длинная юбка и шарф выполнены из темно-синего шифонового шелка, расшитого золотыми цветами. Соне нравится создаваемый топом «старинный, винтажный, антикварный образ». Наряд не осмысляется принципиально как индийский: его эстетика вписывается в привычный стиль Сони, подбирающей гардероб в магазинах винтажной одежды.

Праздничную одежду носят только на светских мероприятиях в присутствии других людей, а не дома, в одиночестве. В тех случаях, когда на вас смотрят другие, уникальный образ навязывается контекстом. По словам Сони, ей нравится, что люди замечают жилет 1930‐х годов, поскольку он очень необычный. Парадокс в том, что, создавая уникальный образ, она соответствует общему представлению об индивидуальности. В частности, Соня конструирует индивидуальный образ с помощью индийской одежды. В повседневной жизни ее этническая принадлежность никак не отражается на гардеробе. Как писал Холл (Hall 2005: 94), этническая принадлежность, будучи неизбежно значимой для нас, не всегда репрезентируется открыто. Однако в некоторых случаях этническая принадлежность может превратиться в составляющую осознанно конструируемой идентичности. Так и здесь: в повседневной жизни Соня не находит должным акцентировать и делать зримой свою этническую принадлежность. Индийские наряды для нее – особый ресурс, потому что они актуализируют те аспекты личности и семейной истории Сони, которые та обычно предпочитает не подчеркивать. Так женщина может выглядеть особенной, оставаясь при этом собой. Ей удается соответствовать обобщенному и абстрактному идеалу уникального «я» благодаря своему специфическому ресурсу и демонстрации своей этнической принадлежности.

Работа, дом и развлечения: где же настоящая «я»?

Ношение привычной и непривычной одежды решает разные проблемы, связанные с женской идентичностью. Женщины знают, что привычная одежда безопасна; непривычная же одежда, которую носят редко, помогает ответить на важный вопрос: «Могу ли я быть другой?» Как правило, непривычную одежду надевают по особым случаям, и потому до сих пор речь шла о ней в связи с обсуждением нормативных ожиданий, связанных с тем или иным мероприятием. Женщины надевают непривычные им вещи, чтобы встроиться в социальный контекст, и зачастую дресс-код становится удобным поводом опробовать определенную идентичность. Праздничная одежда для мероприятий подразумевает позиционирование себя в рамках определенной социальной ситуации. Однако обычная одежда, например рабочая, подразумевает взаимодействие с аналогичными сарториальными кодами. Привычные вещи прежде всего отвечают самоощущению хозяйки. Вместе с тем, надевая на работу одно и то же любимое платье-рубашку, женщина все равно одевается в соответствии с определенной социальной ролью. Поскольку таких ролей много, почти у всех информанток имелся ряд наборов привычной одежды. Вот, например, Маргарет. Ей немного за тридцать. Она замужем, живет в Северном Лондоне и работает учительницей начальных классов. У нее есть три основных набора привычной одежды: рабочая, домашняя и выходная. Рабочую одежду женщина носит ежедневно, она вся одного типа: приталенная рубашка в сочетании с серыми или черными свободными брюками. У всех топов и рубашек, которые она надевает на работу, есть воротнички, которые придают наряду формальный вид. У Маргарет два основных требования к рабочему гардеробу: во-первых, в нем должно быть удобно, а во-вторых, он должен создавать адекватный деловой, серьезный образ. Маргарет порицает директрису своей школы за то, что та носит пуховик и поясную сумку: «Почему бы ей просто не купить нормальную сумочку, как у всех?» Маргарет редко носит юбки на работу, считая, что это хлопотно. Тем не менее она осознанно старается выглядеть женственно: этой цели служат сумочки и расцветки приталенных рубашек; например, Маргарет нравится сиреневый цвет.

Информантка использует рабочую одежду, чтобы подчеркнуть специфические аспекты своей личности, или «компетенции» (в гофмановском смысле), которые подходят для ее социальной роли. Кроме того, она пытается скрыть те аспекты «я», которые для этой роли нерелевантны: например, рубашка со слишком глубоким вырезом или обтягивающая блуза были бы неуместны, поскольку сексуальность плохо вяжется с работой Маргарет. Облачение в деловую одежду – часть процесса конструирования специфического ситуативного «фрейма» (Goffman 1974). Надевая дома рабочие брюки и рубашку, Маргарет уже готовится к погружению в профессиональное пространство, к тому, что ей нужно выглядеть и вести себя определенным образом. Акт «фреймирования» также является актом «исключения» (Garfinkel 1984): рабочий контекст маркируется как специфический, отличный и отделенный от других жизненных ситуаций. Маргарет использует гардероб, чтобы четко делить разные сферы своей жизни. Ее одежда распределена по трем категориям: рабочая, домашняя и выходная. Категории настолько жестки, что Маргарет никогда не удается до конца сносить свою рабочую одежду – и это несмотря на то что многие ее домашние и выходные брюки очень похожи на рабочие по стилю: свободные, мешковатые, с кулиской на талии, темных цветов. Деление одежды на рабочую и домашнюю позволяет Маргарет провести границу между двумя сферами своей жизни; она признается, что находит это очень полезным: «жизнь становится проще», когда одежда четко категоризирована. Возвращаясь домой с работы, она всегда переодевается в джинсы или обычные брюки, футболку и серый флис от Timberland. Именно материальные объекты, как указывает К. Нипперт-Энг (Nippert-Eng 1996), помогают людям разграничить разные пространства, квалифицируемые как «территории „я“».

Разграничение их очень важно, поскольку женщины часто считают, что лишь одна из территорий ассоциирована с их «настоящим „я“». Большинство моих информанток говорили, что воплощением их подлинного «я» служит домашняя одежда или, что чаще случается у молодых женщин, выходные наряды. Несмотря на то что ни одна информантка не считала работу местом обитания своего «настоящего „я“», женщины все же индивидуализировали свой рабочий гардероб. Об этом, в частности, свидетельствуют расцветки рабочих рубашек Маргарет. Женщины способны справляться с «дистанцированием роли» (Goffman 1974), соответствуя одновременно и социальным ожиданиям, и своим персональным преференциям: если рабочая одежда отвечает вкусам женщины, она больше не воспринимается как униформа. Как правило, женщины считают, что рабочее пространство не годится для реализации их подлинной идентичности: по словам одной из информанток, оно предельно ограничивает выбор поведения и костюма. Социальные ожидания, ассоциированные с работой, порождают конформизм, препятствующий самовыражению. Таким образом, логично было бы предположить, что дома, в одиночестве, свободные от бремени обязательств, налагаемых социальными нормами, женщины будут одеваться в индивидуальном стиле и носить свою самую выразительную одежду. В действительности же, оставаясь одни, женщины одеваются на удивление одинаково: в спортивные штаны, джинсы, толстовки. Можно сказать, разумеется, что они поступают так из прагматических соображений; не исключено, однако, и другое: возможно, наше «подлинное „я“» склонно как раз не к индивидуальному самовыражению, а к предельному конформизму. Дело не только в том, что внешний мир вынуждает женщин соответствовать социальным ожиданиям: очень часто он возлагает на них бремя индивидуальности, о котором на время можно забыть дома, в одиночестве.

Сказанное выше заставляет задуматься о связи между вещами, которые носятся постоянно, и природой конструируемой ими идентичности. Привычная одежда воплощает те аспекты личности, которые ассоциируются с рутиной, безопасностью и комфортом. Пара информанток, однако, считали, что их подлинная идентичность находит наиболее адекватное выражение в фантазийных нарядах, которые никогда и никуда не надевались, а только примерялись в спальне – например, в сверкающем бальном платье, которое его владелице было некуда носить, или в «юбке феи», которая, по мнению хозяйки, была ей не по возрасту. Квалифицируя их как воплощение себя-настоящих, женщины признают, пусть и неявно, что вещи, которые они действительно носят изо дня в день, предельно конформистские. Наряды же, которые они не носят никогда, напротив, свободны от социальных условностей и чужих ожиданий. Таких примеров мало, однако они демонстрируют, что, рассматривая проблему конструирования идентичности с помощью костюма, необходимо обращать внимание и на вещи, которые женщины носят постоянно, и на те, что они надевают редко. Эти фантазийные наряды, по определению, воплощают собой абсолютно иные аспекты личности, нежели повседневный гардероб, обеспечивающий безопасность.

Как изменить актуальное «я»

Привычная одежда полезна, поскольку позволяет женщине просто жить, пребывая в неосознанных рутинных отношениях со своим гардеробом. Однако выбор костюма – это не просто сохранение привычного «я». Информантки неоднократно говорили, как им надоела их одежда, как они устали носить одни и те же удобные вещи все время. Поводов для покупки нового наряда много: это может быть скука, смена работы, любовное увлечение, желание продвинуться по службе или появление новой модной коллеги. Комбинируя безопасные вещи с новыми, женщины могут скорректировать или переосмыслить свое привычное «я». Пэтси, незамужняя женщина чуть старше тридцати лет, каждое утро очень мучительно выбирает, что надеть, и часто из‐за этого опаздывает на работу. В выходные она планирует, что наденет в понедельник и во вторник, и это упрощает и ускоряет сборы. Однако время идет, Пэтси устает от нагрузки на работе и светской жизни по вечерам, и к концу недели процесс принятия решений становится все более сложным и продолжительным. В таких случаях Пэтси часто надевает черные тканевые сапоги до колен, джинсовую юбку и черный кардиган с поясом.

Сапоги, безусловно, самая важная вещь в ее зимнем гардеробе. Пэтси, по ее признанию, буквально живет в них, носит почти ежедневно, лишь изредка заставляя себя переодеваться в туфли из опасения, что сапоги сносятся слишком быстро. Именно сапоги служат ей отправной точкой при выборе наряда. То же можно сказать и о кардигане: Пэтси очень любит вещи такого типа, носит их и зимой, и летом, в разных расцветках. И сапоги, и кардиган информантка воспринимает как данность, поэтому при необходимости составить ансамбль первый вопрос, который она решает, – выбор юбки. Обычно это либо какая-нибудь джинсовая модель, либо одна из юбок А-силуэта, которые Пэтси тоже часто носит. И наконец, она выбирает топ; зимой это обычно водолазка либо приталенный топ-футболка с длинными рукавами. Сборы на работу всегда подразумевают именно такую траекторию: сначала сапоги и кардиган, на которые Пэтси всегда может безоговорочно положиться, затем выбор одной из привычных ей юбок и в итоге топ, который подбирается под юбку, когда уже весь комплект, по сути, собран.

Пэтси одевается так почти каждый день, и ей нравятся вещи, которыми забит ее обширный гардероб. Временами, однако, она отступает от рутины. Однажды в конце февраля, чувствуя необходимость взбодриться посреди рабочей недели и устав от темных и тусклых цветов, которые проносила всю зиму, Пэтси решила надеть новую светло-зеленую приталенную водолазку в рубчик. Это новая вещь, и готового костюма с ней еще не существует. Поэтому, вместо того чтобы начать процесс сборки наряда с сапог как самой привычной для себя вещи, Пэтси начала с самой интересной: нового зеленого джемпера. Она решила, что яркая расцветка будет хорошо смотреться с джинсовой юбкой. Однако их у Пэтси шесть, и выбрать подходящую оказалось проблематично. Сначала она решила надеть юбку А-силуэта длиной до колена, поскольку знает, что эта модель удачно сочетается с сапогами. Обычная рабочая юбка Пэтси была в стирке, поэтому оставалось два варианта. Одну из юбок, особенно любимую, Пэтси носит в основном как летнюю или вечернюю, однако на этот раз она все равно решила ее примерить. Юбка сшита из джинсовой ткани цвета индиго, с разрезом спереди до верхней части бедер. Подумав, что с черными непрозрачными колготками, маскирующими ноги, вещь будет смотреться неплохо, она примерила ее, но та «просто не подошла. Это смотрелось неправильно». Обескураженная, Пэтси взглянула на другую юбку и вспомнила, что выглядит в ней слишком пышной. Хотя, на первый взгляд, юбка была такая же, как первая (длиной до колена, из темной джинсы цвета индиго, хотя и с меньшим разрезом), спереди у нее имелся горизонтальный шов чуть ниже карманов. Он располагался на самой широкой части бедер, что, по мнению Пэтси, привлекало к ним лишнее внимание. Она даже не примерила эту юбку. По-прежнему полная решимости надеть зеленый джемпер, Пэтси порылась в шкафу и нашла джинсовую юбку А-силуэта, длиной до щиколотки, с разрезом сзади. Ее она в итоге и надела: «Она всегда меня выручает!» Удобство и надежность вещи обусловливались ее тканью и конструкцией, а А-силуэт помогал визуально уменьшить бедра. Кроме того, это была проверенная и надежная юбка: Пэтси носила ее часто и знала, что она точно работает и хорошо встроена в привычный гардероб.

В этом случае процесс сборки костюма строился не как обычно, а в обратной последовательности: сначала была выбрана самая интересная вещь, а самые привычные Пэтси примерила последними. На самом деле женщины часто так делают, когда, одеваясь, пытаются изменить устоявшиеся паттерны. Они запускают процесс трансформации, выбирая новую или непривычную им вещь, а затем подбирают к ней старые или обычные. Таким образом, благодаря сочетанию с безопасными вещами, особенная одежда становится пригодной к носке и комфортной. Единственный способ приободриться, который придумала Пэтси, – это заставить привычные вещи потесниться, отодвинуться на второй план; так она выбралась из рутины, которую воспринимала как однообразие выбора. Пэтси может поднять себе настроение и выглядеть более заметной в несколько необычном наряде, а классические вещи обеспечивают ей комфорт. Важно, что это решение помогает также превратить невидимый рабочий сарториальный контекст в зримый. Выбирая каждый день одно и то же, Пэтси одевается не для того, чтобы выделиться; конформистская сущность безопасного гардероба умаляет ее «я». В данном случае возможность выделиться не предполагает нарушения нормы или выбора одежды, не подходящей для работы. Пэтси использует другой механизм: она сознательно взаимодействует со своим гардеробом, который до этого не требовал рефлексии. В процессе подбора костюма она на время делает свою привычную одежду непривычной.

Джинсы: вписаться в контекст и быть собой

В процессе выбора костюма женщинам приходится справляться с рядом часто противоречащих друг другу задач: им нужно соответствовать внешним условностям, но при этом быть собой; привлекать внимание, но чувствовать себя комфортно; носить одежду, которая безопасна и соответствует нормативным ожиданиям, но при этом интересна и привлекательна. При такой нагрузке женщины часто полагаются на привычные им и безошибочно работающие наряды; однако рутинная природа последних временами провоцирует тоску и скуку. Пэтси справляется с ними, комбинируя безопасное и новое; эта тактика гарантирует, что, не отказываясь от комфорта, она может немного изменить обычный образ. Неудивительно, что Пэтси выбирает джинсовую юбку в качестве безопасной вещи: в гардеробах почти всех информанток много джинсы; большинство женщин буквально живут в джинсах. Считается, что джинсовая ткань подходит ко всему, поэтому именно она зачастую позволяет ввести новации в активный гардероб и избавляет от паники, провоцируемой необходимостью выбора адекватного наряда.

Джинса – это тяжелая ткань саржевого плетения, сотканная из очень плотно скрученных хлопчатобумажных нитей. Эта чрезвычайно прочная, ноская и хорошо структурированная ткань приобрела популярность в восемнадцатом и девятнадцатом веках среди людей рабочих профессий. Джинса хорошо держит форму и тем самым в некотором смысле конструирует тело владелицы. Многие информантки рассказывали, что мечтают найти идеальную пару джинсов – задача сама по себе поразительная, учитывая, как много пар имелось у них в гардеробах. У Пэтси четыре пары джинсов, из которых она регулярно носит только одну. Они не дизайнерские и не особенно дорогие, однако Пэтси признается, что примеряет джинсы почти во всех магазинах, в которые заглядывает. По ее словам, она готова отдать все за идеальную пару джинсов. Она точно знает, чего хочет: «как я представляю, они должны сесть идеально по фигуре. Поскольку у меня фигура-„груша“, мне нужны джинсы, которые скрадывают бедра. Лучше всего с заниженной талией. И они должны быть расклешенными, так я выгляжу гораздо пропорциональнее. И мои ноги кажутся длиннее!» В своем воображении она рисует образ не просто джинсов как таковых, но и тела, которое они ей подарят. Разглядывая отражение в зеркале, женщины всегда беспокоились о том, что делает одежда с их фигурой. Как пишут Гюнтер и Вайкс, большинство женщин время от времени страдают от неудовлетворенности своим телом, которую можно определить как «несоответствие между воспринимаемым и идеальным „я“» (Gunter & Wykes 2005: 4). Пэтси знает свои реальные физические параметры, однако у нее имеется и четкий мысленный образ собственного тела (Kaiser 2003: 98). Она хорошо представляет свои идеальные формы и, более того, считает, что их можно достичь, если надеть правильные джинсы. Ей кажется, что ее бедра непропорционально велики и идеальные джинсы должны это исправить благодаря правильному расположению заднего кармана. Кроме того, благодаря структурирующим свойствам джинсы ягодицы Пэтси будут выглядеть подтянутыми. Для многих информанток фантазии об идеальных джинсах были тесно связаны с желанием откорректировать форму тела.

Джинсы ценятся не только за их структурирующие свойства, но и за способность смягчаться и стареть вместе с хозяйкой. При производстве джинсовой ткани хлопковые волокна, превращаясь в пряжу, сплетаются так туго, что окраске поддается только их поверхностный слой (Corbman 1985; Hatch 1993). В процессе носки темная поверхность волокон постепенно разрушается, обнажая белую сердцевину. Истираясь, джинсы частично теряют цвет: в поношенных джинсах мягкие белые хлопковые нити проступают на коленях и в нижней части штанин. Из-за тугого плетения новая джинса первоначально кажется грубой и шероховатой на ощупь, однако со временем ее природа меняется, белый хлопок становится заметен, а ткань смягчается. Не удивительно, что многие информантки считали поношенные джинсы самой удобной вещью в гардеробе. С возрастом, по мере того как меняется хозяйка джинсов, меняются и они сами. Они воспринимают формы ее тела, пропитываются ее потом. Именно этим отчасти и обусловлена невероятная популярность джинсов: они универсальны, их носят все, но в то же время, в силу особенностей материала, они легко персонализируются. У них с хозяйкой общая биография. Процесс старения, запечатленный тканью, настолько важен, что сегодня многие джинсы подвергаются стирке с энзимами – промышленной химической обработке, имитирующей результат длительной носки.

Таким образом, джинса позволяет женщинам чувствовать, что они носят универсальную, общепринятую одежду, которая одновременно принципиально персонализирована. Это обусловлено особенностями ткани в сочетании с результатами ее взаимодействия с человеческим телом. С момента появления джинсы ее природа не менялась: это специфическая ткань, создающаяся с учетом ее последующей структурной деградации; синий цвет также всегда пользовался спросом, несмотря на то что время от времени в моду входили джинсы других расцветок. Независимо от актуальных трендов джинсы остаются неотъемлемой частью активного гардероба. Их ткань легко поддается разнообразной обработке и отделке, что позволяет модифицировать джинсы в соответствии с капризами моды, а стирка с камнями или органическими ферментами придает им характерный эффект потертости. Сегодня в число универсальных компонентов джинсовой ткани входят не только хлопок, но также полиамид или эластан (Lycra®): вплетенные в волокна, они придают ткани эластичность, расширяя ее физические возможности. Джинсы по-прежнему безопасны и надежны, но благодаря разнообразным производственным процессам или декору (например, вышивке) могут быть модными, актуальными и привлекательными. Многие женщины используют их как часть практичного повседневного гардероба, поскольку они прочные, легко стираются и имеют большой комбинаторный потенциал; кроме того, их можно носить даже в качестве вечерней одежды.

Джинсы помогают разрешить одно из фундаментальных противоречий, связанных с выбором костюма: женщина в них легко вписывается в социальные представления о приемлемом костюме и в то же время остается собой. В потоке бесконечно меняющейся моды, новых трендов и актуальных нарядов, предлагаемых модными изданиями, джинсы обеспечивают своим владелицам стабильность и определенность. Их носят все и часто, и большинство женщин знает, как надо их носить. Именно поэтому они комфортны. Вместе с тем, невзирая на традиционно устойчивую, незыблемую идентичность, джинсы отличаются разнообразием кроя, обработки и отделки, что позволяет выбрать их, исходя из индивидуальных предпочтений. Поскольку джинсы носят постоянно, они стареют вместе с хозяйкой. По мере того как ее тело становится менее подтянутым и более рыхлым, джинсы тоже расслабляются, их ткань растягивается и смягчается. Таким образом, джинсы персонализируются, дифференцируются и приобретают индивидуальность в процессе носки.

Заключение

В этой главе утверждалось, что процесс облачения в костюм подразумевает наличие очень важных взаимоотношений между привычной одеждой, которую женщины носят все время, и той, которую они надевают редко и которая позволяет им меняться. Понятно также, почему женщины все время носят джинсы: этот широко распространенный предмет гардероба, не ограниченный рамками какой бы то ни было группы или субкультуры, позволяет легко встраиваться в социальный контекст. В то же время джинсы удачно соответствуют индивидуальному самоощущению: поскольку их надевают регулярно, они становятся комфортными и персонализируются самим процессом носки; они стареют вместе с хозяйкой, принимают форму ее тела. Кроме того, поскольку джинсовая ткань сочетается практически со всем, женщины могут творчески комбинировать изделия из нее с новыми вещами. Иными словами, природа джинсов принципиально амбивалентна.

На внутренние противоречия женского гардероба указывает и присутствие в нем привычной и непривычной одежды. Наличие разнообразной коллекции вещей обеспечивает женщинам возможность взаимодействия с фундаментальными проблемами идентичности, дифференциации безопасного, надежного «я» и той личности, которой женщина стремится стать. Привычная одежда, безоговорочно придающая хозяйке уверенности, не требует осознанного взаимодействия с ней и, соответственно, позволяет женщине не размышлять о собственной идентичности в процессе выбора костюма. Столкнувшись с дезориентирующими представлениями о потенциальных возможностях своей личности, женщины часто возвращаются к тем нарядам, на которые они точно могут положиться. Привычные вещи носятся постоянно, поэтому персонализируются, вступают с телом хозяйки в симбиотические отношения: их надевают так часто, что они смягчаются, превращаются в нечто вроде второй кожи. Праздничная одежда, напротив, активно побуждает женщин задаваться вопросами собственной идентичности. Поскольку такие вещи надевают редко, их материал зачастую жестче, а конструкция сложнее, и женщины воспринимают их как нечто внешнее по отношению к своему телу; в них они знают, что одеты. Это различие сказывается на процессе выбора костюма. Ношение непривычных вещей требует рефлексии над возможностями сарториального воплощения потенциального «я», то есть ответа на вопрос: «я ли это?»; непривычная одежда подразумевает осознанное взаимодействие с одетым телом. С привычными вещами таких проблем не возникает; в них женщины просто знают: «я – это я», если только эта гармония не нарушается теми или иными обстоятельствами.

Осуществленный мной анализ взаимоотношений между привычной и непривычной одеждой ставит под сомнение широко распространенные в современной культуре представления, согласно которым конформизм противостоит индивидуальности, а личность угнетается и подавляется социальными ожиданиями. Мой материал позволяет в этом отношении сделать два важных вывода. Во-первых, индивидуальность сама по себе есть социальное ожидание; в некоторых случаях женщинам приходится соответствовать культурной норме, предписывающей им быть личностью. Это значит, что «я» не исчерпывается индивидуальностью; последняя – лишь один из аспектов личности. Подобно тому как Гофман утверждал, что материнство может рассматриваться как социальная роль, я утверждаю, что такой ролью является и возможность быть обычной или быть личностью. Во-вторых, поскольку люди почти всегда одеваются с учетом требований, предполагаемых тем или иным контекстом, соответствие ожиданиям социума временами позволяет женщинам расширить возможности своего «я». И социальные взаимоотношения, и нормативные сарториальные коды помогают женщине стать личностью, которой, как ей представляется, она могла бы быть.

Размышляя о взаимоотношениях индивидуальности и конформизма, безопасности и творчества, сарториальные предпочтения женщин необходимо рассматривать с учетом всего ассортимента их гардероба. Процесс облачения в костюм очень тесно связан с напряжением между нерефлексивным «я», которое женщины реализуют ежедневно, и их потенциальной или желанной идентичностью. В женском гардеробе имеется множество разных вещей; одни из них прочно забыты, другие их обладательницы надевают редко, хотя хотели бы носить, а третьи они носят постоянно. Таким образом, гардероб представляет собой репрезентацию всех аспектов личности: он рассказывает о человеческой индивидуальности и конформизме, о том, кем женщина предстает в повседневной жизни, какой она была и какой хочет стать. Личность, увиденная сквозь призму гардероба, очень разнообразна и противоречива, а ее многочисленные атрибуты могут актуализироваться или скрываться в зависимости от обстоятельств. Одежда может сделать видимыми или замаскировать те или иные аспекты личности; возможно, именно поэтому она и играет столь важную роль в процессе конструирования и экстернализации идентичности. Одежда сообщает женщине материальное ощущение собственного «я», в том числе и «я», наделенного агентностью. Посредством гардероба женщины пытаются создать себя и, в случае успеха, чувствуют себя собой. Благодаря костюму их самоощущение обретает физический облик. Важнейшую часть этого процесса самосозидания и составляет творческое взаимодействие между привычной и непривычной одеждой: женщины могут придерживаться конформистских тактик, выбирать безопасные костюмы, а могут позволить себе творчески реконструировать привычный образ, критически модифицировать свое конформистское «я» с помощью гардероба.

Заключение

Почему женщины носят то, что они носят? Из соображений здравого смысла можно было бы сказать, что их гардероб определяется модой, ассортиментом магазинов или стилем, который предпочитают знаменитости. Материал этой книги, однако, предлагает другое объяснение, базирующееся на специфическом подходе: я не смотрела, что продается в магазинах, но пыталась понять, как женщины каждый день, стоя перед шкафом, выбирают, что им надеть. Исследование, казалось бы, обыденной повседневной практики показывает, что при конструировании своей внешности женщины учитывают многочисленные и взаимодействующие друг с другом факторы. Проблемы и переживания, связанные с этим процессом, часто незаметны, когда мы видим женщину на публике, а потому ответ на вопрос, почему женщины носят то, что носят, следует искать, наблюдая за самим процессом выбора костюма. Гардероб – сложный и противоречивый феномен, поскольку в нем представлены самые разнообразные аспекты социальной личности его владелицы. Он дает женщинам шанс быть теми, кто они есть сейчас, и теми, кем им хотелось бы быть, однако наряду с возможностями он накладывает и определенные ограничения. Каждый день женщины пытаются реализовать эти разнообразные возможности в костюме, подходящем для того или иного случая. Вещи извлекаются из гардероба, и женщины прикладывают их к телу или примеряют, стоя в раздумьях перед зеркалом. Если сравнение идеализированного мысленного образа с реальным вызывает неуверенность и сомнения, поиски «я» продолжаются, и женщина возвращается к шкафу, чтобы переосмыслить и пересоздать себя. Наблюдая за этими метаниями, колебаниями и противоречиями, прослеживая, как меняется мнение женщины о ее гардеробе, можно понять сложный процесс, обусловливающий окончательный выбор костюма. Этот выбор не обусловлен полностью ни ассортиментом магазинов, ни составом гардероба, поскольку женщины вольны самостоятельно искать баланс между возможностями и ограничениями, определяющими их персональную и социальную идентичность.

Самоощущение женщин определяется не подробностями гламурной жизни знаменитостей или перипетиями высокой моды, а рутинными ритуалами облачения в одежду. Повседневные мелочи играют здесь ключевую роль. Женщины реализуют и корректируют представление о том, кто они такие, переходя от шкафа к зеркалу и примеряя наряды. Для осознания всех аспектов этого сложного процесса понадобилось полевое исследование; я не пыталась создать собирательный женский образ, предпочтя этому тщательный и глубокий анализ конкретных случаев. Я обращала внимание не только на сарториальные вкусы информанток, но и на критерии, которыми они руководствуются, выбирая одну вещь и отвергая другую. Наблюдая за практиками облачения в костюм и процессом построения идентичности, я пришла к выводу, что в основе, казалось бы, очень разных проблем, с которыми сталкиваются женщины в процессе выбора костюма, лежит взаимодействие между одеждой, которую носят все время, и одеждой, надеваемой редко. Оно было принципиально значимо для всех участниц исследования, независимо от их происхождения или социального статуса. Всем им приходилось преодолевать напряжение между сомнениями и возможностями, между безопасностью и творчеством. Различия в социальном положении женщин, например их этническая принадлежность, временами также играли важную роль: они влияли на то, как переживалось психологическое напряжение, а также на выбор конкретного предмета гардероба. Вместе с тем, выбирая сари или джинсы, женщина все равно задумывалась, сможет ли она в этом наряде встроиться в социальный контекст или будет выделяться. Этнические или классовые различия во многом определяют самовосприятие женщин и их сарториальные предпочтения; суть, однако, в том, что в каждом случае метод выбора наряда обусловлен упомянутой выше амбивалентностью. Этой теме была непосредственно посвящена последняя глава, и я хочу вернуться к ней еще раз в заключении, чтобы акцентировать основные вопросы, поднятые в этой книге.

Переосмысление моды и телесного образа

Важность взаимоотношений между безопасной и комфортной одеждой означает, что процесс конструирования идентичности с помощью костюма принципиально амбивалентен. Это согласуется с общими представлениями о природе моды: бесконечные флуктуации стилей указывают на двусмысленность ее динамики, на характерные для нее колебания между новациями и конформизмом (Simmel 1971), репрезентацией и маскировкой личности (Ibid.), сексуальностью и сдержанностью, андрогинностью и женственностью. Без сомнения, между индивидуальным сарториальным опытом и модой есть связь. Слишком легко предположить, что именно современная мода, с ее быстрой сменой трендов и отсутствием стабильного экспертного сообщества, и провоцирует ту неуверенность, которая часто сопровождает выбор наряда. Однако причины сарториальной паники не сводятся к одному стимулу, в частности к моде, поскольку женщины, выбирая, что надеть, учитывают множество различных факторов. Раздумывая, одеться ли им в стиле фанк или предпочесть классический образ, женщины одновременно могут размышлять, как они смотрятся в уже надетой юбке – респектабельно или слишком сексуально. Поиск баланса играет ключевую роль при выборе костюма, и этот выбор не объясняется одной лишь тягой к оригинальности или стремлением к конформизму. На пути к адекватному решению женщины учитывают множество противоречивых факторов.

На протяжении всей книги я пыталась показать, что реальное взаимодействие женщин с модой не обусловлено напрямую ассортиментом модных магазинов, содержанием журнальных статей о жизни знаменитостей или составом дизайнерских коллекций, демонстрируемых на подиумах. В повседневной жизни мода неразрывно связана с одеждой, которую женщины носят каждый день, надевают на свидание с партнером или на работу. Поэтому их отношения с модой нельзя рассматривать в отрыве от жизненных обстоятельств, биографии и личностных связей. Более того, представление о моде тесно сопряжено с идентичностью, поскольку нет двух женщин, которые относились бы к моде абсолютно одинаково. Облачение в модный наряд подразумевает синтез индивидуальных вкусовых предпочтений и знаний с новациями, предлагаемыми медиаресурсами или магазинами. Таким образом, переживания женщин по поводу моды связаны с представлениями о привычном «я» и с попытками модифицировать его без утраты идентичности. Зачастую ассоциации между уже имеющейся одеждой и модными нарядами, которые можно увидеть в магазинах, способствует встреча со знакомым человеком в новом костюме или совет подруги.

Сказанное о моде справедливо и в том случае, когда мы пытаемся осмыслить отношения женщин с их телесным образом. Невозможно понять природу модной динамики или причины популярности того или иного тренда, исходя лишь из внешних модных презентаций; так же и представления женщин об их теле не зависят напрямую от телесного идеала, пропагандируемого медиаресурсами. Для современной моральной паники вокруг нереалистичных медийных образов характерны осуждение худых подиумных моделей и скоропалительные выводы об их негативном влиянии. Между тем, как показывают мои данные, ни одна из информанток не испытывала постоянного стресса по поводу неадекватных размеров и форм своего тела. Почти все признавались, что хоть раз сидели на диете, а многие соблюдали ее непосредственно в период нашего общения. Однако это было далеко не единственное, что заботило женщин, когда они выбирали костюм или смотрелись в зеркало. Я не генерализую их суждения и не утверждаю, что на свете не найдется женщин, которые постоянно из‐за этого страдают. Неверно, однако, думать, что каждая женщина в современной Британии постоянно и неизбежно чувствует себя неидеальной. Полагать, что женщины постоянно сидят на диетах и пытаются похудеть лишь потому, что средства массовой информации публикуют фотографии стройных моделей, – значит считать их всех глупышками, способными взглянуть на свое тело лишь сквозь призму отретушированного медийного образа. Возможно, такое суждение чуть более справедливо, если речь идет о юных девушках: нереалистичные идеалы подпитывают неуверенность в себе, характерную для подросткового возраста; однако мои информантки были старше девятнадцати лет.

Чаще всего на их представления о собственном теле влияли образы реальных людей или мнения партнеров и подруг. Отношение женщин к своему телесному образу невероятно сложно, оно меняется, сильно зависит от обстоятельств и от склонности принимать во внимание суждения знакомого мужчины, сообщества или друзей. Даже собираясь на свидание, женщины выбирали костюм не просто исходя из представления о том, что должно понравиться их спутнику. Проецируя собственные опасения по поводу любимой обуви или макияжа на ничего не подозревающего мужчину, женщина прежде всего одевается для себя. Она может потратить вечность на выбор обуви, однако мужчина, для которого она, как принято считать, одевается, иногда даже не замечает, какие туфли носит его избранница. Мои собеседницы часто наряжались в компании подруг, и общение с ними играло решающую роль при выборе образа. Существенно, что информантки одевались не для других женщин, а вместе с ними. Их объединяло не соперничество, а солидарность. Когда мои собеседницы выбирали, что надеть, я часто присутствовала при этом процессе и тоже оказывалась вовлечена в описанные выше отношения: комментировала наряды, высказывала мнение, какая вещь больше идет информантке или лучше соответствует случаю. Я наблюдала также, как отношение женщин к своему гардеробу и телесному образу меняется с течением времени. Даже рутинное и устоявшееся представление о собственном теле могло быть поколеблено или подвергнуто сомнению в тех или иных обстоятельствах: например, если женщина примеряла новую юбку или обнаруживала, что прибавила в весе. Именно тогда неуверенность и тревога становились заметны. Некоторые женщины часто воспринимают свое тело как неадекватное; у других это случается реже.

Привычная одежда обеспечивает безопасность потому, что женщины точно знают, как носить такие вещи, и знают, что выглядят в них хорошо. В тех случаях, когда привычное самоощущение нарушается, женщинам приходится осознанно взаимодействовать со своим сарториальным образом, со своим телом и с самой возможностью выразить себя с помощью костюма. Первый визит в новый ресторан или первая встреча с родителями нового бойфренда может вызвать панику и ощущение неспособности подобрать правильный наряд. В таких случаях женщины чувствуют, что не в состоянии адекватно вписаться в контекст; кризис вызывают новые жизненные обстоятельства, незнакомая компания, недавно купленная обновка или непривычный образ. Стабильное ранее представление о себе оказывается поколеблено. Женщина задумывается, действительно ли она модна или шикарна, смотрится ли она достаточно взрослой. В такие моменты сомнения в адекватности своего тела особенно мучительны, но они всегда сопровождаются необходимостью решения других проблем, которые женщин волнуют не меньше. Костюм – это продолжение личности, и зная, какая одежда им подходит, женщины тем самым сознают, кто они такие. В некоторых случаях, когда на это знание больше нельзя положиться, женщины могут прийти к выводу, что неадекватны не только их тела, но и их самоощущение.

Ощущение уверенности, связанное с ношением привычной одежды, не абсолютно и подвержено изменениям. Их стимулируют внешние обстоятельства, например появление нового бойфренда, или внутренние подвижки, скажем, скука, которую навевает старый гардероб. Привычная одежда удобна и проста, но, как показывает мое исследование, ни одна женщина не хочет ограничивать себя одним и тем же «я». Устав от привычного сарториального образа, женщины либо покупают обновку, либо по-новому комбинируют уже имеющиеся у них вещи. Смена стиля всегда связана с диалогом между привычным «я» женщины и ее потенциальным возможным «я». Изменения не просто навязываются извне капризами моды, скорее трендовые новинки служат женщинам средством расширить возможности личности.

Одежда как образ жизни

Выводы, представленные в этой книге, делались на основе всего корпуса моих данных. Я пристально наблюдала, как женщины одеваются, какими вопросами задаются, меняя наряды. Пытаясь сконструировать адекватный образ, они замечали: «Это точно я»; «Это, возможно, я»; «Я не могу это надеть, это просто не я». Я могу привести множество примеров, когда информанткам не удавалось стать теми, кем их должна была сделать одежда. Очевидно тем самым, что костюм не просто выражает самость или идентичность. Будучи материальной, осязаемой вещью, которую можно разглядывать, касаться и надевать, костюм дарует женщинам ощущение, что у них есть «я» и что его можно изменить. Они не рассуждают на эту тему абстрактно, но решают глубинные вопросы повседневного бытия именно с помощью гардероба. Одежда помогает им понять, кто они такие, где их место в мире и какими они могут стать. Э. Уилсон писала, что «выбор индивидуального стиля означает одновременно выбор своего собственного образа жизни, доказательство того, что последний по меньшей мере существует» (Wilson 1985: 122)[6]. Это особенно актуально в случае, когда воплощением личного стиля становится гардероб. Одежду можно потрогать и прочувствовать, поэтому она дарует женщинам материальное и субстантивное переживание собственного «я». Она в буквальном смысле конструирует онтологию «я», где «я» принимает форму материальной практики. Рассматривая, трогая, примеряя наряды, женщины всегда так или иначе занимаются конструированием собственной личности с помощью конкретных вещей. Мягкость кашемира позволяет им почувствовать себя в уюте и безопасности, а кожаная юбка дает шанс стать другим человеком. Даже задаваясь вопросом «я ли это», они не погружаются в метафизические рефлексии, но ищут ответ, используя костюмы из своего гардероба.

Женщинам, надевающим обычно одни и те же вещи, одежда также помогает самовыражаться. Даже если они не хотят, чтобы гардероб определял их личность, им приходится учитывать его возможности при необходимости соответствовать своему статусу и окружению или при желании подчеркнуть те или иные аспекты «я» в конкретной ситуации. Женщины используют костюм как средство, позволяющее актуализировать, сделать видимой их внутреннюю сущность (Strathern 1979: 249). Собирая наряд из вещей, хранящихся в гардеробе, его хозяйка в буквальном смысле облачается в разные составляющие «я», акцентирует те или иные черты своей личности или этническую принадлежность. Поскольку все упомянутые феномены имеют материальную форму, облачение в костюм превращается в акт проявления вовне разных аспектов «я». Гофман (Goffman 1971а; Goffman 1974) определял персональную идентичность как феномен, состоящий из множества компетенций, которые активируются в зависимости от конкретного социального контекста. Точно так же и гардероб можно рассматривать как все, чем женщины являются, и каждый раз, составляя наряд, они комбинируют те или иные черты своей личности, выбирая из имеющихся в их распоряжении атрибутов и возможностей. Содержимое гардероба копится с течением времени, и значит, облачение в костюм также переносит в настоящее элементы прежних «я», поскольку женщина может надеть старую вещь, соединив ее с новой. Таким образом, выбор костюма подразумевает актуализацию и презентацию разрозненных аспектов личности. В свою очередь, подаренная или заимствованная одежда позволяет оживить самые разнообразные отношения, и это также расширяет возможности женщины.

Если рассматривать гардероб как презентацию всего многообразия прошлых и нынешних «я», становится ясно, что «я» принципиально амбивалентно: оно может тяготеть одновременно к конформизму и индивидуализму, может быть неосознанным и отрефлексированным. Взаимодействие между этими противоречивыми тенденциями и определяет логику выбора костюма: женщины стремятся быть собой, опираются на «знание» себя, но вместе с тем подходят к делу творчески. Поиск баланса между потребностью в безопасности и желанием меняться можно описать как взаимоотношения между индивидуальностью и конформизмом, в которых Зиммель (Simmel 1971) видел сущность моды. Как показывает мое исследование, именно они обусловливают взаимодействия женщины с гардеробом и придают им внутренне напряженный характер. Противоречия и тревоги не всегда просматриваются в уже готовом образе, так как, будучи собран, наряд воспринимается как единое целое. Именно поэтому понять всю сложность процесса облачения в костюм можно лишь наблюдая за тем, как женщины выбирают, что им сегодня надеть.

Библиография

Anthias 2005 – Anthias F. Social Stratification and Social Inequality: Models of Intersectionality and Identity // Rethinking Class: Culture, Identities and Lifestyle / Ed. by F. Devine, M. Savage, J. Scott, R. Crompton. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2005.

Arnold 2001 – Arhnold R. Fashion, Desire and Anxiety: Image and Morality in the Twentieth Century. London: Taurus, 2001.

Auslander 1996 – Auslander L. The Gendering of Consumption Practices in 19th Century France // The Sex of Things: Gender and Consumption in Historical Perspective / Ed. by V. De Grazia and E. Furlough. London: University of California Press, 1996.

Banerjee & Miller 2003 – Banerje M., Miller D. The Sari. Oxford: Berg, 2003.

Banim & Guy 2001 – Banim M., Guy A. Dis/continued Selves: Why Do Women Keep Clothes They No Longer Wear? // Through the Wardrobe: Women’s Relationships with Their Clothes / Ed. by A. Guy, E. Green and M. Banim. Oxford: Berg, 2001.

Barnes & Eicher 1993 – Barnes R., Eicher J., eds. Dress and Gender: Making and Meaning. Oxford: Berg, 1993.

Barthes 1985 – Barthes R. The Fashion System. London: Cape, 1985.

Bartky 1982 – Bartky S. Narcissism, Femininity and Alienation // Social Theory and Practice. 1982. 8 (2). P. 127–143.

Baudrillard 1981 – Baudrillard J. For a Political Economy of the Sign. St Louis: Telos, 1981.

Bayly 1986 – Bayly C. The Origins of Swadeshi: Cloth and Indian Society, 1700–1930 // The Social Life of Things / Ed. by A. Appadurai. Cambridge: Cambridge University Press, 1986.

Bean 1989 – Bean S. Ghandi and Khadi, the Fabric of Indian Independence // Cloth and the Human Experience / Ed. by Weiner A., Schneider J. London: Smithsonian Institution Press, 1989.

Bedeski 1994 – Bedeski R. The Transformation of South Korea. New York: Routledge, 1994.

Belk 1995 – Belk R. Collecting in a Consumer Society. London: Routledge, 1995.

Bell 1998 – Bell D. Wealth Transfers Occasioned by Marriage: A Comparative Reconsideration // Kinship, Network and Exchange / Ed. by T. Schweizer and D. White. Cambridge: Cambridge University Press, 1998.

Berger 1972 – Berger J. Ways of Seeing. London: Penguin, 1972.

Bloch 1989 – Bloch M. The Symbolism of Money in Imerina // Money and the Morality of Exchange / Ed. by M. Bloch and J. Parry. Cambridge: Cambridge University Press, 1989.

Bloch & Parry 1982 – Bloch M., Parry J. Death and the Regeneration of Life. Cambridge: Cambridge University Press, 1982.

Bonner et al. 1992 – Bonner F., Goodman L., Allen R., Janes L. King C., eds. Imagining Women: Cultural Representations and Gender. London: Routledge, 1992.

Bordo 2003 – Bordo S. Unbearable Weight: Feminism, Western Culture and the Body. Berkeley: University of Calfornia Press, 2003.

Boucher 1967 – Boucher F. History of Costume in the West. London: Thames and Hudson, 1967.

Bourdieu 1977 – Bourdieu P. Outline of a Theory of Practice. Cambridge: Cambridge University Press, 1977.

Bourdieu 1990 – Bourdieu P. Photography – A Middle-Brow Art. Cambridge: Polity, 1990.

Breward 2000 – Breward C. Cultures, Identities, Histories: Fashioning a Cultural Approach to Dress // The Fashion Business: Theory, Practice, Image / Ed. by N. White, I. Griffiths. Oxford: Berg, 2000.

Breward 2003 – Breward C. Fashion. Oxford: Oxford University Press, 2003.

Breward et al. 2002 – Breward C., Conekin B., Cox C., eds. The Englishness of English Dress. Oxford: Berg, 2002.

Breward & Evans 2005 – Breward C., Evans C., eds. Fashion and Modernity. Oxford: Berg, 2005.

Breward & Gilbert 2006 – Breward C., Gilbert D. Fashion’s World Cities. Oxford: Berg, 2006.

Brilliant 1991 – Brilliant R. Portraiture. London: Reaktion Books, 1991.

Brydon & Niessen 1998 – Brydon A., Niessen S. Consuming Fashion: Adorning the Transnational Body. Oxford: Berg, 1998.

Buckley & Gundle 2000 – Buckley R., Gundle S. Fashion and Glamour // The Fashion Business: Theory, Practice, Image / Ed. by N. White, I. Griffiths. Oxford: Berg, 2000.

Butler 1990 – Butler J. Gender Trouble: Feminism and the Subversion of Identity. London: Routledge, 1990.

Butler 1993 – Butler J. Bodies that Matter. London: Routledge, 1993.

Campbell 1996 – Campbell C. Shopping, Pleasure and the Sex War // The Shopping Experience / Ed. by P. Falk, C. Campbell. London: Sage, 1996.

Campbell 1983 – Campbell S. Attaining Rank: A Classification of Kula Shell Valuables // The Kula / Ed. by E. Leach, J. Leach. Cambridge: Cambridge University Press, 1983.

Carrithers 1985 – Carrithers M. An Alternative Social History of the Self // The Category of the Person: Anthropology, Philosophy, History / Ed. by M. Carrithers, S. Collins, S. Lukes. Cambridge: Cambridge University Press, 1985.

Chalfen 1987 – Chalfen R. Snapshot Versions of Life. Bowling Green. Ohio: Bowling Green State University Popular Press, 1987.

Cho 1995 – Cho H.-J. Children in the Examination War in South Korea: A Cultural Analysis // Children and the Politics of Culture / Ed. by S. Stephens. Princeton: Princeton University Press, 1995.

Cho 1998 – Cho H.-J. Korean Women and Their Experiences in the Traditional World // Korean Women and Culture / Ed. by Research Institute of Asian Women. Seoul, Korea: Research Institute of Asian Women, 1998.

Clarke 2000 – Clarke A. «Mother Swapping»: The Trafficking of Nearly New Children’s Wear // Commercial Cultures / Ed. by P. Jackson, M. Lowe, D. Miller, F. Mort. Oxford: Berg, 2000.

Clarke & Miller 2002 – Clarke A., Miller D. Fashion and Anxiety// Fashion Theory. 2002. Vol. 6 (2). P. 191–214.

Clifford & Marcus 1986 – Clifford J., Marcus G. E. Writing Culture: The Poetics and Politics of Ethnography. Berkeley: University of California Press, 1986.

Cohn 1989 – Cohn B. Cloth, Clothes and Colonialism: India in the Nineteenth Century // Cloth and the Human Experience / Ed. by A. Weiner, J. Schneider. London: Smithsonian Institution Press, 1989.

Colchester 2003 – Colchester C., ed. Clothing the Pacific. Oxford: Berg, 2003.

Cole 2000 – Cole S. «Don We Now Our Gay Apparel»: Gay Men’s Dress in the Twentieth Century. Oxford: Berg, 2000.

Constantine & Woodall 2002 – Constantine S., Woodall T. What Not To Wear. London: Weidenfeld and Nicolson, 2002.

Corbman 1985 – Corbman B. Textiles: Fiber to Fabrics. New York: McGraw-Hill, 1985.

Corrigan 1995 – Corrigan P. Gender and the Gift: The Case of the Family Clothing Economy // The Politics of Domestic Consumption / Ed. by S. Jackson, S. Moores. London: Prentice Hall, 1995.

Craik 1993 – Craik J. The Face of Fashion: Cultural Studies in Fashion. London: Routledge, 1993.

Cwerner 2001 – Cwerner S. Clothes at Rest: Elements for a Sociology of the Wardrobe // Fashion Theory. 2001. No. 5 (1). P. 79–92.

Daly 1979 – Daly M. Gyn/Ecology: The Metaethics of Radical Feminism. London: Routledge, 1979.

De Beauvoir 1997 – De Beauvoir S. The Second Sex. London: Vintage, 1997 [1949].

De Certeau 1984 – De Certeau M. The Practice of Everyday Life. Berkeley: University of California Press, 1984.

De Grazia & Furlough 1996 – De Grazia V., Furlough E., eds. The Sex of Things: Gender and Consumption in Historical Perspective. London: University of California Press, 1996.

Delphy 1995 – Delphy C. Sharing the Same Table: Consumption and the Family // The Politics of Domestic Consumption / Jackson S., Moores S., eds. London: Prentice Hall, 1995.

Denzin 1989 – Denzin N. Interpretive Biography. London: Sage, 1989.

DeVault 1991 – DeVault M. Feeding the Family: The Social Organization of Caring as Gendered Work. Chicago: University of Chicago Press, 1991.

Devine et al. 2005 – Devine F., Savage M., Scott J., Crompton R., eds. Rethinking Class: Culture, Identities and Lifestyle. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2005.

Douglas 1991 – Douglas M. Risk and Blame: Essays in Cultural Theory. London: Routledge, 1991.

du Gay 1997 – Du Gay P. Production of Culture: Cultures of Production. London: Sage, 1997.

Duneier 1992 – Duneier M. Slim’s Table: Race, Respectability and Masculinity. Chicago: University of Chicago Press, 1992.

Dworkin 1974 – Dworkin A. Woman-Hating. New York: Dalton, 1974.

Edholm 1992 – Edholm F. Beyond the Mirror: Women’s Self-Portraits // Imagining Women: Cultural Representations and Gender / Bonner F., Goodman L., Allen R., Janes L., King C., eds. London: Routledge, 1992.

Eicher 2001 – Eicher J. The Cultural Significance of Dress and Textiles //Reviews in Anthropology. 2001. No. 30. P. 309–323.

Entwistle 1997 – Entwistle J. Power Dressing and the Fashioning of the Career Woman // Buy This Book: Studies in Advertising and Consumption / Nava M., Blake A., Richards B., MacRury I., eds. London: Routledge, 1997.

Entwistle 2000 – Entwistle J. The Fashioned Body. Oxford: Polity, 2000.

Entwistle 2001 – Entwistle J. The Dressed Body // Body Dressing / Ed. by J. Entwistle, E. Wilson. Oxford: Berg, 2001.

Entwistle & Wilson 2001 – Entwistle J., Wilson E., eds. Body Dressing. Oxford: Berg, 2001.

Evans 2000 – John Galliano: Modernity and Spectacle // The Fashion Business: Theory, Practice, Image / Ed. by N. White and I. Griffiths. Oxford: Berg, 2000.

Evans & Thornton 1989 – Evans C. and Thornton M. Women and Fashion: A New Look. London: Quartet Books, 1989.

Evans-Pritchard 1940 – Evans-Pritchard E. E. The Nuer. Oxford: Clarendon. Fashion Map archive (2001–2006), Nottingham Trent University, 1940.

Featherstone 1991 – Featherstone M. Consumer Culture and Post-Modernism. London: Sage. 1991.

Femenias 2004 – Femenias B. Gender and the Boundaries of Dress in Contemporary Peru. Austin: University of Texas Press, 2004.

Fine & Leopold 1993 – Fine B., Leopold E. The World of Consumption. London: Routledge, 1993.

Forty 1999 – Forty A. Introduction // The Art of Forgetting / Ed. by A. Forty, S. Kuchler. Oxford: Berg, 1999.

Forty & Kuchler 1999 – Forty A., Kuchler S., eds. The Art of Forgetting. Oxford: Berg, 1999.

Foucault 1970 – Foucault M. The Order of Things: An Archaeology of the Human Science. London: Tavistock, 1970.

Foucault 1980 – Foucault M. Truth and Power // Power/Knowledge: Selected Interviews and Other Writings 1972–1977 / Ed. by C. Gordon. New York: Pantheon Books, 1980.

Gage 1993 – Gage J. Colour and Culture: Practice and Meaning from Antiquity to Abstraction. London: Thames and Hudson, 1993.

Garfinkel 1984 – Garfinkel H. Studies in Ethnomethodology. Cambridge: Polity, 1984.

Gell 1998 – Gell A. Art and Agency: Towards an Anthropological Theory. Oxford: Clarendon Press, 1998.

Giddens 1991 – Giddens A. Modernity and Self-Identity: Self and Society in the Late Modern Age. Cambridge: Polity, 1991.

Gillis 1996 – Gillis J. A World of Their Own Making: A History of Myth and Ritual in Family Life. Oxford: Oxford University Press, 1996.

Ginzburg 1988 – Ginzburg C. Morelli, Freud and Sherlock Holmes: Clues and Scientifi c Method // The Sign of Three: Dupin, Holmes, Peirce / Ed. by U. Eco, T. Sebeok. Bloomington: Indiana University Press, 1988.

Godelier 1999 – Godelier M. The Enigma of the Gift. Chicago: University of Chicago Press, 1999.

Goffman 1971a – Goffman E. The Presentation of Self in Everyday Life. London: Penguin, 1971.

Goffman 1971b – Goffman E. Relations in Public: Microstudies of the Public Order. London: Allen Lane, 1971.

Goffman 1974 – Goffman E. Frame Analysis: An Essay on the Organization of Experience. Harmondsworth: Penguin, 1974.

Gregson et al. 2001 – Gregson N., Brooks K., Crewe L. Bjorn Again? Rethinking 70s Revivalism through the Reappropriation of 70s Clothing, // Fashion Theory. 2001. No. 5. P. 3–28.

Gregson & Crewe 2003 – Gregson N., Crewe L. Second-Hand Cultures. Oxford: Berg, 2003.

Gregson & Beale 2004 – Gregson N., Beale V. Wardrobe Matter: The Sorting, Circulation and Displacement of Women’s Clothes // Geoforum. 2004. No. 35 (6). P. 689–700.

Gullestad 1996 – Gullestad M. Everyday Life Philosophies: Modernity, Morality and Autobiography in Norway. Oslo: Scandinavian University Press, 1996.

Gunter & Wykes 2005 – Gunter B., Wykes M. Media and Body Image: If Looks Could Kill. London: Sage, 2005.

Hall 1981 – Hall S. Notes on Deconstructing «The Popular» // People’s History and Socialist Thought / Ed. by R. Samuel. London: Routledge, 1981.

Hall 1997 – Hall S., ed. Representation: Cultural Representations and Signifying Practices. London: Sage, 1997.

Hall 2000 – Hall S. Conclusion: The Multicultural Question // Unsettled Multiculturalisms: Diasporas, Entanglements, Transruptures / Ed. by B. Hesse. London: Zed Books, 2000.

Hall 2005 – Hall S. New Ethnicities // Race, Class, Gender and Nationality / L. Martin Alcott, E. Mendietta, eds. Oxford: Blackwell, 2005.

Hammersley & Atkinson 1995 – Hammersley M., Atkinson P. Ethnography: Principles in Practice. London: Routledge, 1995.

Hansen 2000 – Hansen K. T. Salaula: The World of Second-Hand Clothing and Zambia. Chicago: University of Chicago Press, 2000.

Hansen 2004a – Hansen K. T. Dressing Dangerously: Miniskirts, Gender Relations and Sexuality in Zambia // Fashioning Power: Clothing, Politics and African Identities / Ed. by J. Allman. Bloomington: Indiana University Press, 2004.

Hansen 2004b – Hansen K. T. The World in Dress: Anthropological Perspectives on Clothing, Fashion and Culture // Annual Review of Anthropology. 2004. No. 3. P. 369–392.

Hatch 1993 – Hatch K. Textile Science. Minneapolis: West Publishing, 1993.

Hebdige 1987 – Hebdige D. Subculture: The Meaning of Style. London: Routledge, 1987.

Hendrikson 1995 – Hendrikson C. Weaving Identities: Constructions of Dress and Self in a Highland Guatemalan Town. Austin: University of Texas Press, 1995.

Hodkinson 2002 – Hodkinson P. Goth: Identity, Style and Sub-culture. Oxford: Berg, 2002.

Holland & Adkins 1996 – Holland J., Adkins L., eds. Sex, Sensibility and the Gendered Body. London: Macmillan, 1996.

Holland 2004 – Holland S. Alternative Femininities: Body, Image, Identity. Oxford: Berg, 2004.

Hollander 1993 – Hollander A. Seeing Through Clothes. London: University of California Press, 1993.

Holliday 2001 – Holliday R. Fashioning the Queer Self // Body Dressing / Ed. by J. Entwistle, E. Wilson. Oxford: Berg, 2001.

Hollows 2000 – Hollows J. Feminism, Femininity and Popular Culture. Manchester: Manchester University Press, 2000.

Hoskins 1989 – Hoskins J. Why Do Ladies Sing the Blues? Indigo Dyeing, Cloth Production, and Gender Symbolism in Kodi // Cloth and the Human Experience / Ed. by A. Weiner, J. Schneider, eds. London: Smithsonian Institution Press, 1989.

Hoskins 1998 – Hoskins J. Biographical Objects: How Things Tell the Stories of People’s Lives. London: Routledge, 1998.

Hyland-Eriksen 2001 – Hyland-Eriksen T. Tyranny of the Moment: Fast and Slow Time in the Information Age. London: Pluto, 2001.

IPC Media 2004 March – In Style: Your Own Personal Stylist. St. Ives: Caerphilly, 2004.

Jackson & Moores 1995 – Jackson S., Moores S. The Politics of Domestic Consumption. London: Prentice Hall, 1995.

Johnson & Lennon 1999 – Johnson K., Lennon S. Appearance and Power. Oxford: Berg, 1999.

Kahn 1993 – Kahn N. Asian Women’s Dress: From Borquah to Bloggs – Changing Clothes for Changing Times // Chic Thrills: A Fashion Reader / Ed. by J. Ash, E. Wilson. London: Pandora Press, 1993.

Kaiser 2003 – Kaiser S. The Social Psychology of Clothing. New York: Fairchild Publications, 2003.

Keenan 2001 – Keenan W., ed. Dressed to Impress: Looking the Part. Oxford: Berg, 2001.

Kibria 2002 – Kibria N. Becoming Asian American: 2nd Generation Chinese and Korean American Identities. London: Johns Hopkins University Press, 2002.

King 1992 – King C. The Politics of Representation: A Democracy of the Gaze// Imagining Women: Cultural Representations and Gender / Ed. by F. Bonner, L. Goodman, R. Allen, L. Janes, C. King. London: Routledge, 1992.

Kopytoff 1986 – Kopytoff I. The Cultural Biography of Things: Commoditisation as a Process // The Social Life of Things / Ed. by A. Appadurai. Cambridge: Cambridge University Press, 1986.

Kuechler 1999 – Kuechler S. The Place of Memory // The Art of Forgetting / Ed. by A. Forty, S. Kuchler. Oxford: Berg, 1999.

Kuechler & Miller 2005 – Kuechler S., Miller D., eds. Clothing as Material Culture. Oxford: Berg, 2005.

Kuechler & Were 2004 – Kuechler S., Were G., eds. The Art of Clothing: A Pacific Experience. London: University College London Press, 2004.

Kvale 1996 – Kvale S. InterViews: An Introduction to Qualitative Research Interviewing. London: Sage, 1996.

La Fontaine 1985 – La Fontaine J. Person and Individual: Some Anthropological Reflections // The Category of the Person: Anthropology, Philosophy, History / Ed. by M. Carrithers, S. Collins, S. Lukes. Cambridge: Cambridge University Press, 1985.

Lan 1989 – Lan D. Resistance to the Present by the Past: Mediums and Money in Zimbabwe // Money and the Morality of Exchange / Ed. by M. Bloch, J. Parry. Cambridge: Cambridge University Press, 1989.

Laver 1995 – Laver J. A Concise History of Costume. London: Thames and Hudson, 1995.

Lawler 2000 – Lawler S. Mothering the Self: Mother’s Daughters, Subjects. London: Routledge, 2000.

Leach 1970 – Leach E. Political Systems of Highland Burma: A Study of Kachin Social Structure. London: Athlone, 1970.

Lefebvre 1991 – Lefebvre H. The Production of Space. Oxford: Blackwell, 1991 [1974].

Levi-Strauss 1966 – Levi-Strauss C. The Savage Mind. London: Weidenfeld and Nicholson, 1966.

Levi-Strauss 1969 – Levi-Strauss C. The Elementary Structures of Kinship. Boston: Beacon, 1969.

Levy 2005 – Levy A. Female Chauvinist Pigs: Women and the Rise of Raunch Culture. New York: Free Press, 2005.

Lipovetsky 1994 – Lipovetsky G. The Empire of Fashion: Dressing Modern Democracy. Princeton: Princeton University Press, 1994.

Lurie 1992 – Lurie A. The Language of Clothes. New York: Random House, 1992.

Lyotard 1984 – Lyotard J. F. The Post-Modern Condition: A Report on Knowledge. Manchester: Manchester University Press, 1984.

Macfarlane 1987 – Macfarlane A. The Culture of Capitalism. Oxford: Basil Blackwell, 1987.

McCracken 1988 – McCracken G. Culture and Consumption: New Approaches to the Symbolic Character of Consumer Goods and Activities. Bloomington: Indiana University Press, 1988.

McRobbie 1994 – McRobbie A. Post-Modernism and Popular Culture. London: Routledge, 1994.

Malinowski 1922 – Malinowski B. Argonauts of the Western Pacific. London: Routledge and Kegan Paul, 1922.

Mann 1996 – Mann C. Girls’ Own Story: The Search for a Sexual Identity in Times of Family Change // Sex, Sensibility and the Gendered Body / Ed. by J. Holland, L. Adkins. London: Macmillan, 1996.

Mauss 1973 – Mauss M. Techniques of the Body // Economy and Society. 1973. No. 2 (1). P. 70–89.

Mauss 1985 – Mauss M. A Category of the Human Mind: The Notion of Person, the Notion of Self // The Category of the Person: Anthropology, Philosophy, History / Ed. by M. Carrithers, S. Collins, S. Lukes. Cambridge: Cambridge University Press, 1985.

Mauss 1992 – Mauss M. The Gift. London: Routledge, 1992.

Mead 1982 – Mead G. H. The Individual and the Social Self: Unpublished Work of G. H. Mead. Chicago; London: University of Chicago Press, 1982.

Melchior-Bonnett 2002 – Melchior-Bonnett S. The Mirror: A History. London: Routledge, 2002.

Mercer & Julien 1994 – Black Masculinity and the Sexual Politics of Race // Welcome to the Jungle: New Positions in Black Cultural Studies / Ed. by K. Mercer. London: Routledge, 1994.

Merleau-Ponty 1974 – Merleau-Ponty M. Phenomenology, Language and Sociology. Selected Essays of Merleau-Ponty / Ed. by J. O’Neill. London: Heineman Educational, 1974.

Miller 1987 – Miller D. Material Culture and Mass Consumption. Oxford: Basil Blackwell, 1987.

Miller 1997 – Miller D. How Infants Grow Mothers in North London // Theory, Culture and Society. 1997. No. 14 (4). P. 67–88.

Miller 1998 – Miller D. A Theory of Shopping. Cambridge: Polity Press, 1998.

Miller 2001 – Miller D., ed. Home Possessions. Oxford: Berg, 2001.

Moi 2002 – Moi T. Sexual/Textual Politics. London: Routledge, 2002.

Moi 2005 – Moi T. Sex, Gender and the Body: The Student Edition of What Is a Woman. Oxford: Oxford University Press, 2005.

Muggleton 2000 – Muggleton D. Inside Sub-culture: The Post-Modern Meaning of Style. Oxford: Berg, 2000.

Mulvey 1975 – Mulvey L. Visual Pleasure and Narrative Cinema // Screen. 1975. No. 16 (3). P. 6–18.

Munt 2001 – Munt S. The Butch Body // Contested Bodies / Ed. by R. Holliday, J. Hassard. London: Routledge, 2001.

Napier 1985 – Napier D. Masks, Transformation, and Paradox. Berkeley: University of California Press, 1985.

Niessen et al. 2003 – Niessen S., Leshkowich A., Jones C. Re-orienting Fashion: The Globalisation of Asian Dress. Oxford: Berg, 2003.

Nippert-Eng 1996 – Nippert-Eng C. Home and Work: Negotiating Boundaries through Everyday Life. Chicago: University of Chicago Press, 1996.

Oakley 1976 – Oakley A. Housewife. Harmondsworth: Penguin, 1976.

O’Connor 2005 – O’Connor K. The Other Half: The Material Culture of New Fibres // Clothing as Material Culture / Ed. by S. Kuchler. Oxford: Berg, 2005.

Osteen 2002 – Osteen M., ed. The Question of the Gift. London: Routledge, 2002.

Paul 2005 – Paul P. Pornified: How Pornography Is Transforming Our Lives, Our Relationships, and Our Families. New York: Times Books, 2005.

Peiss 1996 – Peiss K. Making Up, Making Over: Cosmetics, Consumer Culture and Women’s Identity // The Sex of Things: Gender and Consumption in Historical Perspective / Ed. by V. De Grazia, E. Furlough, eds. London: University of California Press, 1996.

Polhemus 1994 – Polhemus T. Streetstyle: From Sidewalk to Catwalk. London: Thames and Hudson, 1994.

Rabine 2002 – Rabine L. The Global Circulation of African Fashion. Oxford: Berg, 2002.

Rapport 2002 – Rapport N., ed. British Subjects: An Anthropology of Britain. Oxford: Berg, 2002.

Renne 1995 – Renne E. Cloth that Does Not Die: The Meaning of Cloth in Bunu Social Life. Seattle: University of Washington Press, 1995.

Riegl 1982 – Riegl A. The Modern Cult of Monuments: Its Character and Its Origin / Transl. K. Forster and D. Ghirado // Oppositions. 1982. No. 25. P. 21–51.

Sahlins 1972 – Sahlins M. Stone Age Economics. Chicago: Aldine-Atherton, 1972.

Sahlins 1976 – Sahlins M. Culture and Practical Reason. Chicago: University of Chicago Press, 1976.

Sennett 1971 – Sennett R. The Fall of Public Man. Cambridge: Cambridge University Press, 1971.

Shields 1991 – Places on the Margin: Alternative Geographies of Modernity. London: Routledge, 1991.

Silverman 1997 – Silverman D., ed. Qualitative Research: Theory, Method and Practice. London: Sage, 1997.

Simmel 1971 – Simmel G. On Individuality and Social Forms. Chicago: University of Chicago Press, 1971.

Skeggs 1997 – Skeggs B. Formations of Class and Gender: Becoming Respectable. London: Sage, 1997.

Skeggs 2004 – Skeggs B. Class, Self, Culture. London: Routledge, 2004.

Sontag 1979 – Sontag S. On Photography. Harmondsworth: Penguin, 1979.

Stanley 1992 – Stanley L. The Auto-Biographical I. Manchester: Manchester University Press, 1992.

Stanley& Wise 1993 – Stanley L., Wise S. Breaking out Again: Feminist Ontology and Epistemology. London: Routledge, 1993.

Strathern 1979 – Strathern M. The Self in Self-Decoration // Oceania. 1979. No. 49. P. 4.

Strathern 1992 – Strathern M. After Nature English Kinship in the Late Twentieth Century. Cambridge: Cambridge University Press, 1992.

Summers 2001 – Summers L. Bound To Please: A History of the Victorian Corset. Oxford: Berg, 2001.

Tarlo 1996 –Tarlo E. Clothing Matters. Chicago: University of Chicago Press, 1996.

Tarrant 1994 – Tarrant N. The Development of Costume. London: Routledge, 1994.

Taylor 2002 – Taylor L. The Study of Dress History. Manchester: Manchester University Press, 2002.

Taylor 2004 – Taylor L. Establishing Dress History. Manchester: Manchester University Press, 2004.

Thesander 1997 – The Feminine Ideal. London: Reaktion Books, 1997.

Thompson 1998 – Thompson K. Durkheim and Sacred Identity // On Durkheim’s Elementary Forms of Religious Life / Ed. by N. Allen, W. Pickering, W. Watts Miller. London: Routledge, 1998.

Thurgood Haynes 1998 – Thurgood Haynes M. Dressing up Debutantes: Pageantry and Glitz in Texas. Oxford: Berg, 1998.

Turner 1984 – Turner B. The Body and Society: Explorations in Social Theory. Oxford: Blackwell, 1984.

Veblen 1899 – Veblen T. The Theory of the Leisure Class: An Economic Study of Institutions. New York: Mentor, 1899.

Vickery 1998 – Vickery A. Women and the World of Goods: A Lancashire Consumer and Her Possessions, 1751–1781 // Consumption and the World of Goods / Ed. by J. Brewer, R. Porter. London: Routledge, 1998.

Vinken 2004 – Vinken B. Fashion Zeitgeist. Oxford: Berg, 2004.

Wallman 1984 – Wallman S. Eight London Households. London: Tavistock, 1984.

Warwick & Cavallero 1998 – Warwick A., Cavallero D. Fashioning the Frame: Boundaries, Dress and the Body. Oxford: Berg, 1998.

Weiner 1989 – Weiner A. Why Cloth? Wealth Gender, and Power in Oceania // Cloth and the Human Experience / Ed. by A. Weiner, J. Schneider. London: Smithsonian Institution Press, 1989.

Weiner 1992 – Weiner A. Inalienable Possessions. Berkeley: University of California Press, 1992.

Weiner & Schneider 1989 – Weiner A., Schneider J. Cloth and the Human Experience. London: Smithsonian Institution Press, 1989.

White & Griffiths 2000 – The Fashion Business: Theory, Practice, Image. Oxford: Berg, 2000.

Wigley 1995 – Wigley M. White Walls, Designer Dresses: The Fashioning of Modern Architecture. Cambridge, MА: MIT Press, 1995.

Wilson 1985 – Wilson E. Adorned in Dreams: Fashion and Modernity. London: Virago, 1985.

Wilson& de la Haye 1999 – Wilson E., de la Haye A., eds. Defining Dress. Dress as Object, Meaning and Identity. Manchester: Manchester University Press, 1999.

Wilson 1995 – Wilson G. Money: Patterns of Responsibility and Irresponsibility in Marriage // The Politics of Domestic Consumption / Ed. by S. Jackson, S. Moores. London: Prentice Hall, 1995.

Winship 1987 – Winship J. Inside Women’s Magazines. London: Pandora Press, 1987.

Wolf 1990 – Wolf N. The Beauty Myth. London: Vintage, 1990.

Young 2001 – Young D. The Colours of Things, Memory, Mentality & an Anthropology of the Senses in North West South Australia, unpublished PhD thesis. University College London, 2001.

Young 2005 – Young I. M. On Female Body Experience: «Throwing Like a Girl» and Other Essays. Oxford: Oxford University Press, 2005.

Сноски

1

Русский перевод цит. по: Бодрийяр Ж. К критике политической экономии знака / Пер. с фр. Д. Кралечкин. М.: Академический проект, 2007. С. 154.

2

Русский перевод цит. по: Леви-Строс К. Первобытное мышление / Пер., вступ. ст. и прим. А. Б. Островского. М.: Республика, 1994. С. 130.

3

Русский перевод цит. по: Гофман И. Анализ фреймов: эссе об организации повседневного опыта / Пер. с англ. под ред. Г. С. Батыгина и Л. А. Козловой; вступ. ст. Г. С. Батыгина. М.: Институт социологии РАН, 2003. С. 680.

4

Русский перевод цит. по: Гофман И. Анализ фреймов: эссе об организации повседневного опыта / Пер. с англ. под ред. Г. С. Батыгина и Л. А. Козловой; вступ. статья Г С. Батыгина. М.: Институт социологии РАН, 2003. С. 33.

5

Русский перевод цит. по: Фуко М. Слова и вещи: Археология гуманитарных наук / Пер. с фр. В. П. Визгина, Н. С. Автономовой. СПб.: A-cad, 1994. С. 329.

6

Русский перевод цит. по: Уилсон Э. Облаченные в мечты: мода и современность / Пер. с англ. Е. Демидовой, Е. Кардаш, Е. Ляминой. М.: Новое литературное обозрение, 2012. С. 117.

Content

Софи Вудворд
Почему женщины носят то, что они носят

Благодарности

Введение

ГЛАВА 1 Как понять женщин и их гардероб

ГЛАВА 2 Доступ в дом и спальню

ГЛАВА 3 «А что на вас было надето?»: одежда и воспоминания

ГЛАВА 4 Хорошо выглядеть и чувствовать себя нормально: эстетика костюма

ГЛАВА 5 Отражение в зеркале: видеть и быть увиденной

ГЛАВА 6 Матери, дочери, подруги: одежда и отношения

ГЛАВА 7 Мода: составление и нарушение правил

ГЛАВА 8 «А можно я надену джинсы?»: парадный костюм и повседневная одежда

Заключение

Библиография

Сноски